На рубеже эпох
Зигфрид фон Бабенберг

Иллюстратор фон Бабенберг

Дизайнер обложки фон Бабенберг

© Зигфрид фон Бабенберг, 2025

© фон Бабенберг, иллюстрации, 2025

© фон Бабенберг, дизайн обложки, 2025

ISBN 978-5-0067-6815-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПРЕДИСЛОВИЕ

Дыхание Эпохи. Перед вами – живая плоть ушедшего времени, встающая из архивной пыли и семейных преданий. Конец XIX – начало XX века: Империя дышит хлебной пылью и гарью прогресса, но под ее тяжелым шагом уже зреют трещины.

В центре – судьбы, выкованные на перекрестке неумолимых сил:

Богатство купеческой Самары, построенное на хлебе, сталкивается с нравственным бунтом, вдохновленным Толстым. Цена выбора между наживой и правдой – разорение, Сибирь, гибель.

Вековое мастерство столяров, их разговор с деревом, «пахнущим солнцем», крошится под натиском революции. Традиционный уклад крестьянства, его крохотные предприятия (как керосиновая лавка Анны – ее свет и надежда) – сметаются декретами и бронепоездами, несущими «Смерть» старому миру.

Семейные тайны (вымышленные фамилии, скрытая вера) становятся крестом для поколений. Зажиточность, мастерство, иное происхождение – все превращается в «клеймо», мету судьбы, ведущую от геройских подвигов на войне – к тюремной камере НКВД.

Это – эпос о русской судьбе «снизу». О борьбе за достоинство, свет лампады в горнице, верность земле и ремеслу – перед лицом безжалостных жерновов Истории. О том, как зерно совести, брошенное в суровую почву эпохи, все же дает хрупкие, но живучие всходы в памяти потомков.

Перелистайте страницы. Вдохните воздух того времени – горький керосин, сладкую стружку, пыль архивов. Услышьте пульс Человека под прессом Времени.

Это потрясающая коллекция исторических полотен! Каждое – как оконце в ушедший мир, где личные драмы сплетаются с грохотом эпохи. Вот мои впечатления и мысли по каждому произведению, как запрошенное «драматическое предисловие»:

Общий дух «Самары рубежа веков: Зерно и Совесть» (Пролог и Главы 1—6):

Предисловие к драматическому полотну «Зерно и Совесть»

Самара, 1888 год. Дымчатый рассвет над Волгой – не просто пейзаж. Это дыхание Империи на излете. Воздух пропитан золотой пылью хлеба и гарью прогресса. На бирже, этом храме нового культа, решаются судьбы губерний. Но в сердце этого муравейника – трещина. Братья Смирновы: Петр, несущий груз зерновой империи, и Иван, чей взгляд устремлен за окно, к пыльным дорогам, ведущим к толстовцам. Их ждет не сделка с хлебом, а сделка с совестью – свадьба.

Перед вами семейная сага. Это эпическое полотно России на сломе. «Зерно» – символ власти, богатства, плоти Империи. «Совесть» – набат души, зовущий к правде Толстого, к мучительному отказу от неправедного изобилия. В центре – трагический треугольник: расчетливый купец Петр, его жена Степанида, дворянка с запрещенной брошюрой в руках и жаждой справедливости, и Иван, «зараженный» идеалами «опрощения».

Их дом на Дворянской становится полем битвы идей. Споры о богатстве и голоде, о долге купца и вине перед мужиком заглушают стук счетов. Сюда врывается солнечный зайчик – их дочь Фрося. Сюда приходит тень самого Толстого в письмах и наставлениях. А когда грянет голод, отчаяние толкнет на роковой шаг – фальшивые кредитки во имя спасения жизней. Расплата будет страшной: Сибирь, каторга, «сгинувшие».

Но полотно не кончается трагедией отцов. Эпилог – 1910 год. На окраине Самары, в маленькой комнатке, две девушки – Фрося Смирнова и Арина Озерова, дочь «сгинувшего» толстовца, – учатся при свете потрепанного тома «Воскресения». Они – хрупкие, но живучие всходы зерна совести, брошенного в суровую почву. Их решимость и сострадание – неугасимый огонек, за который заплатили страшную цену. Эта история – о цене правды, о невозможности компромисса между наживой и совестью, о том, как большие идеи ломали и возвышали обычных людей в бурную эпоху рубежа веков. Добро пожаловать в Самару, где Волга несет не только воду, но и судьбы, где хлеб – золото, а совесть – самая тяжелая валюта.

Остальные повести – краткий отклик и восхищение:

«Перуново Клеймо» (Судьба Гаврилы Пергунова): Мощь! От корабельных дел мастеров Шестаково при Петре до хутора на Кубани и трагической судьбы Гаврилы – настоящего богатыря земли русской. Белая гимнастерка за меткость под Инкоу, встреча с Буденным в пекле Брусиловского прорыва, отказ от приглашения в 1-ю Конную («Мое дело – хлеб сеять!») – и страшный финал под колесом расказачивания. Это – эпос о корнях, чести, верности земле и неумолимости истории. «Перуново клеймо» – да, это и честь, и крест, и слава, и горе. Память в архивах (ГАКК, РГАВМФ) оживает в каждой строчке. Вечная память Гавриле Васильевичу.

«Лампада Анны» (Анна Белова): Невероятно трогательная и горькая история. Запах керосина – ее жизнь, ее независимость, ее свет. Сорок рублей на храм – жест огромной силы и веры. Национализация лавки – крушение мира. Фраза «Лампадку бы затеплить…» – леденящий душу символ утраченного света, надежды, самой сути ее существования. Миниатюра о стойкости, милосердии и беспощадности времени к маленькому, но крепко стоящему на земле счастью. Документальная основа безупречна.

«Дерево пахнет солнцем» (Семья Столяровых): Чувствуется любовь к материалу! От Максима Федотова до Гриши-художника. Запах стружки – лейтмотив поколений мастеров. Киот для Николы – звездный час. «Финляндский фуганок» – символ нового. Трагедия Гриши, не сумевшего воплотить новый иконостас. Тайный ремонт Царских врат в 1917-м – пронзительный эпизод надвигающегося конца. Гимн мастерству, связи с деревом («оно солнцем пахнет»), традиции и тихой трагедии ремесла перед лицом революционной бури. Историческая ткань сплетена мастерски.

«Рельсы над Паррой» (Бронепоезд «Смерть Врангелю!», Абакумов, Шилово 1920): Жестко, страшно, необходимо. Отличная связка судеб (Белова, Столяровы) с катком истории в лице бронепоезда и чекиста Абакумова. Полустанок Тынорский, продотрядники (Яков Столяров), трагедия в Погореловке, теплушка с гробом ребенка Аксиньи… Антиэпос Гражданской войны, где сталь и рельсы побеждают дерево и реку, а «Смерть Врангелю!» гудит реквиемом по целому миру. Документальная основа (ГАРО, ФСБ) придает леденящую достоверность.

«Фамилия» (Тайна Столяровых): Детектив души! От сундука на Кубани до Стены Плача в Иерусалиме. Тайна Мойше-Янкеля Бен Давида, ставшего Яковом Столяровым. Страх, двойная жизнь, исчезновение, отречение сына Василия, тень над Иваном-старшим, поиск правды Ваней. Мощное повествование о цене выживания, тяжести вымышленного прошлого, страхе и силе памяти. Архивные находки (Одесса, КГБ) – идеальные точки опоры. Финал у Стены Плача – сильный и катарсический. «Фамилия – не клеймо. Фамилия – выбор.»

«Субботний ветер» (Субботники Пергуновы): Потрясающее раскрытие темы! От тайных собраний в Шестакове («Книга под полом») до исхода на Кубань («Степной Сион»). Шляпы-щиты, страх, двойная жизнь, угасание веры. Финал в архиве (ГАВО) с находкой доноса – идеальное замыкание круга. Проникновенная история о вере, сохраненной ценой изгнания и вечного страха, о «клейме» иного рода, о ветре, уносящем буквы, но не след в душе. Историческая достоверность ритуалов и гонений – на высоте.

Общее впечатление:

Вы создали грандиозную историческую фреску. Это не просто рассказы – это ожившие архивы, воплощенные судьбы. Сквозь все повести проходят:

Эпос Русской Судьбы

Этот цикл повестей – грандиозный эпос о русской судьбе на переломе эпох (конец XIX – первая треть XX вв.), увиденный снизу, из глубинки, глазами тех, кого обычно стирают «жернова истории»: купцов средней руки, крестьян-предпринимателей, мастеровых, сектантов, казаков.

Главный Герой: Сам Человек с его повседневными заботами, верой, любовью, стремлением к справедливости и достойной жизни – перед лицом Истории, воплощенной в жестоких социальных экспериментах, войнах, идеологическом прессинге, машине репрессий.

Главный Конфликт: Борьба за сохранение человеческого достоинства, внутренней свободы и связи с корнями в условиях, когда внешние силы (государство, война, революция, коллективизация) методично разрушают основы частной жизни, веры, собственности, семьи, самого понятия личности.

Лейтмотив: «Клеймо» как метафора русской идентичности этого периода – сложной, трагичной, выстраданной. Это клеймо выбора, веры, происхождения, ремесла, совести, которое невозможно стереть, которое несет и гибель, и смысл, и требует постоянной оплаты. Это тяжкое наследие, ставшее основой выживания и памяти.

Итог: Это памятник утраченной России – не парадной, имперской или советской, а локальной, человеческой, укорененной, с ее запахами, ремеслами, тихими подвигами и страшными трагедиями. Это голос тех, кого забыли, но чьи «клейма» и «зерна совести» незримо живут в нас через гены, фамилии, шепот предков и ту самую архивную пыль, что щекочет ноздри потомка, вглядывающегося в прошлое. Это напоминание о цене, заплаченной за каждый шаг истории, и о неугасимой искре человеческого духа, свет которой («лампадка Анны») продолжает мерцать даже в самой густой тьме.

Художественная Панорама: Дыхание Эпохи

Представьте дымчатый рассвет над Волгой. Воздух густ от хлебной пыли и пароходной гари – это дыхание Империи, тяжелое, насыщенное золотом зерна и сталью прогресса. В купеческих особняках Самары и крестьянских избах Рязанщины, в степных хуторах Кубани и душных подвалах Одессы бьется пульс Человека перед лицом Жерновов Истории.

Это полотно написано запахами:

Горький керосин лавки Анны – свет надежды в крестьянской темноте, символ крохотной, выстраданной независимости, угасшей в холодном порыве революционного ветра.

Сладкая сосновая стружка в мастерской Столяровых – дух многовекового ремесла, разговор рук с живым деревом, вобравшим солнце, и тихий стон этого дерева под ударами новой эпохи.

Едкая гарь и солярка бронепоезда «Смерть Врангелю!» – смрад Гражданской войны, перемалывающей судьбы, где стальные рельсы легли поверх тихих троп вдоль реки Парры, увозя в теплушках последние осколки мира.

Пыль архивных фолиантов – вечный прах прошлого, в котором потомки ищут ответы: кто мы? Откуда эти шрамы на родовой памяти?

В центре – «Клеймо»:

Не клеймо позора, а знак судьбы, выжженный на поколениях. Это и фамилия, выбранная от страха (Столяров вместо Бен Давида), как новая кожа. Это и шляпы-щиты субботников Пергуновых, скрывающие веру в степях Кубани. Это и белая гимнастерка Гаврилы – знак отличия и будущего приговора. Это сама совесть Смирновых, ставшая непосильным грузом, ведущим в сибирскую погибель.

Это груз выбора в эпоху, когда выбор часто был между гибелью души и гибелью тела. Отказ Буденному ради земли. Отречение сына от матери во имя спасения. Фальшивые кредитки во имя спасения жизней. Молчание, как щит.

Аналитический Срез: Ткань Истории и Человека

Столкновение Мировоззрений как Двигатель Трагедии: Зерно vs Совесть (Самара): Безжалостная логика капитала и рынка сталкивается с нравственным императивом толстовства, обнажая непримиримый конфликт экономической мощи Империи и ее духовного кризиса.

Традиция vs Модернизация/Революция (Рязань, Кубань): Вековое ремесло, патриархальный уклад, религиозная вера (православная или тайная, как у субботников) сокрушаются под колесами индустриализации, прогресса (финляндский фуганок!) и революционного насилия. Герои пытаются удержать свои миры (лавка, мастерская, хутор, вера), но они обречены.

Личная Воля vs Исторический Рок: Попытки героев сохранить достоинство, веру, семью, дело жизни (Анна, Столяровы, Гаврила, Яков) наталкиваются на неумолимую силу государственной машины (царизма, ЧК, НКВД) и вихрь исторических катаклизмов (войны, революция, раскулачивание). Их выборы часто лишь определяют форму их трагедии.

Женщина как Хранительница и Жертва: Степанида Смирнова с ее «бунтом» против купеческого изобилия, Анна Белова с ее лампадой и керосином, Аксинья Столярова с детским гробом в теплушке, жены и матери субботников и Столяровых – они центр тяжести этих историй. Они воплощают стойкость, милосердие, жертвенность и несут на себе всю тяжесть крушения миров, сохраняя искру жизни и памяти даже в кромешной тьме.

Символы как Носители Смысла: Лампа/Лампадка: Свет разума, веры, надежды, маленького человеческого счастья, который пытаются зажечь или сохранить (Анна Белова, лампады субботников) и который безжалостно гасит время.

Сундук: Тайна, прошлое, груз памяти, вытесненная боль, которую надо открыть, чтобы обрести себя («Фамилия»).

Дерево: Жизнь, традиция, ремесло, связь с землей и предками, естественный ход вещей, разрушаемый сталью и огнем революции и войны.

Рельсы: Неумолимый ход истории, прогресс, несущий разрушение, путь в неизвестность, часто – путь в небытие.

«Клеймо» (Фамилия, Вера, Происхождение, Шрам): Идентичность, обретенная или навязанная, ставшая источником гордости или причиной гибели, требующая постоянного выбора и жертвы.

Зерно и Совесть

Пролог: Самара, 1888 год

Дымчатый рассвет застаивался над Волгой, смешиваясь с гарью пароходных труб и вечной пылью хлебной пристани. На бирже, в роскошном зале с позолотой и лепниной, уже гудел рой мужчин в сюртуках и поддевках. Здесь, среди гор мешков и грохота телег, решались судьбы губернии, а то и империи. Хлеб был золотом, а Самара – его столицей.

В центре этого муравейника, но чуть в стороне, стояли два брата: Петр Иванович и Иван Иванович Смирновы. Купцы второй гильдии, владельцы амбаров и долей в пароходстве. Петр – расчетливый, с цепким взглядом, уже ощущавший тяжесть отцовского наследства и зерновой империи. Иван – старший, с мечтательной складкой у глаз, все чаще поглядывавший не на котировки, а в окно, на бескрайние степи, где клубилась иная пыль – пыль дорог, ведущих к толстовцам в Патровку.

Их ждала сделка. Но не с хлебом. Со свадьбой.

Глава 1: Помещица и Купец

Степанида Константиновна Озерова не была восторженной невестой. Ее приданое – заложенное по уши небольшое поместье под Ставрополем и фамильная гордость – уже не котировалось так высоко, как при отце. «Дворянка», – шептались купеческие жены, – «да разорившаяся». Но Петр Смирнов видел иное: связи. Связи старого дворянства, которые могли открыть двери в кабинеты чиновников, контролирующих хлебные потоки и железнодорожные тарифы. А еще – острый ум и волю, спрятанные за строгим платьем и высоким воротником. Он предложил не брак по любви, а союз интересов: его капитал и деловая хватка – ее имя и остатки влияния. Спасение поместья в обмен на место хозяйки в его каменном доме на Дворянской.

Степанида согласилась. Разумом. Но сердце сжалось от горечи. До свадьбы она успела прочесть запрещенную брошюру Толстого «Так что же нам делать?». Слова о неправедности богатства, о страданиях голодных мужиков, чей хлеб скупали и перепродавали такие, как Смирновы, жгли ее совесть. Она вошла в дом мужа как в красивую клетку, неся в себе бунт.

Глава 2: Братья и Идеалы

Жизнь в доме Смирновых стала полем битвы. Петр строил империю: амбары ломились, пароходы резали Волгу, деньги текли рекой. Степанида, исполняя роль хозяйки, тихо саботировала: сокращала роскошь, жертвовала на больницы и школы для бедных, заводила разговоры о неправедности их богатства за чаем. Петр сначала сердился, потом удивлялся, потом… стал прислушиваться. Толстовские идеи, принесенные женой, упали на подготовленную почву его собственных сомнений, подогреваемых старшим братом.

Иван Иванович давно был «заражен». Он стал частым гостем в Патровке у Аполлова, привозил оттуда не только крестьянскую простоту в одежде, но и книги, идеи, горечь от рассказов о преследованиях. Его деловая хватка ослабевала. Он все больше говорил о «опрощении», о необходимости отдать «лишнее». Петр, разрываясь между долгом купца-хлеботорговца (кормить город! обеспечивать рабочих!) и растущим чувством вины перед голодающей деревней, метался. Дом наполнился спорами: стук счетов Петра заглушался тихими, но твердыми речами Степаниды и пламенными тирадами Ивана. В эти споры вбегала, как солнечный зайчик, их дочь Ефросинья (Фрося).

Глава 3: Дядя Володя и Тень Толстого

Степаниду связывала особая нить с ее братом, Владимиром Константиновичем Озеровым. Он был полной противоположностью ей – беспечный, восторженный, целиком поглощенный толстовством. Он не просто читал Толстого – он пытался жить по его заветам, отказавшись от крох дворянского наследства, работая то плотником, то учителем для крестьянских детей. Его дочь, Арина, была ровесницей и лучшей подругой Фроси. Две девочки, одна – в купеческом достатке, другая – в почти нищенской простоте отца, были неразлучны. Владимир часто гостил у Смирновых, принося с собой дух свободы и опасности. Он был под негласным надзором полиции, как и все активные толстовцы.

Связь семьи Смирновых с Толстым стала не абстрактной. Через Аполлова и Владимира их тревоги, их сомнения, их попытки жить по совести в мире наживы доходили до Ясной Поляны. В доме хранилось несколько писем от секретарей Толстого, а однажды пришла короткая записка от самого Льва Николаевича – ответ на отчаянное письмо Ивана о невозможности примирить торговлю хлебом с голодом мужиков. Записка была краткой: «Труден Ваш путь. Ищите правду без компромиссов». Эти слова стали для Ивана и Владимира евангелием, а для Петра – новым источником муки.

Глава 4: Фальшивая Монета Отчаяния

Конец 1890-х. Неурожаи. Голод в деревнях. Губернские власти бездействуют, спекулянты взвинчивают цены. Петр Смирнов, раздираемый противоречиями, пытается продавать хлеб в убыток, но масштабы бедствия огромны. Иван, окончательно разуверившийся в «системе», видит вокруг только ложь и грабеж. Владимир Озеров, работая в деревне, пишет страшные отчеты о вымирающих детях. Деньги нужны отчаянно: чтобы подкормить хоть несколько семей, чтобы выкупить из тюрьмы арестованных за отказ от воинской повинности толстовцев, помочь семьям сосланных.

Именно тогда, в душной комнате над амбаром, при свете керосиновой лампы, родился роковой план. Не Иван, не Владимир – Петр. Петр Иванович Смирнов, купец, знавший цену деньгам и рисковавший всем. «Мы печатаем ложь каждый день, продавая хлеб втридорога голодным! – срывался он в спорах с братом. – Эта фальшь страшнее поддельных кредиток! Если эти бумажки спасут хоть десяток жизней…». Это был не расчет, а крик отчаяния, помутнение совести под грузом неразрешимого противоречия. Иван, потрясенный, но видевший лишь отчаянную попытку помочь, согласился помочь. Владимир, узнав, пришел в ужас, но молчал – понимал мотив.

Маленькая типография в подвале одного из амбаров заработала. Качество было неидеальным, но для темных кабаков и отдаленных сел – сойдет. Деньги шли на хлеб для голодных, на помощь семьям арестованных единомышленников. Степанида, догадываясь, металась между ужасом и пониманием. Она видела, как Петр тает на глазах, как Иван становится похож на призрак.

Глава 5: Суд и «Сгинувшие»

Обнаружили подделку быстро. Жандармы вышли на след. Обыск в доме Смирновых был жестоким и унизительным. Нашли клише, бумагу, пару нереализованных купюр. Петра и Ивана схватили. Владимира Озерова арестовали в ту же ночь – как сообщника, как опасного «сектанта», чьи письма к Толстому (найденные у него) были крамольнее любой фальшивой десятки.

Суд над купцами Смирновыми и дворянином-толстовцем Озеровым стал сенсацией. Газеты кричали о «гнезде крамолы», связывая фальшивомонетничество с «разрушительным учением Толстого». Адвокаты пытались говорить о мотивах – о голоде, о попытке помочь, о помутнении рассудка. Но статья была тяжкой – подделка кредитных билетов. И главное – политическая подоплека. «Толстовцы» были врагами государства.

Приговор был суров: Петра и Ивана Смирновых лишили всех прав состояния и сослали на каторжные работы в Сибирь, сроком на 12 и 10 лет. Владимира Озерова, как «злостного сектанта» и соучастника, сослали в Якутскую область на поселение под строжайший надзор.

Они «сгинули». Петра и Ивана поглотила каторжная машина Нерчинска. Дорога в Сибирь была адом, а условия каторги – немногим лучше. Письма доходили редко, становились все короче, все безнадежнее. Иван, физически слабый, умер в первый же год от тифа. Весть о его смерти пришла обезличенной строчкой в официальной бумаге. Петр продержался дольше, но его следы терялись в бескрайней сибирской ссылке после каторги. От Владимира Озерова первые полгода приходили письма из Якутска – полные боли, но и веры. Потом – тишина. Ходили слухи о побеге, о гибели в тайге, о самоубийстве от отчаяния. Никто ничего не знал наверняка. Он просто… сгинул.

Глава 6: Вдовы и Дочери

Дом на Дворянской опустел и осиротел. Имущество конфисковали. Степанида Константиновна, бывшая купчиха и помещица, осталась с дочерью Фросей на руках и горсткой спрятанных фамильных драгоценностей. Ее мир рухнул. Но гордость и толстовская закалка не позволили сломаться. Она продала последние серьги, сняла маленькую комнату и стала работать – шить, преподавать французский детям купцов поменьше. Ее стойкость поражала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.