Alex Coder
Сталь и Глина. История Суздали

Пролог

Тьма была первым, что родилось в этом мире. Она не была пустотой. Она была живой, она дышала, она шевелилась под спутанными корнями вековых дубов, вдыхая запах вековой гнили, влажного мха и холодной земли. Она таилась в густых, колючих еловых лапах, наблюдая за миром тысячами невидимых глаз. Она пряталась в топких, чавкающих болотах, где свет солнца никогда не касался мшистых кочек, и где в илистом дне покоились кости тех, кто зашёл слишком далеко.

Лес был старше любого бога, чьё имя шептали люди у своих очагов. Он был самой жизнью и самой смертью, в непрерывном, жестоком цикле. Он дышал медленно и глубоко, он слушал каждый шорох, и он помнил. Помнил хруст костей в пасти волка под ледяной луной. Помнил отчаянные, звериные крики женщины, рожающей в сырой землянке, где запах крови смешивался с запахом земли. Помнил хриплый шёпот двух тел, сплетающихся в лихорадке голодной похоти на подстилке из мха, пока их соплеменники спали рядом. Лес помнил всё, потому что для него не было разницы между воем зверя, криком новорожденного и стоном умирающего. Всё это был его собственный голос.

Задолго до того, как ладьи Рюрика, пропахшие солью и потом, коснулись ильменского берега, здесь, в срединных землях, между болотами, где зародится Киев, и полями, что станут Переяславлем, текла своя жизнь. Жизнь, измеряемая не годами, а сменой сезонов, полнотой амбара и выживанием. Это было время, когда мир духов был не за пеленой, а прямо здесь, на расстоянии вытянутой руки. Его можно было почувствовать кожей, как ночной холод. Леший не был сказкой – его можно было мельком увидеть в густых зарослях, огромное, мшистое нечто с немигающими, как у совы, глазами. Услышать, как русалки поют в речном тумане, и их песни обещали не любовь, а лишь забвение в ледяном объятии, а их нагие тела, мелькающие в воде, были приманкой, а не приглашением. Домовой не был добрым дедушкой; он был древним хозяином дома, который требовал свою долю – первую ложку каши, каплю крови с зарезанного петуха – и мог наслать хворь на скотину, если его обидеть.

И посреди этого дикого, дышащего магией мира, в уютной лощине на берегу безымянной речушки, притаилась деревня Вешняя Поляна. Две сотни душ. Всего лишь крошечный островок света и дыма в безбрежном океане леса. Жизнь здесь подчинялась жестокому и простому укладу: вспахать землю, бросить зерно, собрать урожай, родить, выкормить и не умереть от голода, болезни или клыков зверя. Жизнь текла спокойно – но это было спокойствие натянутой тетивы. Хрупкое равновесие между изнуряющим трудом и внезапной смертью.

И в этой деревне, рождённой из земли и страха перед лесом, рос юноша, которому судьба готовила путь, выкованный из двух первоначал этого мира: из стали и глины. Сталь – это холод, это боль, это убийство, это защита. Глина – это тепло, это податливость, это созидание, это жизнь. В его руках мёртвый кусок руды превращался в смертоносное лезвие, а бесформенный ком земли – в пузатый, хранящий жизнь горшок.

Его звали Ростислав. И эта двойственность, эта внутренняя сила, способная как отнять жизнь, так и сотворить её, уже сейчас, в его юности, притягивала к нему девичьи взгляды. Они чувствовали это нутром, инстинктом, видя в нём не просто красивого парня, а мужчину – того, кто сможет и защитить, и согреть, и продолжить род. Они ещё не знали, что лес, помнящий всё, уже выбрал его. И его путь будет отмечен не только потом труда, но и жаром битвы, и солёным вкусом крови, и горько-сладким вкусом власти. Путь, который выжжет на его душе тавро, оставив его навсегда другим.

Глава 1: Золотая осень

Воздух пах прелой листвой, густым дымом от очагов и сладостью печёных в золе яблок. Осень в Вешней Поляне выдалась на диво щедрой, будто сами боги решили осыпать людей милостями перед долгой зимней спячкой. Амбары ломились от сухого, тяжёлого зерна, в погребах, в прохладной темноте, стояли рядами кадушки с мёдом, мочёными яблоками и хрусткой, ядрёной капустой. Дружина старосты Микулы, отца Ростислава, только вернулась, собрав положенную дань с окрестных хуторов, – теперь деревня была богата и спокойна. Даже княжеские сборщики из далёкого Киева уже прошли своим неумолимым катком, оставив Вешнюю Поляну в покое до следующего урожая.

На последнем празднике, когда жгли чучело и славили Макошь, волхв Радосвет, старый, как сам окружающий деревню лес, предсказал мягкую зиму. Его слова разнеслись по деревне, как тёплый ветер, и люди радовались, веря, что духи благосклонны к ним, а значит, можно будет пережить тёмные месяцы без голода и великого холода.

Ростислав чувствовал это ленивое, сытое благодушие каждой жилкой своего молодого тела. Ему шёл девятнадцатый год – возраст, когда кровь горяча, как уголь в горне, а сила так и рвётся наружу. Высокий, широкоплечий, с волосами цвета спелой ржи, выгоревшими за лето, и глазами синими, как глубокая речная вода, он по праву считался первым парнем в деревне. Девки за ним бегали стайками, как игривые щурята, провожая его томными вздохами и перешёптываясь за спиной. Ростислав лишь посмеивался, ловя их взгляды, но сердце его, как он сам считал, было пока свободно. Или, вернее, занято другими вещами, более важными и осязаемыми.

Утро он проводил в кузнице у мастера Григория, где воздух был тяжёл от запаха раскалённого металла и угля. Раздевшись до пояса, чёрный от копоти, с блестящими от пота мускулами на спине и руках, он ворочал тяжёлый молот. Удар, ещё удар – и бесформенный кусок болотной руды, крица, под его руками и взглядом наставника покорялся, вытягивался, обретая смертоносную остроту наконечника для стрелы или изящный изгиб серпа.

Днём же, смыв с себя сажу и пот, он переходил в гончарню. Здесь царили иные запахи – влажной глины, прохладной воды и тлеющих дров в печи для обжига. Он садился за гончарный круг, и под его сильными, но на удивление чуткими пальцами, податливая серая масса начинала жить своей жизнью. Она тянулась вверх, округлялась, подчиняясь его воле, и вот уже рождались пузатые горшки для щей, высокие крынки для молока и гладкие чаши. Этому его научила покойная мать, и в эти часы он чувствовал её незримое присутствие.

А вечерами, когда на деревню опускались синие сумерки, его наставником становился Борислав. Старый, хромой воин, что в молодости служил самому киевскому князю, пока степная стрела не впилась ему в ногу, учил Ростислава тому, что ценилось дороже зерна и мехов – воинскому делу. Он учил его принимать удар на круглый щит, рубить мечом коротко и смертоносно, а главное – думать, как враг.

– Голова у воина важнее меча, парень, – говаривал Борислав, вытирая седой ус. – Меч сломается, а умная голова новый путь найдёт и новый меч скуёт.

В тот день Ростислав заканчивал особенный заказ. Кувшин для Лады и Милады, сестёр-близняшек, дочерей старого гончара, в мастерской которого он и работал. Две капли воды, они всегда были где-то рядом. Худенькие, гибкие, как молодые берёзки, со светлыми косами до пояса и одинаковыми озорными серыми глазами. Они помогали отцу, но Ростислав замечал, что их помощь часто оказывалась подозрительно близко к нему. То принесут студёного квасу в запотевшей кружке, то «случайно» окажутся рядом, чтобы смахнуть пыль, то просто будут сидеть в уголке, наблюдая за его работой с нескрываемым девичьим обожанием.

Он как раз вытягивал горлышко кувшина, когда они бесшумно, как два лесных духа, возникли на пороге, пропуская в полумрак мастерской полосу золотого предзакатного света.

– Красивый получается, Ростислав, – в один голос пропели они, и их голоса слились в одну мелодию.

Он не обернулся, лишь чуть улыбнулся краешком губ, чувствуя, как его спину щекочет их пристальный взгляд. Его руки, покрытые мокрой глиной, продолжали своё плавное, уверенное движение.

– Для вас стараюсь, – ответил он, не отрывая взгляда от вращающейся глины. – Чтобы вода в нём была холоднее родниковой в самый жаркий день.

Он почувствовал, а не услышал, как они вошли внутрь. Воздух колыхнулся, принеся с собой тонкий аромат трав и чистого девичьего тела. Одна из них, Лада, подошла и остановилась у самого круга, склонив голову и заглядывая ему в лицо. Её дыхание коснулось его щеки.

– Можно? – шёпотом спросила она.

Не дожидаясь ответа, она протянула тонкую руку и осторожно коснулась пальцем вращающегося бока кувшина. Влажная глина податливо оставила след под её ногтем. Ростислав остановил ногой маховик. Круг замедлил ход и замер. В наступившей тишине громко стучало его собственное сердце. Он накрыл её маленькую ладонь своей – большой, сильной, перепачканной глиной.

В этот момент, с другой стороны, подошла Милада.

Глава 2: Красный дым

Милада подошла, с другой стороны, и мир Ростислава сузился до пространства между двумя гибкими телами. Она не стала трогать глину. Вместо этого её рука легла ему на плечо, пальцы легко сжались на твёрдом, покрытом тонким слоем глиняной пыли мускуле. Он ощущал жар её ладони сквозь грубую ткань рубахи. Он сидел между ними, пойманный в ловушку из запахов трав, тёплой кожи и еле уловимой девичьей сладости. Ростислав поднял голову и встретился взглядом с Ладой. В её серых, как утренний туман, глазах плескалось что-то большее, чем простое любопытство. Там была жажда, смелая и почти дерзкая.

Он медленно повернул голову к Миладе. Тот же взгляд, та же полуулыбка, то же безмолвное обещание. Будущее, казавшееся таким ясным и понятным, вдруг стало запутанным, волнующим и полным неведомых троп. Сердце гулко билось в груди, отбивая ритм, который не имел ничего общего с работой молота или мерным ходом гончарного круга. Это был ритм молодой крови, пробуждающегося желания. Он уже готов был что-то сказать, сделать, поддаться этому сладкому наваждению, когда до его слуха донёсся еле слышный, далёкий шум, нарушивший сонную тишину деревни.

Тревога пришла с юга, и сперва никто не придал ей значения. Вначале это был лишь едва заметный столбик дыма на самом горизонте, тонкий и серый, похожий на нить, что пряха вытянула из кудели и подвесила к небу. Мужики, работавшие в поле, лениво кивали в его сторону – мало ли, кто в степи костёр разжёг. Может, охотники зверя обкуривают, а может, и вовсе чабаны себе кулеш варят.

Но к полудню дым перестал быть невинной нитью. Он разросся, налился силой, почернел, будто в нём смешалась сажа преисподней. Он больше не стремился робко к небу, а валил тяжело, клубами, застилая собой лазурь. Теперь даже слепой мог понять – это не костёр. Это пожар. Горит что-то большое. Горят дома. Горит жизнь. Спокойствие, ещё утром казавшееся незыблемым, начало трескаться, как тонкий ледок под тяжёлым сапогом.

Идиллический момент в гончарне был безвозвратно разрушен. Сёстры отпрянули от Ростислава, их игривость и томность испарились, сменившись тревогой. Все трое вышли на улицу, щурясь от яркого солнца, и посмотрели на юг. Чёрный столб стоял над горизонтом, как зловещий идол, которому приносили страшную жертву.

И тут раздался топот. Не мерный, дружинный, а отчаянный, рваный. Первыми весть принесли охотники, два брата, Всеволод и Ярило. Они влетели на площадь на взмыленных, храпящих лошадях, с боков которых ручьями стекала пена. Сами братья выглядели не лучше: лица серые от пыли и въевшегося страха, глаза дикие, запавшие.

– Беда! – крикнул старший, Всеволод, соскакивая на землю так неловко, что едва не упал. Ноги не держали его от усталости и ужаса. – Кочевники!

Одно это слово заставило замереть всё вокруг. Женщины, несшие воду, застыли с коромыслами на плечах. Дети прекратили игру. Из домов и мастерских стали выходить люди, и через мгновение вокруг охотников собралась плотная, молчаливая толпа. Староста Микула, отец Ростислава, вышел из своего дома, широкоплечий, суровый, нахмурив седые брови. В его взгляде читался весь опыт прожитых лет, в которые случалось всякое.

– Говори толком, Всеволод. Что видел? Не сей панику.

– Какая паника, отец Микула… – выдохнул охотник, жадно глотая воздух. – Мы были у Кривой балки. Видели их на большаке, со стороны Переяславля… Это орда! Не отряд, орда! Наша дружина, что в поле стояла… Их больше нет. Порубали всех. Мы видели поле… Боги, лучше бы не видели. Птицы уже слетелись… Тела голые, обчищенные… кровь… Переяславль в осаде, они его обложили, как волки овчарню.

В толпе прошёл испуганный шёпот, похожий на шелест сухой листвы. Женщины начали всхлипывать, прижимая к себе детей.

– А сюда? – голос Микулы был твёрд, как камень, он один сохранял самообладание.

– Малые отряды пошли грабить, – вмешался Ярило, его голос дрожал. – Чистить землю вокруг… Мы видели один. Человек сорок сабель. Кривые сабли, плоские, безжалостные лица… Они идут прямо по дороге. И… и рабов за собой ведут. На верёвках, как скот. Мы… мы признали в них мужиков из Южной Заимки. Степана-бортника и его сыновей… Глаза у них пустые, отец… Пустые…

Сердце Ростислава сжалось так сильно, что на миг перехватило дыхание. Южная Заимка! Деревня, где он бывал с отцом, где жили знакомые люди. Всего половина дня пути отсюда. Тепло рук Лады и Милады, которое он чувствовал минуту назад, сменилось ледяным холодом.

Он протиснулся через толпу, встал рядом с отцом.

– Где они сейчас? – спросил он, и его голос прозвучал неожиданно хрипло.

– Остановились на ночёвку у Старого Дуба, прямо у дороги, – ответил Всеволод, избегая его взгляда. – Напьются кумыса, зажарят украденных овец и будут спать. Часа три ходу отсюда, не больше. Завтра к утру… будут здесь.

Последние слова повисли в воздухе. На деревню опустилась тишина. Не благостная, не умиротворённая, а тяжёлая и липкая, как паутина в заброшенном доме. В этой тишине каждый слышал, как гулко стучит его собственное сердце. Сытая, золотая осень кончилась. Предсказание волхва о мягкой зиме казалось теперь злой насмешкой, далёкой и несбыточной мечтой. Сейчас на них по дороге, отмеряя лиги копытами своих косматых лошадей, двигалась смерть.

Глава 3: Вече и клятва

Удар вечевого колокола был не таким, как в праздники – не гулким и призывным, а коротким, сухим и тревожным. Это был набат. Звук, который заставлял кровь стынуть в жилах. Люди стекались на площадь не с радостным гомоном, а молча, с серыми, напряжёнными лицами. Женщины прижимали к себе детей, которые, чувствуя страх взрослых, жались к подолам и не плакали. Мужчины сжимали в руках кто топор, кто просто кулаки. Воздух стал плотным от страха, почти осязаемым.

Когда вся деревня собралась, на крыльцо своего дома вышел староста Микула. Его лицо, обычно суровое, но справедливое, казалось сейчас высеченным из камня. Он обвёл взглядом односельчан, задержавшись на сыне, который стоял в толпе, высокий и напряжённый, как натянутая тетива.

– Вы всё слышали, – начал Микула, и его голос, привыкший повелевать, звучал глухо. – Сорок степных сабель идут сюда. Это сила, которой мы не можем противостоять. У нас три стражника, уставших от лет, да с десяток мужиков, что лук держат ровнее топора. Дружина разбита, а остатки её заперты за стенами. Помощи ждать неоткуда.

Он сделал паузу, давая словам впитаться в сознание каждого.

– Я говорю то, что говорили наши деды: нужно уходить. Собирать детей, стариков, самое ценное, что можно унести на себе, и уходить в лес. Там наши тайные схроны, наши лесные тропы. Леший нас укроет, вода запутает след. Переждём, пока беда не минет. Потом вернёмся.

По толпе прошёл вздох облегчения. Люди закивали, соглашаясь. Это было разумно. Это был единственный известный им способ выжить. Лучше вернуться на пепелище, чем лежать мёртвым у своего порога.

И тогда тишину разорвал молодой, сильный голос.

– Уходить?

Ростислав шагнул из толпы. Он не пошёл в обход, а прошёл прямо через людей, и они расступались перед ним. Он встал рядом с отцом, но не как сын, а как равный, и в наступившей тишине его голос прозвучал как удар меча о щит.

– Уходить? – повторил он, обводя всех горящим взглядом. – Прятаться в болотах, как напуганные выдры? Бросить наши дома, наши амбары, всё, что мы наживали своим потом, этим псам на разграбление? – он повысил голос. – Чтобы они сожгли наши избы, осквернили родники, вывели наш скот? Чтобы они справили свою грязную нужду на наши святыни, а потом, когда мы вернёмся, мы будем жить на остывшем пепелище, вдыхая запах чужой мочи на родной земле?

Он впился взглядом в лица мужиков.

– А вы подумали, что они сделают, если догонят наших женщин в лесу? Думаете, они не умеют ходить по тропам? Мы будем слушать крики наших жён и дочерей, прячась за деревьями?

Поднялся стыдливый, испуганный ропот.

– Ты молод и горяч, сын! – выкрикнул старый плотник. – Это безумие! Нас просто вырежут! Сорок обученных убийц против нас! Проще переждать.

– Проще, да не честнее! – отрезал Ростислав. – Что мы скажем нашим детям, когда вернёмся? Что мы струсили? Что бросили всё и бежали, поджав хвост? Нет!

Его взгляд метнулся к Ладе и Миладе, стоявшим вместе с отцом. На их лицах не было и следа былого кокетства. Лишь ужас и решимость. В памяти вспыхнул образ их обнажённых тел в полумраке гончарной, их жаркий шёпот, их безоговорочная отдача. И сейчас, при мысли, что кочевники могут коснуться их, внутри него вскипела ледяная ярость.

Он выхватил из-за пояса свой рабочий плотницкий топор, тяжёлый, с отполированной долгим трудом рукоятью. Он поднял его над головой.

– Я не уйду. Я останусь. И все, кто считает себя мужчиной, все, кто может держать в руках оружие, должны остаться со мной! Мы не победим их в чистом поле. Но у нас есть стены! У нас есть кипяток, стрелы и отвага! Мы запрёмся за частоколом и заставим их заплатить кровью за каждый горшок, за каждую доску из нашего забора! Я остаюсь! Кто со мной?!

На площади повисла тяжёлая тишина. Люди смотрели то на него, то на его отца.

И в этой тишине раздался скрип. Первым к нему шагнул хромой Борислав, тяжело опираясь на копьё.

– Духи предков говорят твоими устами, парень, – прохрипел он, вставая рядом. – Сказано, как настоящий воин. Я с тобой.

Словно плотину прорвало.

– И мы! – крикнули братья-охотники, Ярило и Всеволод, и встали по другую руку от Ростислава. За ними шагнули другие молодые парни, его ровесники, те, в чьей крови ещё не остыла удаль и не поселился страх. Их глаза горели. Трое стражников, переглянувшись, с решительными лицами присоединились к ним. Их долг был здесь.

Всего набралось двадцать добровольцев. Двадцать мужчин и парней против сорока степняков.

– И мы останемся!

Звонкие голоса прозвучали так неожиданно, что все обернулись. Вперёд, оттолкнув руку отца, вышли Лада и Милада.

– Куда вы, дурёхи?! – вскричал их отец-гончар, хватая их за руки. – Это не женское дело!

– Мы поможем! – твёрдо сказала Лада, высвобождая руку. Она посмотрела прямо на Ростислава, и в её взгляде не было просьбы. Был вызов и утверждение. – Будем таскать воду, чтобы тушить огонь.

– И перевязывать раны, – добавила Милада, её голос дрожал, но глаза были сухими. – Мы не побежим. Наш дом здесь.

Их взгляды, устремлённые на Ростислава, были наполнены не только верой, но и чем-то большим. Это была молчаливая клятва. Они были его женщинами. И они останутся с ним, что бы ни случилось. Он коротко кивнул им, принимая их жертву.

Их отговаривали, но они стояли на своём, упрямо поджав губы. Так и порешили.

Под покровом быстро сгущающихся сумерек деревня пришла в движение. Начался суматошный, скорбный исход. Слышался плач детей, скрип телег, торопливые прощания. Большая часть Вешней Поляны, забрав самое необходимое, утекала в спасительную темноту леса.

А на опустевшей площади остались два десятка парней, три стражника и две отважные девушки. Маленький островок непокорности в океане страха. Они смотрели, как ночь опускается на их осиротевшую деревню, и каждый из них знал, что утро принесёт им бой. И возможно, смерть.

Глава 4: Деревня-призрак

Когда глухой стук шагов последнего ушедшего жителя замер в лесной тьме, Вешняя Поляна умерла. Это была не тишина, а её жуткое подобие, вакуум, который давил на уши и заставлял сердце биться медленнее, с опаской. Покинутые дома, ещё час назад полные жизни, теперь стояли с тёмными, пустыми окнами, как пустые глазницы черепа, вглядываясь в предрассветную мглу. Улица, по которой ещё вчера бегали дети и степенно ходили мужики, стала дорогой в никуда.

Внезапно эту мертвенную тишину разорвал одинокий, тоскливый звук. Где-то в дальнем хлеву, забытая в панической спешке, промычала корова. Этот голос живого, растерянного существа не оживил деревню, а наоборот, подчеркнул её мертвенность, словно плач по ушедшему миру.

Ростислав и его крошечный отряд стояли посреди площади. Два десятка парней, ещё вчерашних юнцов, три старых стражника и две девушки. Каждый из них чувствовал себя последним живым человеком в мире мертвецов. Страх перестал быть просто чувством; он стал физически осязаем. Он цеплялся за одежду холодными, липкими пальцами, заставлял волосы на затылке шевелиться, сковывал внутренности ледяным обручем. В этот момент решение Ростислава остаться и драться казалось не просто безрассудством, а чистым, высокомерным безумием, за которое расплачиваться придётся не только его жизнью.

Он видел, как его отец, Микула, уходил одним из последних. Он не обернулся, но Ростислав почувствовал его взгляд спиной – тяжёлый, полный страха за сына и, возможно, горького укора. "Глупец," – читалось в этой суровой спине. "Горячая кровь и пустая голова". Сомнение, острое, как нож, вонзилось под рёбра. Правильно ли он поступил? Не обрёк ли он этих ребят, поверивших ему, на бессмысленную и страшную смерть?

Рядом с ним кто-то судорожно вздохнул. Молодой парень по имени Остап, которому едва исполнилось шестнадцать, выронил из ослабевших пальцев топор. Глухой стук железа о землю прозвучал в тишине оглушительно, как удар колокола. Несколько человек вздрогнули. Ростислав перевёл взгляд на лица своих воинов. Они были бледными при свете разгорающейся зари, глаза широко раскрыты, в них плескался животный ужас. Они смотрели на него, своего внезапного вожака, ища в нём силу, которой не находили в себе.

Он заставил себя посмотреть на Ладу и Миладу. Они стояли, вцепившись друг в друга, две хрупкие фигурки, кажущиеся неправдоподобно беззащитными на фоне грубых изб и частокола. Но в их глазах, устремлённых на него, он увидел нечто большее, чем страх. Там была абсолютная, безоговорочная вера. Они остались не ради домов, а ради него. Эта мысль обожгла его стыдом за минутное сомнение и одновременно наполнила ледяной яростью.

В его голове, непрошено и жестоко, возникла картина, от которой в жилах стыла кровь: Лада и Милада, их тонкие тела, их светлые волосы, брошенные на растерзание смеющимся, безжалостным людям в засаленных халатах. Он представил их крики, их боль, унижение, которое страшнее смерти. Нет. Он скорее умрёт сам, утащив за собой в могилу десяток этих тварей, чем позволит этому случиться. Этот образ, порождение его собственного страха, мгновенно сжёг все сомнения. Пути назад не было.

Он был не просто защитником деревни. С этой ночи он был их вождём, их мужчиной, их единственной надеждой, их последним бастионом перед лицом ада.

Он сделал глубокий, рваный вдох, прогоняя наваждение. Воздух был холодным и пах дымом далёких пожаров.

– Страх – наш враг, не хуже степняков, – глухо сказал Ростислав, и его голос, хоть и низкий, разбил зловещее молчание, заставив всех вздрогнуть и сфокусироваться на нём. Он не кричал, он говорил так, чтобы каждый вслушивался. – Он уже сидит внутри нас, хочет парализовать, заставить бежать. Единственный способ его убить – это работа. Заняться делом. Чтобы к рассвету у нас не осталось времени бояться. Ночь коротка.

Он сам подобрал топор, который уронил Остап, и протянул его парню, заглянув тому прямо в глаза.

– Держи. Он нам понадобится.

И это простое действие, этот тихий приказ, сработал лучше любого героического клича. Оцепенение начало спадать. Кто-то крякнул, кто-то сплюнул. Борислав опёрся на копьё, оглядывая укрепления профессиональным взглядом. Ярило и Всеволод, как по команде, проверили тетивы своих луков. В мёртвой деревне начали появляться первые звуки жизни – не плач и не смех, а скрип дерева, лязг металла и тяжёлое дыхание людей, готовящихся к бою.

Глава 5: Уроки войны

Если страх был ядом, то хромой Борислав стал противоядием. Пока остальные стояли, парализованные тишиной и ужасом, старый воин, казалось, обрёл вторую молодость. В его выцветших глазах зажёгся холодный, расчётливый огонь, а хромота будто стала менее заметной. Он стал стержнем, вокруг которого начал выстраиваться хрупкий скелет обороны.

– Думать некогда, плакать поздно! – рявкнул он, и его голос, закалённый в десятках боёв, заставил всех вздрогнуть и очнуться. – Вы хотели драться, юнцы? Так вот, бой начинается не тогда, когда летит первая стрела, а когда в голове появляется план!

Опираясь на копьё, как на третью ногу, он заходил по внутреннему периметру частокола, его взгляд профессионально и безжалостно оценивал каждую пядь земли, каждый стык брёвен.

– Ворота – это наша смерть или их. Это пасть, в которую они полезут, – он ткнул копьём в сторону ворот. – Но пасть должна быть с зубами.

Он остановился у угловой башенки.

– Сюда – два лучника. Ярило, Всеволод, это вы. Отсюда простреливается вся дорога перед воротами. Цельтесь не в людей – в лошадей. Конный воин без коня – половина воина. Цельтесь в глаза, в ноздри! Заставьте тварей визжать от боли, сейте панику!

Он двинулся дальше, его голос становился всё твёрже.

– У ворот – все остальные. Когда они полезут в пролом, бить копьями. Коротко, в глотки и в животы. Без замаха. Удар, выдернул, следующий.

– Кипяток! – он почти крикнул, развернувшись к оторопевшим парням. – Нам нужно превратить землю перед воротами в кипящую грязь! В ад, в который они побоятся ступить! Все котлы, все горшки – на костры! Воду! Таскайте воду, пока колодец не высохнет!

Ростислав слушал, и слова Борислава гасили в нём панику, заменяя её холодной, яростной решимостью. Он разделил людей. Самые сильные парни, и он сам во главе, взялись за ворота. Они работали молча, в бешеном темпе. Таскали брёвна, опрокидывали старые телеги, заваливали проход изнутри камнями и землёй, создавая плотный, массивный затор, который нельзя было пробить с одного удара. Звуки их работы – глухой стук дерева, скрежет металла, натужное дыхание – были единственной музыкой в мёртвой деревне. Ростислав работал, как одержимый, его мышцы горели, занозы впивались в ладони, пот заливал глаза, но он не замечал боли. Он вкладывал в каждый удар топора всю свою ярость и страх.

Другая группа, под присмотром охотников, занялась водой. Они развели в центре площади два огромных костра. Лада и Милада, сбросив оцепенение, оказались в самой гуще. Они отыскали все свободные вёдра и коромысла. Забыв о страхе, о девичьей слабости, они носились от колодца к кострам наравне с парнями. Вода плескалась, мочила их простые льняные рубахи, которые мгновенно прилипали к телу, обрисовывая худенькие фигуры. Их светлые косы растрепались, щёки раскраснелись от жара огня и от напряжения. Их решимость, их молчаливая, яростная работа подстёгивала остальных. Если уж девки не плачут, то мужикам и подавно стыдно раскисать.

Ростислав, на мгновение оторвавшись от работы, чтобы перевести дух, смотрел на них. Он видел, как напрягались мышцы на их спинах, когда они поднимали тяжёлые вёдра. Видел, как их туники, промокшие от пота и воды, облепили тела, не скрывая, а лишь подчёркивая нежные изгибы маленьких грудей и упругих бёдер. Но сейчас это зрелище вызывало в нём не простое желание, которое он испытывал в гончарне.

Это был первобытный, тёмный восторг. Восторг вожака, который видит, как его самки готовятся защищать логово. Он видел перед собой не хрупких девушек, а двух молодых, свирепых волчиц, в чьих глазах плескался тот же огонь, что и у него. Каждое их движение, каждый упрямый наклон головы, когда они подкладывали дрова в огонь, были безмолвной клятвой верности. Ему. Это чувство собственничества – дикое, полное права и ответственности – ударило в голову сильнее хмельного мёда. Они были его. Его, чтобы защищать. Его, чтобы сражаться за них. И если боги будут милостивы, его – чтобы владеть ими безраздельно.

Он поймал их взгляды через пляшущие языки пламени. В их глазах не было ни страха, ни паники, только стальная решимость, сфокусированная на нём. Молчаливое обещание: мы здесь, мы с тобой, до конца.

Ростислав отвернулся и с новой силой обрушил топор на бревно. Страх отступил. Ему на смену пришла холодная, звенящая ярость воина, которому есть, что терять. И есть, за что убивать.

Глава 6: Обещание в темноте

Ночь перевалила за свой тёмный зенит. Вся работа, что можно было сделать, была сделана. Котлы с водой тревожно булькали над огнями, как зловещее варево для незваных гостей. Заваленные ворота казались пастью спящего чудовища. Уставшие защитники, выжатые до капли, сидели небольшими группами у костров. Тишина вернулась, но теперь она была иной – не мёртвой, а напряжённой, гудящей, как натянутая тетива лука перед выстрелом. Мужчины молча точили лезвия топоров, и скрежет металла о камень был единственным резким звуком в этой удушающей паузе.

Ростислав чувствовал, как напряжение выедает его изнутри. Ему нужно было уйти от этих глаз, полных надежды и страха, устремлённых на него. Он отошёл в глубокую тень гончарной мастерской. Здесь, в прохладе и полумраке, воздух всё ещё хранил запах влажной глины, остывающей печи и их недавней, прерванной близости. Этот контраст между мирной жизнью, которая была всего несколько часов назад, и надвигающейся резнёй был почти невыносим.

Его руки не были его собственными. Они превратились в куски дерева, саднящие, с занозами под ногтями и ноющей болью в каждом суставе. Он опустился на охапку соломы в углу, уронив голову на руки. Перед его мысленным взором стояло лицо отца, уходящего в лес, и лицо каждого юнца, который остался здесь из-за него. Он не был героем. Он был мальчишкой, который сыграл в дерзость и теперь ждал расплаты. Рассвет мог стать для него последним.

И в этот момент в дверном проёме, очерченные тусклым светом далёкого костра, появились две знакомые тени. Лада и Милада. Они вошли так бесшумно, как могут входить только лесные духи или подкравшийся страх. Они замерли перед ним, две хрупкие, неправдоподобные фигурки в этом мире стали и ожидания крови.

– Мы не можем уснуть, – прошептала Лада, и её шёпот был похож на шелест листвы.

– Нам страшно, Ростислав, – добавила Милада, её голос дрогнул, и эта единственная дрожь выдала весь ужас, что они так храбро скрывали весь вечер.

Он поднял голову. В полумраке их лица казались бледными, а глаза – огромными, тёмными омутами. Он не сказал ни слова. Просто протянул к ним свои натруженные, тяжёлые руки. Они шагнули к нему и опустились рядом на солому, и он не притянул их к себе, а скорее anchored himself to them, как тонущий человек к двум спасительным обломкам.

Они вцепились в его грубую рубаху с отчаянной силой. Их ногти впивались ему в спину сквозь ткань, но он не чувствовал боли, лишь их дрожь. Он чувствовал, как мелко и часто дрожат их худенькие тела, чувствовал хрупкость их рёбер под своими ладонями, чувствовал отчаянный, срывающийся стук двух сердец у себя на груди. Он зарылся лицом в их волосы, пахнущие дымом костра, травами и чем-то неуловимо сладким, что принадлежало только им.

– Всё будет хорошо, – прохрипел он, но слова прозвучали глупо и фальшиво. Он и сам в это не верил.

– Мы не хотим умирать, – выдохнула Лада ему в шею, её горячее дыхание обожгло кожу. А потом она сказала то, что перевернуло всё внутри него. – Но если мы умрём… если это наша последняя ночь, мы хотим… Мы твои, Ростислав. Всегда были. И хотим остаться твоими до… до конца.

В её словах не было похоти. Это была не просьба о плотской любви, а нечто гораздо более глубокое и страшное. Это было полное и безоговорочное вручение себя, своей жизни и своей смерти, в его руки. Это была самая интимная клятва, какую он когда-либо слышал. Акт веры на пороге небытия.

Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в их глаза. В свете, проникавшем в дверной проём, он видел блеск слёз на их ресницах, но они не плакали. Милада протянула руку и коснулась его щеки, её пальцы были холодными.

– Мы не боимся умереть, – прошептала она, повторяя и опровергая свои же слова. – Мы боимся умереть в одиночестве. Без тебя.

Они сидели так, трое, сбившись в один живой, дрожащий узел на полу мастерской. Холод ночи пробирал до костей, но там, где их тела соприкасались, горел жар. Ростислав обнимал их, защищая от мрака, а они, в свою очередь, защищали его от сомнений. Он чувствовал их тёплое дыхание на своей коже. Милада взяла его ладонь, грубую, в мозолях и царапинах, и прижала к своей щеке. Лада положила голову ему на плечо и начала тихонько, почти беззвучно рассказывать, как в детстве они втроём прятались здесь, в гончарне, от её разгневанного отца, когда разбили его лучший кувшин.

Их тихие голоса, переплетающиеся с воспоминаниями, изгоняли ужас. Они не говорили о будущем. Будущего не было. Они говорили о прошлом, о единственном, что у них никто не мог отнять. Они сидели, прижавшись друг к другу так тесно, что трудно было понять, где кончается одно тело и начинается другое. Ростислав вдыхал их запах, чувствовал их тепло, и эта первобытная близость – не секс, но обещание жизни, отчаянная попытка утвердить себя перед лицом хаоса – наполняла его силой.

Он уже не был испуганным мальчишкой. Он был вожаком стаи, скалой, за которую держатся его женщины. Он не знал, переживут ли они рассвет. Но он знал, что они встретят его вместе. Это было не обещание удовольствия или страсти. Это было таинство, причастие на пороге битвы. И оно связывало их крепче любых плотских уз.

Глава 6.1: За лесной чертой

Пока Ростислав и сёстры делили на троих свою последнюю, возможно, ночь в тишине гончарной мастерской, за лесной чертой, среди беженцев, другой человек не находил себе места. Это был Гордей, отец близняшек. Его сердце, привыкшее к мерному стуку гончарного круга, сейчас билось в груди, как раненая птица. Он отстал от основной группы и метался по опушке, вглядываясь в далёкие, едва различимые огни Вешней Поляны.

Каждый отблеск костра рисовался в его воображении пожаром. Каждый крик ночной птицы казался предсмертным воплем. "Что я наделал? Как я мог их оставить?" – бормотал он, терзая свои волосы. "Этот Ростислав… мальчишка! Горячая голова! Что он может против сорока сабель? Они погибнут… погибнут!"

Он представлял себе самое страшное. Проломленные ворота, визг, смех кочевников… И своих девочек, своих светловолосых Ладу и Миладу, в руках этих… Он не мог даже додумать эту мысль, она обжигала мозг, как раскалённый уголь. Ярость и бессилие поднялись к горлу жёлчью.

"Я вернусь!" – решил он, разворачиваясь. "Плевать! Умру, но умру рядом с ними!"

Тяжёлая рука легла ему на плечо. Он вздрогнул. Перед ним стояла его жена, Агния.

– И что? – её голос был низким и ровным, без единой нотки паники. – Умрёшь. Героем. А дальше? Кто обо мне позаботится?

Агния не была похожа на других женщин в деревне. Высокая, с широкими, сильными плечами. Её лицо было когда-то красивым, но красоту эту пересекал грубый, белёсый шрам, тянувшийся от виска через скулу почти до уголка губ. Этот шрам, память о её молодости, когда она была поленицей, девой-воительницей, служившей в дружине северного князя, отпугивал женихов. Мужики искали в жёнах покорность и миловидность, а от Агнии веяло сталью и опасностью. Они смотрели на шрам и видели в нём уродство, мужланство, вызов.

Только Гордей, тихий, мягкосердечный гончар, увидел другое. Он смотрел не на шрам, а в её глаза, и видел там не горечь, а несгибаемую волю. Он видел женщину, которая знала цену жизни и смерти, которая могла быть нежной, как глина в его руках, и твёрдой, как обожжённый в печи горшок. Он единственный не испугался её силы. Он полюбил её душу, а она полюбила его за то, что он единственный разглядел эту душу за рубцом на её лице.

– Наши дочери… – выдавил Гордей, задыхаясь. – Агния, они…

– Я знаю, кто наши дочери, – спокойно прервала она. – И ты знаешь. Думаешь, это горячая кровь Ростислава заставила их остаться?

Она коснулась пальцами своего шрама.

– Это моя кровь в них говорит. Это моя гордыня. Моя глупость, от которой я бежала на юг, в твою тихую гончарню. Думала, что если буду лепить горшки и рожать детей, то погашу в себе этот огонь. Но он, оказывается, передаётся по крови. Я не смогла их уберечь от самих себя. Они не смогли поступить иначе. Так же, как когда-то не смогла я.

Она притянула мужа к себе. Он, крупный и сильный мужчина, обмяк в её руках и уткнулся лбом в её плечо, как ребёнок. Его тело сотрясали беззвучные рыдания.

– Я вырастила двух воительниц, Гордей. Хотела вырастить хозяек, а вырастила полениц. И они сейчас там, где им и место – рядом с мужчиной, которого они выбрали своим вождём. У них сейчас своя битва.

Агния посмотрела в сторону деревни. В её взгляде не было страха, лишь мрачная, тяжёлая решимость. В этот момент она мысленно была там, за частоколом, стояла плечом к плечу со своими дочерьми. Она передала им по наследству не только светлые волосы, но и несгибаемый дух. И теперь им предстояло пройти своё собственное боевое крещение.

– А у нас – своя битва, – сказала она тихо, но твёрдо. – Выжить. Выжить, чтобы встретить их, когда всё кончится. Если они выживут… им понадобится дом, куда можно будет вернуться. Пойдём.

Гордей поднял голову. Слёзы высохли на его щеках. Он посмотрел в глаза жены и увидел там не только боль, но и знакомый ему огонь. Он кивнул, взял её за руку, и они вместе, два человека, ставшие одним целым, повернулись спиной к деревне и пошли вглубь леса, унося в себе тяжесть родительской любви и гордости.

Глава 7: Дыхание Степи

Рассвет не принёс облегчения. Он лишь окрасил восточный край неба в больной, серо-розовый цвет, похожий на отсвет далёкого пожара. Из этого рассвета, как демоны из преисподней, выехал туман – плотный, молочный, скрывающий землю. Защитники на стенах напряжённо вглядывались в белую пелену, но не видели ничего, кроме колышущихся, бесформенных клочьев.

Но они их слышали.

Сперва это был лишь низкий, вибрирующий гул, который шёл от самой земли и пробирал через подошвы сапог до самых костей. Затем к нему добавилось едва различимое фырканье и похрапывание лошадей. И наконец – чужой, гортанный говор, отрывистые фразы на незнакомом, лающем языке. Враг был рядом. Невидимый, а оттого ещё более страшный.

Лада и Милада, стоявшие у костра с кипятком, сжали руки. Каждый звук из тумана заставлял их вздрагивать. Ростислав, стоявший на небольшой вышке у ворот, почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он крепче сжал рукоять топора. Это было оно. То, чего они ждали всю ночь.

И вдруг туман начал редеть, истончаться, словно его сдувало невидимым ветром. Из белой дымки одна за другой стали проступать фигуры. Сорок всадников. Они не двигались, просто сидели на своих низкорослых, косматых лошадях, похожих на волков своей лохматой шерстью и злобным нравом. Сами всадники были одеты в шкуры и грубую кожу, их лица под меховыми шапками были плоскими, скуластыми, с узкими, немигающими глазами. Они сидели неподвижно, как изваяния, их кривые сабли и короткие луки висели на сёдел. От них веяло запахом немытого тела, конского пота, степной пыли и крови. Это было дыхание чуждого, безжалостного мира.

Вперёд выехал их предводитель. Приземистый, кривоногий, он сидел в седле так, будто родился в нём. Его лицо под лисьей шапкой-малахаем было страшным полотном жестокости: изрезанное шрамами, с перебитым носом и тонкими, злыми губами. Это был Батур. Он остановил своего коня в сотне шагов от ворот. За ним двое воинов волокли на верёвках двух людей. Это были русичи. Их руки были связаны за спиной, они шли, спотыкаясь, едва поспевая за лошадьми. Их одежда была разорвана в клочья, тела покрыты грязью и запекшейся кровью, а лица – масками отчаяния.

На стенах повисла мёртвая тишина. Каждый защитник чувствовал на себе сорок пар хищных, оценивающих взглядов.

Глава 8: Голос Змея

– Эй, в деревне! – прокричал Батур, и его гортанный, скрежещущий голос легко пронзил утренний воздух. Он не говорил, он лаял, как пёс. – Я, Батур! Я знаю, что вы там прячетесь, как мыши в норе!

Он обвёл взглядом частокол, и в его глазах блеснула насмешка.

– Слушайте меня, и, может, доживёте до вечера. Выходите с миром, и я вас не трону. Выносите всё: зерно, мёд, скот, баб ваших… что у вас есть. Мне нужно только ваше добро! Сопротивление бесполезно! Посмотрите!

В доказательство своих слов он лениво кивнул своим воинам. Те грубо дёрнули за верёвки, и двое пленных рухнули на колени. Один из кочевников спрыгнул с коня и с силой ударил пленника кулаком в лицо. Раздался глухой, мокрый звук и крик боли.

– Эти дурни из Южной Заимки тоже решили поиграть в героев. Глупцы! – Батур засмеялся, и смех его был похож на кашель больного зверя. – Их деревня теперь – просто куча пепла. Ветер носит по ней золу их детей. Их скот мы съели вчера. А их бабы… – он сделал паузу, обводя своих воинов грязным, сальным взглядом. – Их бабы теперь греют моих воинов по ночам. Они сначала кричали, да. Но потом привыкли. Они хорошо служат. И ваши тоже будут служить, если будете упрямиться.

При этих словах Ростислав почувствовал, как ледяная ярость выжигает страх. Он невольно обернулся и увидел лица Лады и Милады. Они стояли белые, как полотно, с широко раскрытыми глазами, полными ужаса и отвращения. Это была не просто угроза смертью. Это была угроза чем-то худшим.

– Но я сегодня добрый! – продолжал Батур. – Смотрите! Я отпущу этих двух к вам! Пусть они расскажут вам, что бывает с упрямцами. И пусть расскажут, какие податливые у них жёны.

Его воины разразились сальным хохотом.

– Убирайтесь в лес. Бросайте всё. И останетесь живы. Просто мужиками без дома и без баб. Но живыми. Даю вам время, пока солнце не поднимется на высоту копья.

Двое кочевников спешились, кривыми ножами перерезали верёвки и с силой пнули пленных в спины.

– Идите! Расскажите им!

Двое несчастных, шатаясь, как пьяные, побрели к воротам.

Глава 9: Ярость побеждённых

Ростислав приказал приоткрыть калитку и впустить их. Как только двое мужчин оказались внутри, они рухнули на землю. Один бился в рыданиях, второй, постарше, тяжело дышал, сплёвывая на землю кровью и выбитыми зубами. Лада и Милада подбежали к ним с водой.

Это был Степан-бортник и его юный племянник, почти мальчик.

– Не надо было… – шептал Степан, отталкивая кружку. – Надо было там сдохнуть…

– Что случилось? – спросил Ростислав, присаживаясь рядом.

Степан поднял на него безумный, воспалённый взгляд.

– У нас было двадцать мужиков. И ворота… хлипкие, на кожаных петлях. Они вырвали их за пять минут. Схватили коней, и… всё. Всё кончилось за час. – Он замолчал, с трудом сглатывая. – Я видел, как они тащили мою жену… мою Оксану… в амбар. Слышал, как она кричала. А я стоял со связанными руками и слушал… А потом её вывел сам Батур… и кинул своим псам.

Его племянник завыл, уткнувшись лицом в землю. Защитники слушали в мёртвой тишине. Рассказ Степана был страшнее любых угроз Батура. Это была голая, жуткая правда.

Степан замолчал, а потом его взгляд сфокусировался, стал осмысленным. Он посмотрел на забаррикадированные ворота, на котлы с кипятком, на решительные лица Ростислава и Борислава. Что-то изменилось в его глазах. Вместо безнадёжного отчаяния там начала разгораться тусклая, но яростная искорка. Искорка ненависти.

– У вас… у вас ворота крепкие, – прохрипел он. – У вас, может, и выйдет.

Он медленно, с трудом, поднялся на ноги, опираясь на плечо Ростислава.

– Я в лес не пойду. Там не спрятаться. Лучше здесь сдохну, но хоть одного из них заберу с собой. Дайте топор.

Второй, его племянник, был сломлен. Он лишь качал головой и плакал. Но Степан, переживший ад и потерявший всё, обрёл новую, страшную цель. Ростислав кивнул одному из парней, и тот протянул Степану тяжёлый боевой топор. Рука бортника, ещё недавно слабая и дрожащая, сомкнулась на рукояти с силой капкана.

За стенами деревни кочевники ждали. Смеялись, что-то громко обсуждая. Они не сомневались в исходе.

Но внутри, в тишине, к двадцати трём защитникам прибавился ещё один. И он был страшнее любого из них, потому что ему уже нечего было терять.

Глава 10: Огненный дождь

Солнце оторвалось от горизонта и зависло в небе на высоте копья, равнодушно освещая сцену грядущей резни. Время, отведённое на жизнь, вышло. Батур не стал тратить слова на новые угрозы. Он просто поднял руку, сжатую в грязный кулак.

По этому знаку половина его отряда – двадцать всадников – сработали как один механизм. Они вытащили из колчанов особые стрелы, толстые и неуклюжие, с наконечниками, густо обмотанными просмоленной паклей и сухим мхом. Другие воины, держа в руках тлеющие фитили, быстро обошли ряды, и над степняками, как болотные огоньки, вспыхнули два десятка маленьких, чадящих факелов.

– АЙДА-А-А! – взревел Батур, и этот гортанный, нечеловеческий клич стал спусковым крючком.

С воем и гиканьем, подражая крикам хищных птиц, кочевники пустили лошадей вскачь. Они не неслись прямо на стены. Они начали кружить перед частоколом, как стая волков, сбивая с толку лучников на башне и поднимая клубы пыли. И из этого хаоса, из этого дикого танца смерти, в небо взвился огненный рой.

Это было жуткое и по-своему завораживающее зрелище. Десятки горящих стрел по высокой, изящной дуге полетели на беззащитную, замершую в ожидании деревню. На мгновение они зависли в высшей точке, а затем, со свистом и шипением, начали падать вниз.

– ТУШИТЬ! – крикнул Ростислав со стены, его голос утонул в общем гвалте.

Стрелы со звуком рвущейся ткани вонзались в сухие, многолетние соломенные крыши. Секунда тишины – и одна, потом другая, потом третья изба вспыхнули, как будто их обмазали жиром и подожгли. В небо взметнулись столбы чёрного, едкого дыма, смешавшегося с запахом горящего дерева, соломы и чего-то ещё – палёных шкур, хранящихся на чердаках, сушёных трав. Деревня начала гореть.

Начался ад внутри ада. Лада, Милада и четверо парней, выделенных Бориславом в "пожарную команду", бросились в бой с огнём. Это была иная война – не со сталью, а со стихией, не менее безжалостной. Они защитили лица мокрыми тряпками и кинулись в самое пекло. Воздух здесь был раскалён, дышать было почти невозможно, жар обжигал лёгкие.

Они действовали с отчаянной, животной яростью. Сбивали пламя тяжёлыми мокрыми мешками, рубили топорами горящие стропила, чтобы огонь не перекинулся на соседние строения. Мир для них сузился до огня, дыма, треска дерева и собственных криков.

Две крыши занялись всерьёз, огонь, как живое, оранжевое чудовище, уже лизал почерневшие стены, подбираясь к окнам. Амбар! Если загорится амбар с сеном – сгорит вся деревня.

Лада, не раздумывая ни секунды, увидела прислонённую к стене хлипкую лесенку. Схватив два ведра с водой, она с нечеловеческой для её хрупкого тела силой взобралась по ней на крышу сарая. Она стояла там, на самом краю, окутанная дымом, хрупкая фигурка на фоне ревущего пламени. Она заливала водой тлеющую солому, которая шипела и чадила ей прямо в лицо, заставляя кашлять и плакать. Её светлые волосы, выбившиеся из косы, были покрыты сажей, платье в нескольких местах уже тлело от падающих искр.

Милада в это время вела свою битву. Занялась старая баня, пристроенная к дому. Дверь заклинило. Не теряя времени, она плечом вышибла хлипкую дверь и ввалилась внутрь. Там было, как в преисподней. Жар, пар, дым. Она вытаскивала изнутри тяжёлые деревянные шайки и кадушки с водой, выливая их на горящую стену. Её нежная кожа покрылась красными пятнами ожогов, рубаха промокла от пота и воды, прилипнув к телу и обрисовывая грудь и спину так, словно она была нагой. Но она не замечала боли.

Ростислав, стоявший на стене и отдававший приказы, разрывался между необходимостью следить за врагом и желанием броситься к ним на помощь. Он с тревогой и звериной, тёмной гордостью следил за сёстрами. Каждая искра, падавшая на их одежду, обжигала его самого. Он видел их не как жертв, а как воительниц. Он видел Ладу, стоящую в огне, как языческая богиня, повелевающая стихией. Он видел Миладу, выносящую воду из горящей избы, упрямую и сильную. Их страх переплавился в ярость, их красота стала дикой, первобытной. Они были не просто сёстрами-гончарками. Они были валькириями, танцующими в агонии огня.

В этот момент, глядя на них, он понял нечто важное. Он желал их не только как мужчина – женщину. Он восхищался ими как воин – воином. И эта смесь грубой похоти и безмерного уважения, эта первобытная, яростная красота двух сражающихся за свой дом девушек навсегда врезалась ему в память, выжженная там огнём и дымом этого утра.

Глава 11: Стальные когти

Пока дым над деревней становился всё гуще, Батур понял, что пожар – это лишь прелюдия. Он должен был сломить волю защитников, заставить их метаться, отвлечь. И пока те были заняты огнём, он начал настоящий штурм.

– Крючья! – рявкнул он.

Шестеро самых дерзких и умелых всадников вырвались из кружащей массы. Они прикрывались небольшими круглыми щитами из твёрдой кожи, обтянутой вокруг деревянного каркаса, и на бешеной скорости понеслись прямо к воротам. Ярило и Всеволод с башни успели сделать лишь по одному выстрелу. Одна стрела беспомощно отскочила от щита, вторая пропала без вести.

Всадники подскочили вплотную к частоколу, почти под самую стену. С сёдел они сорвали тяжёлые стальные крючья, похожие на когти хищной птицы, привязанные к толстым верёвкам из конского волоса. Раскрутив их над головой, они с силой метнули их вверх.

Два крюка не долетели. Четыре – со скрежетом, от которого по коже бежали мурашки, впились в верхнюю кромку ворот и частокола. Стальные когти вонзились в податливое дерево с отвратительным, чавкающим звуком.

– ТАЩИ! – взревел один из кочевников, и его крик был сигналом для остальных.

Четверо всадников, чьи крючья достигли цели, резко развернули своих выносливых лошадей и что есть мочи ударили по их крупам короткими плетьми-камчой. Удар плети звучал, как выстрел. Лошади, взвизгнув от боли, рванули с места.

Верёвки натянулись, как струны на гигантском луке, зазвенели от напряжения. Казалось, они вот-вот лопнут. Лошади дико храпели, вытягивая шеи, их мышцы бугрились под лоснящейся от пота шкурой. Они упирались, почти ложась на землю, и из-под их копыт летели комья земли и травы.

Изнутри деревни раздался чудовищный треск и стон. Баррикада, которую Ростислав и его парни возвели ночью, держала мёртвой хваткой. Огромные брёвна и старые телеги приняли на себя всю чудовищную силу рывка. Ворота скрипели, деформировались, дерево трещало, из щелей сыпалась труха, но они держались. Весь частокол ходил ходуном, но не поддавался.

Ростислав, стоявший на помосте над воротами, видел перед собой напряжённые, потные спины врагов. В этот момент лучники на башне, наконец, нашли свои цели. Они целились не в людей, а в животных, как и учил Борислав.

Одна стрела, пущенная рукой Ярило, вонзилась глубоко в мясистый бок лошади. Та издала дикий, почти человеческий визг, вздыбилась, бешено молотя копытами по воздуху, и сбросила седока прямо под ноги другим коням. Вторая стрела, выпущенная Всеволодом, нашла свою цель ещё удачнее: она проскользнула в узкую щель между щитом и плечом всадника, глубоко войдя в подмышку. Кочевник взревел, выронил поводья и вцепился в древко, пытаясь выдернуть зазубренный наконечник, который уже рвал его сухожилия и мышцы.

В суматохе один из оставшихся крючьев сорвался. Но трое всё ещё тянули.

– КИПЯТОК! – взревел Борислав, и его голос перекрыл шум боя.

Ростислав и ещё двое парней, стоявшие у булькающих котлов, не медлили. Схватив котёл за ручки специальными ухватами, они подтащили его к краю помоста и опрокинули.

Шипящий, смертоносный водопад обрушился на головы штурмующих. Это был не просто кипяток. В котёл бросили всё, что могло усилить боль – золу, жир, мелкие раскалённые угли. Эта адская смесь попадала на непокрытые участки кожи, мгновенно вызывая волдыри. Она затекала под одежду, в складки шкур, под шлемы. Шёлк и кожа, нагретые до предела, прилипали к телу, и отделить их можно было только вместе с мясом.

Крики боли перекрыли всё. Это были не человеческие крики, а животный, первобытный вой. Один из кочевников, залитый кипятком с головы до ног, выронил поводья и рухнул с коня. Он катался по земле, пытаясь сорвать с себя дымящуюся одежду и, казалось, саму свою варёную кожу, сдирая ногтями плоть. Его конь, тоже ошпаренный, обезумев от боли, понёсся прочь, волоча за собой всадника, запутавшегося в стремени.

Мучения оборванца прекратил Всеволод. Хладнокровно наложив стрелу, он выстрелил ему прямо в глаз. Тело дёрнулось и затихло.

Атака захлебнулась в грязи, крови и воплях. Оставшиеся всадники, увидев судьбу своих товарищей, в панике обрубили верёвки. Они с проклятиями отступили, унося своих раненых и обожжённых, оставляя на поле боя двух мёртвых и одного изувеченного, корчащегося в агонии товарища.

Первая волна была отбита. Но цена спокойствия была высока – один из котлов с кипятком был пуст. А день только начинался.

Глава 12: Сердце молота

Батур смотрел на то, как его воины тащат назад обожжённого, вопящего товарища, и его плоское лицо исказилось от холодного, безмолвного бешенства. Он недооценил этих лесных крыс. Они не просто огрызались – они кусали больно, с ядом. Он потерял двух воинов, ещё трое были серьёзно ранены, а он даже не пробил их хлипкий забор. Попытка взять эту мышеловку нахрапом провалилась, оставив после себя лишь запах горелой плоти и привкус унижения. Его воины начинали роптать. Он видел это по их взглядам. Быстрый набег превращался в постыдную осаду.

Хватит игр.

– ТАРАН! – его голос был не громким, а сжатым, как пружина, полным сдавленной ярости. – Срубить им эту гнилую дверь!

Десяток кочевников, самых крепких и тяжёлых, спешились. Они действовали быстро и слаженно, как стая волков, загоняющая оленя. Несколько ударов топорами – и молодое, но толстое дерево, росшее на краю поля, рухнуло на землю. Они споро обрубили сучья, оставив лишь голый, увесистый ствол. Прикрываясь своими круглыми щитами от редких и уже не таких точных стрел уставших лучников, они подхватили импровизированный таран на плечи и, тяжело дыша, двинулись к воротам.

Для защитников внутри наступила самая страшная часть осады. Не активный бой, где можно было что-то сделать, а беспомощное, мучительное ожидание. Они видели, как враги готовят таран. Видели, как они приближаются. И ничего не могли предпринять. Единственный оставшийся котёл с кипятком берегли как зеницу ока. Стрелы были почти на исходе.

И вот таранщики подошли. Они раскачали бревно и, с дружным, гортанным выдохом, ударили.

БУМ!

Это был не просто звук. Это было сотрясение. Вся деревня содрогнулась, словно от удара гигантского молота по наковальне мира. Ворота застонали, вздрогнули, но выдержали. Пыль посыпалась со стен. Где-то испуганно вскрикнула одна из девушек.

БУМ!

Второй удар был сильнее. Он отдался в груди каждого защитника, заставив сердце сбиться с ритма. Он прошёл по земле, по частоколу, по рукам, сжимавшим оружие. Это был не просто удар по дереву. Это был удар по их нервам, по их воле, по их надежде.

БУМ!

Казалось, это бьётся гигантское, злое сердце самой смерти, отмеряя последние секунды их жизни. Ритмичный, неотвратимый, методичный.

Внутри, за воротами, стояла напряжённая тишина. Ростислав, Борислав, Степан-бортник и все остальные, кто должен был встретить врага в проломе, стояли, вцепившись в оружие до побелевших костяшек. Их лица блестели от пота. Мышцы свело от напряжения. Они ничего не могли сделать, только стоять и слушать, как их единственный щит, их последняя преграда – деревянные ворота – медленно, мучительно умирает под ударами.

Щепки размером с ладонь начали отлетать внутрь, со свистом проносясь мимо голов. Через растущие щели Ростислав видел искажённые натугой, потные, яростные лица врагов. Видел их жёлтые зубы, оскаленные в усилии. Слышал их тяжёлое дыхание и хриплые команды. Дерево трещало, испуская предсмертный стон. Баррикада внутри уже не помогала – таран не пытался сдвинуть ворота, он просто проламывал их насквозь.

Ростислав сглотнул. Горло пересохло. Он бросил взгляд на Ладу и Миладу, которые стояли поодаль, сжимая в руках бинты и фляги с водой. Их глаза были прикованы к воротам. На их лицах застыла маска ужаса и решимости.

Десятый удар. Или двенадцатый? Они уже сбились со счёта.

И после очередного «БУМ» раздался оглушительный, рвущий уши треск, с которым не сравнится ни один раскат грома. Одна из створок ворот, та, что уже была повреждена «кошками», не выдержала. Она разлетелась на куски, как будто взорвалась изнутри.

Проход был открыт.

На мгновение всё замерло. В проём хлынул солнечный свет, подняв в воздух облако едкой древесной пыли. И в этом облаке, как демоны из ада, стояли силуэты кочевников с тараном. Тишина продлилась одно биение сердца. А потом раздался победный рёв, и первые из них, бросив бревно, шагнули внутрь.

Глава 13: Стена из плоти и стали

Пыль ещё не осела, а победный рёв кочевников уже захлебнулся.

В тёмном проломе, куда они ожидали ворваться, как волчья стая в овчарню, их ждала преграда. Не баррикада из дерева, а живая стена из плоти и стали. Импровизированная, отчаянная, но страшная в своей ярости.

Десять человек. Ростислав, Борислав, Степан-бортник и ещё семеро самых крепких парней, что остались на ногах. Они встали плечом к плечу так плотно, что казались единым организмом. Они выставили вперёд то, что у них было – короткие охотничьи копья, заточенные колья, два старых дружинных меча. Это был не строй, это был живой, дышащий, рычащий ёж, о который предстояло разбиться набегающей волне.

– НАЗАД НИ ШАГУ! ДЕРЖАТЬ! – прохрипел Борислав, и в его голосе было столько старой, закалённой в боях ярости, что даже кочевники на мгновение замешкались.

А потом первый из них, самый дерзкий, с кривой саблей наголо, прыгнул в пролом. Он не успел даже замахнуться. Три копья одновременно, без команды, ткнулись ему в грудь и живот. Он коротко взвизгнул, изо рта хлынула кровь, и он рухнул на колени, загородив проход своим собственным телом.

И тогда начался ад.

Кочевники, оправившись от первого шока, с животным рёвом ринулись вперёд. Они лезли напролом, на копья, на мечи, давя массой. В узком пространстве ворот преимущество в числе исчезло, тактика отступила на задний план. Началась не битва, а кровавая, звериная мясорубка. Давка, в которой люди рубили, кололи, кусали друг друга. Упавших не поднимали, по ним топтались, превращая тела в кровавую кашу под ногами. Воздух мгновенно наполнился омерзительным, густым запахом – смесью свежей крови, горячего пота, вони немытых тел и едкого, сладковатого запаха вспоротых животов и выпущенных внутренностей.

Ростислав забыл всё, чему его учили. Все приёмы и стойки вылетели из головы. Остались только инстинкты. Он превратился в машину смерти, работающую на чистой ярости. Он ревел, но не слышал собственного голоса. Его рабочий топор стал продолжением руки. Он рубил. Коротко, экономно, зло. Он не целился, тело само находило цели: уязвимое горло, открытое лицо, незащищённая шея, кисть, сжимающая оружие. Кровь брызгала ему в лицо, горячая и липкая, он её не замечал, лишь моргал, чтобы она не заливала глаза. Его мир сузился до пространства в один взмах топора. Он видел только вражеские глаза, полные ненависти, и старался, чтобы они погасли.

Рядом с ним, забыв про хромоту и годы, коротко и точно, как дятел, работал копьём Борислав. Он не кричал, лишь тяжело, хрипло дышал. Удар в живот. Выдернул. Удар в глотку. Выдернул. Движения отточены десятилетиями, тело помнило то, что уже начал забывать разум. Он был старым, но смертоносным, как старый, но всё ещё ядовитый змей.

А Степан-бортник дрался с молчаливой, страшной яростью обречённого. Он не защищался. Он не ставил щит, он лишь подставлял под удары плечо и руку. Его целью была не жизнь, а смерть. Как можно больше чужих смертей. Он вкладывал в каждый удар всю свою боль, всю ненависть за свою жену, за свой растоптанный дом. Он был ужасен в своём горе. Когда очередной кочевник прорвался слишком близко, пытаясь достать Ростислава, Степан шагнул ему навстречу и просто вогнал свой топор ему в переносицу. С хрустом, от которого у стоящих рядом свело зубы.

Но стена из плоти не могла держаться вечно.

Глава 14: Первая кровь

Врагов было слишком много. Они лезли, как саранча, переступая через скользкие, дёргающиеся тела своих товарищей. На одного убитого приходили двое новых. Частокол копий начал редеть. Двое защитников, стоявших по краям, упали, сражённые ударами сабель. Стена щитов прогнулась.

Ростислав отшвырнул ногой тело врага и увидел, что линия сломана. Он понимал – это начало конца. Он видел, как Батур стоит позади, не вмешиваясь, и посылает вперёд всё новых и новых воинов, как дровосек кидает поленья в огонь.

В этот момент тонко, по-детски, почти как девчонка, вскрикнул молодой Велемир, парень, что ещё вчера хвастался перед девками своей силой. Один из кочевников, присев на корточки, из-под щитов, снизу вверх, ударил его копьём в живот, туда, где кончалась кольчуга и начиналось беззащитное тело. Велемир выронил топор и отшатнулся назад, глядя на древко, торчащее из его живота, с детским недоумением. Он сделал ещё шаг и рухнул.

К нему тут же подскочили Лада и Милада. С криком, который был слышен даже сквозь рёв боя, они оттащили его в сторону. Их лица, перепачканные сажей, теперь были забрызганы свежей, алой кровью. Забыв про всё, они опустились над ним на колени. Они уже не думали о чистоте – они рвали зубами и руками свои собственные рубахи, пытаясь сделать хоть какие-то бинты.

Лада, дрожащими руками, попыталась зажать страшную рану, из которой вываливалось что-то розовое и блестящее. Её пальцы погрузились в тёплую, липкую кровь.

– Воды… – прошептал Велемир.

Милада поднесла к его губам флягу, но он уже не мог пить. Он сделал один судорожный вдох, его тело выгнулось и обмякло. Глаза, полные боли и удивления, остекленели, уставившись в задымлённое небо.

Он был мёртв.

Это была первая их потеря.

Лада так и застыла, стоя на коленях в луже крови своего друга, глядя на свои руки, с которых стекало тепло его жизни. Мир сузился до этой лужи. До запаха этой крови. В этот миг её детство кончилось.

Но плакать было некогда. В проломе уже хрипел, падая, Степан-бортник. Он всё же нашёл свою смерть. Но даже падая с двумя стрелами в груди, он успел последним ударом раскроить череп кочевнику, который, судя по богатой одежде, был не последним человеком в отряде.

Линия обороны рухнула.

Глава 15: Дыхание Смерти

Со смертью Степана стена щитов не просто прогнулась – она рассыпалась, как глиняный горшок, ударившийся о камень. Проход был свободен, и кочевники, как грязный поток, хлынули внутрь. Их победный вой теперь звучал не перед воротами, а в самом сердце деревни. Они растекались по улицам, опьянённые кровью и предвкушением добычи.

Для оставшихся в живых защитников наступил конец. Бой распался на отдельные, отчаянные схватки. Каждый теперь был сам за себя. Стойкость сменилась агонией. Защитники выдыхались. Их руки, налитые свинцовой усталостью, едва держали оружие. Дыхание вырывалось из лёгких рваными, болезненными хрипами. Щиты, изрубленные в щепки, больше не защищали.

Ростислав чувствовал, как жизнь утекает из него вместе с кровью. Кривая сабля всё-таки достала его, полоснув по левому плечу. Боль была острой, обжигающей, и с каждым движением она становилась всё сильнее. Тёплая, липкая кровь уже промочила всю рубаху, стекая по руке и делая рукоять топора скользкой. Его щит, расколотый несколькими ударами, держался на честном слове.

Он отступил на пару шагов, тяжело дыша, и увидел рядом Борислава. Старый воин, привалившись к стене избы, пытался перевести дух. Его лицо было серым, грудь вздымалась отчаянно, как у загнанной лошади. Один из кочевников, молодой и быстрый, с ухмылкой увидел слабость старика и бросился на него, замахиваясь саблей для лёгкой победы. Ростислав, собрав последние силы, рванулся вперёд и подставил свой разбитый щит. Удар пришёлся по нему, окончательно развалив его на куски. Ростислав оттолкнул кочевника и рубанул его топором по ногам. Тот с воплем рухнул.

Но тут же, из-за угла, выскочили ещё двое. Ростислав оказался один против них. Времени поднять другой щит не было. Он отбил удар одного, но второй, зайдя сбоку, уже замахивался кривой саблей для смертельного, последнего удара. Ростислав видел его оскаленные зубы, видел торжество в его узких глазах. Он видел лезвие, сверкнувшее на солнце. Всё. Он успел лишь закрыться левой рукой, зная, что это бесполезно. Он мысленно увидел лицо Лады и Милады, их испуганные глаза… Казалось, всё кончено.

За его спиной Лада, очнувшись от оцепенения над телом Велемира, закричала. Но это был не крик ужаса. Это был рёв раненой волчицы. Схватив топор, выпавший из руки мёртвого друга, она бросилась вперёд, наперерез второму кочевнику, замахнувшемуся на Ростислава. Она не умела драться, она не знала, как держать оружие, но в этот момент её вела только слепая, инстинктивная ярость. Она просто хотела вцепиться в глотку тому, кто собирался убить её мужчину.

Всё замерло. Удар, который должен был снести голову Ростиславу, так и не опустился.

Глава 16: Голос Надежды

В этот самый момент, когда надежда окончательно умерла, и единственным, что осталось, был отчаянный жест любви, с севера донёсся звук.

Он ворвался в какофонию боя, перекрывая крики, стоны и лязг стали.

Это был звук рога.

Но не гортанный, воющий рог кочевников. Это был громкий, ясный, поющий звук славянского боевого рога. Звук, который обещал не смерть, а спасение. Он был похож на голос самого Перуна, спустившегося с небес.

Все, кто мог слышать, замерли. Кочевник, замахнувшийся на Ростислава, опустил саблю и растерянно обернулся. Лада застыла в двух шагах от него, с поднятым топором. На мгновение битва остановилась.

А потом на холме, на северной окраине поля, из-за перелеска, как призраки, вылетела конная лава.

Они появились из ниоткуда. Словно их породил сам лес. Десятка три всадников. Не кочевники на низкорослых лошадках, а рослые мужи в добротных, сверкающих на солнце кольчугах, на мощных боевых конях. Их круглые щиты, большие, надёжные, были окрашены в красный цвет крови и ярости. Впереди мчался их предводитель с поднятым мечом, и его длинный русый ус развевался на ветру.

Это был передовой разъезд киевской дружины, спешивший на помощь Переяславлю.

Увидев их, Ростислав почувствовал, как по его телу прошла не волна облегчения, а разряд молнии. Ноги, которые секунду назад подкашивались, снова налились силой. Боль в плече отступила. В нём взорвалось второе, третье, десятое дыхание, подпитываемое дикой, мстительной радостью.

Кочевник, что стоял перед ним, всё ещё смотрел на приближающихся дружинников с ужасом и непониманием. Он даже не заметил, как топор Ростислава снёс ему пол-черепа.

Тело рухнуло к его ногам. Ростислав обернулся и увидел застывшую Ладу с топором в руках, с лицом, искажённым яростью. Он выхватил у неё оружие.

– Назад! – рыкнул он на неё, и уже не ей, а своим уцелевшим бойцам, которые, как и он, смотрели на приближающуюся помощь с неверящей радостью, крикнул: – НЕ ДАТЬ ИМ УЙТИ!

Глава 17: Красный прибой

Для кочевников, которые уже растеклись по деревне, предвкушая лёгкую добычу, грабёж и насилие, появление киевской дружины было ударом грома с ясного неба. Удар в спину. Удар, которого они не ждали. Их животная, пьянящая радость победителей в одно мгновение сменилась ледяным ужасом загнанного в угол зверя.

Батур, стоявший у пролома и наблюдавший за резнёй, был первым, кто осознал весь масштаб катастрофы. Это не были ополченцы. Это были профессиональные убийцы на тяжёлых конях, закованные в железо. Это была дружина князя. Он понял, что его маленький грабительский отряд попал в ловушку. Между молотом, который спускался с холма, и наковальней из оставшихся, но теперь обезумевших от ярости защитников деревни.

– НАЗАД! К КОНЯМ! – взревел он, пытаясь перекричать нарастающий гул.

Но было поздно.

Киевская дружина не стала перестраиваться или выжидать. Они ударили с ходу, единым монолитом. Конная лава, красная от цвета щитов, врезалась в ряды растерянных, спешенных кочевников.

Это была не битва. Это было истребление. Профессионалы против мародёров. Тяжёлый конь сшибал человека, как щепку, ломая ему кости. Широкий дружинный меч опускался на незащищённую шею или спину, почти разрубая тело пополам. Боевой топор-чекан с отвратительным хрустом проламывал черепа.

Крики ужаса и предсмертной боли, короткие, прерывающиеся, смешались с яростными, дружными боевыми кличами дружинников: «За Русь!», «На них!». Кочевники, ещё минуту назад бывшие охотниками, теперь стали дичью. Они бежали, бросая оружие, пытаясь добраться до своих коней, но тяжёлые всадники настигали их и рубили, не зная жалости.

Увидев это, Ростислав почувствовал, как в нём что-то взорвалось. Боль, усталость, страх – всё исчезло, смытое волной чистой, первобытной, пьянящей ярости. Это была не просто надежда. Это был шанс на возмездие.

– ЗА МНОЙ! БЕЙ ИХ! – крикнул он, и его голос сорвался на звериный рёв.

И его израненный, почти уничтоженный, но теперь опьянённый надеждой отряд вырвался из кровавого пролома, в который они так долго не пускали врага. Они бросились не в атаку, а в погоню. Это была чистая, незамутнённая, сладкая, как мёд, месть.

Охотники Ярило и Всеволод, сменив бесполезные теперь луки на топоры, действовали со своей лесной, безжалостной эффективностью. Они не гонялись за всадниками. Они подбегали сбоку и рубили подколенные сухожилия вражеским лошадям. Животные с визгом валились на землю, погребая под собой седоков, и братья-охотники добивали беспомощных врагов короткими ударами в горло.

Даже оставшиеся в живых парни, ещё недавно бывшие просто крестьянами, теперь убивали с холодной яростью. Они настигали раненых, спотыкающихся степняков и молча, деловито, приканчивали их, вкладывая в удар всю боль за мёртвого Велемира, за поруганного Степана, за свой страх.

Глава 18: Вкус крови

Ростислав не чувствовал боли в раненом плече. Он видел лишь спины убегающих врагов. Он догнал кочевника, который почти вскочил в седло, схватил его за одежду и с силой сдёрнул на землю. Кочевник попытался развернуться, выхватить нож, но Ростислав уже был над ним. Он навалился на него всем телом, прижав к земле.

А потом он начал бить.

Он бил его топором. Не лезвием, а обухом. Снова, и снова, и снова. В лицо. Он не рубил, он дробил. С каждым ударом он выкрикивал всё, что накопилось в нём за эту ночь и это утро.

(За Велемира!) БУМ! (За страх сестёр!) БУМ! (За свой позор!) БУМ! (За всё!) БУМ!

Он бил, пока лицо врага не превратилось в кровавое, неузнаваемое месиво из костей, зубов и мозгов. Он остановился, только когда его рука онемела от напряжения. Тяжело дыша, он поднялся. Вкус крови и соли стоял у него во рту. И этот вкус был ужасен и прекрасен одновременно.

Земля вокруг деревни, и внутри неё, превратилась в кровавую кашу, смешанную с грязью, пеплом и внутренностями. Оставшиеся в живых кочевники, видя, что их вожака Батура срубил одним ударом предводитель киевлян, окончательно потеряли волю к сопротивлению. Их отряд распался. Они рассыпались по лесу, как тараканы, спасая свои шкуры. Дружинники, не давая им опомниться, погнались за ними, чтобы вырезать всех до последнего.

И вот, в мёртвой, оглушающей тишине, наступившей после боя, посреди трупов своих и чужих, стояли выжившие защитники Вешней Поляны. Грязные, окровавленные, шатающиеся от усталости и потери крови. Вокруг них догорали дома. У их ног лежали мёртвые враги и мёртвые друзья.

Они стояли и медленно осознавали две простые вещи.

Они победили.

И они никогда, никогда уже не будут прежними. Мальчики, пошедшие в бой, умерли сегодня утром. С поля битвы уходили мужчины, познавшие вкус чужой и своей крови.

Глава 19: Тишина

Рёв битвы стих не сразу. Он уходил волнами, как отлив, оставляя на берегу сознания тину из ужаса и усталости. Последние крики замерли вдали, в лесу, куда киевская дружина ушла вершить свою кровавую справедливость. И тогда на деревню опустилась тишина. Оглушающая, вязкая, почти физически ощутимая. Её можно было потрогать, и она была бы липкой от крови и пепла.

Её нарушали лишь три звука. Сухой, нервный треск догорающих стропил. Утробное, ненасытное жужжание тысяч мух, которые уже тучами слетались на свежий пир. И тихие, похожие на скрип несмазанной телеги, мучительные стоны раненых. Своих и чужих.

Ростислав стоял посреди этого, едва держась на ногах. Он опёрся на свой окровавленный топор, используя его как костыль, и его била дрожь. Не от холода, а от того, как резко его покинуло боевое безумие. Адреналин, державший его на ногах, бурливший в крови и дававший нечеловеческую силу, ушёл, оставив после себя лишь звенящую пустоту, подступающую к горлу тошноту и острую, пульсирующую боль в раненом плече. Каждый удар сердца отдавался в ране вспышкой огня.

Он медленно, как старик, обвёл взглядом поле боя. Его дом. Его деревню. Трупы. Он никогда не видел столько мёртвых. Свои – те, с кем он вчера пил квас, – и чужие, с искажёнными в предсмертной ярости или ужасе лицами, лежали вперемешку в неестественных, сломанных кукольных позах. Руки, раскинутые к небу. Глаза, удивлённо смотрящие в никуда. Вывалившиеся внутренности, блестящие на солнце, как змеи. Кровь пропитала землю, превратив её в тёмную, чавкающую грязь. Воздух был тяжёлым от густого, сладковатого, тошнотворного запаха смерти.

Он победил.

Но победа пахла падалью и выглядела как скотобойня.

К нему, шатаясь, пробираясь между телами, подошли Лада и Милада. Они шли, как две тени, как лунатички, их движения были заторможенными, механическими. Их лица, нежные и юные, были перепачканы сажей и забрызганы чужой, быстро темнеющей на солнце кровью. В глазах застыл пережитый ужас, они были огромными, пустыми и абсолютно сухими. Слёзы, казалось, выгорели внутри вместе со всем остальным. Они прошли через огонь и через смерть, и это оставило на их душах такие же ожоги, как и на руках.

Они не сказали ни слова. Просто подошли и встали по обе стороны от него, прижавшись к его бокам. Ростислав обнял их – или скорее, просто уронил на их плечи свои тяжёлые, свинцовые руки. Они были единственной точкой опоры в этом рушащемся мире. Он чувствовал их тепло, чувствовал, как мелко дрожат их тела, и эта дрожь передавалась ему. Их близость, их живая, горячая плоть, их запах пота, дыма и страха – это было единственное, что сейчас казалось реальным.

Они держались за него, за своего мужчину, за своего вождя, который провёл их через ад и вывел живыми. А он держался за них, за своих женщин, которые не сбежали, которые дрались рядом и ради которых он выжил. Три выживших, израненных, опустошённых островка в безбрежном море смерти.

Ростислав закрыл глаза. В его сознании, на фоне трупов и пожарищ, вспыхнула другая картина: ночная гончарня, их сплетённые тела, жаркое дыхание, обещание… Они были его ещё до битвы. Теперь, после неё, они были им спаяны воедино. Эта связь, закалённая в крови, была прочнее любой клятвы, любого брачного обряда. Это было нечто первобытное. Самка и самец, пережившие нападение и теперь зализывающие раны в своём разорённом логове.

Он почувствовал, как рука Лады скользнула по его груди и осторожно коснулась раны на плече. От её прикосновения боль не утихла, но изменилась, стала чем-то осмысленным. Милада просто положила голову ему на здоровое плечо, утыкаясь в его шею. Её волосы щекотали кожу. Он был их. Они были его. Просто, страшно и навсегда. И прямо сейчас, посреди этого кошмара, это было единственное, что имело значение.

Глава 20: Возвращение и седина

Из зелёного, равнодушного полумрака леса, как призраки, начали просачиваться люди. Робко, неуверенно, по одному. Жители Вешней Поляны возвращались. Сперва они остановились на краю поля, на безопасном расстоянии, в ужасе и немом оцепенении глядя на то, что осталось от их дома. Их взгляды метались от дымящихся остовов изб к страшному месиву из тел, устилавшему землю перед проломленными воротами. В воздухе всё ещё стоял густой, тошнотворный запах гари и крови. Многие женщины не выдержали, закрыли лица руками и зашлись в беззвучном плаче. Мужчины стояли с окаменевшими лицами, сжимая кулаки. Это был их дом. Точнее, то, что от него осталось.

А потом, среди этого разорения, их взгляды нашли группу выживших. Ростислава, который всё ещё стоял, опираясь на топор, и по обе стороны от него – Ладу и Миладу. И ещё горстку парней, измазанных в крови и грязи, с пустыми глазами.

Сначала было молчание. Люди не могли сопоставить картину тотального разрушения и этих нескольких выживших. А потом, словно прорвало плотину, до них начало доходить. Они видели не только сгоревшие дома, но и десятки трупов кочевников. Они видели проломленные, но устоявшие ворота. И они понимали, какой ад здесь творился, какую цену заплатил этот крошечный отряд за их жизни, которые они спасали в лесной тиши.

Их реакция была дикой, первобытной смесью страха, облегчения и благоговения. Они смотрели на своего юного старостича, покрытого кровью с головы до ног, высокого и страшного в своём изнеможении, и видели в нём не просто парня-гончара, а своего спасителя. Своего героя. Бога войны, сошедшего на их грешную землю.

Старый плотник, тот самый, что кричал Ростиславу "ты молод и горяч!", первым рухнул на колени. За ним последовали другие. А потом мужики, которые ещё вчера называли его безумцем, с рёвом бросились к нему. Они оттеснили Ладу и Миладу и, несмотря на его слабые протесты и боль в раненом плече, подхватили его на руки. Их руки были сильными, грубыми, и они подкидывали его в воздух, снова и снова, выкрикивая его имя в небо: «Ростислав! Слава! Слава!». Это была истерическая, почти безумная радость людей, заглянувших в лицо смерти и уцелевших.

Женщины, рыдая уже не от горя, а от облегчения, бросались к нему, пытаясь дотянуться, поцеловать его окровавленные руки, одежду, сапоги. В этой толпе, в этом хаосе обожания, Ростислав чувствовал себя странно отстранённым. Их радость была ему чужда. Он всё ещё был там, в кровавом проломе, и в ушах его стоял предсмертный хрип Велемира.

Среди этой суматохи к своим дочерям пробился гончар Гордей. Он растолкал людей, его глаза безумно искали только два лица. Увидев Ладу и Миладу, живых, невредимых, он издал звук, похожий не то на стон, не то на рёв, и рухнул перед ними на колени. Он не говорил ни слова, лишь обхватил их ноги своими сильными руками гончара и зарыдал, сотрясаясь всем телом, уткнувшись лицом в подолы их перепачканных платьев.

Ростислав посмотрел на него и содрогнулся. За эти два дня волосы Гордея, ещё вчера тёмно-русые с благородной проседью, стали совершенно белыми. Снежными, мёртвыми. Так сильно переживало его отцовское сердце, так глубоко в него въелся страх, что он состарился за одну ночь.

Агния, его жена, спокойно подошла и положила руку ему на плечо. Затем она подняла глаза на Ростислава. В её взгляде, пересечённом старым шрамом, не было ни слёз, ни радости толпы, ни женского обожания. Было лишь тяжёлое, понимающее, почти мужское уважение. Взгляд воина, смотрящего на другого воина, который только что прошёл своё боевое крещение. В этом взгляде он прочитал всё: благодарность, признание его права на её дочерей и молчаливое предостережение. Она знала, какой зверь просыпается в мужчине, познавшем вкус крови и победы. И она видела этого зверя, родившегося сегодня в глазах Ростислава.

Глава 21: Волки и псы

К полудню воздух над Вешней Поляной изменился. Из леса, куда ушла погоня, начали возвращаться киевские дружинники. Они ехали не спеша, их кони устали. Сами воины были покрыты кровью – уже не только своей, но и чужой. На луках сёдел у многих висели страшные трофеи – отрезанные головы кочевников, связанные за волосы. Охота была удачной. Лесные псы, как они презрительно называли степняков, были вырезаны почти полностью. Дружинники со смехом и грубыми шутками рассказывали, как загоняли последних беглецов в овраги и болота.

А вскоре после них подошли и основные силы. Это была уже не просто лава, а могучий, ощетинившийся копьями поток. Сотни воинов. Во главе ехал сам киевский князь Святослав. Он был уже немолод, седина тронула его длинные усы, но сидел он в седле прямо и крепко, как молодой. Его глаза, пронзительные и холодные, как у ястреба, облетели разорённую деревню. В них не было ни жалости, ни сочувствия. Лишь оценка. Он смотрел на трупы, на пепелища, на проломленные ворота, как хозяин смотрит на испорченное имущество.

Он не спешиваясь, объехал деревню, хмуро глядя на разрушения. Он слушал восторженные, сбивчивые рассказы жителей и короткие, деловитые доклады своих дружинников. Воевода, который вёл передовой отряд, указал мечом на Ростислава:

– Вот он, княже. Вожак. Держались, как бешеные псы. Мы едва успели.

Князь подъехал ближе. Он смотрел на Ростислава сверху вниз, с высоты своего огромного боевого коня. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим. Он словно взвешивал его, прикидывая цену. Ростислав стоял, не отводя глаз. Рядом с ним, как две тени, замерли Лада и Милада. Они чувствовали исходящую от князя угрозу и инстинктивно прижались ближе к своему защитнику.

Глава 22: Предложение, от которого не отказываются

– Подойди, – приказал князь. Его голос был глухим и властным, не терпящим возражений.

Ростислав шагнул вперёд, оставив девушек позади. Он чувствовал себя голым под этим пронизывающим взглядом.

– Ты хорошо бился, парень, – сказал князь. Это была не похвала, а констатация факта. – В тебе течёт кровь воина. Я вижу её в твоих глазах. И чужую кровь на твоих руках. Моя гридница – моя личная дружина – будет рада такому, как ты.

Князь сделал паузу, его слова падали, как камни.

– Я даю тебе коня. Боевого, а не эту крестьянскую клячу. Даю тебе меч из хорошей стали. Кольчугу, шлем. Место за моим столом и долю в добыче. Ты будешь спать под крышей, есть досыта и брать тех баб, на которых укажешь. Тебе не придётся больше нюхать навоз и пахать землю. Ты будешь служить мне. Пойдёшь со мной?

Это было предложение, от которого не отказываются. Это была мечта любого деревенского парня. Прямой путь из грязи к славе. Честь, богатство, власть. Возможность уйти из этого разорённого мира, забыть о нём, как о страшном сне. Дружинники вокруг смотрели на Ростислава с усмешкой и завистью. "Ну, давай, оборванец, падай на колени и целуй князю сапог".

Но Ростислав, к своему собственному удивлению, не чувствовал радости. Он посмотрел на князя, потом перевёл взгляд за его спину. Он видел разрушенные дома, видел почерневшее от горя лицо Велемировой матери. Он видел своих ребят, которые смотрели на него с надеждой. Он видел Ладу и Миладу, которые вцепились друг в друга и не сводили с него глаз. Он принадлежал им. Он принадлежал этой земле, пропитанной его потом и кровью его друзей. Стать псом на княжеской псарне? Пусть и сытым, и в дорогом ошейнике?

Он медленно покачал головой.

– Благодарю за великую честь, князь. Но мой дом здесь. Кто его восстановит, если не я? Кто позаботится об этих людях?

Глава 23: Холодный мир

В рядах дружинников прошёл удивлённый, насмешливый шёпот. Отказать князю! Деревенщина возомнила о себе! Лицо Святослава не изменилось, но в его ястребиных глазах промелькнуло удивление, смешанное с холодным интересом. Он привык, что перед ним преклоняются. А этот мальчишка, едва стоящий на ногах от ран, смеет ему отказывать.

– Ты горд. Или глуп. Скорее всего, и то, и другое, – ровно произнёс князь. Он не рассердился. Он был выше этого. Он был хищником, который смотрит на странное поведение своей добычи. – Что ж. Твоя воля. Гнить тебе в этой деревне, значит, твоя судьба.

Он развернул коня.

– Но я расскажу о твоём подвиге князю Олегу Переяславскому. Это его земля, и он должен знать своих героев. А уж как он тебя наградит… это его забота.

Последние слова прозвучали почти как угроза. Князья не любят, когда их щедрость отвергают. Это умаляет их величие. И они не любят чужих героев на своей земле, если эти герои им не служат. Ростислав это инстинктивно почувствовал.

– Войско, за мной! На Переяславль! – скомандовал Святослав.

И огромная, сверкающая сталью река двинулась дальше на юг, оставляя Вешнюю Поляну наедине с её трупами, разрухой и новоявленным героем, который только что совершил свой первый политический проступок. Ростислав смотрел им вслед, и впервые с начала битвы почувствовал настоящий, холодный страх. Не за свою жизнь, а за что-то большее.

Глава 24: Кровавый закат

Войско Святослава не шло, а текло, как неумолимая река стали. Они двигались быстрым маршем, и к вечеру, когда солнце начало садиться, окрашивая небо в цвета крови и пожара, они увидели Переяславль.

Город, большой и раскинувшийся по холмам, но всё ещё деревянный, был похож на загнанного зверя, обложенного стаей голодных волков. Со всех сторон, насколько хватало глаз, его окружал гигантский лагерь кочевников. Это была не просто орда – это было целое кочевое государство, переселившееся сюда на время войны. Тысячи юрт, тысячи дымящихся костров, ржание десятков тысяч лошадей, крики людей, лай собак – всё это сливалось в единый, угрожающий гул. Степняки чувствовали себя хозяевами. Они неспешно готовились к ночному штурму, уверенные, что измученный город вот-вот падёт.

Святослав, с холма оглядев это гигантское побоище, не стал медлить ни минуты. Он знал, что его единственный шанс – это внезапность и ярость. Ждать утра означало дать врагу опомниться и перестроиться.

– Боевой порядок! – пронеслось по рядам.

Войско на ходу перестраивалось из походной колонны в широкую атакующую лаву. В центре – тяжёлая пешая дружина, гридница, закованная в железо, с длинными копьями и огромными щитами. По флангам – более лёгкая конница и наёмники-варяги, чьи двуручные секиры жаждали крови.

– Во имя Перуна! За Русь! – крикнул Святослав, и его голос был услышан всеми. – НА НИХ!

Без звука рога, в полной, зловещей тишине, лавина русичей покатилась с холма прямо в тыл самому большому, самому богатому стану кочевников. Они обрушились на них, как ночной ураган.

Первыми это почувствовали не воины, а женщины и старики в тыловых юртах. Внезапный рёв, лязг стали и предсмертные крики там, где их быть не должно. Паника вспыхнула, как сухой тростник.

Кочевники, пирующие у костров и точившие оружие, вскочили на ноги. Но было поздно. Тяжёлая пехота Святослава, как железный кабан, врубилась в их ряды, проламывая оборону, сметая всё на своем пути. Копья пронзали тела, мечи рубили головы, щиты сбивали с ног.

В тот же самый момент на стенах Переяславля увидели княжеские стяги и услышали шум битвы. Князь Олег, измученный недельной осадой, понял, что это его единственный шанс.

– ВОРОТА! ЗА МНОЙ, ДРУЖИНА! – крикнул он.

Тяжёлые ворота со скрипом отворились, и из них вырвался отчаянный, поредевший, но полный ярости отряд. Они ударили по врагу с другой стороны. Кочевники, зажатые в клещи, смешались. Их огромная армия превратилась в неуправляемую, паникующую толпу.

Глава 25: Ночь длинных ножей

То, что началось на закате, с наступлением ночи превратилось в сущий ад. Битва потеряла всякое подобие строя и распалась на тысячи отдельных поединков. В свете горящих юрт и костров, в клубах пыли и дыма рубились тысячи людей.

Это была не битва чести, а резня. Дружинники Святослава и Олега были в меньшинстве, и они знали, что отступать им некуда. Они дрались с холодной, профессиональной жестокостью. Варяги, вращая своими огромными секирами, создавали вокруг себя мёртвую зону. Каждый взмах их топора сносил головы, отрубал конечности, разрубал всадника вместе с конём. Гридники, сбившись в тесные «свиньи», медленно, но неотвратимо продвигались вглубь лагеря, оставляя за собой горы трупов.

Кочевники, потеряв вождей и связь друг с другом, дрались уже не за победу, а за жизнь. Ночь и теснота лагеря работали против них. Их главное оружие – конные лучники – было бесполезно. Они дрались в пешем строю, в котором уступали закованным в железо русичам. Крики раненых, предсмертные хрипы, мат, ржание обезумевших лошадей, треск ломаемых костей – всё это слилось в чудовищную симфонию бойни.

Женщины кочевников, поняв, что их мужчины проигрывают, дрались не менее яростно. Они кидались на русичей с ножами, били их камнями, пытаясь спасти своих детей. Но дружинники, опьянённые битвой, не видели разницы. Они убивали всех, кто вставал на их пути. Несколько разгорячённых варягов, ворвавшись в богатую юрту, зарезали охрану и, пока их товарищи грабили сундуки, на глазах у убитого мужа насиловали его молодых жён, прежде чем перерезать им глотки. Война смыла все законы – и божеские, и человеческие.

К утру, когда измождённые воины уже едва могли поднять оружие, степняки дрогнули окончательно. Они поняли, что проиграли. Бросая всё – юрты, добро, раненых, – они хлынули в степь, пытаясь спастись. Но и тут их ждала конница Святослава, которая устроила им последнюю, кровавую баню.

Когда взошло солнце, оно осветило страшную картину. Поле на много вёрст вокруг Переяславля было усеяно тысячами трупов. Обозы, полные добра, стояли брошенными. Город был спасён. Победа была полной.

Но цена была высокой. Каждый третий воин Святослава и каждый второй воин Олега лежал на этом поле, мёртвый или тяжело раненый. Победители стояли посреди этого побоища, измученные, грязные, покрытые кровью, и понимали, что даже у такой великой победы горький привкус.

Глава 26: Цена гордости

Через несколько дней до Вешней Поляны снова донёсся гул большой армии, заставивший всех жителей вздрогнуть. Но это был не враг. Это была киевская дружина, возвращавшаяся с юга. Их вид разительно отличался от того, какими они были по пути на битву. Они были потрёпаны. Почти на каждой телеге, жалобно скрипя, лежали раненые. У многих воинов, даже у тех, кто сидел в седле, были грубо перевязаны головы и руки. Но глаза их горели торжеством, а на обветренных, усталых лицах лежала печать победителей. Они прошли через огромное побоище и вышли из него живыми, с добычей и со славой. Их говор был громким, шутки – грубыми и солёными, полными кровавых подробностей.

В хвосте их колонны, как живая часть добычи, шли захваченные в плен степные женщины. Молодые и красивые, с высокими скулами, раскосыми глазами и густыми чёрными косами. Они шли со связанными руками, глядя в землю пустыми глазами, уже зная свою незавидную участь – стать подстилками для победителей, бессловесными рабынями, чей удел – рожать бастардов и терпеть унижения.

Князь Святослав снова остановился в Вешней Поляне. Деревня за эти дни начала приходить в себя. Трупы были похоронены – свои в общей братской могиле, чужие свалены в овраг и присыпаны землёй. Мужики разбирали завалы, латали крыши. Женщины стирали окровавленную одежду и пытались навести порядок в уцелевших домах.

Князь не спешиваясь, подозвал к себе воеводу.

– Позвать того парня, – коротко приказал он.

Ростислав подошёл к князю. За эти дни он изменился. Лицо осунулось, под глазами залегли тени. Боль в плече не отпускала, но он уже научился её игнорировать. Его уже не подбрасывали на руках, прошла первая эйфория, и теперь на его плечах лежала вся тяжесть восстановления деревни.

– Я видел большую битву, парень, – начал Святослав, глядя на него в упор. – Там рубились тысячи. Кровь стояла по щиколотку. И там, в самой гуще, когда мои лучшие гридни падали, мне не хватало таких, как ты. Яростных и упёртых. Я спрашиваю снова, в последний раз: пойдёшь со мной?

Он не просто предлагал. Он давал второй шанс, который давался немногим. Но Ростислав, повернув голову, посмотрел на площадь. Там Лада и Милада, теперь не отходившие от него ни на шаг, помогали раненому в бою парню сменить повязку. Их руки, ещё недавно знавшие только глину, теперь умело и бережно касались ран. В их глазах не было больше детской беззаботности. Но была твёрдая, спокойная уверенность. Они были здесь, это был их мир. Его мир. Он видел, как они подняли головы и посмотрели на него, и в их взглядах читался безмолвный вопрос, страх и надежда, что он останется.

Он снова повернулся к князю и медленно, но твёрдо покачал головой.

– Мой ответ тот же, княже. Моё место здесь.

В этот раз в ястребиных глазах Святослава явно промелькнуло раздражение. Дважды отказать Великому князю! Это была неслыханная дерзость, публичное унижение его власти. В рядах дружинников воцарилась напряжённая тишина.

Князь молчал с минуту, глядя на Ростислава. А потом его губы тронула холодная, злая усмешка. Он посмотрел на Ростислава, затем на Ладу и Миладу, которые при виде этой усмешки испуганно прижались друг к другу.

– Я понял, – медленно произнёс Святослав, и в его голосе зазвучало презрение. – Ты не хочешь быть волком в моей стае, потому что нашёл себе тёплую нору и двух смирных волчиц. Ты выбрал свою судьбу. Судьбу червя, копошащегося в своей земле.

Он резко развернул коня, но не ускакал.

– Стойте! – приказал он. И, обращаясь к одному из воевод, кивнул в сторону пленных. – Выведите ту, с чёрной меткой на щеке.

Двое дружинников грубо вытащили из толпы пленниц одну девушку. Она была очень молода, может, лет шестнадцати. Высокая, стройная, с гордой осанкой, несмотря на связанные руки. Её тёмные глаза горели дикой, несломленной ненавистью. На щеке у неё была вытатуирована маленькая чёрная змейка – знак знатного рода.

– Привести сюда! – скомандовал князь.

Девушку подтолкнули к Ростиславу. Она споткнулась, но не упала, вперив в него полный ненависти взгляд.

Князь Святослав снова громко рассмеялся.

– Это тебе, герой! – сказал он так, чтобы слышали все. – Часть твоей добычи! Ты ведь тоже внёс свою лепту в нашу общую победу. У этого зверька отец был знатным вождём. Учил меня, как надо воевать, – князь похлопал себя по боку. – Но его голова теперь украшает моё седло. Бери её. Она молода, горяча и, говорят, ещё не знала мужчины. Научишь её служить русичу. Может, она даже родит тебе сильных сыновей. Если не перережет тебе глотку во сне.

С этими словами, насладившись эффектом – ошеломлённым лицом Ростислава, ужасом в глазах Лады и Милады и гоготом своей дружины, – князь пришпорил коня.

– Вперёд!

Вся дружина последовала за ним, оставляя за собой облако пыли, тяжёлое, невысказанное предчувствие и растерянного Ростислава, у ног которого стояла его «добыча» – вражеская девушка с глазами, полными яда, и связанными за спиной руками. Проблема, которую он не просил и не знал, как решить.

Глава 26.1: Горький дар

Дружина ушла. Облако пыли, поднятое сотнями копыт, медленно оседало, но тяжесть, которую они оставили после себя, давила на плечи. На площади Вешней Поляны воцарилась неловкая, звенящая тишина. Все смотрели на Ростислава. И на его… дар.

Девушка-степнячка стояла перед ним, выпрямившись, как натянутая тетива. Её руки были всё ещё связаны за спиной, но в её позе не было ни капли рабской покорности. Она была пленной, но не была сломленной. Её тёмные, раскосые глаза, полные ненависти и презрения, были прикованы к Ростиславу. Для неё он был не героем, а просто одним из тех светловолосых варваров, что убили её отца и уничтожили её мир. Маленькая чёрная змейка на её щеке, казалось, вот-вот оживёт и укусит.

Ростислав стоял в полной растерянности. Что ему делать? Развязать её? Она тут же бросится на него с ножом или просто сбежит. Оставить связанной? Превратиться в рабовладельца на глазах у всей деревни? Это был последний, самый изощрённый плевок князя Святослава ему в лицо. Он не просто подарил ему рабыню, он бросил ему в руки живую проблему, мину, которая могла взорваться в любой момент.

Он чувствовал на себе десятки взглядов. Односельчане смотрели с любопытством и толикой зависти. А Лада и Милада… их взгляды были полны боли, ревности и страха. Их мужчина, их герой, только что получил в подарок другую женщину. Красивую, дикую, чужую. Новую соперницу, которую они ненавидели ещё до того, как узнали её имя.

Ростислав сделал шаг к девушке. Она отпрянула, как дикая кошка, и что-то коротко, зло выплюнула на своём гортанном языке. Звук был похож на шипение. Они не понимали друг друга. Стена языка была выше любого частокола.

В этот напряжённый момент к ним подошёл хромой Борислав.

– Дай-ка я, – прохрипел он, отстраняя Ростислава.

К удивлению всех, старый воин обратился к девушке на её родном языке. Его произношение было грубым, он подбирал слова медленно, но она его поняла. Её глаза расширились от удивления. Она бросила на Борислава настороженный взгляд и после паузы ответила. Их разговор был коротким, отрывистым.

– Её зовут Аза, – наконец сказал Борислав, поворачиваясь к Ростиславу. – Язык их я немного помню. Когда молодым был, в походы на степь ходили, всякое бывало… – он осёкся. – Она – дочь хана Бурундая, того самого, чья голова сейчас на седле у Святослава. Она думает, что ты такой же кровожадный пёс, как и твой князь.

Ростислав посмотрел на Азу. Теперь в её глазах он видел не только ненависть, но и горе.

– Скажи ей, Борислав, – произнёс он твёрдо. – Скажи, что я не пёс князя. Скажи, что она свободна. Пусть идёт. Я её не держу. Пусть идёт к своим.

Борислав перевёл. Аза выслушала, и на её лице появилась горькая, ядовитая усмешка.

– Она спрашивает, куда ей идти, – сказал Борислав после её короткого ответа. – Её стан уничтожен. Все, кого она знала, либо убиты, либо разбежались по степи, как перепуганные суслики. Её отец мёртв. Она говорит, у неё есть только два пути: либо остаться здесь, на земле врагов, либо перерезать себе горло. И она склоняется ко второму. Для дочери хана лучше смерть, чем рабство и позор.

Взгляд Азы снова впился в Ростислава. Это был вызов.

Сердце Ростислава сжалось. Он видел в ней не врага, а такую же жертву этой войны, как и он сам. Он видел её боль, её гордость, её отчаяние.

– Нет, – сказал он жёстко. – Самоубийство – это удел трусов.

Он подошёл к ней, достал свой нож и, игнорируя её напряжённое шипение, одним движением перерезал верёвки на её запястьях. На её тонкой коже остались красные, воспалённые следы.

Она потёрла запястья, не сводя с него глаз, ожидая, что он сейчас схватит её, потащит в свой дом, чтобы силой взять то, что князь отдал ему по праву победителя.

Но Ростислав отступил на шаг.

– Скажи ей, Борислав, – его голос звучал тихо, но так, что слышали все вокруг, включая Ладу и Миладу. – Скажи, что она не будет рабыней. Я буду относиться к ней, как к равной. Она может остаться в моём доме, если хочет. Ей дадут еду, кров и одежду. Я не прикоснусь к ней. Никогда. Если она сама этого не захочет. Пусть живёт. Жизнь – это лучшая месть мёртвым.

Борислав перевёл. Аза слушала, и маска ненависти на её лице медленно дрогнула. Она смотрела на Ростислава долго, изучающе, пытаясь понять, ловушка это или правда. Она видела его рану. Видела усталость в его глазах. Видела двух женщин, которые смотрели на неё с открытой враждебностью. И она видела, что этот светловолосый варвар не похож на остальных.

Она ничего не ответила. Просто молча кивнула.

И с этого дня она не отходила от Ростислава ни на шаг. Но не как верная собачка. А как волчица, идущая по пятам за более сильным хищником, которого она пока не может убить, но уважает его силу и изучает его повадки, ожидая своего часа. Её присутствие стало для Ростислава постоянным напоминанием о цене его гордости. И новой, совершенно неожиданной проблемой в его и без того сложной жизни.

Глава 27: Хозяин пепелища

Прошла ещё неделя. Жизнь, хоть и покалеченная и омрачённая присутствием молчаливой степной принцессы, потихоньку возвращалась в своё русло. Руки лечили раны, нанесённые сталью, а работа – раны, нанесённые душе. Мужики чинили крыши, вправляли покосившийся частокол. Деревня начинала дышать.

И вот однажды на южной дороге снова показалось войско. Но это была не сверкающая, гордая дружина Святослава. Эти воины были одеты беднее, их доспехи носили на себе следы жестокой битвы – вмятины, сколы, ржавчину от запекшейся крови, которую некогда было счистить. Их лица были измученными и злыми. Это была дружина Олега, князя Переяславского. Он не возвращался с победой. Он обходил дозором свои разорённые владения, подсчитывая убытки.

Сам князь Олег, ехавший во главе, был полной противоположностью Святославу. Он был моложе, но выглядел, как старик. Худой, измождённый, с запавшими, лихорадочно блестевшими глазами, в которых горел злой, голодный огонь. Огонь человека, у которого отняли всё. Он был хозяином пепелища, князем разорённой земли. Его казна была пуста, лучшие воины – мертвы, а города и сёла – сожжены. От него не веяло силой и властью, от него веяло горечью и уязвлённым самолюбием.

Он также услышал о подвиге Вешней Поляны. Святослав сдержал слово, рассказав историю, но, как понял позже Ростислав, рассказал её в своей, издевательской манере. "Там есть, мол, у тебя в деревеньке петушок один, который и меня, Великого князя, на вертеле видал". Олег услышал и о дерзости местного героя. И это его заинтриговало. Кто этот смерд, который смеет отказывать тому, перед кем он сам вынужден был склонять голову?

Он приказал позвать Ростислава. Его взгляд, когда Ростислав подошёл, был не оценивающим, как у Святослава, а каким-то липким, неприятным, словно он раздевал его глазами, ища слабые места.

– Значит, ты и есть тот самый герой, – процедил Олег, обводя Ростислава взглядом, в котором не было ни капли уважения. – Великому князю отказал, значит, службу ему считаешь недостойной. Может, мне послужишь? Я, в конце концов, твой прямой господин. Или моя нищая гридница для тебя тоже слишком низка?

Ростислав чувствовал себя загнанным в угол. Этот князь был опасен. Опасен своей слабостью и злобой. Отступать было уже поздно.

– Княже, я благодарен, но…

– «НО»? – перебил его Олег, и его голос зашипел, как змея. – Я слышал уже это «но». Я всё про тебя слышал, парень.

И тут взгляд князя скользнул за спину Ростислава и замер. Он увидел Азу. Она стояла чуть поодаль, но её гордая осанка, её красота дикой кошки выделяли её из толпы. Князь Олег узнал её. Он был в шатре Святослава, когда делили добычу. Он видел эту девушку, дочь хана, и сам просил её себе у киевского князя. Но Святослав лишь рассмеялся ему в лицо и забрал лучший «трофей» себе. А теперь эта девушка, этот приз, которого он был лишён, стояла здесь. Не как рабыня. А как свободная женщина рядом с этим деревенским выскочкой.

Лицо Олега исказилось. Это было последней каплей. Унижение, нанесённое Святославом, теперь было многократно усилено. Он, законный князь, не получил ничего. А этот смерд, этот гончар, получил всё: славу, уважение людей, самых красивых местных девок, которые, как он видел, не сводили с героя обожающих глаз, и даже знатную пленницу, которая должна была принадлежать ему по праву!

Он посмотрел на Ладу и Миладу, которые при виде княжеского гнева инстинктивно прижались к Ростиславу.

Терпение князя лопнуло. Ярость, порождённая унижением, слабостью и похотливой завистью, выплеснулась наружу.

– Ты горд, парень, – процедил он сквозь зубы так, что слышали только они вдвоём. – Слишком горд для своего же блага. Думаешь, ты здесь хозяин? Нет. Здесь хозяин – я. И ты будешь мне служить. Все вы будете мне служить. И всё, что принадлежит тебе… на самом деле принадлежит мне.

Он обвёл жадным, сальным взглядом сначала Ладу и Миладу, а потом задержался на Азе. И в этом взгляде Ростислав прочитал не просто угрозу. Он прочитал приговор.

Глава 28: Княжий топор

Ярость Олега была подобна яду. Она не взорвалась криком, а вытекла холодной, просчитанной жестокостью. Он резко развернулся от Ростислава, словно тот был не более чем назойливой мухой.

– В колокол! – бросил он своему дружиннику. – Вече.

Когда все жители, включая Ростислава и его отряд, испуганно собрались на площади, Олег встал перед ними. Его дружинники встали по периметру, их вид не оставлял сомнений в том, что это не совет, а оглашение приговора. Голос князя, когда он заговорил, был лишён всяких эмоций, и от этого становился ещё страшнее.

– Ваш старостич – герой, – начал он, и в его голосе звенел откровенный сарказм. Каждое слово было пощёчиной. – Он спас вас от степняков. Его имя теперь, должно быть, будут слагать в песнях. Но теперь за спасение нужно платить. За всё в этом мире нужно платить.

Он смотрел на толпу свысока, как на стадо, которое принадлежит ему по праву рождения.

– Мой город разрушен. Мои воины мертвы. Я, ваш князь, разорён! А вы сидите здесь, целые и невредимые, якобы благодаря его храбрости. Но на самом деле – благодаря моей дружине и киевскому войску, которые проливали за вас кровь, пока ваш "герой" отсиживался за забором. Вы обязаны мне своей жизнью!

Это была наглая ложь, но она звучала убедительно из уст князя. Он сделал паузу, давая словам вонзиться в сознание, посеять сомнение.

– Ваш герой, – он ткнул пальцем в сторону Ростислава, который стоял бледный, сжав кулаки, – не хочет служить мне мечом. Он считает себя выше этого. Он слишком велик для своего князя. Что ж. У меня для него и для вас есть другая работа.

И тут он озвучил свой ультиматум. Про добровольцев, десятую часть мужчин, и про двойную дань на пять лет. Это был не выбор. Это была удавка, и он лишь предлагал выбрать, как именно она затянется на шее деревни – быстро или медленно.

Ропот, который поднялся в толпе, был именно тем, чего он ждал. Гнев, отчаяние, страх – все эти чувства, не находя выхода, обратились на того, кого князь сделал виновником. На Ростислава. Олег видел это и наслаждался. Он не просто наказывал деревню. Он уничтожал героя. Он отнимал у него славу, превращая её в проклятие.

Олег смотрел на Ростислава с откровенным, злорадным торжеством. Он видел, как меняется лицо парня. Видел, как тот понимает, в какую безвыходную ловушку попал. Князь ломал его. Не силой, не мечом, а более тонко и жестоко. Он ставил его перед выбором: либо стать изгоем и предателем в собственной деревне, либо смириться, подчиниться и стать его рабом.

Когда Ростислав, понимая, что другого пути нет, шагнул вперёд, чтобы принять на себя этот удар, Олег подозвал его ближе. Он наклонился, и его шёпот, предназначенный только для ушей Ростислава, был полон яда и грязных обещаний.

– Так вот, герой, – прошипел он. – Ты не захотел взять в руки мой меч. Теперь ты возьмёшь в руки мой топор. Обычный плотницкий топор. И будешь чинить мои стены, как простой смерд, как раб, с утра до ночи. И твои люди – тоже.

Он сделал паузу, и его взгляд скользнул по трём девушкам, стоявшим за спиной Ростислава – по испуганным Ладе и Миладе и по гордой, ненавидящей Азе.

– А твои красивые девки… – продолжил он, и его губы скривились в сальной ухмылке. – Они останутся здесь. Без тебя. Надолго. И кто знает, может, я найду им лучшее применение. Девки в разорённом городе всегда в цене. Нужно же моим уцелевшим дружинникам как-то снимать напряжение. Особенно та, степная… Она мне задолжала за гостеприимство. Я научу её покорности.

И в этот момент Ростислав понял, что проиграл. Проиграл всё. Не кочевникам в честном бою. А своему собственному князю, который ударил его в самое больное место. Его победа обратилась в прах. Теперь речь шла не о его чести. Речь шла о безопасности тех, кого он любил. Князь держал их в заложниках, и ценой их неприкосновенности было полное и безоговорочное унижение Ростислава.

Глава 29: Яд в уши

Шёпот князя Олега был подобен укусу гадюки. Яд мгновенно распространился по венам Ростислава, парализуя волю и наполняя сердце ледяным ужасом. "Может, я найду им лучшее применение…" Эти слова, произнесённые с сальной ухмылкой, были страшнее любой угрозы смерти. Князь не просто хотел его унизить. Он хотел растоптать его как мужчину, забрать то, что принадлежало ему по праву крови и битвы, – его женщин. Ладу и Миладу, которые были его сердцем. И Азу, которая была его трофеем и его ответственностью.

Ростислав стоял перед ним, и весь мир сузился до змеиных глаз Олега, в которых плясали торжество и похоть. Он понимал, что это не пустая угроза. Этот слабый, озлобленный человек, униженный могущественным Святославом, был способен на любую низость, чтобы доказать свою власть хотя бы здесь, в этой забытой богами деревне. Он заберёт девушек в свой разорённый Переяславль, и там, за стенами города, где он был полновластным хозяином, с ними могло случиться всё что угодно. Они станут игрушками для его измученной и озверевшей дружины. Эта мысль была невыносима.

Тем временем яд, который Олег влил в уши толпе, тоже начал действовать. Люди, ещё вчера видевшие в Ростиславе спасителя, теперь смотрели на него с холодной враждебностью.

– Это из-за тебя! – выкрикнул кто-то. – Из-за твоей гордыни!

– Ты отказал князьям, а мы теперь должны расплачиваться!

– Почему наши сыновья должны идти в рабство, пока ты тут со своими бабами будешь отсиживаться?

Князь добился своего. Он искусно направил гнев голодных и напуганных людей на их собственного героя. Ростислав был окружён. С одной стороны – безжалостная княжеская власть с её завуалированной угрозой изнасилования. С другой – ненависть собственного народа, который он защищал. Он оказался в ловушке, и каждый его шаг лишь затягивал петлю на его шее.

Он посмотрел на Ладу и Миладу. Их лица были белыми от ужаса. Они слышали шёпот толпы и видели взгляд, которым князь пожирал их. Они инстинктивно подались назад, ища защиты за его спиной, которая больше не казалась такой надёжной. Он увидел Азу. Она стояла чуть поодаль, гордая и прямая. Она не понимала слов, но она прекрасно понимала язык власти, похоти и угрозы. И в её тёмных глазах на мгновение вспыхнул не страх, а странное, злое сочувствие к своему врагу, попавшему в ещё более унизительную ловушку, чем она сама.

Ростислав осознал, что у него не осталось выбора. Он не мог рисковать девушками. Он не мог допустить, чтобы их грязные руки коснулись их. Даже если для этого ему придётся стать рабом.

Глава 30: Цена победы

Сделав глубокий вдох, чтобы унять дрожь, Ростислав шагнул вперёд, прямо к князю. Толпа замерла, ожидая, что он будет спорить, оправдываться. Но он молчал. Он посмотрел в глаза Олегу, и в его взгляде не было больше гордости или вызова. Только холодная, тяжёлая решимость и безмолвная сделка. "Ты не трогаешь их. Я делаю всё, что ты скажешь".

– Не нужно двойной дани, – его голос прозвучал на удивление спокойно, перекрывая гневный гул. – И не нужно забирать десятую часть мужчин. Они нужны здесь, чтобы восстановить деревню и защитить наших женщин.

Он сделал паузу и обернулся. Но смотрел он не на толпу. Он смотрел на свой маленький, израненный отряд – на Борислава, на Ярило и Всеволода, на тех немногих, кто выжил с ним в аду. Он посмотрел в глаза каждому.

– Мы начали это дело, – сказал он просто, и в этих словах было всё. – Мы и заплатим цену.

А потом он снова повернулся к князю.

– Я пойду. И поведу своих людей. Тех, кто захочет пойти со мной добровольно. Мы будем чинить твои стены, княже.

Это была капитуляция. Публичная. Безоговорочная. Он склонил голову перед властью, чтобы защитить то, что было ему дороже чести.

Князь Олег улыбнулся. Это была улыбка хищника, который наконец-то дожал свою жертву. Он победил. Он не просто заставил его подчиниться – он заставил его сделать это добровольно, на глазах у всех, унизив его как героя и как мужчину.

– Хороший мальчик, – прошипел он так, чтобы слышал только Ростислав. – Ты сделал правильный выбор.

Затем он выпрямился и громко, для всех, произнёс:

– Вот что значит настоящий герой! Он не прячется за спины своего народа, он принимает ответственность! Деревня свободна от дани и повинности! Я забираю только этих добровольцев!

Толпа, услышав это, мгновенно сменила гнев на милость. Они получили то, что хотели – их не тронут. Ценой свободы Ростислава и его отряда. Люди начали радостно переговариваться, облегчённо вздыхая. Никто уже не думал о том, что их герой только что продал себя в рабство ради них.

Так закончилась битва за Вешнюю Поляну, и так началась настоящая плата за победу. Для Ростислава начинался новый, ещё более трудный и унизительный этап его жизни. Он уходил из родной деревни рабом, оставляя своих женщин под негласным надзором мстительного и похотливого князя. И единственное, что он мог, – это надеяться, что его унижения будет достаточно, чтобы Олег сдержал свою часть этой грязной, невысказанной сделки.

Глава 31: Похмелье славы

Утро после вече выдалось серым, холодным и промозглым. Низкие, брюхатые свинцовые тучи, казалось, цеплялись за верхушки деревьев, готовые в любой момент разразиться мелким, нудным дождём. Сама природа, казалось, оплакивала конец короткой, пьянящей славы Вешней Поляны. Праздник победы, ликование и гордость сменились тяжёлым, тошнотворным похмельем унижения.

Ростислав и его отряд – двадцать человек, включая хромого Борислава, – готовились к уходу. Они собирались на той же площади, где ещё несколько дней назад их подбрасывали на руках и называли спасителями. Теперь всё было иначе. Это было не героическое выступление в поход. Не было ни песен, ни смеха, ни напутственных слов от стариков. Это была тихая, понурая, позорная отправка на каторгу. Они собирали свои скудные пожитки, как осуждённые на смерть: запасные лапти, краюху чёрствого хлеба в мешок, нож за пояс. Оружие – боевые топоры и копья, обагрённые кровью врага, – князь милостиво разрешил им оставить. "В дороге может понадобиться, – ухмыльнулся он, – вдруг ещё какие-нибудь разбойники встретятся". Насмешка была очевидна.

Деревня провожала их. Люди высыпали из домов, но стояли наособицу, небольшими группами, не решаясь подойти. Они смотрели на своих вчерашних героев, и в их глазах читалась сложная, уродливая смесь чувств. Был стыд – за то, что они позволили этому случиться, что они промолчали, когда князя нужно было остановить. Была жалость – искренняя, но бессильная, к этим парням, которые шли расплачиваться за их жизни. Но сильнее всего было неприкрытое, почти животное облегчение от того, что повинность, страшная, как голод, миновала их дома. Они смотрели на Ростислава, как на жертвенного агнца, которого ведут на заклание ради их благополучия. Они были благодарны ему за эту жертву, и за это же его и презирали.

Ростислав чувствовал эти взгляды каждой клеточкой кожи. Они жгли похлеще огненных стрел. Вчера он был их вождём. Сегодня он был их выкупом.

Из толпы вышел его отец, староста Микула. За последние дни его лицо словно высекли из камня, оно осунулось и постарело на десять лет. Он молча подошёл к сыну. Он не стал говорить ни слов утешения, ни слов упрёка. Он просто положил свои тяжёлые, мозолистые, натруженные руки сыну на плечи и крепко, до хруста костей, обнял его.

В этом грубом, мужском, молчаливом объятии было всё. И безмерная гордость за сына-героя, который не дрогнул перед врагом. И невыносимая боль за сына-жертву, которого он, отец и староста, не смог защитить от произвола власти. И отцовское благословение на трудный путь. И безмолвное, возможно, последнее прощание.

Ростислав уткнулся лбом в жёсткую ткань отцовской рубахи, вдыхая знакомый с детства, родной запах дыма, дерева и пота. На одно мгновение он снова стал маленьким мальчиком, ищущим защиты у сильного отца. Но это мгновение прошло. Он отстранился.

Когда Микула отступил на шаг, Ростислав увидел в его глазах слёзы. Старый, суровый староста, который не плакал даже когда хоронил жену, стоял сейчас с глазами, полными слёз, которые он так и не дал им пролиться, считая это проявлением слабости. Всё было сказано без слов. Это прощание было страшнее любой битвы.

Глава 32: Обет на троих

Пока его отряд угрюмо собирался у ворот под насмешливыми, ленивыми взглядами княжеских дружинников, Ростислав нашёл глазами трёх девушек. Они стояли в стороне от всех, сбившись в одну испуганную стайку. Он кивнул им, указывая взглядом за угол гончарной мастерской – их тайного, священного места, где они впервые перешли черту между детской игрой и взрослой страстью, где они давали ему клятву перед битвой.

Как только они скрылись от чужих глаз, вся их напускная храбрость испарилась. Лада и Милада, которые до этого держались изо всех сил, не выдержали. Они, всхлипывая, просто вцепились в него, как будто он был единственной твёрдой вещью в рушащемся мире.

– Не уходи, – шептала Лада ему в грудь, её тело сотрясалось от отчаянных, беззвучных рыданий. Она вдыхала его запах, запах пота, дыма и родного мужчины, пытаясь запомнить его навсегда. – Пожалуйста, не уходи. Этот князь… он не отпустит тебя. Мы знаем!

– Я вернусь, – твёрдо сказал он, хотя ком в горле мешал говорить. Он крепко обнял их обеих, вжимая их в себя, чувствуя хрупкость их тел, остроту их лопаток, тепло, исходящее от них. Он закрыл глаза и на мгновение представил, что они в безопасности, что ничего этого не было. Но это было самообманом. – Чтобы ни случилось, я вернусь. Слышите? Вы – мои. Я вернусь за своим. Просто ждите.

– Мы будем ждать, – прошептала Милада, поднимая на него свои заплаканные, покрасневшие, ставшие почти фиалковыми глаза. Она попыталась улыбнуться, но губы её дрожали. – Но недолго. Ты должен вернуться скорее. Ты слышишь? Мы не сможем без тебя долго.

Он наклонился и поцеловал Ладу. Это был не нежный поцелуй любовника. Это был жадный, глубокий, почти злой поцелуй человека, у которого отнимают самое дорогое. Поцелуй, солёный от её слёз и его собственного отчаяния, полный горького обещания и невыносимой тоски. Он вложил в него всю свою любовь, весь свой страх за неё.

Затем он повернулся к Миладе и поцеловал её так же. Тот же вкус – вкус разлуки и клятвы. Они ответили ему с такой же отчаянной страстью, их руки обвивали его шею, их тела прижимались к нему. Это была их последняя близость, последнее утверждение их прав друг на друга перед долгой, неизвестной разлукой.

Они больше не были просто девушками, влюблёнными в него. Они были его женщинами. Его стаей. И он, их вожак, оставлял их, не зная, что с ними будет. Он оставлял их на милость человека, который их хотел. И это было хуже любой пытки.

– Защищайте друг друга, – прохрипел он, с трудом отстраняясь от них. Он заставил себя посмотреть им в глаза. – Будьте хитрыми. Будьте сильными. Не верьте никому. Я вернусь.

Он посмотрел на Азу. Она стояла чуть поодаль, прислонившись к стене, и молчала. Она не плакала. Она не показывала никаких эмоций. Она просто смотрела на него своими тёмными, непроницаемыми глазами. В её взгляде больше не было той первоначальной ненависти. Было что-то другое, похожее на понимание. Она, дочь хана, как никто другой, знала цену власти и унижения. Она видела, как этого гордого парня, победившего её народ, сломал другой, ещё более подлый хищник. Она видела его боль, и эта боль была ей знакома.

Она сделала шаг к нему. В руке у неё был маленький, грубо сделанный амулет из кости какого-то животного и полоски красной кожи. Она молча протянула его Ростиславу.

– Возьми, – сказала она на ломаном, едва узнаваемом славянском. – У нас такой дают воину, идущему на верную смерть. Чтобы духи степи не тронули его.

Это было первое, что он услышал от неё, кроме ругательств. Первое слово, сказанное по-доброму. И оно было для него. Он молча взял амулет. Этот жест, эта горькая ирония, связывали их сейчас больше, чем любые слова. Пленница желала удачи своему захватчику.

– Спасибо, – тихо ответил он.

Этот маленький, примитивный амулет был теперь его единственным сокровищем. Символом того, что даже в стане врага можно найти неожиданного союзника.

Глава 33: Прощальный взгляд

– ПОРА! – раздался грубый, нетерпеливый окрик княжеского дружинника. – Хватит с бабами сопли размазывать! Князь ждать не любит!

Этот крик грубо вырвал их из маленького, интимного мира, который они создали за углом гончарни. Ростислав вздрогнул. Он в последний раз крепко обнял сестёр, вдыхая их запах, пытаясь запечатлеть в памяти ощущение их тел рядом. Потом он отстранился, бросил короткий, полный невысказанного смысла взгляд на Азу и, не говоря больше ни слова, пошёл к воротам.

Каждый шаг давался ему с трудом. Он шёл от своего сердца, от своего дома, от своих женщин навстречу унижению и рабству.

Князь Олег, как и ожидалось, сидел на коне у самого выезда из деревни, словно в насмешку преграждая путь. Он не уезжал. Он наслаждался моментом. Он смотрел на всю сцену прощания с нескрываемым удовольствием, как зритель в театре.

Когда Ростислав поравнялся с ним, Олег лениво наклонился в седле. Он не повышал голоса, его слова были тихими, предназначенными только для Ростислава, и оттого ещё более ядовитыми.

– Трогательно, – процедил он, и его губы скривились в той самой сальной, презрительной ухмылке. – Я чуть не прослезился. Какие верные у тебя сучки. Ждут.

Он сделал паузу, и его взгляд скользнул по фигурам трёх девушек, оставшихся у гончарни.

– Ты там, "герой", со строительством только не затягивай. А то девки без мужика быстро скучать начинают. Одичают. Особенно, когда вокруг столько сильных, здоровых воинов.

Он обвёл взглядом свою дружину. Те, кто стоял ближе и слышал слова князя, понимающе и грязно загоготали.

– У меня тут как раз много одиноких, храбрых парней, – продолжал Олег, наслаждаясь каждым словом. – Герои, войну прошли, им утешение нужно. А баб в округе мало осталось. Думаю, они твоим скучать не дадут. И той, степной, тоже. Научат её нашему языку. Быстро научат.

Ростислав остановился. Кровь ударила ему в виски. Внутри всё похолодело. На одно безумное мгновение ему захотелось выхватить топор и снести этому ублюдку голову, прямо здесь, на глазах у всех. Пусть убьют потом. Но он сдержался. Он понимал: любой ответ, любое проявление гнева будет бесполезно. Он лишь ускорит то, чем ему угрожали. Олег только и ждал повода.

Ростислав промолчал. Лишь пальцы его сжались на рукояти топора так, что побелели костяшки. Он медленно, с усилием разжал их. Поднял голову и посмотрел князю прямо в глаза. Во взгляде Ростислава не было страха. Была лишь холодная, звенящая, концентрированная ненависть. Безмолвное обещание. "Ты ещё пожалеешь об этом. Я доберусь до тебя. Когда-нибудь. Но доберусь".

Князь, встретившись с ним взглядом, усмехнулся ещё шире, но в глубине его глаз на мгновение мелькнула тень неуверенности.

Ростислав молча отвернулся и шагнул за ворота. Он не оборачивался. Он не хотел больше видеть слёз сестёр и торжествующее лицо своего врага. За его спиной, как тени, шёл его отряд. Отряд героев, превращённых в рабов.

Эта немая угроза, этот сальный взгляд и самодовольная ухмылка князя были последним, что Ростислав унёс с собой из дома. Они выжгли клеймо на его сердце, на его душе. Он уходил не просто на каторгу. Он уходил на войну. Тихую, долгую, изнурительную, где его оружием будут не меч и топор, а только его воля, его хитрость и его ненависть. И он поклялся себе, что выживет. Выживет, чтобы вернуться. И за всё воздать.

Глава 34: Мёртвая земля

Они шли на юг, и каждый шаг был как удар молота по наковальне. Отряд Ростислава – двадцать измученных битвой, но не сломленных духом мужчин – шёл в авангарде, меся грязную, раскисшую от дождя дорогу. За ними, на расстоянии полёта стрелы, следовала дружина князя Олега. Они не смешивались с "рабами". Они выполняли роль конвоя, молчаливого и угрюмого, следя, чтобы никто не отстал и не попытался сбежать в лес.

Они шли по земле, которую только что «освободили». Но на этой земле не было ни радости победы, ни звуков жизни. Была лишь всеобъемлющая, оглушающая тишина смерти, нарушаемая только их собственными шагами и карканьем воронья.

Путь в Переяславль стал для Ростислава страшным, молчаливым уроком, который выжигал из его души остатки юношеских иллюзий. Это была дорога скорби, дорога в преисподнюю. Он шёл по земле, выжженной войной до самых корней, до самого камня.

Картины, которые открывались за каждым поворотом, были одна страшнее другой, и каждая въедалась в память, как клеймо. Вместо знакомых деревень и хуторов, которые они проходили раньше по торговым делам, теперь были лишь чёрные, ещё дымящиеся пепелища. Единственное, что оставалось от домов – это глинобитные печные трубы, торчащие из земли, как кривые, уродливые надгробья на гигантском, безымянном кладбище. Земля была чёрной и маслянистой от сажи и пролитой крови.

Воздух был тяжёлым, густым, его можно было почти жевать. Острый запах гари смешивался с тошнотворным, сладковатым запахом разложения, который бил в нос, заставляя желудок сжиматься в тугой, болезненный узел. Вдоль дороги, в придорожных канавах, на полях валялись трупы.

Раздувшиеся до невероятных размеров, почерневшие на солнце, с лопнувшей кожей, из-под которой виднелось тёмное, гниющее мясо. Расклёванные стаями жирных, холёных ворон, которые даже не улетали при их приближении, а лишь лениво переступали с места на место, не желая отрываться от своего пира.

Это были трупы людей – мужчин, женщин, стариков, – брошенных вперемешку с трупами лошадей, с оскаленными в предсмертном ржании мордами и вздувшимися животами. Мухи вились над ними плотными, жужжащими, чёрными облаками. Садились на лица идущих, на их губы, пытаясь попробовать вкус живой плоти после мёртвой.

Этот запах пропитывал всё. Он въедался в одежду, в кожу, в волосы, от него нельзя было укрыться ни днём, ни ночью. Он преследовал их повсюду, и через пару дней они перестали его замечать. Он стал частью их мира, частью их самих, как перестают замечать собственное дыхание.

Молодые парни из отряда Ростислава, которые никогда не видели ничего, кроме своей родной деревни, шли с бледными, зеленоватыми лицами и запавшими глазами. Некоторых, не выдержав очередного вида изуродованного женского или детского тела, рвало прямо на ходу, в придорожную грязь. Они плакали по ночам, тихо, по-мужски, беззвучно, когда думали, что никто не видит. Их юность умирала на этой дороге, с каждым пройденным шагом.

Ростислав и Борислав шли молча. Они всё это уже видели. Ростислав – в своей деревне. Борислав – за долгие годы службы. Они понимали: вот оно, настоящее, неприкрашенное лицо войны. Не героические поединки, о которых поют в песнях, а гниющие трупы, чёрные пепелища, пустые глазницы мёртвых детей и вечное, ненасытное карканье воронья. Это был мир, который они покинули. И мир, в который они теперь направлялись.

Глава 35: Чёрные стены, мёртвые рвы

Когда они, наконец, после нескольких дней пути по мёртвой земле, увидели Переяславль, их не встретила величественная картина стольного града, о котором они слышали в рассказах купцов. Перед ними предстал город-рана. Огромное, кровоточащее, искалеченное тело, брошенное умирать.

Часть могучих деревянных стен, которыми так гордился князь, была сожжена дотла. Чёрные, обугленные брёвна торчали из земли, как гнилые зубы. На их месте зияли огромные провалы, через которые был виден разорённый город. В других местах стены были проломлены таранами, и сквозь дыры виднелись остовы сожжённых домов.

Но страшнее всего были рвы. Глубокие оборонительные рвы, окружавшие город, превратились в братские могилы. Они были завалены телами. Тысячами тел – и степняков в их засаленных халатах, и русичей в кольчугах и рубахах. Их никто не удосужился похоронить как следует. Их просто сбрасывали туда, как мусор, и слегка присыпали землёй. Но дожди размыли тонкий слой почвы, и теперь из земли торчали руки, ноги, разложившиеся, почерневшие лица. Смрад, поднимавшийся из этих рвов, был таким густым и концентрированным, что, казалось, его можно было потрогать. Он бил в нос, вызывая рвотные спазмы, и перехватывал дыхание. Даже привыкшие ко всему дружинники Олега морщились и старались дышать через раз. Это было первое, что встречало любого, кто подходил к великому городу Переяславлю – запах тысяч гниющих трупов.

Глава 36: Улицы Апатии

Когда они вошли в город через полуразрушенные ворота, они поняли, что внутри всё ещё хуже. Если снаружи царила смерть, то внутри царила агония. Улицы, некогда оживлённые, были завалены обломками, мусором, дохлым скотом. Некоторые тела так и лежали там, где их настигла смерть, и никто их не убирал.

Полуразложившийся труп кочевника с раскроенным черепом, из которого уже вытек мозг, валялся прямо у общественного колодца, и женщины, набирая воду, просто перешагивали через него. Они не обращали на него никакого внимания. Смерть стала для них обыденностью, частью пейзажа.

Люди, уцелевшие жители Переяславля, передвигались по городу, как тени, как лунатики. С пустыми, выцветшими, безразличными глазами. Апатия, голод и страх выжгли в них всё человеческое. Они не разговаривали, не смеялись, не плакали. Они просто существовали. Двигались, чтобы выжить ещё один день. Они смотрели на прибывший отряд Ростислава без любопытства, без интереса, без жалости. Просто ещё одни рты, которых нужно кормить. Просто ещё одни люди, пригнанные на каторгу. Никто не видел в них героев, защитивших свои дома. Они были просто новым мясом для этой мясорубки.

Глава 37: Закон волков

Единственной реальной силой, единственным законом в этом городе была дружина Олега. Поредевшая в боях, потерявшая многих товарищей, и оттого ещё более злая и жестокая. Они ходили по улицам патрулями, по трое-четверо, и их тяжёлый шаг был единственным звуком, нарушавшим апатию. Они были хозяевами в этом царстве смерти. И вели они себя соответственно.

За малейшую провинность, за косой взгляд, за недостаточно быстрый ответ они били людей рукоятями мечей, ножнами, просто кулаками. Без предупреждения и без жалости. Горожане боялись их больше, чем когда-то боялись кочевников.

Но страшнее всего было их отношение к женщинам. Любая приглянувшаяся девушка или молодая женщина, неважно, вдова она или у неё есть муж, могла быть без лишних слов схвачена прямо на улице и уведена в казармы. Это называлось "послужить князю". Мужья или отцы, которые пытались возразить, были либо жестоко избиты на месте, либо обвинялись в измене и сажались в яму. Никто не смел сопротивляться. Дружинники, опьянённые своей безнаказанностью и пережитым ужасом войны, вымещали свою злость и похоть на беззащитных. Это был закон сильного, закон стаи волков, пожирающей остатки падали. И Ростислав, видя это, понимал, что угроза, которую Олег прошептал ему на прощание, была не просто словами. Это была реальность, в которой теперь предстояло жить и ему, и, возможно, его девушкам.

Глава 38: Приёмная комиссия

Их не встретили как героев, чей отчаянный подвиг помог удержать северные рубежи и, возможно, спас и сам Переяславль от ещё больших потерь. Их встретили как скот. Как только они прошли через главные ворота, их отделили от княжеского войска. К ним подошёл один из приказчиков Олега. Это был толстый, потный мужик в грязной рубахе, с засаленной бородой и маленькими, неприятными свиными глазками, которые бегали по сторонам. От него несло перегаром и чесноком.

– Это вы, что ли, деревенские храбрецы? – проскрипел он, с откровенным презрением оглядывая их измученный отряд. Он намеренно задержал взгляд на хромом Бориславе, усмехнулся и сплюнул под ноги. – Князь велел разместить вас. Пошли.

Он повёл их не в центр города, не в казармы, а на самую окраину, в район, который пострадал от пожаров и штурма больше всего. Там, среди руин и завалов, стояли несколько длинных, приземистых бараков. В них раньше, судя по всему, держали либо рабов-пленников, либо самый низший люд.

– Ваше жильё, – проскрипел приказчик, ткнув пальцем в самое убогое строение с частично провалившейся крышей и выбитой дверью. – Дворец для героев. Нары внутри. На всех может не хватить, так что кто первый встал, того и тапки.

Он остановился, обвёл их тяжёлым, властным взглядом и продолжил инструктаж, отчеканивая каждое слово:

– Кормёжка – раз в день, вечером. Что дадут, то и жрите. Работа – с первого луча солнца и до последнего. Без передыху. Кто будет отлынивать – будет бит. Сильно бит. Кто попробует сбежать – будет пойман и посажен на кол прямо здесь, на площади, для примера. Я лично прослежу, чтобы кол был потолще и не очень острый. Чтобы вы долго визжали. Вопросы есть?

Вопросов не было. Возражать этому человеку было всё равно что спорить с топром палача. Это была не просьба. Это был приговор.

Глава 39: Запах рабства и первая ночь

Их привели в барак. Снаружи он выглядел как строение для скота. Внутри он им и был. Низкий, давящий потолок не давал выпрямиться в полный рост. Вместо пола была утоптанная, влажная, холодная земля, смешанная с мусором и старой соломой. Вдоль стен шли грубо сколоченные двухъярусные нары из нетесаных, занозистых досок. Вместо окон – дыры в стене, кое-как забитые грязным, вонючим тряпьём.

И запах. Густой, удушающий, тошнотворный запах рабства. В нём, как в котле ведьмы, смешалось всё: едкая вонь застарелой мочи, которая пропитала и землю, и дерево. Сладковатый запах гниющей, прелой соломы, которой были набиты так называемые тюфяки. Острый, кислый запах множества немытых, потных мужских тел, которые жили и умирали здесь до них. И над всем этим витал невидимый, но самый сильный аромат – аромат человеческого отчаяния. Этот запах проникал в лёгкие, оседал на языке, казалось, его можно было попробовать на вкус. И вкус этот был горьким.

Мужики молча разошлись по нарам, выбирая места, где хотя бы не капало с потолка. Кто-то просто сел, уронив голову на руки и тупо уставившись в земляной пол. Кто-то лёг и смотрел в тёмный потолок, его губы беззвучно шевелились, проклиная всё на свете. Они были измучены долгой дорогой, морально раздавлены видом мёртвого города и окончательно добиты таким приёмом. Вся их гордость, вся слава победителей была растоптана и смешана с грязью этого барака.

Ростислав выбрал себе место в самом дальнем, тёмном углу, на нижнем ярусе. Он сел, прислонившись спиной к холодной, влажной стене. В его душе не было ни гнева, ни возмущения. Эти чувства требовали сил, а сил не было. Была только холодная, звенящая, бездонная пустота. Он закрыл глаза и попытался вызвать в памяти лицо Лады, её улыбку, тепло её кожи. Но вместо этого перед глазами настойчиво вставало сальное, ухмыляющееся лицо Олега и его шёпот: "Может, я найду им лучшее применение…".

Он не успел даже погрузиться в эту муку.

– Эй, герои! – раздался за дверью мерзкий голос приказчика. – Князь Олег не платит вам за то, чтобы вы тут задницы просиживали! Думали, отдыхать будете, пока солнце высоко?!

Дверь с грохотом распахнулась, впуская в полумрак полосу серого света и вонь улицы.

– На стенах не хватает рук. Сейчас же! Все на работу! Живо, скоты!

Они даже не успели перевести дух. Не успели выпить воды. Их снова гнали, как стадо. Мужики, спотыкаясь и чертыхаясь, начали медленно, с трудом подниматься. Усталость была чудовищной. Мышцы, ещё не отошедшие от битвы и дороги, ломило немилосердно. Но выбора не было. Отказ означал плеть.

И с этого момента начался их первый день в аду. Беспросветная, монотонная каторга. Таскать брёвна. Месить глину. Копать землю. И так час за часом. Спины болели, руки были сбиты в кровь. Унизительные окрики. Тычки в спину. Удары. Палящее солнце, которое било по голове, и вечная, мучительная жажда. Губы потрескались.

Они закончили, когда уже совсем стемнело. Приказчики пригнали их обратно в барак, как стадо в загон, и бросили им по черпаку той самой баланды и по куску чёрствого хлеба. Ели молча. Слишком устали даже для того, чтобы жаловаться. Еду проглотили, почти не жуя, и тут же рухнули на свои нары.

Той ночью Ростислав почти не спал. Он лежал на жёстких досках, слушая тяжёлый храп и болезненные стоны своих товарищей. Он думал о доме. О запахе свежего хлеба. О тепле женского тела рядом. О своих девушках. Он представлял, что с ними сейчас. Спит ли Олег спокойно в своей постели? Помнит ли он о своей угрозе или это были просто слова, чтобы его унизить? Эта мысль была как раскалённый гвоздь, который медленно вворачивали ему в мозг. Он чувствовал бессильную, холодную ярость. Он мог выдержать любую боль, любую работу. Но мысль о том, что он здесь, в этом вонючем бараке, а они там, беззащитные, сводила его с ума.

Он понимал истинную цель князя. Цель была не просто восстановить город. Цель была – сломать их. Выбить из них остатки гордости, достоинства, воли. Превратить героев, посмевших иметь своё мнение, в безликую, покорную рабочую скотину.

И это было только начало. Ростислав знал, что самое страшное впереди. Но лёжа в этой удушающей темноте, он дал себе клятву. Они могут сломать его тело. Но они никогда не сломают его дух. Он выживет. Он всё запомнит. И он вернётся. И за всё воздаст. Эта ненависть стала единственным, что согревало его в холоде этой первой ночи.

Глава 40: Утро начинается с пинка

Дни слились в одну бесконечную, серую череду унижения и изнурительного труда. Время перестало существовать как череда дат, оно потеряло свой счёт, разделившись лишь на два первобытных состояния: мучительная работа при свете дня и короткий, тяжёлый, как удар обухом, сон в вонючей темноте. Сон без сновидений, без отдыха, больше похожий на временную смерть.

Утро для них начиналось не с пения петухов и не с ласковых лучей солнца. Оно начиналось с грубого, безжалостного пинка грязным сапогом в бок или в спину, от которого перехватывало дыхание.

– ПОДЪЁМ, ЛЕЖЕБОКИ! – ревел над ухом голос приказчика, его дыхание несло перегаром и гнилыми зубами. – СОЛНЦЕ РАБОВ НЕ ЖДЁТ!

Не было ни времени, ни возможности умыться. Не было завтрака. Они просто выползали из своего сырого, вонючего барака, как черви из норы, щурясь от первых лучей солнца, которые резали глаза после темноты. Их телами двигала уже не воля. Воля атрофировалась за ненадобностью. Ими двигала привычка и животный инстинкт самосохранения. Они знали: любая задержка, любая попытка потянуться или размять затёкшие мышцы каралась мгновенно – коротким, жгучим ударом плети по спине, который оставлял на коже багровый рубец.

Огромная строительная площадка, которой стал весь Переяславль, представляла собой настоящий ад наяву. И каждый день этот ад принимал новые, изощрённые формы.

Сегодня их пригнали к стенам. Там, у основания будущего сруба, была вырыта огромная яма, больше похожая на загон для скота. В неё свозили глину, солому и свежий, ещё тёплый конский навоз со всех княжеских конюшен. Их, два десятка мужчин, согнали в эту яму.

– Месить! – коротко бросил приказчик.

Они вошли в эту жижу. Холодная, липкая, отвратительная масса доходила им до колен. И они начали месить её босыми ногами. Снова. И снова. Ходили по кругу, как волы на привязи, утопая в этой мерзости. Острые соломинки царапали кожу. Холодная, жирная глина облепляла ноги. Тёплый, вонючий навоз просачивался между пальцев. Эта жижа забивалась под ногти, въедалась в каждую трещинку, в каждую пору кожи так, что отмыть её было уже невозможно. Вонь стояла невыносимая, вызывая тошноту и головокружение.

Но они месили. Чавк. Чавк. Чавк. Мерный, отвратительный звук их шагов был единственной музыкой этого утра. Они шли, опустив головы, глядя на колышущуюся под ногами бурую массу, стараясь ни о чём не думать. Не думать о том, что когда-то они были воинами, героями. Что у них были дома, семьи, женщины. Сейчас они были никем. Просто ногами, которые месят говно.

И так час за часом. Пока приказчик, сидящий в стороне на бревне и лениво ковыряющийся в зубах, не решал, что хватит. Потом их ждала новая работа. Таскать эту самую жижу в вёдрах наверх, на стены, и замазывать щели между брёвнами. И так до самого вечера. До очередного черпака баланды и очередной ночи в аду.

Глава 41: Ноша героя

На следующий день после глиняного ада их ждал ад деревянный. Их пригнали на лесоповал за городом, где лежали штабелями огромные, свежесрубленные сосновые брёвна. Они были тяжелы, как сама земля, влажные от сока, с не до конца обрубленными сучьями.

– На плечо! И к стенам! – скомандовал приказчик.

Поднять такое бревно вдвоём было пыткой. Мышцы, ещё не отошедшие от вчерашней работы, протестующе вопили. Кора, грубая, шершавая, впивалась в плечи тысячами острых заноз. Она сдирала кожу, оставляя на плечах кровоточащие ссадины. Шаг за шагом они несли эту неподъёмную ношу к городу, который медленно, как монстр, пожирал их силы и жизни.

Очень скоро у всех на плечах, на одном и том же месте, образовались кровавые, сочащиеся лимфой мозоли. Они никогда не успевали зажить. Ночью они превращались в одну большую болячку, которая присыхала к рубахе, а утром её приходилось отдирать вместе с кожей и кровью, чтобы снова положить на это же место тяжесть нового бревна. Боль была такой, что темнело в глазах.

Иногда, для разнообразия, их гнали копать рвы. Часами стоять по пояс в холодной, грязной, застоявшейся воде, в которой плавали отбросы и дохлые крысы. Они выбрасывали наверх тонны мокрой, тяжёлой земли. Ледяная вода разъедала кожу на ногах до язв. На руках, от постоянной влаги и грязи, появлялись незаживающие, гноящиеся раны.

Солнце палило нещадно, безжалостно. Пот ручьями стекал по их лицам и спинам, смешиваясь с грязью и въевшейся копотью, и солёной кислотой разъедал свежие царапины и раны. Мышцы горели и ныли непрерывно, тупой, изматывающей болью. Иногда от усталости, жары и голода перед глазами всё плыло, и земля уходила из-под ног. Но падать было нельзя. Упавшего ждал не отдых, а удар. Короткий и жестокий.

Княжеские приказчики, упиваясь своей маленькой, но абсолютной властью, относились к отряду Ростислава с особой, садистской жестокостью. Для них это было не просто работа. Это было развлечение. Они не видели в них людей. Они видели личных рабов князя, героев, которых было так приятно топтать в грязь. Их постоянно подгоняли пинками, уколами копья в спину и ударами рукояти плети. Но больнее всего были их слова.

– Шевелись, герой деревенский! Бревно само себя не понесёт! Твоя слава тяжести не убавит!

Эти слова были как соль на рану. Но хуже всего было, когда они касались самого больного.

– Что, устал, красавчик? – говорил приказчик, подходя к Ростиславу и глядя ему в глаза с мерзкой ухмылкой. – А твои девки сейчас, поди, тоже устают. Только по-другому. Княжеским дружинникам угождают. Думаешь, они тебя ждут, такого вонючего, грязного, жалкого? – он обводил Ростислава взглядом, полным презрения. – Они уже давно под более сильных легли. Под тех, у кого есть власть, а не пустая гордость. Забыли уже, как тебя звать.

Эти словесные уколы были отравлены ядом. Они били точно в цель, в самое сердце, заставляя его сжиматься от бессильной ярости и ревности. Ростислав стискивал зубы так, что трещала эмаль. Его челюсти ходили ходуном. Внутри него всё кипело, превращаясь в раскалённую лаву. Но он молчал. Он знал: любая ответная вспышка гнева, любое слово, любой взгляд обернётся поркой для него и двойной порцией работы для его людей.

Он терпел. Он вбирал эту ненависть, эту боль, эти унизительные слова в себя. Он не давал им вырваться наружу. Он складывал их в самый тёмный, самый холодный угол своей души, как дрова на долгую, лютую зиму. И он знал, что однажды этот костёр он разожжёт.

Глава 42: Вкус баланды и вкус смерти

Единственным событием, которое делило бесконечный день на "до" и "после", была вечерняя кормёжка. Когда багровое, уставшее солнце касалось горизонта, им разрешали прекратить работу. И тогда приносили большой, закопчённый котёл.

В нём была их единственная за день еда. Баланда. Жидкая, мутная, как болотная вода, безвкусная похлёбка из плохо разваренного проса. Иногда, если повару было не лень, он бросал туда горсть сушёных кореньев. Роскошью считалось, если кому-то в миску попадал одинокий, прозрачный, дрожащий кусочек сала или жира. К этому давали по ломотю хлеба. Чёрствого, часто с зелёными пятнами плесени, твёрдого, как камень.

Ели они прямо там, где работали, на стройплощадке. Сидя на земле, на брёвнах, на кучах мусора. Грязные, покрытые засохшей коркой пота и глины, вонючие. Они были похожи не на людей, а на стаю изголодавшихся, диких животных. Они не ели. Они жрали. Быстро, жадно, работая челюстями, стараясь не потерять ни крошки, ни капли. Они вылизывали свои деревянные миски до блеска, а потом грызли каменный хлеб, рискуя сломать зубы. Никто не разговаривал во время еды. Не было ни сил, ни желания. Все звуки сводились к чавканью, хлюпанью и хрусту.

А после еды приходила апатия. Они сидели в сгущающихся сумерках, и каждый думал о своём. Точнее, пытался не думать. Не думать о доме, о тепле, о вкусе нормальной еды, о мягкости женской кожи. Думать было больно.

Их организмы, привыкшие к здоровой пище и свежему воздуху, начали сдавать. Несколько парней из отряда Ростислава не выдержали. Один, самый молодой, щуплый паренёк по имени Радим, который так гордился, что будет драться рядом с Ростиславом, заболел лихорадкой. Вероятно, от плохой воды из колодца или от постоянной сырости во рву. Вечером его начало трясти, кожа горела огнём. Ночью он начал бредить, звать мать.

Его никто не лечил. Утром, когда он не смог подняться, приказчик просто велел оттащить его в барак, чтобы не мешал остальным. Его бросили на гнилую солому в углу, как мешок с мусором, оставив рядом щербатую кружку с водой. Через два дня он умер. В одиночестве, в грязи и вони, в бреду видя свою деревню. Его тело так же молча, без единого слова, двое его же товарищей по приказу вынесли и сбросили в тот самый ров, который он копал неделю назад, присыпав землёй. Без молитвы. Без знака. Просто мусор.

Ещё двое слегли от кровавого поноса. Истощённые тела, которые кормили гнильём и поили грязной водой, взбунтовались. Они исхудали за несколько дней до состояния скелетов, обтянутых кожей, и тихо угасли в том же бараке. Их ждала та же участь.

Ростислав смотрел на это, и холодное, ясное понимание заполняло его душу. Их не просто использовали как рабочую силу. Их уничтожали. Медленно, методично, безжалостно. Превращали из людей в рабочую скотину, которую можно выжать досуха и выбросить в яму. И каждый новый день, каждая съеденная миска баланды была лишь ещё одним шагом к этой безвестной могиле во рву. Это был не труд. Это была медленная казнь.

Глава 43: Искра в темноте

Но Ростислав не сломался. Он не слёг с лихорадкой, его не мучил кровавый понос. Его тело, крепкое от природы, терпело. Но важнее было то, что не сломался его дух. С каждым новым днём унижений, с каждой каплей пота, которая жгла его глаза, с каждой вспышкой боли в истерзанных мышцах, что-то внутри него не умирало, а наоборот – сжималось, уплотнялось, закалялось. Становилось твёрдым и холодным, как крица, которую кузнец раз за разом, без устали, погружает то в ревущий огонь горна, то в ледяную воду. С каждым таким погружением металл теряет свою хрупкость и обретает упругость и смертоносную остроту.

Внутри него, под толстым, удушающим слоем пепла из усталости, апатии и бесконечного унижения, продолжал тлеть уголёк. Маленький, едва заметный, который, казалось, мог погасить любой порыв ветра. Но он был невероятно, нестерпимо горячим. Это был уголёк чистой, дистиллированной, концентрированной ненависти.

Это была не та горячая, взрывная ярость, что вела его в бой в родной деревне. Та ярость была яростью воина, защищающего своё. Эта же ненависть была холодной, как лёд. Это была ненависть раба, который смотрит на своего хозяина и методично, в мельчайших деталях, представляет, как он будет его убивать. Не быстро. Медленно. С наслаждением. Эта ненависть была направлена на князя Олега, на его жирное лицо, на его сальную ухмылку. На его приказчиков с их тупыми, жестокими рожами. На всю эту систему, на всю эту несправедливость, которая превратила его, героя, в грязь под ногами. Эта холодная, тихая ненависть стала его топливом. Его личным, тайным огнём, который согревал его в холодные ночи и не давал сдаться днём. Она не позволяла его душе очерстветь и умереть, как это случилось с теми, кто просто покорился своей участи.

Он смотрел на своих людей. На их осунувшиеся, грязные, бородатые лица. На их потухшие глаза, в которых больше не было ни огня, ни надежды. Лишь тупое безразличие животных, идущих на бойню. Он видел, как в них медленно, день за днём, умирает человек. Он видел, как они начинают забывать, кем были. И он понимал, что если он, их вожак, тот, за кем они пошли в огонь, сломается, если он позволит этому пеплу окончательно засыпать его внутренний огонь, то погаснут и они. Их дух был связан с его духом невидимой, но прочной нитью. Он был их знаменем. И если его знамя упадёт в грязь, они все рухнут в пропасть безволия и отчаяния.

Он не мог себе этого позволить. Ответственность за этих восемнадцать оставшихся в живых душ давала ему силы. Они были его стаей. И вожак не имеет права показывать слабость. Даже если его самого рвёт на части от бессилия и тоски по своим женщинам. Эта ответственность, эта ноша, стала его бронёй. Она защищала его от отчаяния лучше, чем любой щит.

Глава 44: Молчаливый вожак

Он перестал быть просто парнем. Тот Ростислав, что смеялся с девками в гончарне и с юношеским пылом призывал к битве, умер. Он умер где-то на дороге скорби, или в вонючей грязи у стен Переяславля. На его месте родился другой человек. Суровый, молчаливый, с глазами старого, битого волка. Он стал вожаком стаи, загнанной в клетку. И вёл он её не словами, а делом.

На лесоповале, когда приказчики лениво указывали на гору брёвен, он всегда шёл первым. И он выбирал не то, что легче. Он выбирал самое тяжёлое, самое сучковатое, самое неудобное бревно. То, от которого шарахались другие. Он взваливал его на своё истерзанное плечо, и мышцы его спины и ног вздувались узлами от нечеловеческого напряжения. Его лицо искажалось от усилия, зубы стискивались так, что казалось, они вот-вот раскрошатся. Но он не издавал ни стона, ни жалобы. Он просто шёл. Шёл впереди, задавая темп, его шаги были тяжёлыми, но ровными.

Когда кто-то из его людей, обессилев, падал на колени, роняя свою ношу, Ростислав не проходил мимо с укором или презрением. Он молча опускал своё бревно. Подходил. Взваливал на себя ношу упавшего. И нёс два бревна. Нёс, пока его собственное истерзанное плечо не начинало гореть адским огнём, а в глазах не темнело от боли. Но он терпел. А потом возвращался за своим. И это было страшнее любых упрёков. Человек, которому он помог, поднимался, полный стыда и новой, злой решимости, и в следующий раз старался не упасть.

Вечером, когда им, как собакам, бросали их скудную пайку, он делал то, что никому не приходило в голову. Он садился в стороне, брал свой каменный ломоть хлеба, который был ценнее золота, и медленно, с усилием, разламывал его пополам. И молча протягивал половину тому, кто был слабее всех в этот день. Тому, кто кашлял кровью, или тому, чьи глаза совсем потухли.

Он не говорил громких, пафосных речей об отваге, братстве и надежде. В их аду слова обесценились. Они ничего не стоили. Он просто делал. Он тащил. Он делился. Он терпел.

И его молчаливый пример, его несгибаемое, звериное упрямство действовали на его отряд лучше любых проповедей. Глядя на него, на его широкую, напряжённую спину, на то, как он стискивает челюсти и снова поднимает неподъёмный груз, они находили в себе силы вставать по утрам и снова идти в это месиво из глины и пота. Он не давал им сдаться. Он не позволял им превратиться в окончательную, безвольную скотину.

Они смотрели на него и понимали, что они не одни. Они видели его боль и его ярость, которую он не выплёскивал, а копил внутри. И они тоже начали копить свою.

Они перестали быть просто отрядом из одной деревни. Они становились братством. Братством, спаянным не кровью общей победы, а потом и гноем общего унижения. Общей болью и общей волей к выживанию. Они были братьями по аду. И их молчаливым, непререкаемым вожаком был Ростислав.

Глава 45: Академия рабов

Вечерами, когда измученные до предела тела его товарищей валились на гнилую, вонючую солому, Ростислав не позволял себе отдыхать. Они проваливались в тяжёлый, беспокойный сон, больше похожий на забытьё, сон, полный кошмаров, судорог и тихих стонов. А он заставлял себя бодрствовать.

Он лежал с открытыми глазами в удушающей темноте барака, и пока его тело горело от боли и усталости, он заставлял свой мозг работать. Он думал. Он анализировал. Он учился. Это стало его личной, тайной войной против князя Олега.

Князь хотел превратить его тело в безвольный инструмент, а душу – в пепел. Сделать его тупой, рабочей скотиной, способной лишь на примитивные действия. Но Олег не учёл одного: разум Ростислава был острым, как бритва, и голодным до знаний, как хищник. И Ростислав решил обернуть оружие князя против него самого. Он превратил своё рабство в свою личную, жестокую академию.

Он больше не смотрел на эту стройку как на бессмысленную, унизительную каторгу. Он смотрел на неё как на урок. Каждый день, каждое новое задание было для него новым знанием, которое он впитывал с жадностью человека, умирающего от жажды.

Пока его руки месили глину с навозом, его мозг анализировал её состав. Сколько нужно соломы, чтобы она не трескалась на солнце? Сколько воды, чтобы была пластичной, но не текла? Он запоминал пропорции.

Пока его плечо горело под тяжестью бревна, он изучал, как работают с деревом настоящие мастера. Как правильно тесать бревно, чтобы оно ложилось плотно, не оставляя щелей для зимнего ветра? Как вырезать «замок», который будет держать стену без единого гвоздя? Как рассчитать нагрузку на несущую балку, чтобы крыша не рухнула под тяжестью снега?

Даже копая ров, он не просто выбрасывал землю. Он смотрел, под каким углом нужно делать откосы, чтобы стены не осыпались. На какой глубине начинается грунтовая вода. Как правильно делать дренаж. Он впитывал всё. Его память, не обременённая лишними мыслями, работала как идеальный инструмент, фиксируя каждую деталь, каждый совет, каждое подсмотренное движение.

Он превращал унижение в силу. Ненависть – в предельную концентрацию. Рабство – в учёбу. Его тело становилось грубее, покрывалось мозолями и шрамами. Но его разум становился острее, сложнее, опаснее. Он учился не только строить. Он учился понимать, как всё устроено. А значит, он учился и тому, как всё это можно разрушить.

И каждый вечер, проваливаясь, наконец, в короткий, чуткий сон, он засыпал с одной и той же мыслью. Мыслью, которая была его молитвой и его проклятием. Он знал: сегодняшний день, прожитый в аду, сделал его не слабее. Он сделал его умнее. Он сделал его опаснее. Опаснее для тех, кто думал, что сломал его. Они ковали из него раба, не понимая, что на самом деле выковывают себе палача.

Глава 46: Уроки камня и дерева

Он наблюдал.

С жадностью голодного, битого волка, который залёг в засаде, изучая повадки своей будущей жертвы. С той лишь разницей, что жертвой был не олень, а знание. Драгоценное знание, которое валялось здесь, на этой грязной стройке, и которое нужно было лишь подобрать.

Пока его руки, покрытые ссадинами и мозолями, машинально выполняли тупую, изнурительную работу – таскали тяжёлые брёвна, месили липкую глину, – его глаза и разум работали с бешеной, лихорадочной скоростью. Он научился отключать тело от сознания. Тело терпело боль и усталость, а сознание было свободным. И оно охотилось.

На строительстве стен, помимо таких же бесправных рабов и пригнанных смердов, как они, трудились и настоящие, вольные мастера. Князь Олег, как бы ни был скуп, понимал, что без профессионалов он будет латать свои стены до второго пришествия кочевников. За остатки своей казны, за серебро и меха, он нанял артель плотников из далёких северных земель, оттуда, где лес был гуще, а мужчины рождались с топором в руках. Дома они строили на века.

Ростислав искал любой, даже самый ничтожный предлог, чтобы оказаться рядом с ними. Он "случайно" выбирал тот участок стены для подноса глины, где работали именно они. Он volontarily подносил им самые тяжёлые брёвна, убирал за ними мусор и щепки, делал любую чёрную, незаметную работу, лишь бы быть ближе. Лишь бы смотреть и слушать.

И он впитывал. Не глазами – нутром. Он запоминал, как их топоры, острые, как бритва, не просто рубят, а поют в умелых руках. Как они легко и точно, всего в несколько выверенных ударов, вырубают в массивном бревне идеальную круглую "чашу" для стыка. Он смотрел, как они ставят срубы без единого гвоздя, используя хитрые "замки", которые от времени, под тяжестью, становились только крепче.

Он слушал их немногословные, грубоватые разговоры, их споры о том, как правильно рассчитать прочность несущей балки, как уложить стропила, чтобы крыша выдержала любую тяжесть зимнего снега.

Поначалу мастера не обращали на него внимания – ещё один грязный раб под ногами. Но потом они стали замечать его взгляд. Голодный, внимательный, умный. Они, видя этого молчаливого, грязного парня, который смотрел на их работу не с тупым безразличием, а с живым, горящим интересом, иногда снисходили до объяснений. Может, из простой жалости, а может, из профессиональной гордости.

– Видишь, парень, – говорил ему однажды старый, седобородый мастер-артельщик, показывая на стык брёвен. – Если паз сделать так, с напуском, вода внутрь никогда не попадёт, и бревно гнить не будет хоть сто лет. А сделаешь вот так, как этот дурень, – он кивнул на работу княжеских плотников, – и через пять лет меняй всю стену. Гниль съест. Мелочь, а? А из-за таких мелочей крепости и падают.

Для них это были просто рабочие секреты, профессиональная хитрость. Для Ростислава это было знание. Знание о том, как строить. Но не только. Он понимал: зная, как строить правильно, ты автоматически знаешь и все слабые места. Ты знаешь, куда бить, чтобы всё рухнуло. Он учился строить не просто избу. Он учился строить крепость. И он учился тому, как такие крепости можно взять. Он запоминал каждую деталь, каждую мелочь, складывая эти бесценные знания в тёмную копилку своей памяти. Это были его инвестиции в будущее. В будущее возмездие.

Глава 47: Уроки стали и крика

С не меньшим, а то и большим, почти болезненным интересом, по вечерам, когда их, как скот, загоняли в вонючий барак, он не падал на нары. Он находил в стене щель, достаточно широкую, чтобы видеть плац перед княжескими хоромами, и припадал к ней глазом. Он следил за другим уроком. Уроком стали.

Остатки дружины Олега, чтобы окончательно не потерять форму и не сойти с ума от безделья и беспробудного пьянства, иногда устраивали тренировки. Это была уже не та грозная сила, что сдерживала осаду. Их было мало. Многие были ранены, их движения сковывали плохо зажившие раны. Они были уставшими и озлобленными на весь мир.

Ростислав видел их слабости с холодной, аналитической ясностью. Их строй был уже не таким ровным. Некоторые воины держали оружие небрежно, с ленцой. Он видел, как неохотно, с какой задержкой они подчиняются командам. Они были надломлены, как и их князь.

Но он видел и их сильные стороны. Он видел то, чего ему так не хватало в бою у родных ворот – слаженность. Профессионализм.

Он смотрел, как старый, опытный воевода по имени Ратибор – седой, одноглазый волк с лицом, похожим на карту старых битв, – гоняет их до седьмого пота. Он был из тех старых вояк, которые служат не князю, а самому понятию "дружина".

– Стена! – рычал он так, что, казалось, дребезжали доски в бараке.

И десяток воинов мгновенно, как один отлаженный механизм, сходились плечом к плечу, смыкая свои круглые, побитые щиты. Ни одной щели. Монолит.

– Копья! – ревел Ратибор. – Первый ряд – коли! Второй – держи! Не спать, сукины дети! Враг не будет ждать, пока ты проснёшься!

И первый ряд делал короткий, резкий выпад копьями, в то время как второй ряд держал свои копья наготове, прикрывая товарищей.

Ростислав смотрел, как они отрабатывают взаимодействие. Как прикрывают друг друга в бою. Как слаженно, не нарушая строя, отступают на шаг назад. Как, по команде, перестраиваются из стены в клин.

Он впитывал эту тактику. Он заучивал наизусть отрывистые, лаконичные команды воеводы. «Сомкнуть!», «Шаг назад!», «Разойдись!». Он учился видеть поле боя не глазами простого воина, который видит лишь врага перед собой, а глазами командира, который видит всю картину целиком.

Он мысленно ставил себя на место Ратибора. Думал, какой бы приказ отдал он в той или иной ситуации. "А вот здесь они раскрылись. Я бы ударил им во фланг. А здесь нужно было не отступать, а наоборот, сделать шаг вперёд, сломать их натиск". Он видел их ошибки, которые не видел даже одноглазый воевода, и мысленно их исправлял. Он прокручивал в голове десятки вариантов боя, десятки тактических уловок.

Он превращал своё заточение, свой вонючий барак, в лучшее в мире военное училище. Где плата за обучение была его унижением и болью. Где преподавателями были его враги. И он, Ростислав, безымянный раб, был лучшим учеником в этой проклятой академии. Он готовился к своему собственному экзамену. И он знал, что сдаст его на отлично.

Глава 48: Шёпот большого мира

Спустя месяц после битвы смрад в Переяславле начал понемногу выветриваться, уступая место запаху свежего дерева и дыму строительных костров. Город, как тяжело раненый зверь, начал зализывать свои раны. На месте руин и пепелищ стали появляться остовы новых срубов. И в этот искалеченный город начал возвращаться пульс жизни. Или, по крайней мере, его слабое, аритмичное подобие.

Иногда, сначала робко, поодиночке, пробираясь по разорённым землям, а потом всё смелее, целыми караванами, в город начали заезжать купцы.

Их, как стервятников на поле боя, манил острый запах наживы. Война – это не только горе, это ещё и возможность. С одной стороны, можно было за бесценок, за горсть соли или за простой железный топор, скупить у отчаявшихся, голодающих жителей то немногое, что уцелело – спрятанные в погребах меха, серебряные украшения прабабок, дорогую утварь. Люди меняли своё прошлое на возможность выжить ещё один день. С другой стороны, купцы везли сюда то, что было нужно разорённому городу больше всего – соль, без которой не засолить мясо на зиму, железо для гвоздей и инструментов, дешёвые ткани, чтобы прикрыть наготу. Это была жестокая, циничная торговля на костях. Но это была торговля. И она, как ветер, приносила в город новости и слухи из большого, неведомого мира.

Ростислав, работая на разгрузке брёвен у городских ворот, видел эти караваны. Видел хитрые, цепкие глаза купцов. Слышал их чужой говор. И его охватывало неутолимое любопытство.

После изнурительного рабочего дня, когда его товарищи, не чуя ног, валились на гнилую солому в бараке, он заставлял себя идти. Идти к временному торговому ряду, где купцы разбивали свои стоянки.

Он подходил к ним, молчаливый, грязный, в рваной одежде. Он не просил милостыню. Он предлагал свою силу. Он подходил и молча, без единого слова, начинал помогать – разгружать тяжёлые телеги, перетаскивать тюки, которые не могли поднять двое, носить воду, поить лошадей. Он работал, как вол, не ожидая похвалы.

Он не просил денег. Он знал, что ему их не дадут. Он просил лишь о малом – о миске горячей каши из их котла, которая была в сто раз вкуснее княжеской баланды, и о разрешении посидеть у их костра, послушать их разговоры.

Купцы, люди практичные и не сентиментальные, были не против такой сделки. Бесплатная, сильная рабочая сила в обмен на остатки ужина – это была выгодная торговля. Они кидали ему ломоть хлеба, черпак каши и, не обращая на него больше внимания, продолжали свои беседы, уверенные, что этот грязный раб ничего не поймёт.

А Ростислав слушал.

Он сидел в тени, чуть поодаль, прислонившись к колесу телеги, и превращался в одно большое ухо. Он слушал, и перед ним, как на ладони, разворачивалась карта мира, о существовании которого он даже не подозревал.

Глава 49: Сказки Севера и Юга

Купцы были людьми бывалыми. Их лица были обветрены десятками дорог, а языки, развязанные дешёвым вином и усталостью долгого пути, несли истории, как река несёт мутную воду. Сидя у костра, они травили байки, хвастались своими сделками, жаловались на разбойников и делились новостями. И Ростислав, сидевший в тени, невидимый и неслышимый, жадно впитывал каждое слово. Это было его окно в другой мир.

Он слушал о богатом и гордом Господине Великом Новгороде, гигантском городе, стоявшем посреди бескрайних лесов и топких болот. Городе, где нет князя-самодура, как Олег. Где правит не один человек, а бурное, крикливое вече на площади, и где посадника, главного человека в городе, могут выбрать, а могут и "указать ему путь", то есть попросту выгнать, если он не угодил людям. Где самым богатым и уважаемым человеком может стать не знатный боярин, а простой мужик, у которого хватит ума, хитрости и удали, чтобы сколотить состояние на торговле мехом.

Он слушал истории про далёких, полумифических варягов – светловолосых, синеглазых гигантов, которые приходят с холодного севера на своих длинных, узких кораблях, с резными головами драконов на носу. Они не пашут землю, считая это рабским трудом. Они торгуют сталью своих мечей, служа за серебро и золото любому князю, кто платит. Один купец, бывавший в их землях, рассказывал, что их женщины свободны и горды, как мужчины. Они сами выбирают себе мужей, а если муж окажется трусом, пьяницей или просто плох в постели, жена может выставить его за дверь, забрав себе всё имущество. Эта мысль поразила Ростислава.

А ещё этот купец, понизив голос, рассказывал о их диких нравах. Как варяги, захватив в набеге красивую рабыню, могут, если она им сильно понравится, на глазах у всей команды овладеть ей прямо на просмоленной палубе своего драккара. И это считается у них не позором, а проявлением силы вожака, который берёт лучшее из добычи. Этот образ – насилия как знака власти – грубый и первобытный, засел в его голове.

Другой купец, старый и хитрый грек с бегающими глазками, плавал "из варяг в греки", по всему великому пути. Он бывал на юге, в самом Царьграде-Константинополе. Он рассказывал о его сказочных богатствах с таким придыханием, будто говорил о рае. Город, такой огромный, что его нельзя обойти и за три дня. Дома, сложенные не из брёвен, а из тёсаного камня, в три, а то и в четыре этажа. Храмы, чьи купола покрыты листами чистого золота и сверкают на солнце так, что больно глазам.

Он рассказывал о рынках, где продают шёлк, который тоньше паутины и дороже золота, и жгучие специи, щепотка которых стоит дороже коровы. О голых танцовщицах с подведёнными глазами, чей танец может свести с ума любого мужчину. И о жестоких развлечениях этого сытого города. О том, как на огромных аренах гладиаторы-рабы, закованные в причудливые доспехи, убивают друг друга и диких зверей на потеху пресыщенной, ревущей толпе. Где жизнь раба не стоит и медной монеты.

От этих рассказов у Ростислава кружилась голова. Он впервые осознал, как огромен и разнообразен мир за пределами его родного леса. Он узнал, что такое деньги – серебряные дирхемы с арабской вязью и тяжёлые, рубленые гривны. Он с удивлением узнал, что шкурка соболя, которую у них в деревне меняли на горшок соли, в Царьграде стоит столько, что на эти деньги можно купить себе каменный дом.

И он узнал жестокую арифметику жизни. Он услышал, как купцы обсуждали цены на живой товар. Молодой и сильный парень-раб, как он сам, стоит столько же, сколько три мешка зерна. Здоровая, крепкая женщина для работы и для постели – чуть дороже. А вот красивая и, главное, невинная девушка – в десять раз дороже. Её невинность – такой же товар, как и мех соболя. И чем она реже встречается, тем выше на неё цена. Эта простая и безжалостная математика, где человеческая жизнь и чистота измерялись мешками зерна, поразила его до глубины души. Мир был не просто большим. Он был страшным. И чтобы выжить в нём, нужно было знать его законы.

Глава 50: Оружие из знаний

Он слушал. Запоминал. Прокручивал в голове, пока таскал брёвна. Иногда, набравшись смелости, когда купцы были в хорошем настроении и хмель развязывал им языки, он задавал вопросы. Не как любопытный мальчишка, а как человек, ищущий выгоду.

– А этот шёлк… – спрашивал он у грека. – Почему он так дорог? Его трудно добыть?

– Труднее, чем твою жизнь отнять, парень, – смеялся купец. – Его делают маленькие червячки, далеко на востоке. Путь туда долог и опасен. Десять караванов выйдет – один вернётся. Но тот, кто вернётся, будет пить вино из золотых кубков.

– А варяги… – обращался он к другому. – Они сильны в бою. Но можно ли купить их верность? Или они предадут за большую цену?

– Верность варяга, парень, лежит на дне его кошелька, – отвечал купец. – Пока ты платишь – они твои верные псы. Как только перестанешь, или кто-то предложит на полгривны больше – они перережут тебе глотку твоим же мечом и уйдут к новому хозяину. Они не верят в честь. Они верят в серебро.

Ещё он услышал грязную, но поучительную историю от бывалого работорговца. О том, как на южных рынках ценятся светловолосые и голубоглазые девушки из северных земель. Их покупают богатые хазары и арабы для своих гаремов. И что самая большая хитрость – это продать одну и ту же "невинную" девушку несколько раз. Её забирает богач на одну ночь, а наутро, если она ему понравилась, его люди её "похищают" и возвращают торговцу. А тот, получив плату и за "товар", и за "возврат", ведёт её на другой рынок, где снова продаёт как нетронутую. И так, пока её красота не увянет или пока какой-нибудь особо ревнивый покупатель не посадит торговца на кол.

Купцы, поначалу видевшие в нём лишь рабочую силу, начали смотреть на него по-другому. Они видели его неподдельный, живой, не рабский интерес. Видели его острый, цепкий ум. Видели, как он складывает их разрозненные байки в единую картину мира. Он стал для них своего рода вечерним развлечением. Диковинным зверем. Грязным рабом с глазами вождя. И они охотно делились с ним знаниями, как делятся историями с попутчиком у костра, не задумываясь о последствиях.

Ростислав не знал, пригодятся ли ему когда-нибудь эти знания о ценах на шёлк, о нравах варягов, о хитростях работорговцев. Но он инстинктивно понимал: это и есть настоящая жизнь. Жизнь, которая кипит за стенами этого города, за пределами его рабства.

Князь Олег хотел превратить его в безвольного, тупого раба, зацикленного лишь на боли, голоде и похоти. Он хотел сломать его тело и погасить его дух, как тушат свечу.

А Ростислав, в ответ на каждое унижение, на каждый удар плетью, становился не слабее, а умнее. Каждый вечер он возвращался в свой вонючий барак не более униженным, а более знающим. Он превращал своё унижение в оружие. В знание.

Он понял, что мир управляется не только грубой силой меча, как он думал раньше. Он управляется хитростью. Звоном золота. Правильным словом, сказанным в правильное время. Искусной ложью, которая слаще любой правды. Он понял, что настоящий вождь – это не просто самый сильный воин. Это тот, кто умеет дёргать за все эти ниточки.

И он, лёжа на своей гнилой соломе, клялся себе. Он овладеет всеми этими видами оружия. Он научится быть не только воином, но и купцом. Не только героем, но и лжецом. Он станет тем, кем нужно, чтобы выжить и победить.

И он вернётся. Вернётся, чтобы предъявить князю Олегу счёт. И этот счёт будет оплачен не серебром. А кровью.

Глава 51: Трещина в стене, трещина в душе

Однажды вечером, когда солнце уже начало окрашивать небо в багровые тона, знаменуя скорый конец очередной пытки, Ростислав тащил своё последнее на сегодня бревно. Он шёл мимо ряда полуразрушенных жилых домов, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не видеть человеческое горе. Но его взгляд зацепился за одну сцену.

Женщина, в одиночку, из последних сил, пыталась поднять тяжёлую потолочную балку, чтобы подпереть покосившуюся, готовую вот-вот рухнуть стену своего дома. Она упиралась плечом, её тело дрожало от напряжения, но массивная, сырая деревяга не поддавалась. Наконец, силы оставили её, и она, сползя по стене, просто села на землю и заплакала. Тихо, горько, беззвучно, как плачут люди, дошедшие до крайней точки отчаяния.

В этом разорённом городе, где каждый был сам за себя, где сосед готов был перерезать глотку соседу за лишний кусок хлеба, на неё никто не обращал внимания. Она была одна в своей беде, как и все остальные.

Ростислав остановился. Приказчик был далеко, он орал на кого-то на другом конце стройки. Ростислав посмотрел на плачущую женщину, и что-то в его очерствевшей душе дрогнуло. Он видел не просто отчаяние. Он видел то же самое чувство бессилия, которое он сам испытывал каждый день. Бросив своё бревно прямо на дорогу, он, не раздумывая, направился к ней.

Он подошёл молча. Женщина вздрогнула, испуганно подняв на него свои заплаканные глаза, готовая к худшему. В его грязной, рваной одежде он был похож на разбойника. Но Ростислав ничего не сказал. Он подошёл к балке, примерился, упёрся плечом и, с коротким, глухим рыком, который вырвался из самой глубины его существа, рванул её вверх. Мышцы на его спине и руках вздулись стальными канатами. Балка со скрипом поддалась. Ещё одно усилие – и он вогнал её в паз, надёжно закрепив. Стена была спасена.

Он выпрямился, тяжело дыша. Женщина всё так же сидела на земле, глядя на него снизу вверх с изумлением и недоверием.

– Спасибо, – наконец прошептала она.

Это была Елена. Ей было не больше двадцати пяти, но выглядела она старше. Горе, как искусный резчик, оставило на её красивом лице свой неизгладимый след, погасив юный, озорной блеск в больших серых глазах и проложив у губ тонкие, горькие морщинки. Она была вдовой дружинника. Одного из тех, кто в первые дни осады стоял на стенах насмерть и которого потом просто сбросили в общий ров. Всё, что у неё осталось от мужа – это этот полуразрушенный дом и бездонное одиночество.

Ростислав ничего не ответил. Лишь кивнул и пошёл обратно к своему бревну, чувствуя на спине её долгий, изумлённый взгляд.

Глава 52: Молчаливое соучастие

С того дня что-то изменилось. После окончания своей каторжной работы, когда его товарищи, шатаясь, брели в барак, Ростислав сворачивал к дому Елены. Он не мог выбросить из головы образ этой одинокой, плачущей женщины. В ней он видел отражение горя своей собственной деревни, своих собственных женщин, оставленных без защиты.

По вечерам, в густеющих сумерках, когда остальные измученные рабы валились с ног, он приходил к ней и работал. Он не спрашивал разрешения. Он просто брал инструменты, которые нашёл в её сарае, и чинил. Он вправлял покосившиеся стены, латал дыры в крыше, вставлял на место выбитые окна. Его руки, привыкшие к грубой силе, вспоминали ремесло плотника.

Он работал молча, сосредоточенно, вкладывая в эту работу всю свою невысказанную ярость и тоску. А она просто сидела рядом, на крыльце, и смотрела на него. Она не мешала, не задавала вопросов. Она понимала, что этому сильному, молчаливому, раненому человеку это нужно не меньше, чем ей. В её присутствии не было жалости, только тихое, женское понимание. Она смотрела, как играют мускулы на его спине, как его руки, сильные и умелые, возвращают жизнь её умирающему дому.

Это молчаливое соучастие было для них обоих единственной передышкой от царившего вокруг ада. В эти часы он был не безымянным рабом, а мужчиной, мастером, защитником. А она была не просто несчастной вдовой, а хозяйкой дома, о которой заботятся. Для обоих это была иллюзия нормальной жизни. Иллюзия, за которую они цеплялись, как утопающие за обломок мачты. И постепенно, вечер за вечером, между ними, двумя одинокими душами в разрушенном городе, начала зарождаться хрупкая, как первый ледок на луже, связь.

Глава 53: Запретный хлеб

Елена видела, каким его пригоняют с работ. Не просто уставшим – выжатым до последней капли. Грязного, в рваной, вонючей одежде, с лицом, покрытым слоем пыли и пота. Но страшнее всего был его взгляд. Потухший, пустой, как у человека, который уже ни на что не надеется.

И её женское сердце, полное нерастраченной, никому не нужной теперь заботы, откликнулось. Она не могла дать ему свободу, но она могла дать ему нечто другое.

Она начала тайком приносить ему еду. Она знала, какой баландой их кормят. И она отдавала ему то немногое, что ей удавалось достать для себя. Кусок печёного мяса, который она выменяла на последние серьги. Ломоть мягкого, настоящего хлеба. Иногда – кружку слабой, но всё же хмельной медовухи. Это было невероятно рискованно. Приказчики жестоко наказывали за любую помощь "княжеским рабам". Любой, кто был пойман, мог быть выпорот или даже обвинён в пособничестве. Но она делала это. Она прятала еду под одеждой, в складках шали, и незаметно передавала ему, когда он приходил к ней вечером.

– Ты должен есть, – шептала она, когда он пытался отказаться. – Посмотри на себя. Ты таешь, как свеча. Силы покинут тебя, и они сломают тебя окончательно.

И он брал. Он брал, потому что понимал, что она права. Его тело нуждалось в силе, чтобы терпеть. Он ел, и каждый кусок этого запретного хлеба был для него не просто пищей. Это был глоток тепла, заботы, человечности в их холодном, бесчеловечном мире.

Постепенно между ними возникла тихая, тёплая, опасная дружба. Он приходил к ней каждый вечер. Это стало его ритуалом, его единственным островком покоя и здравомыслия. Она сидела на крыльце, пока он работал, и говорила. Говорила о своём муже, о том, как они познакомились, о его смехе, о его силе. О том, как они мечтали о детях, о большом доме. О прошлой, довоенной, невозможной теперь жизни.

А Ростислав молчал. Он слушал её, и в её горе видел отражение своего собственного. Но он не мог рассказать ей о своих бедах. Не мог рассказать о Ладе и Миладе, о той сложной, запутанной связи, что их соединяла. Не мог рассказать об Азе. И уж тем более – о сальной ухмылке князя Олега и его угрозе. Это было слишком больно. Слишком унизительно. Это была его ноша, которую он должен был нести один.

Но Елена и не требовала. Она чувствовала, что за его молчанием скрывается своя, не менее глубокая боль. И она просто давала ему то, что могла дать – тепло своего дома и своего присутствия.

Глава 54: Поцелуй вкуса полыни

Однажды вечером, когда он закончил чинить крышу, а на город уже опустились густые, лиловые сумерки, она позвала его в дом. Не на крыльцо. Внутрь.

– Войди, – сказала она тихо. – Прохладно.

Внутри было чисто прибрано. На маленьком столе горела лучина, отбрасывая на стены тёплые, пляшущие тени. На столе стоял глиняный кувшин с медовухой и лежал свежеиспечённый, ещё тёплый хлеб. Запахло домом. Настоящим домом. Ростислав замер на пороге, оглушённый этим почти забытым чувством.

– Садись, – улыбнулась она, и в свете лучины её глаза казались особенно глубокими и печальными.

Он сел. Она налила ему в деревянную чашу.

– Ты хороший человек, Ростислав, – сказала она так тихо, что он едва расслышал. – Сильный. Добрый. Умелый. Мой муж… он был таким же.

Её глаза наполнились слезами. Медленно, как будто боясь его спугнуть, она потянулась через стол, взяла его большую, огрубевшую от работы, в ссадинах и мозолях руку в свои – маленькие и нежные. А потом она наклонилась и осторожно, почти невесомо, коснулась его губ своими.

Это был поцелуй, не похожий ни на один другой. В нём не было девичьей робости Лады и Милады. В нём не было страсти. В нём была вся горечь этого мира. Он был полон тоски, благодарности, одиночества и отчаянной, почти детской потребности в живом человеческом тепле. Это был поцелуй двух людей, у которых отняли всё, кроме их собственных разбитых душ.

Ростислав не отстранился. В этот момент он забыл обо всём. Он тоже был одинок. Он тоже был измучен тоской по дому. И он ответил на её поцелуй. Ответил так же, как и она – без желания, без похоти. В его ответе была вся его собственная боль, горечь, унижение и тоска по своим женщинам.

Когда их губы разомкнулись, она обошла стол и села рядом. Он обнял её. Просто обнял, и она прижалась к нему, положив голову ему на грудь. И они долго сидели так, в тишине, освещённые лишь тусклым светом лучины. Просто два одиноких человека в разрушенном мире, которые на один короткий вечер нашли утешение в тепле друг друга.

Глава 55: Голод тела, голод души

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.