К морю
Обнажение
Полина Борисова

Дизайнер обложки ИИ Орг_Бюро

© Полина Борисова, 2025

© ИИ Орг_Бюро, дизайн обложки, 2025

ISBN 978-5-0067-6488-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Маленькое предисловие

Я не помню, в какой именно момент всё изменилось. Может быть, тогда, когда впервые ощутила на коже тепло заходящего солнца? Или ночью, когда, выбравшись из постели голая, побежала к Озеру – и расплескала в воздухе саму свободу? А может, в тот миг, когда впервые поняла: мне не стыдно. Не страшно. И не нужно прятаться.

Я помню это лето. Лето откровений. Лето, когда я узнала себя. Я помню, как мы смеялась с Олей, когда дурачились вдвоем совсем голые, как бесстрашно без какой-либо одежды шагала по улицам поселков, и также гребла по зеркальной глади Озера. Как бродила по городу лишь в одном легком платье без белья, терялась в толпе, в магазине примеряя не одежду – а границы своей смелости. Как впервые смотрела на себя – по-настоящему, не в зеркало, а в своё сердце.

Всё началось с Озера. С его тишины, воды, ночных отражений. С Оли, её шуток, с Матвеевны, с её баньки, с запаха смолы, с раскалённых мостков и прохлады глубины Озера. С моего тела, моего дыхания, моих ощущений.

А сейчас пришло начало нового пути – путешествие в неизвестность. Я предполагаю, что уезжаю из этого мира – мира просторов, ветра, шелеста листьев. Но на самом деле я просто беру его с собой. В сердце. В памяти. В своём желании быть свободной – всегда.

Теперь я еду к морю. Там будет солнце, солёные брызги, бескрайний горизонт. Там буду я. Такая, какой всегда мечтала быть.

Можно ли поехать на юг, в своей машине, совершенно голой? Мысль простая, почти наивная – но чем дольше о ней думала, тем глубже она зашла в моё сознание. Потому что вопрос не в дороге, не в транспорте и не в правилах приличия. Вопрос – в праве. В праве быть такой, какой хочешь. Выбирать, что надевать – и надевать ли вообще. В праве не бояться, не прятаться, не оправдываться. Но возможно ли это? Можно ли пересечь полстраны, ощущая на себе только ветер, не прикрываясь одеждой, не думая о взглядах других? Можно ли жить по своим правилам – а не по тем, что навязаны, внушены, приняты без сопротивления?

Я просто задаю себе эти вопросы. И ищу на них ответы. Я в пути буду одна. Но не одинока. Потому что во мне – целый мир.

Мир моих воспоминаний, желаний и безграничной свободы. Мир Озера, которое научило меня быть собой. Мир Оли, Матвеевны, летних дождей, звёздного неба и нагретых солнцем мостков. Я не просто безумная откровенная путешественница. Скорее всего это просто новая проверка самой себя. Где проходит граница дозволенного себе? Где заканчивается страх и начинается уверенность? Где обрываются запреты – и начинается жизнь? Мне не нужна моя история про эпатаж, про вызов обществу. Этим путь занимаются другие отчаянные головы. Мне нудна история про себя. Про дозволенные границы и их отсутствие.

Можно ли ехать на юг совершенно голой? Вопрос всё ещё звучит довольно странно.

Но может быть, странность – это просто дверь? И стоит её открыть, чтобы увидеть новый мир, бесконечно прекрасный и волшебный.

Прощание с Озером. Да, тогда я немного опоздала. Но я обошла это большое водное пространство по его краю, по берегу совершенно голой. Вышла из дачного дома и туда же вернулась совершенно голой.

Оля и Олег уже были на даче. Эдита Леонидовна тоже. Они сидели на веранде, ужинали, переговариваясь вполголоса. Я вошла во двор – совершенно голая, босая, пыльная, разгорячённая и счастливая со своим сплетенным венком, что дождался меня. Олег посмотрел на меня – и тут же отвёл глаза. А вот его мать впилась в меня взглядом. Долгим. Оценивающим. И проводила им меня до самого душа посреди двора. Мне было всё равно.

Оля вскочила, подбежала с полотенцем. – Господи, ты как чумазая бродяжка! Ты это сделала, да? – прошептала она, сунув мне полотенце в руки. – Я и есть бродяжка, – рассмеялась я. – Ну и дура… А дальше как? – Я завтра уеду, мои хорошие. Всё. Я вам больше не нужна. – Ты мне нужна! – Нет. У тебя есть, кто будет о тебе заботиться. – Не хочу! – Я знаю… Но я могу выбрать свободу. Вместо постоянного контроля твоей свекрови.

Она растерялась, не знала, что сказать. А я уже стояла под холодными струями воды. Я смывала дорогу. Весь путь вокруг Озера. Смывала всё, что было до этого.

Тело ломило от усталости, но внутри было хрустально и легко.

Я завернулась в полотенце, прошла мимо веранды – не взглянув в сторону ужинавшей компании.

– Я спать. – Ты наверх, в мансарду? – раздался голос Эдиты. – Теперь она вся ваша. Я на веранде.

Я упала на кровать. Залезла под одеяло. Без пижамы. Без лишних слов. Без ненужных объяснений. Они доели ужин молча, разошлись по комнатам. А я уже спала.

Ночь была тёплая, душная, вязкая, как сладкий сон. Оля пришла тихо. Совсем голая – как и спала. Присела рядом. Я приподнялась, села в кровати.

Она положила голову мне на плечо. – Я буду скучать, – тихо сказала она. – Я тоже. – Ты ведь не вернёшься, да? – Я не знаю. Вернусь мы еще увидимся не раз.

Мы смотрели в окно на звёзды. Ощущали запахи трав, древесины, далёкого озера.

– Я хочу сказать спасибо. – За что? – За тебя. За твою свободу. За то, что ты есть.

Мы обе улыбались в темноте. – Я хочу, чтобы твой ребёнок вырос, зная, что такое свобода. Ты родишь прекрасного сына. Или дочку? – Дочку, – засмеялась она. – Ты уже знаешь?

Оля вздохнула. – Знаю. И хочу, чтобы она была похожа на тебя. – На меня? Правда? Никогда! Ты подумай как следует… – Не сомневайся. Будет вылитая ты.

Мы тихо засмеялись. Ещё немного посидели в темноте, касаясь друг друга плечами. Потом Оля встала. Сверкнув своей своим большим пузиком и голой попкой, вышла, закрыв за собой дверь. Слышно было, как потом, она конечно нырнула под одеяло – в объятия своего любимого.

И это было наше прощание.

Я проснулась раньше всех. Встала тихо, как тень. В свой рюкзачок я собрала то немногое, что было здесь моим: пару носимых вещей, маленькую камеру, ноутбук Платона и всё, что к нему. Фотокамеру я оставила Оле. Пусть снимает себя. Свою будущую девочку. Я посмотрела на платье, приготовленное для отъезда. Утро. Все спят. Я сложила платье и убрала его в рюкзак. Теперь – одна поклажа. И больше ничего.

Я подошла к калитке свободная и обнажённая. Вдохнула утренний воздух, мокрый от росы. И не глядя даже по сторонам шагнула в рассвет.

Я не могла уйти, не попрощавшись с Озером. Тёплая, ласковая вода. Та, что приняла меня в первый раз. Та, что освятила меня свободой. Подарила радость. Надежду. Любовь к себе и к миру во мне и миру вне меня. Я спустилась к нему. Сбросила обувь. Окунулась. Поплыла. Вода касалась кожи и казалось, проникала внутрь. Сливалась со мной. Становилась мной. Блаженство и покой, когда еще такое повториться, не знаю. Я вышла на берег. Отряхнула капли. В последний раз оглянулась на гладь воды.

– Спасибо, Озеро!

Я пошла. Быстро. Уверенно. Еще мокрая в каплях озерной воды через лес по тропинке мимо большого дерева, у которого Платон когда-то просил меня просто раздеться. Я остановилась. Закрыла глаза. Коснулась коры ладонями. Оглядела Озеро и небо над ним.

– Я голая и твоя, мой любимый. Ты будешь со мной всегда. Пока я помню себя. Пока я помню свою свободу.

Я улыбнулась и пошла дальше. Тропинка через лес. Сосны, ели. Всё как тогда, в первый раз, но уже не так. Всё по-другому.

На платформе уже стояли люди. Я остановилась в тени деревьев. Они меня не видели. Или мне так казалось. Но мне было всё равно. Я смотрела на них. На рельсы, уводящие в город. Скоро должна была прийти электричка. Я вздохнула. Натянула на себя платье. И вышла на платформу. Было грустно, но светло от предстоящего. Села в подошедший поезд в город.

Я почти уже знала, что ждёт меня впереди. Путешествие. Путь. Новая, прекрасная жизнь. Это стало началом моего пути. Моей дороги свободы и счастья.

01 Утро начала пути

Я не ставила будильник. Просто проснулась рано. В комнате было прохладно – открытое окно, летний утренний воздух касался кожи лёгким прикосновением, будто прощался.

Я не сразу встала. Спать и нежиться в постели нагишом – это блаженство. Я пока просто лежала, стянув с себя скомканную простынку, впитывала тишину квартиры, которая так и не стала мне домом. Эта квартира в тихом центре города – старый дом, высокие потолки, скрипучий паркет, большие окна. Но уюта я здесь не почувствовала. Престижное жильё, выбранное родителями. А я теперь хотела другого. Мечтала о квартире на окраине – там, где поменьше людей, где за домом сразу лес, поля, речка или озеро. Может, даже ещё дальше – в пригороде, где тишина настоящая, а не иллюзия за двойными стеклопакетами. Я обязательно найду её, когда вернусь в этот мой родной город обратно.

Я встала с кровати и прошлась босиком по прохладному полу. Заглянула в кухню – там относительный порядок, но как-то неуютно. Я почти не жила в этой квартире – перекантовывалась первое время своей самостоятельной жизни. Вещи стояли в коробках. Я так и не разобрала их с самого начала моего переезда сюда. Единственное, что стало по-настоящему моим – кровать. Старая, крепкая. На ней можно было прыгать, кувыркаться, становиться на голову. И ещё, конечно, зеркало – большое, старинное, в облупившейся раме.

Я стояла перед ним. Смотрела на своё отражение. Моё тело – такое знакомое и всё же новое. Я была свободна в нём. Не пряталась. Не стеснялась. Мне больше не нужно прятаться. Моё тело – это я. А я – это свобода. Я провела ладонями по коже – ощутила тепло, лёгкое покалывание после сна. Мне было хорошо.

Бутерброд. Звук закипающего чайника. Всё было привычно. И в то же время – нет. Последний раз перед дорогой я завтракаю за этим столом. Слушаю городскую тишину. Эта квартира не мой дом. У меня будет новый.

Я встала, потянулась, зевнула, потом пошла в ванную. Хотелось смыть с себя остатки этой последней ночи в городе вечной суеты. Тёплая вода зажурчала, я шагнула под струи. Закрыла глаза. Сначала просто стояла, чувствуя, как капли скользят по телу. Как утро вплетается в волосы, намокая и становясь тяжёлым. Я намылила плечи, живот, бёдра, медленно проводя руками по коже. Я люблю себя. Люблю ощущать своё тело. Оно прекрасное. Живое. Свободное. Я размазала пену по животу, скользнула ниже. Позволила себе задержаться там столько, сколько нужно, чтобы ощутить себя – такой, какая я есть, какой хочу быть. Глубокий вдох. Восторг. Радость. Тёплая вода смывала мыльную пену, усталость, остатки сна. Смывала старое, накопленное, пустое. Оставляла только новое. Только меня. Свободную. И живую.

Я вытерлась мягким полотенцем, повесила его на крючок, хотя хотела просто бросить его на пол. Посмотрела на себя в зеркало. Та, что смотрела в ответ, была уже другой. Той, что уходит в новый путь. В новый мир. В дорогу к Морю. Свободная. Совершенная. Совершенно голая, как правда. Да, пойду именно так!

Я провела руками по влажным волосам, улыбнулась. Пора собирать последние вещи. Главное не брать лишнего. Мой рюкзачок: деньги, карточки, документы, телефон, камера. И ещё – только самое нужное: зубная щётка, тюбик пасты, шампунь, маленькое полотенце, расчёска, тампоны.

Всё остальное – постельное бельё, одеяла, подушки – уже в машине. Из одежды я взяла лишь две белые рубашки. Конечно, прикрывающие меня и мои прелести – так, на всякий случай. Одежда? Нет! Мне она не нужна. Я уже приняла решение. Я уезжаю совершенно свободной. Я смотрю на платье на вешалке, которое приготовила для дороги. Думала, надену, а потом сниму. Дойду в нем хотя бы до машины. Нет, что тут идти, всего лишь пару шагов. Пусть дождётся меня здесь. Сейчас я ухожу такой, какой и должна уйти в путь к Морю. К себе. Совсем голой. Я заперла дверь на ключ. Тихо спустилась по лестнице.

Навстречу мне поднималась пожилая женщина, возможно соседка. Я её не знаю, но она явно меня запомнит. Её взгляд был вопросительным, немного недоумённым, но она молча проводила меня взглядом. Я не сказала ни слова. Просто прошла мимо неё, оставив её стоять в тишине лестницы и звуках моих удаляющихся шагов.

На улице – утро. Прохладное, ещё не разогретое солнцем. Воздух свежий, влажный после ночи. Я ощущаю его каждой клеточкой. Я выхожу из двора. Вдали редкие машины, город просыпается. У мусорных баков парень бросает пакет – он даже не смотрит на меня. Где-то – люди. В окнах квартир. В машинах. Но я – невидима для них. Мир не видит свободу. Но я её ощущаю. Я открываю дверь своего минивена. Сажусь в водительское кресло. Завожу мотор. Выезжаю из своего двора, на широкую улицу. Переключаю передачу. Давлю на газ. Я уезжаю. В дорогу. Я свободна. Я обнажена за рулём. И постараюсь такой остаться всю свою дорогу до Моря.

Я разулась. На мне только очки от солнца. Этот факт уже не кажется мне таким невероятным, как ещё представляла вчера, когда я только думала об этом в своем воображении.

Ветер ласкает мою кожу. Тёплые лучи солнца скользят по телу, создавая ощущение невыразимой лёгкости и чистоты. Я чувствую каждую деталь внутри автомобиля: гладкость руля под пальцами, напряжение сцепления, нежное нажатие педалей под босыми ступнями, вибрацию двигателя, его ровное урчание, с которым он уносит меня вперёд. Прочь от прошлого. Прочь от всего, что могло бы меня ограничивать.

Я еду в потоке машин. Среди тех, кто спешит на работу, кто везёт детей в школу, кто лишь планирует свой отпуск, а уже там в нём, в свободе.

Они видят мой фургон. Но не знают, что внутри моя абсолютная свобода. Я в потоке среди них. Но уже не с ними.

Проезжаю первые километры. Первые десятки. Первые сто. Где-то там, позади, остаётся город и пригороды. Остаётся всё, что связывало меня с прежней жизнью. Дорога впереди кажется бесконечной. Её серые полосы уходят в горизонт, растворяются в пульсирующем, тёплом воздухе. Я улыбаюсь. Я делаю это. Я – первая. Я живу так, как всегда мечтала. Мой фургон поравнялся с большим внедорожником. За рулём – мужчина. Рядом – женщина. Сзади – двое детей, увлечённые своими телефонами. Мужчина замечает меня. В его взгляде – недоумение. Затем – лёгкое замешательство. А потом он отворачивается, смотрит лишь вперед, словно испугавшись. Словно увиденное нарушает его внутренние установки о том, какой должна быть реальность. Женщина перехватывает его взгляд, тоже смотрит на меня. Что она видит? Лишь мою голую грудь? Может, догадывается, что на мне нет ничего и ниже. В её взгляде нет осуждения. В нём – любопытство. И возможно понимание. Я смотрю прямо на неё. Она не отворачивается. В этом молчаливом взгляде мы понимаем друг друга. Она признаёт мою свободу. Её дети ничего не замечают. Они в своём мире. Мире игр, мультяшных героев. Может быть я тоже из мультика, где правила ещё не успели заточить мышление в границы дозволенного. Я смеюсь.

Мне весело не потому, что я насмехаюсь. Я смеюсь от осознания: мир, полный ограничений и запретов, сам решает, что ему видеть, а что – не замечать. Я не отвечаю за их восприятие. Я не отвечаю за их страхи. Я просто живу.

Позади меня грузовик моргает фарами. Он видел? Может быть.

Но это не имеет значения. Кто-то сигналит. Кто-то ускоряется, пытается заглянуть в салон, хочет уловить хоть тень того, что делает меня другой.

Я ощущаю не только свободу – я ощущаю власть. Я контролирую, что они видят. И мне решать, пускать ли их в мой мир или оставить снаружи. Я могу быть незаметной. Просто поправить руку на руле, сильнее отвернуться, наклониться ниже. Скрыть свои возбуждающие интерес сосочки.

А могу быть ими увиденной. Играть с их взглядами. Ощущать их, словно лёгкие прикосновения, что скользят по моей коже, пробегая мурашками вдоль позвоночника. Я веду этот танец. Пусть они смотрят. Но они не могут меня остановить. Я свободна. Дорога ведёт меня вперёд, именно

туда, где нет правил, кроме тех, что я устанавливаю сама.

Я съезжаю на обочину, плавно поворачивая руль, чувствуя, как машина послушно отзывается на моё движение. Передо мной раскинулась пустая, выжженная солнцем парковка – асфальт горячий, словно дышащий жаром, и от него поднимаются невидимые волны, искривляющие пространство. Здесь только я, моя машина и дорога, которая, будто бесконечная лента, протянулась за горизонт. Рядом, в нескольких метрах, трасса живёт своей жизнью – непрерывным потоком проносящихся автомобилей, в каждом из которых – своя история, своя цель, свой маршрут, своё неведомое мне прошлое и будущее.

Я выключаю двигатель. Тишина. Но нет – тишина здесь невозможна. Шум трассы заполняет собой всё, ревёт, вибрирует в воздухе, колеблет тонкие струи горячего ветра, словно невидимые руки чьего-то любопытного взгляда.

Я открываю дверь, ощущая, как поток тёплого воздуха касается моего тела, как тени облаков скользят по моим плечам, лаская кожу. Я обуваюсь и выхожу наружу. Стою. Секунда колебаний длится вечность. Чувствую себя странно, уязвимо, хотя знаю, что никто из проносящихся мимо водителей не может меня рассмотреть так, как это могу себе представить.

Я обхожу машину неспешно, стараясь прочувствовать каждый шаг, каждый взгляд, каждую возможность быть замеченной. Моя ладонь касается капота – и я мгновенно ощущаю, как он раскалён, как металл жжёт кожу, как солнце оставило на нём свой след, точно печать уходящего времени. Я обхожу машину пару раз, стучу по колёсам. С пассажирского места беру бутылку с минеральной – она ещё холодная.

Трава, что за парковкой жёсткая, колючая – туда я не пойду. Я присяду на корточках на бордюр. Расслабляюсь, позволяю себе быть естественной, такой, какой была создана природой, какой мечтала быть всё это время.

Тонкая струйка из меня льётся на раскалённый асфальт. Лужица скоро испарится, исчезнет, не оставив и следа – точно и я сама – лишь тень, лишь намёк, лишь загадка, которую никто так и не разгадает.

Я открываю бутылку минералки. Ледяная жидкость стекает по пальцам, струится вниз, очищая меня, освежая, возвращая к реальности. Я поднимаюсь. Капли с меня падают на раскалённый асфальт. Они исчезают ещё быстрей, чем лужица, не оставляя никаких следов.

Я возвращаюсь к водительской двери, выступая на открытое пространство. Теперь я точно видна. Я знаю это. Я чувствую это. Я стою перед машиной, обнажённая, в нескольких метрах от трассы, от этого бесконечного, бурлящего, несущегося потока жизней. Я не спешу. Они проезжают мимо, один за другим, не зная, что всего в нескольких метрах от них находится кто-то, кто не подчиняется правилам, не прячется, не следует их законам. Они не знают. Или догадываются? Они не видят. Или видят, но не осознают?

Я ощущаю свою силу. Ветер, порождённый скоростью машин, ударяет в лицо – резкий, сильный поток, обжигающий кожу и в то же время наполняющий меня странным восторгом.

Я здесь. Я реальна. Я чувствую эту секунду – я не спешу, не бегу, не скрываюсь.

Я вдыхаю пыль трассы, жаркий воздух, запах дорог, машин, далёких путешествий.

Это – моя жизнь. Это – моя свобода. Я улыбаюсь. Мгновение растягивается, становится вечностью.

Кто-то свернул. Кто-то заезжает сюда, на парковку, и останавливается.

Не так близко, чтобы быть рядом, но достаточно близко, чтобы меня увидеть и разглядеть. Я не убегаю. Я просто существую – здесь и сейчас. И это самое важное, что у меня есть.

Я медленно разворачиваюсь, делаю несколько шагов, открываю дверь фургона – мягко, почти не спеша. Сажусь обратно за руль.

Охватываю руль ладонями. Глубокий вдох – выдох. Завожусь. Нажимаю на газ.

Машина послушно откликается. Дорога продолжается.

Море ждёт меня у кромки

Я к нему спешу

Через долы и пригорки

Я к нему лечу

И давно одежды сбросив

Жду лишь счастья миг

Чтобы радость перемножив

Зной меня настиг

В теплоту волн бирюзовых

Брошусь не страшась

Радость ощущений новых

Встречу я, смеясь

В безмятежности покоя

В бури и шторма

Буду нага и море

Ублажит меня

Укачает – обласкает

Увлечет на глубь

Вся печаль моя растает

Не напрасен путь

Море вновь во мне пробудет

Радость светлых дней

Счастье тихое прибудет

В простоте вещей

Я еду. Я счастлива. Я уже немного устаю – но всё ещё в восторге: от дороги, от себя, от этого нового, сладкого ощущения полной отрешённости от правил и привычных ограничений.

Через пару десятков километров вижу знак – заправка через пять километров. И вижу, что мой бак почти пуст. Значит, пришло время пополнить запасы топлива – и заодно немного передохнуть.

Я съезжаю с трассы, плавно замедляюсь у пустых колонок. Воздух неподвижен и горяч. Запах бензина смешивается с палящим солнцем, создавая свой особый, одурманивающий аромат – как духи свободы, чуть резкие, но пьянящие.

Кроме пары припаркованных машин – здесь почти никого. Ветер лениво шевелит пластиковые вывески, которые со скрипом поддаются его невидимому прикосновению. Всё будто замерло. Даже птицы молчат.

Я глушу двигатель. Снимаю руку с руля. И просто сижу, замираю, позволяя этой минуте наполнить меня до краёв. Ощущаю лёгкое волнение, крохотную вспышку адреналина, пробегающую по телу – от кончиков пальцев до самой макушки. Она пульсирует внутри, как живое напоминание: я – здесь. Я – живая.

Надеть рубашку? Или оставить всё, как есть?

Одна висит в шкафчике, другая – рядом на сиденье. Лёгкая, почти невесомая – как игрушечный парашют, который можно раскрыть в любой момент, если вдруг станет страшно или неуютно.

Я беру её в руки. Пальцы на мгновение цепляются за ткань – но затем медленно отпускают. Нет. Мне хочется проверить эту реальность на прочность. Пойти до конца. Быть собой. Без фальшивых защитных слоёв.

Я достаю солнцезащитные очки. Надеваю их. Единственное, что позволю себе сейчас – иллюзорная, хрупкая граница между мной и внешним миром.

Я открываю дверь. Горячий воздух обволакивает меня – медленным потоком огня. Он разливается по коже, проникая под кожу, между рёбер, внутрь. Босые ноги касаются раскалённого асфальта. И разница температур вызывает лёгкую дрожь, сладкую боль, которая говорит: это не сон. Это не фантазия. Это – моя настоящая, абсолютная свобода.

Стоять долго невозможно.

Я открываю топливный бак. Беру заправочный пистолет. Вставляю в горловину, слышу щелчок, запускающий поток. Металл ложится в мою ладонь – холодный, тяжёлый, почти интимный на фоне палящего воздуха.

И почти сразу – я ощущаю чей-то взгляд.

Не резкий. Не агрессивный. Но цепкий. Изучающий. Полный безмолвного вопроса.

На соседней колонке – мужчина. Опирается на капот своего старого седана. В руке – сигарета. Он будто застыл, случайно, мимоходом – но взгляд выдаёт внутреннее напряжение. Он смотрит. Он замечает. Он догадывается, но делает вид, что не догадывается.

Он медленно подносит сигарету к губам, глубоко затягивается, откидывает голову, делая вид, что полностью поглощён своими мыслями, но всё же чуть заметно приподнимает бровь, бросая быстрый взгляд в мою сторону.

Он ждёт. Он не показывает этого открыто, но он всё-таки ждёт. Оденусь я или нет?

Я вижу это в том, как он чуть напрягся, как его пальцы сжали сигарету чуть крепче, как его взгляд, кажется, стал чуть более сфокусированным, хоть он и делает вид, что совершенно безразличен к происходящему.

Я улыбаюсь, глядя прямо перед собой, не оборачиваясь к нему, но зная, что он смотрит, зная, что он гадает, какое решение я приму.

Заправка окончена. Я ставлю пистолет на место, слышу короткий металлический щелчок, убираю крышку бака и наконец решаюсь на ещё один шаг в этой игре свободы. Я не одеваю рубашку. Я разворачиваюсь – и иду к зданию заправки. Медленно. Не спеша. Мои движения становятся плавными, текучими, как будто я плыву сквозь воздух, как будто я растворяюсь в этой реальности, становясь её частью, а не просто наблюдателем.

Я чувствую его взгляд на моей спине. Тяжёлый, внимательный, но всё ещё молчаливый. Я вхожу внутрь.

Холодный воздух кондиционера встречает меня ласковым прикосновением, словно невидимая прохладная волна, накрывая с головы до ног, принося облегчение и новые ощущения – холод и тепло, свобода и реальность, дерзость и лёгкое, приятное волнение.

Пустая касса. Кассира нет на месте. Автомат с кофе. Тишина и шорохи холодильников, проникающие под кожу.

Я наливаю капучино. Медленно. Почти церемониально. Горячая тёмная жидкость льётся, соединяясь с молочной пеной. Пар поднимается вверх, обволакивая меня почти незримой вуалью.

Из служебного помещения выходит служащая заправки. Молодая. С чуть растрёпанными тёмными волосами, чуть растрёпанными, будто она только что поправляла их перед зеркалом, с глазами, которые сразу же расширяются, когда она видит меня. Она останавливается. Она смотрит. Она осознаёт, что видит абсолютно голую в темных очках женщину со стаканчиком кофе и кошельком под мышкой. Она понимает, но не говорит ни слова, это для неё не обычно и странно, но совсем не страшно.

Я поворачиваюсь к ней лицом, поднимая капучино к губам, делая маленький, медленный глоток, пока она стоит, не зная, что сказать, не зная, как реагировать.

– Вам… помочь? – её голос лёгкий, но чуть дрогнувший, как будто она боится задать этот вопрос, но всё же решается.

Я улыбаюсь, чувствуя, как приятно растягиваются губы, как тепло разливается по груди, как весь этот момент кажется безупречно естественным, как будто так и должно быть. Я ещё улыбаюсь. Медленно. Широко. Тепло.

– Уже нет, – отвечаю я легко, почти весело, будто это просто случайный, ни к чему не обязывающий разговор с незнакомцем, с лёгким привкусом капучино и свободы.

Она моргает, кажется, чуть смущается, затем кивает и пробирается за кассу, бросая быстрый взгляд в мою сторону, пока думает, как лучше вести себя дальше.

– Сколько с меня?

Она называет сумму, быстро, почти сбивчиво, будто пытаясь вернуться в привычный рабочий ритм, но не совсем справляясь с этим.

– Наличными или картой?

– Картой.

Я беру ещё пачку шоколадного печенья, добавляю к чеку, оплачиваю.

И чувствую, как её взгляд снова скользит по мне, даже когда она думает, что я этого не замечаю.

Я разворачиваюсь, выходя наружу, в жаркий воздух, в солнечное сияние, в этот мир, который я покоряю своим выбором, своей смелостью, своей свободой.

Где-то рядом раздаётся новый шум – подъезжает весёлая компания на двух машинах, и я чувствую, как их взгляды тут же находят меня, как в воздухе появляется электричество, напряжённость, интерес. В воздухе появляется электричество. Я сажусь в машину. Спокойно. Неторопливо. И уезжаю. Просто вперёд дальше.

Я ехала уже несколько часов, чувствуя, как дорога начинает плавно втекать в меня, становиться частью моего тела, частью моего сознания. Я ловила ритм трассы, её дыхание, её бесконечное движение, в котором не было остановок – только постоянное стремление вперёд.

Но я начинала уставать. Я чувствовала, как тело немного затекло от однообразной позы за рулём, как взгляд время от времени расфокусировывался, а сознание требовало отдыха. Я поняла – пора остановиться.

Я свернула с трассы на просёлочную дорогу, уйдя в сторону от цивилизации, в пространство, которое принадлежит только мне и природе. Машина плавно качнулась на ухабах, я сбавила скорость, наслаждаясь самой дорогой, её пыльными изгибами, её тёплым дыханием земли, невидимо поднимающимся сквозь открытые окна.

И вот, спустя несколько километров, я увидела его – мой холм. Он возвышался над полями, над бескрайними зелёными просторами, растёкшимися до самого горизонта. Лесополоса за ним, редкие кусты, чуть дальше – одинокое большое дерево. И ни души.

Я медленно подъехала к небольшой рощице у подножия холма, поставила машину так, чтобы её не было видно с дороги. Заглушила мотор. Тишина легла на плечи, как шёлковая накидка – невесомая и живая. Такая глубокая, такая чистая, что даже стало немного странно. Я выбралась из машины. Босая. Голая. Лёгкая, как дыхание ветра. Нагая, как эта земля без признаков каких-либо селений. Я встала у самой кромки холма и посмотрела вниз.

Передо мной были поля, растёкшиеся на многие километры, переливающиеся разными оттенками зелени, подёрнутые лёгким вечерним туманом. Вдалеке виднелась серебристая лента реки, чуть дрожащая от последнего тепла солнца.

Я вытянула руки вверх, потянулась, ощущая, как воздух ласкает моё тело, как мои ноги чувствуют прохладную траву, как весь мир становится моим. Я чувствовала, как волосы шевелятся от ветерка, как соски слегка напряглись от прохлады, как кожа откликается на всё – даже на свет.

Я сделала несколько шагов вперёд, затем ещё, и ещё. Я шла по холму, без цели, без смысла, просто растворяясь в этом моменте, в этом пространстве, в этой вселенной, где сейчас существовала только я. Тело двигалось само, в такт дыханию земли. Мир не наблюдал за мной – он дышал мной.

Я дошла до одинокого дерева и остановилась. Прислонилась к шершавому стволу спиной, закрыла глаза. Ветер ласкал кожу. Земля дышала. Кора казалась тёплой, будто дерево помнило солнце. Тишина звучала. Я улыбнулась.

Я знаю, куда еду. На юг. На прекрасный, «дикий» юг – подальше от толп отдыхающих, от ресторанов, дискотек и перегретых тел на пляже. Мне не нужно было ничего, кроме моря, в котором можно плавать и нырять, берега, по которому можно бродить, и шума волн, который можно слушать бесконечно. Мне было нужно раскрытое на ночь окно, наполненное свежестью и удушливостью одновременно, и бесконечная мелодия цикад. Мне нужно было немного себя. А я – это море. Берег. Шум. Жара и прохлада.

Я еду к морю. Я еду к себе.

Мы – это то, что нам нравится. То, без чего мы не можем существовать. А я не могу – без моря. Оно – моё яркое, счастливое детство. Праздник волшебства. Мир открытий и приключений. Море – это любовь. Я еду к своей любви.

Я уже готова войти в него. Я сняла с себя всё, что можно. Нельзя войти в море, не отдавшись ему полностью, не обнажив себя до последней искры. Эти глупые условности – трусы и лифчики – пусть катятся к чёрту, который, возможно, их и придумал. Что можно скрыть – и зачем? Кто это решил, кроме тех, кто привык зарабатывать на страхе?

У человека есть настоящие потребности. Еда. Вода. Тепло. Любовь. Свобода. А добавив потребность в одежде, цивилизация отделила нас от природы, подменив её искусственными правилами. Она навязала гонку за ненужными вещами, внушив, будто без них мы никто.

Может, я ошибаюсь. Может, кто-то считает меня безнравственной. Но позвольте мне ошибаться так, как я хочу. Если моё «сумасшествие» причинит кому-то вред – я готова выслушать, извиниться, понести наказание. Но какое же зло я совершаю

Если вы можете доказать, что ваши эстетические или этические взгляды выше моих – расшибитесь в лепёшку, у вас это не получится. Всё сведётся к тому, что «так нельзя». Но кто это решил? Как может быть тело безнравственным? Или нравственным? И я ничего не демонстрирую. Не провоцирую. Не устраиваю акцию. Не призываю никого повторять. Не продаю себя. Не ищу внимания. Не издеваюсь над собой ради удовольствия.

Я просто живу. Это моя природа. Моё естество. И я хочу быть с ним – когда это ещё возможно. Я просто так хочу. И теперь я позволяю себе – быть собой.

Я вернулась к машине. Достала из багажника раскладное кресло и поставила его на краю холма – так, чтобы передо мной раскинулся весь этот безграничный мир.

Включила плитку, поставила чайник, начала готовить ужин. Простая еда: нарезанные овощи, немного сыра, ломтик хлеба, подогретый до хруста, и ароматный чай в металлической кружке. Я ела медленно, смакуя каждый кусочек, вдыхая запахи, внимая звукам, наслаждаясь последними лучами заходящего солнца.

Потом просто сидела, вытянув ноги, откинувшись на спинку, смотрела, как небо темнеет, как одна за другой зажигаются первые звёзды. Внутри меня было только спокойствие. Это был мой мир. Моя свобода. Моё пространство.

Уже почти ночь.

Я взяла из машины большую бутылку минеральной воды. Она не была холодной, как из холодильника, но и не горячей – просто согретая дорогой, наполненная теплом уходящего дня. Внутри моего дома на колёсах был душ, небольшой запас воды – но сегодня мне не хотелось тратить его на пустяки. Сегодня мне хватит этой бутылки.

Два литра чистой, пузырящейся теплоты – моя роскошь. Мой ритуал перед сном.

Я присела на край кресла, сняла пробку, сделала несколько больших глотков. Газированные пузырьки приятно щекотали горло, оставляя лёгкое освежающее покалывание.

Я выдавила каплю пасты на зубную щётку и, склонившись, начала чистить зубы прямо под открытым небом, чувствуя, как ветер касается моего тела, как ночная свежесть сливается с ощущением чистоты. Когда я закончила, встала босыми ногами на прохладную траву, запрокинула голову и медленно начала лить на себя воду.

Минеральные капли стекали по коже, пузырьки газа лопались, создавая ощущение лёгкого покалывания, словно крошечные электрические разряды, пробегающие по телу. Я чувствовала, как исчезает дорожная пыль, как смываются следы дня, как вода делает меня свежей, чистой, живой. Последние капли упали на землю, смешавшись с вечерней росой. Я встряхнула волосы, провела руками по коже, наслаждаясь ощущением прохлады. Теперь можно и поспать.

Я немного задержалась в этом ощущении прохлады и чистоты, как в долгожданном покое.

Я заперлась в машине, забралась под лёгкое покрывало, свернулась, словно кошка, натянув его до подбородка. Моё тело, напитанное ветром, водой, свободой, растворялось в этой тёплой, уютной ночи.

Я была счастлива. И заснула – как давно не засыпала. Наверное, с того времени, которое провела у Оли на даче. Без тревог. Без мыслей. Без страха. Я просто жила. И знала: завтра снова дорога. Но сейчас, в этот момент, в эту звёздную ночь – весь мир принадлежал только мне

Машенька, или утреннее приключение на реке

Семья Машеньки снимала дачу по Московско-Курской железной дороге, в верстах сорока от Москвы. Глушь, конечно, зато воздух – чистый, питание – здоровое. Так всегда говорила маменька, особенно когда кто-нибудь из гостей, приехавших на выходные, начинал жаловаться на тяжесть дороги к бывшему имению графа Варенникова. Его предприимчивые потомки удачно разбили родовое гнездо на дачные участки и ныне с довольной выгодой сдавали их москвичам, изнывающим от жары и духоты Первопрестольной.

Гостей, тем не менее, меньше не становилось. Они досаждали изрядно, требуя хлопот и развлечений. Машенька, конечно, понимала, что под всей этой мишурой скрывается матримониальный замысел – ей подыскивают партию. Но она старалась об этом не думать и ни с кем не делилась мыслями насчёт замужества.

Папенька служил в почтовом ведомстве, по телеграфному хозяйству и имел хороший чин. Мог бы позволить себе дачу и получше, но, будучи заядлым рыбаком, выбрал здешние места с извилистой, полноводной рекой и хорошим клёвом. Он радовал домашних свежими окуньками и щучками, из которых маменька с ворчанием варила уху.

Машеньке эта рыба не нравилась – не столько по вкусу, сколько по виду. Жабры, плавники… Всё это вызывало в ней странное чувство: не то жалости, не то зависти. Ей хотелось так же уметь плавать под водой, дышать, как они. Она осваивала уроки модного плавания по брошюре, купленной на Кузнецком мосту. Французская школа, между прочим. Маменька же следила, чтобы дочь не застудилась, и укрывала её по возвращении тёплым пледом. Купальные костюмы, заказанные в столице, казались ей вызывающе открытыми, а подчас и безнравственными.

– Цветочек надо беречь от алчных поползновений, – говорила она с нажимом. – Эта ваша мода делает женщин совсем беззащитными!

Машеньке было почти двадцать, и маменька представлялась ей невыносимой занудой. Вместо обещанного путешествия по Европе сидеть всё лето на даче и слушать наставления о женском предназначении – сущая мука.

Но Машенька нашла себе отдушину. Когда на даче оставались только они с маменькой, а папенька возвращался в Москву и гости не мешали, она рано утром – пока маменька спала – сбегала из дому. Это был её тихий, почти невинный протест против домашней тирании. Мир меняется! Уже мчат автомобили и поднимаются в небо аэропланы – а женщина всё так же должна быть тихой, смирной и согласной во всем с этим миром, придуманным для радости мужчин.

Но что может быть лучше, чем в одиночестве, как настоящий Африканский путешественник, изучать окрестности? Гулять по просёлкам, забредать в лес, лазить по развалинам бывшего дворца графа, а порой – и к реке убежать, побродить по щиколотку в воде.

Последний гость, которого привёз папенька, смутил её. Конечно, он не был ей партией – просто приятель по рыбалке. Но его рассуждения за вечерним чаем о женской «сущности» и неспособности женщин наловить рыбы, а также врожденной излишней скромности и сдержанности у всех представительниц слабого пола, вызвали у Машеньки тихое бешенство. Внешне она оставалась невозмутимой, но внутри решила: начать поход против укоренившегося мужского деспотизма. Докажу на своем примере, решила она.

Раздобыв удочку и накопав червей, Машенька готова была отправится на свою рыбалку. Погода стояла чудесная, воздух пьянел свободой. Маменька легла спать поздно – после проводов папеньки на станцию. Всё складывалось как нельзя лучше.

Перед выходом Машенька подумала: «Надо бы надеть купальный костюм, а на него платье и нижнюю юбку или просто взять его с собой там переодеться, но это же морока, брать, снимать, переодеваться, и все ради чего?» Ещё покопавшись в шкафу, костюма для купания из модного дома из Пассажа на Петровке она не нашла. И тогда нечто дерзкое, почти бунтарское, охватило её. Она глянула на часы – времени достаточно и хватит, чтобы вернуться до пробуждения маменьки. А к чему тогда все эти церемонии с костюмами, да ради чего? Да, скромность и сдержанность, но только не сейчас.

Скинув ночную рубашку, Машенька тихонько, словно вор, отомкнула щеколду и вышла. Да-да, именно так – совершенно голенькой – она пошла прямо на реку лишь с удочкой в руках и банкой червей в ведерке.

Привередливый читатель, конечно, усомнится. До чего, мол, дошла молодёжь! Суфражистки и вся эта новая мораль… Но что делать – именно так всё и было. Машенька ни капельки не стеснялась – ни себя, ни, тем более, окружающих (коих попросту не было в столь раннем времени суток). Дойдя до места, где водились караси и плотвички, голенькая Машенька закинула удочку – и наловила полведёрка рыбы.

Машенька была чуткой девушкой и тонко чувствовала запахи и ароматы, принюхавшись к себе, потрогав себя повсюду. Она поняла, что запах рыбы немного пристал к ней, и Машенька вдруг представила, как превращается в одну из этих рыбок: серебристая чешуя покрывает кожу, вырастают плавники и жабры… Она не испугалась и решила, что можно и освежить себя хотя б немного. Она вошла в воду и поплыла свободно и естественно, как самая обыкновенная рыбка, вовсе не так, как в модной французской брошюре, и совсем не так, как раньше. Она слилась с водой, растворилась в стихии. Каждая клеточка её чувствовала касание жизни. Впервые Машенька ощутила себя цельной – и в то же время маленькой частичкой чего-то огромного, бесконечного, прекрасного. Свобода и естество завладели её в полной мере радостного опьянения.

А где же мораль, спросите вы? Коли есть данное преступление, то где же наказание? Как же так возможно? За наготу и за своеволие, следует послать на Машеньку все кары небесные! Где встречный батюшка с крестным ходом, предающий её анафеме? Где толпа ребятишек, гогочущих и дразнящих её обидными прозвищами, бросающие в нее комья грязи? Где торжество вселенского благообразия и невинной целомудренной скромности? Неужто так возможно выставлять всякие дамские прелести, ни капли не скрывая их, демонстрировать нежное волнительное естество пусть и невинное, но столь трепещущие и искушающее мужские умы. Как же так, куда подевались мораль и стыдливость, ведь этак каждая захочет. Покажет себя и думай потом и переживай, что с ней, куда её заведет такая скользкая дорожка безумного разврата.

Но нет, мой читатель. Не пошлю я ей ни позора, ни кары. Не встречного, ни поперечного. Ни оберполицмейстера, ни сутяжного поверенного. Пусть вернётся домой, тихо, как ушла. Пусть выспится в своей постели и запомнит этот день как самый восхитительный за всё её неугомонное лето.

А повзрослев – пусть снимет на всё лето дачку подальше в глуши, где не будет нравоучений и ханжеств. Где-нибудь у леса или у моря. Пусть скинет с себя все одежды, кружева, рюшечки и подвязки. Поживёт так – свободная, не отягощённая условностями городской цивилизованной среды обитания. Пусть гуляет по полям, купается в реке или в солёной воде. Пусть полюбит – кого пожелает. Или вовсе не полюбит – тоже ничего. Полюбит лишь себя. Пусть будет счастлива, потому что свобода – это и есть счастье. Простое счастье любого человека, способного выбирать, то что ему по нраву и по сердцу.

02 Новое утро, новая дорога

Сон ушёл легко, будто сама ночь забрала его с собой, оставив мне чистое, свежее утро. Я открыла глаза и сразу почувствовала: этот день будет особенным.

Я лежала в своей маленькой, уютной каюте на колёсах, укрытая лишь утренним воздухом – прохладным, лёгким, с обещанием жаркого дня.

Сквозь приоткрытое окно доносился шорох трав, чириканье птиц, далёкий рокот шоссе.

Мне не хотелось вставать сразу. Я потянулась, раскинулась всем телом, каждой клеточкой впитывая свободу, тепло постели, прохладные складки простыни. Но внутри уже возникло нетерпеливое движение.

Я откинула покрывало, ступила босыми ногами на деревянный настил фургона. За окном солнце карабкалось по небу – уверенно, как будто ради меня. Я улыбнулась – и, конечно, не надевая ничего, бесстрашно толкнула дверь.

И выскочила наружу. В утро. В свободу. В бесконечность. Я бегу. Ступни ловят ритм земли. Лёгкий, упругий – как будто меня несут невидимые крылья. Трава касается ног, ветер гладит кожу, солнце одаривает первыми поцелуями.

Мир просыпается вместе со мной. Где-то вдали урчит трактор. Птицы переговариваются между собой, как соседки на крылечке.

Поле, луг, дорога. Всё – часть меня. Я – часть всего. Я смеюсь. Я не могу не смеяться. И, конечно, начинаю петь.

На утренней разминке
По травке на лугу
По узенькой тропинке
Я голенькой бегу
И ветер мне нашепчет
Мелодию мечты
И солнышко отметит
Загаром красоты
Мне нечего стыдится
Мне нечего скрывать
Могу собой гордиться
И смелостью блистать
И радостно и рьяно
Плескаюсь я в ручье
Не вижу я изъяна
В своей любви к себе
Не вижу я обмана
Что голой я живу
Что я свободой пьяна
Одежды не ношу
Мне нечего стыдится
Мне нечего скрывать
Могу собой гордиться
И красотой блистать
Бегу домой обратно
Дорогой меж домов
Прохожим всем занятно
Что нет на мне трусов
А мне вдвойне приятно
Улыбки видеть их
Пускай я не нарядна
Зато восторг у них
Мне нечего стыдится
Мне нечего скрывать
Могу собой гордиться
Улыбки собирать

Я смеюсь. Настоящий, искренний, детский смех. Раскидываю руки и кружусь на месте. Я люблю этот мир.

Я бегу до самого края холма, и передо мной раскрывается великий простор. Луга и поля, расчерченные на квадраты – как шахматная доска. Тёмная лента шоссе. Где-то вдалеке одинокая машина – крошечная, будто игрушка. Я ставлю руки на бёдра, ловлю дыхание, впитываю это солнце, этот воздух, эту землю. Там – моя дорога. Мой путь. Моя свобода.

Вода журчит, наполняя котелок. Я ставлю камеру – снимаю себя и этот мир вокруг. Всё останется со мной.

Разжигаю маленькую плитку, ставлю турку. Кофе – лучший аромат утра. Пока он варится, достаю пару ломтиков хлеба, мажу их маслом, нарезаю сыр, помидоры. Просто. Идеально.

Кофе готов – обжигающий, крепкий, настоящий. Я сажусь в своё раскладное кресло, закидываю ноги на столик, делаю первый глоток. Смотрю на горизонт.

Мне нисколько не стыдно моего счастья. Ни моего вида, ни моей наготы. Я могу быть совершенно любой – и я буду совершенством. Я буду собой. Совершенно откровенной или совершенно закрытой – как захочу.

Сегодня мой путь продолжается. Сегодня я обязательно встречу нечто новое.

Я пока не знаю что. Но мне это не страшно. Я улыбаюсь. Я готова ко всему. Дорога снова моя.

Асфальт блестит под солнцем, тянется лентой вперёд, петляет среди полей, мимо деревень, перелесков, холмов. Машин почти нет. Встречные пролетают редко, будто сны, с которыми не хочется расставаться – но и держать их не за что.

Я одна. И это не одиночество. Это – освобождение.

Я веду одной рукой. Другую держу на бедре, скользя пальцами по коже, ощущая себя так ясно, как только может человек, у которого нечего прятать.

Зеркало заднего вида отражает мой взгляд, плечи, волосы, немного шеи – остальное дорисовывает воображение. Я улыбаюсь себе. Я люблю это отражение. Я – настоящая.

Слева мелькает деревня. Красные крыши, огороды, бельё на верёвках, старики на скамейках. Интересно, счастливы ли они? Позволяет ли им их внутренний мир быть свободными, как я сейчас? Или они срослись с рамками, как яблони с прививкой – дающей не те плоды, что им предназначены?

Я не осуждаю. Я просто думаю. Размышляю – не о них даже. О себе.

На развилке, у обочины, тонкая фигура, рядом с кустами, но картонка в руке видна ещё за сто метров. Я читаю. «Подвези куда сможешь!!!» – нацарапано чёрным маркером.

Я немного замедляюсь. В голове прокручивается: «Зачем? А если?.. Может, проехать мимо?» Но потом сама себе киваю: почему нет? Ничего страшного. Даже если я голая. Это её выбор – ехать автостопом. Мой – жить свободно. Иногда наши выборы пересекаются на одной дороге.

Я съезжаю чуть в сторону от развилки, останавливаюсь. Смотрю в зеркало пассажирской двери – вижу, как она, в джинсовых шортах и коротком топе, резко вскакивает, бросает картонку в траву и почти бежит ко мне. Лёгкие кроссовки, рыжеватая копна волос, рюкзак за спиной болтается. Подскакивает к машине, с силой распахивает дверцу и плюхается на сиденье – как будто мы знакомы сто лет.

– Спасибо, сколько сможете – в этом направлении, – выдыхает она, быстро, будто читает мантру.

И только потом замечает меня. Замирает. Я – тоже. На мне – только очки. И всё. Она вглядывается, прищуривается, будто проверяет, не глючит ли её. Я молча, не торопясь, опускаю очки на нос и смотрю прямо в глаза.

Она краснеет – и сразу прячется за иронию: – Ух ты… Совсем голый формат?

Я чуть улыбаюсь: – Скорее, совершенно свободный формат, да. Только если со мной – подстраивайся под атмосферу.

– Ха! Легко, – выдыхает она. – Я хоть сейчас могу всё с себя снять и быть в атмосфере. Она смотрит на меня, будто проверяет – шутка это или нет. А я не уточняю. Это её право. Её выбор. Просто включаю поворотник, выруливаю обратно на трассу.

– Катя, – говорит она через полминуты. – Просто Катя. Протягивает руку. Я смотрю на её ладонь – тёплая, чуть шершавенькая, не по возрасту, а по уличной привычке. Жму коротко.

– Приятно. – А тебя как?

Я улыбаюсь. Вопрос повисает в воздухе. – А как тебе нравится? Можешь просто – на ты, без имени. Нас тут двое, не перепутаемся.

Мне нравится, как она играет, как примеряет. Интересно, сколько в этом правды, сколько – наигранности. Пока что – пол-литра очарования и щепотка лукавства. Катя устраивается поудобнее, стягивает с плеч рюкзак, поправляет топик. Приспускает стекло, горячий ветер врывается в прохладу салона – у меня работает кондиционер. Дорога делает изгиб, и солнце заливает машину. Мы катим. Юг – впереди.

– Ну ты вообще, конечно, неформал… – качает головой. – Я думала, я без башки, но ты – просто космос.

Я только улыбаюсь. Пусть говорит. Пусть думает, что уже всё про меня поняла. А я немного подожду, когда из под неё начнёт прорываться не просто простота, а – намерение.

Машина катит вперёд, шоссе гудит ритмично, солнце стелется по коже. Я расслабляюсь, прищуриваюсь, ловлю на себе это утреннее тепло и лёгкий ветер, просачивающийся сквозь приоткрытое окно. Катя тянется, оглядывается по салону. – Слушай, у тебя тут правда уютно. Прям как в настоящем доме на колёсах. Мечта. – Косится на меня: – Хотя… я бы не догадалась, что можно так просто ехать… вообще без всего.

Я улыбаюсь, не глядя. – Сначала было страшновато. Потом – удивительно приятно. А потом просто… по-настоящему. Понимаешь?

– Да уж, понимаю, – фыркает Катя. – Только мне бы не дали. Меня бы через пять минут остановили и оформили.

– Никто ничего просто так не даёт, – говорю я. – Надо взять. Но не у кого-то – у себя. Свобода – она не из дозволенного. Она из дозволенного себе.

Она молчит. Вроде бы соглашается. Но я чувствую – в ней начинается движение. Лёгкая зависть, желание подражать. И, может быть, что-то ещё. Может – ревность.

– А ты давно такая? – спрашивает она спустя пару минут. – Ну, в смысле… «в стиле Евы»?

– С середины лета. Недавно. Это… изменило всё. И мою голову, и тело. Всё ощущение себя. Была на даче у подруги.

Я замолкаю, а потом, будто продолжая внутренний монолог вслух:

– Но теперь мне хочется к Морю. Туда, где ничто не мешает быть. Где я могу просто лежать на камнях, купаться и не прятаться.

– С подругой? – уточняет Катя.

– Нет одна. С Олей мы были на даче вместе. Но она осталась там.

– А что, она тоже вот такая, как ты?

– Ну иногда такая. Но по-разному. Она ждёт ребёнка, так что больше осторожничает. Но она всё понимает и даёт мне быть такой – собой.

– Крутая. – Катя кивает. Потом, чуть скосив губы в усмешке, добавляет:

– А я бы с такой, как ты, не только на юг. Я бы вообще на край света укатила.

Я бросила взгляд на её плечо – и замечаю татуировку. Лёгкая, едва затушёванная змейка с развевающейся лентой. Что-то почти выцветшее. Совсем не новая. И точно не ради красоты.

– У тебя интересная тату.

– А? – она на секунду напрягается, потом кивает: – А, да. Старая история. Подружка набила мне… в приюте. Типа символ, что всё по кругу. Ну, ты понимаешь. Иногда делаю ещё – у меня их несколько.

– У каждого свой круг, – говорю я, обрывая её.

– Угу, – отвечает. – Но некоторые круги замыкаются на чужом кошельке.

Она усмехается, будто пошутила, но во мне что-то на миг замирает. Я делаю вид, что не услышала, но фразу заношу внутрь – в тот отдел, где собираю странности. Пока она играет в лёгкость, но я вижу, как внимательно смотрит по сторонам, как каждый мой жест ей интересен. Будто примеряет меня. Будто ещё не решила – я ей спутница или цель.

А я – просто в дороге, наивная дурочка. Просто качусь на юг.

Катя потягивается, зевает нарочито театрально, и как бы между делом говорит:

– А давай ты меня с собой до самого моря возьмёшь? Я не помеха, честно. Спать могу хоть на коврике, хоть в ногах! Ну правда, с тобой же не скучно. Мы как… две ведьмы. Только ты – белая, а я – перчинка.

Она хихикает и косится на меня – проверяет, как сработает. В голосе – весёлость, за которой слышится голод: она явно умеет выживать, выкручиваться, прикидываться и соблазнять, чтобы пройти дальше. Я улыбаюсь, но не даю однозначного ответа. Просто позволяю пространству между нами остаться гибким.

– Ты серьёзно хочешь всю дорогу ехать со мной? – спрашиваю. – Это не отпуск. Это скорее путь в неизвестность.

– А что такого? Я могу подстроится, я умею быть тихой, – пожимает плечами. – Ну… почти.

– Почти – это «не умеешь».

– Ой, да ладно, – фыркает Катя. – Я ж вижу, ты тоже не по уставу. А мне, честно, надоело одной по трассе топать… А с тобой – и безопаснее, и… ну, ты классная, короче. Я бы с тобой хоть на край света.

Говорит легко, но в голосе что-то проскальзывает – будто ищет не просто попутчицу.

И у меня внутри зреет двойственное. С одной стороны – её раскованность мне близка. Я узнаю в ней ту самую девчонку, которой могла бы быть, если бы когда-то свернула в другую сторону. А с другой – что-то в ней не складывается в честность.

Но мне и правда не помешает немного компании. Пусть до первого шторма. И, в конце концов, приятно – когда рядом есть кто-то, кто смотрит с восхищением. Кто называет меня смелой. Настоящей.

– Ладно, – говорю наконец. – Пока держим курс вместе. Только предупреждаю – если что-то пойдёт не так, уговаривать не стану.

– Не бойся, я не отстану, – подмигивает она. – И не влюблюсь. Обещаю.

Мы обе смеёмся, и всё на миг кажется простым. Как будто я еду не с незнакомкой, а со старой подругой, сбежавшей со мной на каникулы. В боковом зеркале тянется дорога, греющаяся под солнцем.

Мы едем уже больше часа. Ровный ход укачивает. Катя, устроившись поудобнее, вдруг оживляется:

– Слушай, я что-то жутко проголодалась. А ты?

Она заглядывает мне в лицо, руки держит на коленях, будто готовится к прыжку.

Я чуть пожимаю плечами, не отрывая взгляда от трассы:

– Пока держусь.

– Там, кажется, через пару километров будет кафе. Я видела знак. Если хочешь, я могу сама сбегать, – она будто репетирует поход. – Тебе же, ну, не очень удобно выходить. Ну, ты понимаешь…

Она косится вниз – туда, где руль касается моего бедра. В её глазах на миг отражается что-то между сочувствием и тонкой, почти незаметной усмешкой.

Я молчу, чуть замедляю ход.

– Думаешь, я стесняюсь? – спрашиваю, не поворачивая головы.

– Нет-нет! – спохватывается она. – Просто… тебе может быть неудобно. А я – сбегаю. Быстро. Без очереди.

Она старается выглядеть заботливой, услужливой. Но я чувствую – в этой заботе что-то тянутое, как паутина. Она хочет стать нужной, обязательной. Протиснуться ближе.

Я улыбаюсь – ровно настолько, чтобы она не испугалась. Но достаточно, чтобы дать понять: я вижу больше, чем она думает.

– У меня есть печенье. – Я протягиваю ей пачку. – А вода – вот, рядом.

– А если шашлыка захочется? – не сдаётся она.

– Если очень захочется, – говорю, – я сама выйду и куплю. Не переживай. Я умею. Даже голая.

– Ты железная, – тихо смеётся она, как будто сдаётся. Но глаза её чуть сузились. И в них промелькнула искра. Не голода. Чего-то другого. Я чувствую её взгляд. Он уже не просто любопытный. Он – изучающий, оценивающий, примеряющий ходы. Будто в шахматной партии. Но я тоже умею играть. И знаю: такие взгляды не возникают просто так.

А пока дорога впереди всё такая же ровная. Асфальт колышется в жарком мареве, но в душе – будто повеяло прохладой. Незаметное предчувствие. Еле уловимое.

Мы молчим. Долгое, плотное молчание. Каждая – в своей тишине. Но обе, я чувствую, тяготимся ею. Хочется снова вернуть лёгкость. Сбросить напряжение. Солнце уже стоит высоко. Воздух в кабине – густой, тёплый, пахнет дорогой, пылью, кожей сидений. И немного – нами самими.

Вдруг впереди – река. Широкая пойма, серебристая, манящая. Дорога делает изгиб, мост будто приглашает к переходу. А чуть ниже, под ним, с левой стороны, я замечаю развалины – старый деревянный причал, наполовину вросший в землю, и кусочек песчаного пляжа, утопающий в зарослях.

– А знаешь что? – говорю я, не отрывая взгляда от дороги, будто между делом. – Хочу остановиться.

– Устала? – Катя реагирует сразу, чуть слишком быстро. Словно ждала этого момента.

– Нет. Просто жарко. Хочется искупаться. Ты не против?

Она поворачивает голову, изучает мой профиль.

– Идёт, – улыбается. – Мне тоже. Только… мне тоже голой нужно? Или как?

– Как хочешь. Выбор за тобой. – Я бросаю на неё короткий взгляд, не теряя улыбки.

– Голой, так голой. Тут же никого, – отзывается она, уже смеясь. – А вдруг мне понравится?

– А разве бывает по-другому? – смеюсь я в ответ.

Она подхватывает мой смех, но в нём – лёгкая неровность. Что-то в ней дрогнуло, граница, которую она раньше держала крепко, начинает размываться, терять очертания.

Я пропускаю встречную машину, сбрасываю скорость и съезжаю на грунтовку. Дорога петляет между деревьями, спускаясь к самой воде. Мы медленно скользим вниз, скрываясь от глаз тех, кто проезжает по мосту. Место – будто из сна: старый, серый, чуть перекошенный причал, залитый полуденным солнцем; вода колышется лениво; луг распахивается в обе стороны. Ни души. Лишь тишина и простор.

Я паркую фургон у самой кромки травы.

– Давай, выходи, – говорю я, распахивая дверь. Тёплый воздух, пахнущий лугом и солнцем, окутывает нас мягкой волной. Я прищуриваюсь от света. В этом полдне мы – две капли света. Только разного оттенка.

Катя чуть замешкалась. На лице – едва уловимая тень сомнения. Может, жара. А может – страх. Как будто боится, что я уеду, оставив её здесь, одну, без машины, без рюкзака.

Краем глаза я замечаю, как она оглядывается на салон, потом быстро берёт рюкзак и бросает его в траву. Без драм. Просто – на всякий случай.

Я медленно совсем не торопясь, перекладываю важные предметы по недоступным для чужих рук местам.

– Здесь отлично, – говорю я, выходя из кабины.

Катя кивает:

– Будто кто-то заранее всё подготовил. Только нас и не хватало.

– Я подумала, – продолжаю я, открывая боковую дверцу фургона, – может, перекусим? У меня есть сыр, ягоды, лаваш, пара оливок, лимонад… Могу даже разогреть что-то – плитка с собой. Ты любишь готовить?

– Не-а. Я люблю, чтобы для меня. Или за деньги.

– Тогда угощайся. У меня кухня вполне надёжная.

Я иду босиком по траве, чувствуя, как она щекочет ступни. Пахнет водой, деревом и солнцем.

– У тебя тут как-то… по-другому, – говорит Катя, глядя вдаль. – Будто ты сама всё это придумала.

– Может, так и есть. А может, я просто наконец нашла свой мир.

Она жмурится. Солнце прыгает бликами по её коже. Она красива. Но всё ещё – не совсем настоящая. Что-то в ней подстроено, гибкое, будто готовое к роли.

Я обхожу фургон, приоткрываю задние двери, впуская воздух. Машина тихо поскрипывает – будто тоже благодарна за передышку. Я чувствую, как тёплый воздух обнимает кожу, а прохладный ветерок из-под деревьев пробирается между лопатками.

Катя выходит на солнце. Смотрит на реку. Прислушивается. Тишина. Только шелест воды и гудение насекомых.

– Ну, что, вначале искупаемся? – спрашиваю я, не оглядываясь.

Она сбрасывает топ, потом шорты. Быстро, уверенно – как будто репетировала. Нижнего белья на ней нет. В этом нет смущения. Она привычна к подобному, видно. Её нагота – не смущение, а инструмент. Оружие. Только здесь оно не требуется. Здесь мы с ней просто тела в пространстве. И она, как я, равная мне.

– Вот и я, как ты, – усмехается она, вытягиваясь в струну. Кожа поблёскивает от жары.

Я не отвечаю – просто бегу к воде. Она рядом. Мы смеёмся. Брызги, свет, тела мелькают, как рыбы. Мы – две искры в этом простом счастье. Просто две женщины. Просто свободные.

Вода удивительно тёплая. Обволакивающая. Чуть прохладнее в глубине. Мы смеёмся, ныряем, подныриваем друг под друга. Соревнуемся – кто дальше, кто смешнее.

Вдруг Катя хватает меня за руку:

– Давай! – кричит, смеясь. – До тех кустов и обратно!

Мы плывём вдоль берега, почти касаясь дна. Вода струится между пальцами, наполняет нас лёгкостью. Волны подталкивают.

– Смотри, течение! – я воскликнула, когда нас слегка снесло в сторону. Мы ухватились за прибрежную лозу, выползли, хохоча, на песок, испачкались в тине и грязноватой иле.

Катя перевернулась на спину и рассмеялась – звонко, искренне, без следа маски. Мне показалось, что на её лице впервые не было никакого «запаса» – только веселье и восторг, как у ребёнка, поймавшего лягушку.

Я тоже рассмеялась и, не раздумывая, прыгнула обратно в воду, окатив её брызгами. Она завизжала, подскочила и бросилась за мной.

Мы плескались, как две голые дурочки. Две, позабывшие кто они, зачем, куда едут. Было только солнце, вода, и эта внезапная лёгкость – неосознанная, почти болезненно прекрасная.

Я закрыла глаза на мгновение, позволив себе вспомнить: как впервые окунулась в озеро, ту давнюю баню, купание под краном… как впервые почувствовала, что моя голая кожа – не вызов, а правда, которую я себе открыла. И в этом моменте я снова была той – первой, свободной.

Когда я открыла глаза, Катя смотрела на меня. Без игры, без настороженности. Почти с изумлением. Она вынырнула рядом, чуть касаясь плечом моего. – У тебя глаза сияют, – сказала она тихо. – Будто ты летаешь. – А может, я и летаю, – ответила я, и нас снова окатило волной.

На берегу не было никого. Только наши следы на песке. И солнце. И свобода.

Мы лежали на тёплом прибрежном песке, раскинув руки и ноги, словно две выброшенные волнами русалки – уставшие, счастливые, бесстыдные в своей наготе. Катя повернула голову, разглядывая меня. Я уловила её взгляд – долгий, внимательный, без всякой игры, почти детский по чистоте. – Ты знаешь, ты… – начала она и чуть смутилась. – У тебя тело как из учебника анатомии. Ну, не скучного, а красивого. Прямо вот как надо: линия бёдер, талия – на ней можно рисовать, грудь – как две половинки яблок, не слишком большая, но точная, гордая… и шея! Боже, какая у тебя шея… Длинная, гладкая, как у балерины. Хочется погладить – и слушать, как ты поёшь.

Я улыбнулась, не отводя взгляда. Мне было тепло – не от солнца, от её слов. В них не было зависти. Только восхищение. – Спасибо, – тихо ответила я. – Я не всегда любила своё тело. Но теперь – да. Оно моё. Оно свободное.

Катя хмыкнула и резко перекатилась на бок. – А моё тело, – сказала она и ткнула себя в ребро, – не из учебников. Я – как… как бы это сказать… контрабанда природы. Всё чуть-чуть не по стандарту.

Я посмотрела на неё: ниже ростом, худая, с немного выступающими ключицами, грудь едва обозначена – аккуратные холмики с тёмными, маленькими сосками. Живот плоский, животик чуть втянут. Пупок украшен крошечным кольцом с камушком. – Но ты прекрасна, – сказала я. – Ты другая – и в этом твоя сила. Ты не притворяешься, что ты кто-то ещё. У тебя всё по-настоящему.

Катя усмехнулась и приподняла руку: – Ну да, настоящая. Даже почти волосы не сбриваю, немного подправляю – подмышки, лобок… пусть будет. Природа ведь не дура. – Я знаю, – кивнула я. – У каждого свой выбор.

Я смотрела на неё. Её татуировка на бедре – змея, обвивающая нож, – блестела от капель воды. Она не стеснялась её, как и себя. Это было странно привлекательно: её хрупкость, её резкость, её чуть колючая грация. Мы были разные. Совершенно. И всё же, лёжа вот так на берегу, мы не были ни враждебны, ни отчуждённы. Мы были как две стороны одной монеты: светлая и теневая. Гладкая и шершавая. Чистая и дикая. Мы просто лежали и дышали. Две голые девчонки. Две свободы, столкнувшиеся на этой дороге.

Катя протянула руку, коснулась моей кисти. Не как женщина к женщине, не как любовница – а как человек к человеку. В этом касании было: я вижу тебя. Я принимаю. И я сжала её пальцы.

Катя лежала на боку, подперев голову рукой, а её глаза, блестящие от солнца и воды, были устремлены прямо на меня. Я чувствовала, как она смотрит – будто изучает, сопоставляет, примеряет меня к себе, как вещь, которую хочет понять… и, возможно, присвоить. – А ты, – вдруг сказала она, – не боишься ничего? Вообще? Я повернула голову, глядя ей в лицо. – Я боюсь потерять себя. Всё остальное – терпимо. Она усмехнулась и кивнула, будто в ответ: – Я тоже… но не сразу это поняла. Мне пришлось привыкнуть к боли. – К боли?

Я заметила, как она чуть приподнялась, провела рукой по животу – по плоскому, с еле уловимой линией пресса – и указала на свой пупок с кольцом. – Пирсинг. Не больнее, чем уши. Я тогда думала, что это про бунт. А оказалось – просто про то, как выносить боль красиво. Мир ведь жесток, знаешь? – Она чуть вздохнула. – И у меня пирсинг не только здесь.

Я молчала. Она посмотрела на меня как-то иначе, будто проверяя мою реакцию. Потом, не дожидаясь разрешения, чуть приподнялась на локте, откинула бедро и направила указательный палец себе на лобок. – Вот ещё один. Хочешь посмотреть? – спросила она с оттенком вызова и одновременно игривости. – Там маленькое колечко. Очень аккуратное.

Она дотянулась пальчиками до своих кудрявых волосиков и немного раздвинула их. Я, конечно, его увидела. Различила всё довольно ясно. В этот момент всё внутри меня неожиданно встрепенулось и отпрянуло. Не от самой Кати, не от её дерзкой наготы или смелости – а от того, что это было… слишком. Слишком рано. Слишком навязчиво. Слишком похоже на то, что ещё не пережито самой мной. С чем я ещё не согласилась.

Она не была плохой. Просто – другая. Со своим пониманием мира, тела, власти, близости. Но я не была её зеркалом.

Я мягко повернулась на бок, встала, отряхивая с кожи песок. – Пойду, пожалуй, завтрак приготовлю, – тихо сказала я, не глядя на неё.

Катя застыла на месте. Я не чувствовала злости с её стороны – скорее, удивление и неловкость. Она ничего не сказала, только отвернулась на спину и уставилась в небо.

А я пошла. Медленно, по мягкой траве, босая, теплая, по-прежнему голая, но уже с другим ощущением. Не уязвимая – цельная. Я услышала за спиной, как она глубоко вздохнула, как будто смахнула с себя нечто, что прилипло.

И в голове у меня родилась одна простая, ясная мысль: Свобода – это не про отказ. Свобода – это про выбор.

Мы ели сначала молча. Я разогрела тушёную фасоль, поджарила ломтики хлеба с сыром. Простая еда. Вкусная. Достаточная. Мы сидели прямо на траве, голые, покрытые лёгкой дорожной пылью и каплями воды, что всё ещё стекали с волос.

Катя ела быстро, будто спешила. Я – медленно. Я всё ещё переваривала не завтрак, а утро.

– У тебя когда-нибудь был кто-то, – вдруг заговорила она, – ну, знаешь, не такой… обычный?

Я подняла взгляд. Она не ждала ответа, продолжала сама:

– У меня был. Да и есть. Толя. Только он сейчас где-то в бегах. Тип… мутный, конечно. Деньги через какие-то схемы. Но весело с ним. Не скучно. Он как будто из фильма – красивый, злой, щедрый и исчезающий. С ним я чувствовала себя как в не себе, в игре. Только ставки там настоящие, понимаешь?

Я кивнула. Для неё это, видимо, было важно – говорить. А мне было важно – молчать. Слушать. Понимать.

– Но он не звонил уже неделю. Может, снова сел. Или просто нашёл себе какую-нибудь потаскушку, – она хмыкнула. – Ну и ладно. Я вообще не люблю, когда к себе привязываются.

Я доела. Вытерла пальцы влажной салфеткой. Катя бросила пластиковую вилку в мусорный пакет и развалилась на траве, закинув руки за голову. Я медленно поднялась, пошла к фургону, открыла дверцу, вытащила бутылку с водой. Вернулась, отпила. Села рядом, но не слишком близко.

– Я не знаю, почему я здесь?

– Потому что ты стояла на обочине. Потому что была жара. Потому что ты человек.

Катя приоткрыла один глаз.

– И всё?

– А что ещё нужно?

Она не ответила. Снова закрыла глаза. И снова я чувствовала, что она проигрывает партию, не зная даже, что на кону. Я смотрела на неё и понимала: эта девочка – не злая. Но она из другого мира. И если я увлекусь её игрой – она уведёт меня туда, где мне не место.

Катя потянулась, зевнула, подошла к фургону, всё так же свободно, нагло, естественно. И снова я подумала, как легко нам может быть друг с другом – если бы не её тонкая привычка проверять на прочность всё, к чему прикасается.

Катя говорила о Толике. Я слушала – не потому что мне было интересно, а потому что она хотела говорить. Иногда человеку нужно просто, чтобы его слышали.

Потом мы вдвоём, не торопясь, пошли к реке. Я взяла с собой миску, кружки, ложки – сполоснуть, вымыть, пусть без моющих средств, но чисто. Вода была прохладной, лениво обтекающей пальцы, шуршащей по гальке. Мы окунулись обе. Катя молчала. Наверное, чувствовала, как я отдаляюсь. Может, и нет. Ей не привыкать – таких, как я, она уже встречала. Просто не таких сильных.

Когда возвращались к фургону, мы услышали рев мотора. Сначала один, потом второй. Я обернулась – по дороге от моста подкатывали две машины, недорогие иномарки, но с приоткрытыми окнами, гремящими басами и дымком сигарет.

– Вот и веселье приехало, – буркнула Катя. Она хотела выругаться, но сдержалась. – Сейчас начнут приставать!

Я кивнула.

Они остановились почти рядом почти у воды. Из машин высыпали ребята – человек семь- восемь может больше, парни и девушки. Молодые, шумные, в трениках, в коротких шортах, кто-то босиком, кто-то в сланцах, у девчонок лишь тонкие бретельки между ягодицами, а на верху вообще ничего. Полуголые, свободные, откровенные. Улыбались, кричали друг другу, открывали багажники – явно приехали купаться и жарить мясо.

– Привет, красавицы! Хорошо устроились! – крикнул кто-то из парней, проходя мимо.

– Пошли с нами! – добавила одна из девушек в почти прозрачных трусиках, смеясь. – Тут у нас сегодня пати до утра! Музыка и танцы!

Катя тут же натянула шорты, быстро, почти испуганно. Я осталась как была – обнажённая, с мокрыми волосами и солнцем на плечах.

– Ты чего не одеваешься? – прошипела Катя, будто в ней проснулась та самая старенькая учительница морали.

– А ты зачем? – я не то спросила, не то констатировала.

– Они… смотрят.

– Пусть. У них глаза есть.

Она помялась.

– Схожу, гляну, кто там.

– Иди. Только не теряйся. Скоро поедем, здесь точно не останемся.

Катя поправила волосы, усмехнулась, будто надела маску, и пошла. Уверенно, с выпрямленной спиной. Её пирсинг на пупке блестел на солнце. Девочка-оружие. Она знала, как входить в любые компании – без спроса, с улыбкой, будто её там уже ждали.

Я села обратно в кресло. Солнце было щедрым, ветер – ровным. Я взяла кружку с остывшим кофе и отпила. Смотрела, как Катя вливается в круг, как смеётся, как её разглядывают, как будто оценивают – можно ли пригласить дальше. Я не волновалась. Я знала – свобода не там, где много людей. Свобода – где ты с собой честна. Я чувствовала: эта девочка с пирсингом и маской обаятельности сейчас выберет. Или останется со мной – или пойдёт за своими. И это будет её выбор. Я не собиралась за ней тянуться.

Катя исчезла в кругу. Я издали наблюдала, как она смеётся, как вжимается плечом в высокого парня в красной футболке, как подхватывает пластиковый стакан, протянутый ей. Сидит, поправляя шорты, скрестив ноги. Она – как влитая. Не новенькая – своя. В ней не осталось ни следа от той, что смущённо заглядывала в мой фургон. Она снова стала той, кем, наверное, была всегда – героиней другой истории.

Я надела очки, поставила камеру в машине на запись так на всякий случай, и через полчаса спустилась к ним. Да, я пошла к ним голой, как была. Мне не нужно было маскироваться. Я знала, кто я. И не собиралась ничего изображать.

Песок был тёплым, ветер – вольным. Они заметили меня сразу. Замерли на мгновение. Один из парней прыснул от смеха, кто-то присвистнул. Девчонки – те, у кого грудь едва прикрыта топами – улыбнулись, как к зеркалу. Я видела в их взгляде не осуждение, нет… интерес. Взгляд, которым смотрят на нечто иное – что-то, что они бы, возможно, хотели себе позволить, но не решаются.

Катя обернулась. Губы её дрогнули. Она была чуть пьяна, румяна, волос растрёпан. В её руке – всё тот же стакан. Она прикусила губу, как будто забыла, где находится.

Я подошла и, не повышая голоса, сказала:

– Мы едем.

Она посмотрела на меня, потом на того парня в красной футболке, на шашлык на мангале, на колонку, из которой орал какой-то русский рэп, на девчонку, что курила с видом уставшей богини. Снова на меня.

– Можем остаться… – протянула она, неуверенно. – На чуть-чуть.

– Катя.

– Ну что? Я ж не в рабстве у тебя, – бросила с бравадой. – Или как?

– Конечно, нет. Ты можешь остаться. Но я поеду без тебя, это моя дорога и мои правила.

Она отвела взгляд. Секунда. Две. И… встала.

– Ща, только кеды возьму, – пробормотала, будто ей самой стало стыдно.

Я повернулась, и мы пошли к фургону. Сзади кто-то хлопнул по бедру: – Э, Катюха, ты чё? – Потом, – отмахнулась она. – У меня путь.

Но я слышала голос того, в красной футболке: – Странные вы, девчонки. Ладно, езжайте.

Мы шли молча, я впереди, она сзади. Я не злилась. Я знала: ей было трудно. Там – её привычный мир. Там – где всё ясно, знакомо, предсказуемо. А рядом со мной – неизведанное. И пугающее. И правдивое.

У фургона она села на сиденье, хлопнула дверью. Демонстративно сняла свои шорты. – Зачем ты голая туда пошла? – спросила, с усмешкой. – Наверно нужно было нарядиться, как на бал?

Мы обе нервно рассмеялись. Но между нами повисла тонкая трещина. Незаметная. Но предвещающая многое. Катя молчала уже почти четверть часа. За это время мы проехали километров двадцать. Я чувствовала, как она постепенно закрывается, прячет себя, уходит в свои мысли. Сначала – в телефон, потом просто уставилась в окно, скрестив руки на груди. Я не спрашивала. Я это чувствовала наверняка. Она выбрала не меня, не свободу, не путь – а страх, привычку, шаблон. Она выбрала свой вчерашний день.

– Послушай… – вдруг сказала она, не глядя на меня. – Там… было неудобно… можно остановиться? Мне… в туалет надо.

Я кивнула и включила поворотник. Дорога была пустынна. Ровная полоска асфальта между холмами и небом. Ни машин, ни деревьев, только степь и ветер.

Я свернула на обочину. Заглушила двигатель. Катя выбежала первой. Я увидела, как она на секунду оглянулась, будто проверяя, далеко ли мы от цивилизации. Потом тут же присела, за небольшую кочку.

Я вышла тоже. Просто – чтобы вдохнуть воздух, размять ноги. Нужно было тоже воспользоваться остановкой – я присела у края дороги. Расслабилась и решила, что самое время пописать.

Но в этот момент я услышала: щёлк и тонкий писк стартера. Я сразу поняла – Катя пытается завести машину. Она почти всё рассчитала. Почти. Но даже с ключами, оставленными в замке зажигания, она не смогла бы уехать: без знания одной детали, моего маленького секрета, а не зная его, фургон не тронется с места.

Нужно было бы, конечно, забрать ключи с собой. Кто бы мог подумать, что я подвергну её такому искушению – бросить меня здесь, голую, среди степи. Хорошо, что она не знала моих тайн. Их я никому не рассказываю.

Я медленно поднялась. Последние капельки свободно стекали по бедру и падали на горячий асфальт. Фургон немного покачивался. Катя сидела за рулём. Всё ещё пыталась завестись.

Я подошла к двери. Открыла её.

Катя сидела, вцепившись в руль. Лицо побелело. В глазах – смесь страха и злости. Я взяла бутылку минералки, открыла, сделала глоток… Потом плеснула немного себе на ладонь – и сполоснула свою писульку, и бедра между ног.

– Я… – она открыла рот, но слова будто не шли. – Я просто… я не хотела…

– Хотела, – сказала я. – Очень даже хотела.

Она опустила голову.

– Ты готова была меня тут голой бросить, – добавила я с усмешкой. – Это было бы элегантно. Голая девушка на трассе.

Катя зажмурилась. Она подумала о том же, а может испугалась, если сейчас я её вытащу, втаскаю из своей машины и брошу голой на дороге

– Прости…

Я ничего не ответила.

Я просто села за руль. Она пересела молча, уже на пассажирское ближе к окну. Как будто автоматически знала: её место больше не рядом. Я развернулась на шоссе и поехала обратно. Катя не смотрела в окно. Не дышала почти.

Когда мост появился на горизонте, я сказала:

– Я тебя высажу там. Ты же всё равно туда хотела.

Она не ответила.

Я остановилась у моста. Там внизу то место, где когда-то мы вместе смеялись. Теперь там была музыка. Крики. Парни с банками пива. Девчонки, может уже все одетые в купальники, а может нет. Там её мир.

– Иди, – сказала я.

Катя вылезла, взяла свой рюкзак, не сказав ни слова.

Уже уходя, она остановилась.

– Ты ненавидишь меня?

Я покачала головой.

– Нет. Но ты – не для моей дороги. У тебя своя.

Она кивнула. Я уехала. Не оборачиваясь.

03 Монумент. Библиотека

Я проснулась на рассвете – всё так же в одиночестве, всё так же в своём маленьком доме на колёсах, где постель пахнет пылью полей, тёплым телом и чем-то неуловимым, но до странного родным. Наверное, собой.

Ночь прошла спокойно, если не считать одного странного сна: я то ли летела, то ли плыла – обнажённая, как русалка или амазонка, – а откуда-то сверху на меня смотрели те, кто когда-то боялся, осуждал… А теперь молчали, поражённые.

Я встала и вышла из фургона.

Ветер трепал траву. Поле расстилалось бескрайним ковром, влажным от росы. И я – голая, счастливая, никому не нужная и ничем не скованная – побежала. Не к кому-то, не от чего-то. Просто – потому что могу.

Потом я умывалась из бутылки. Минералка была холодной, шипящей – я открыла её с характерным звуком, будто пробку от шампанского. Вода стекала по шее, груди, животу – и это было лучше всякого душа.

Завтрак: хлеб, сыр, помидоры. И, конечно, кофе. Сваренный в маленькой турке, горячий, крепкий, ароматный – как начало новой жизни. Я пила его, сидя в складном кресле, раскинув ноги, не заботясь ни о чём.

У меня русые волосы чуть ниже плеч, голубые глаза под небрежной чёлкой, нос, уже тронутый солнцем, и лёгкая ухмылка на губах. Ни следа макияжа – и, может быть, я действительно кажусь немного легкомысленной. А может, так и есть. Набухшие бусинками соски в коричневых ореолах, плоский живот, лобок, да конечно уже немного заросший щетинкой, но все ещё открывающий миру выпуклые половые губы – всё моё неприкрытое естество говорило об одном: о моей неистребимой природе, человеческой, искренней, первозданной.

Это просто я. Только и всего. А если говорить языком мифов – я вполне могла сойти за очередную нимфу или дриаду. Там ведь все вечно бегают голые и вдохновенные.

Потом я поехала. Дорога шла между полей, узкой полоской асфальта, будто случайно проложенной по телу земли. Я ехала не совсем туда, куда хотела. Но мне было всё равно. Направление определяла не карта, а солнце. Я ехала так, чтобы оно светило мне прямо в грудь. Пусть видит. Пусть ласкает. Я не включала музыку. Шорох шин и дыхание ветра были моей симфонией. Иногда проезжали машины, кто-то сигналил – и что ж. Я почти не замечала их. Они пролетали мимо.

Потом я увидела его. Огромный Монумент. Высеченный в камне исполин. Он возвышался над долиной, как бог забытых эпох. Что-то в нём было – древнее, мужское, жёсткое. Я сбавила скорость. Затормозила и остановилась.

Небольшая площадка для парковки. Пустая. Поломанные ступени на возвышение к постаменту. Я голая вышла из машины. Ветер обвил меня с ног до головы. Я почувствовала, как пыль, тёплая и сухая, прилипает к ступням. Я пошла по ступеням. Медленно. Как к святыне.

И, может быть, это и была святыня. Потому что он не смотрел. Не осуждал. Не прятал глаз. Он просто стоял. Ему было совершенно все равно, кто ему поклоняется кто нет. А я шла, мне было интересно.

…А я шла. С обнажённым телом и обнажённой душой.

Мне тоже было всё равно. Может, я такая же, как он?

Нет. Я – живая. Я – не монумент.

Я подошла ближе. Он был выше, чем казался издали. Лицо – вырубленное в граните, с суровыми, нечеловечески правильными чертами. Рука вытянута в сторону, будто что-то указывал – в вечность или просто в пустоту.

Я остановилась у его подножия. Подняла голову. Камень, небо, ветер – и я, стоящая в полном одиночестве, голая, как в первый день жизни.

Ветер поднимал пыль, поднимал мои волосы, касался моих сосков. Он был здесь самым живым. Даже живее меня.

Монумент – он просто стоял. Молчал. Но в этом молчании было больше понимания, чем в тысячах слов. Мимо проносились машины. Гудели шины. Один водитель притормозил, высунулся, но увидел меня лишь на мгновение. И, не решившись повернуть к обочине, уехал дальше. Никто не остановился. Может, подумали, что я – иллюзия. Или часть инсталляции. А я стояла. Потом обошла монумент по кругу – медленно, босыми ногами по потрескавшемуся камню. Каждый шаг отдавался в теле вибрацией.

На обратной стороне – табличка. Имена, даты. Пара слов: «За подвиг.» Я провела рукой по буквам. Металл был тёплым, шершавым.

– А у меня нет таблички, – прошептала я.

И вдруг поняла, что мне и не надо. Память не должна быть из гранита. Память – это след на коже, запах утра, стук сердца в одиночестве. Я села прямо у подножия. Поджала под себя ноги. Обняла колени. И смотрела вдаль. Поля. Дорога. Машины. Воздух дрожал над асфальтом. Всё было здесь. Всё было правильно. Монумент не говорил. И мне не нужно было слов. Я просто дышала рядом с ним. Свободная. Живая.

Я посидела ещё немного, прислонившись к подножию, прижав щекой колени. Монумент отбрасывал тень, и я оказалась в ней – наполовину, как бы в проходе между светом и чем-то более тяжёлым, памятным, уже отжившим. Вдруг мне показалось, что рука фигуры не просто указывает – а направляет. Не в небо, не в вечность, а в конкретную сторону. Вниз по дороге, в те поля, в тот горизонт.

Я поднялась. Никакой мистики – просто импульс. Но я не спорю с импульсами. Я верю знакам. Я читаю их, как другие читают карты. Я медленно вернулась к своему фургону, села в тёплое водительское кресло. Завела мотор. Развернулась. И поехала туда, куда он – безмолвный, вечный – указывал.

Я ехала медленно, наслаждаясь каждым поворотом. Пейзаж менялся – поля становились холмами, потом опять разливались простором. Дорога петляла, как будто тоже играла со мной, не раскрывая сразу своего замысла.

Я потерялась, но не чувствовала страха. Я плутала, но не блуждала.

Я включила музыку, и она слилась с гудением двигателя, с щебетом птиц, с шелестом в листве. Временами я открывала окно, высовывала руку, чувствовала сопротивление воздуха.

Я свернула с трассы на узкую дорогу, ведущую в сторону, и вдруг поняла – я уже в нём. Это был городок без границ и начала, как будто он просто существовал в этом пространстве с самого начала времён.

Улицы – пыльные, выцветшие от солнца и лет. Дома – сначала приземистые, одноэтажные, с покосившимися крышами, облупленной штукатуркой, ржавыми воротами и старыми садами, в которых вечно кто-то спит: кошка, собака, или сам воздух. Потом начали появляться дома старше – дореволюционные, или даже раньше. Каменные основания, деревянные надстройки, балконы с коваными оградами. Я замедлилась.

Некоторые дома казались спрятавшимися. Их окна смотрели не наружу, а внутрь – как глаза стариков, уставших от мира. Цокольные этажи – почти под землёй, как будто время само закопало их, утрамбовало слоями прошлого.

Людей почти не было. Иногда – фигура старика на лавочке, с газетой, которую он не читает. Или старушка, у которой походка уже стала воспоминанием о походке. Молодёжь – редкая, почти призрачная. Город будто выдыхал себя сам – медленно, без надрыва, но и без надежды.

Центр был странно лощёный. Как будто кто-то прошёлся кисточкой и щёткой – натёр тротуары, покрасил двери, поставил пару новых урн. Но эта напускная аккуратность только подчеркивала запустение вокруг.

Я ехала медленно, наслаждаясь этим почти музейным ощущением времени. Город был усталый. Даже не спящий – он просто лежал, как старый кот, которому ничего не нужно, кроме тени и тишины.

Я сделала круг, как будто водила пальцем по краю чаши. В какой-то момент свернула на узкую улочку, где дома стояли плотно, почти касаясь друг друга крышами, и окна нижних этажей оказались вровень с тротуаром – или даже ниже.

Город казался заколдованным. Ни страх, ни тревога – нет. Скорее сказочное чувство, как будто я свернула в другую реальность, в ту, где время заснуло. Здесь всё стояло на месте, в полудрёме, будто дыша глубоко и медленно, как во сне.

Я ехала по узким улочкам, среди домов с резными балконами и окнами, утонувшими в камне и времени. Всё выглядело так, будто на город наслали сон, и теперь в нём бродит только ветер. Не город – сон. Сон, где я – единственный персонаж, проснувшийся прежде остальных.

И вдруг – здание.

Необычное. Очень старое. Сложенное из кирпича с каким-то древним, почти ювелирным узором кладки. Окна – вровень с тротуаром, и в этих окнах, словно глаза, смотрящие снизу вверх, – книги. Целые стеллажи, затенённые, но различимые. Я замедлилась. Подъехать туда было нельзя – улица узкая. Через несколько домов я нашла пустую площадку, вырулила и остановилась.

Тишина была абсолютной. Такая, что слышно, как трещит кузов от нагретого солнцем металла. Я заглушила мотор.

Я смотрела на улицу. Никого. Ни одного прохожего. Даже птиц не слышно.

– Ну и кому я тут нужна? – прошептала я себе и вдруг почувствовала улыбку.

Это и была словно другая планета. Пустая. Безжизненная. Но мне не нужен скафандр. Мне не нужны никакие защиты. Я была готова к любой атмосфере – даже к такой, заколдованной.

Я вышла из машины. Оглянулась. Никого.

Глупо, наверное, описывать каждый раз: я была голая. Совсем. Без ничего. Не скрытая, не припрятанная, не защищённая одеждой. Просто – обнажённая. Так, как я есть. Соски на ветру. Лобок, не скрытый тканью. Моя интимная красота, не упрятанная ни от мира, ни от себя. Зачем я это снова проговариваю? Наверное, пока ещё – для себя.

Я заперла фургон. Не торопясь.

Тело было свежим, воздух – обволакивающим, как шёлк. Я шла по этой улице, как сквозь воспоминание. Смотрела на двери, ставни, балконы, облетевшую лепнину. Всё спало. Всё дремало. Только я – живая. Только я – настоящая. В этой прозрачной, дрожащей тишине.

Я вернулась к тому зданию.

Над дверью, едва различимая, была когда-то выложена кирпичами надпись, теперь неуклюже закрашенная, но всё равно проступающая: «Публичная библиотека».

Так когда-то писали – не «муниципальная», не «городская» – именно «публичная». Как будто кто-то когда-то мечтал, чтобы сюда приходили люди. Открыто. Свободно. Всегда. Дверь была приоткрыта. Её удерживал аккуратно подложенный кирпич. Внутри был полумрак.

Я колебалась. Зайти? Или нет? И тут я услышала шаги.

Со стороны, где стояла моя машина, по асфальту приближалась некая фигура. Я не успела разглядеть, мужчина это или женщина – просто кто-то, идущий. Неспешно. У меня не было страха.

Лишь простое желание ускользнуть от взглядов, спрятаться. Исчезнуть в этой сказке, слиться с её тишиной. Я шагнула внутрь. Там был прохладный пол. И стеллажи. Много. Высоких. Узких. Прямых, как аллеи в парке. Здесь не было пыли. Ни паутины, ни заброшенности – порядок. Аккуратность. Почти трогательная.

Я шла между книг, ощущая, как дерево полок дышит. Я вдыхала запах бумаги, как воскурение. Где-то тикали часы. И, казалось, кто-то незримый уже знал, что я пришла. Что я – здесь. Что пришло время рассказать мне одну историю. Историю, которая ждала меня всю жизнь.

Я шла медленно, почти бесшумно, босыми ступнями по вытертому деревянному полу, погружённая в шелест невидимых страниц. Тут пахло старой бумагой, временем, чуть-чуть воском, чернилами и тишиной. Какой-то особенной, библиотечной тишиной – не пустотой, а ожиданием.

Книги глядели на меня своими корешками. Знакомые названия. Цветные обложки, выцветшие названия, чуть потёртые углы. Некоторые я читала. Некоторые – собиралась, но так и не открыла. Некоторые были будто из другого мира, и тем заманчивей они казались сейчас, в этой почти забытой библиотеке, где всё дышало памятью.

Я остановилась у полки с русской классикой. «Гончаров. Обломов». «Лермонтов. Герой нашего времени». «Булгаков. Театральный роман». Вот Онегин – коричневый, тонкий. И чуть дальше – «Мандельштам. Стихотворения». Я провела пальцами по названиям, как по клавишам.

И вдруг – лёгкое покашливание. Доброе, сдержанное, почти застенчивое. Я почувствовала его раньше, чем услышала – взгляд сзади, тёплый, вежливый, почти… восторженный.

Я обернулась.

Он стоял в нескольких метрах от меня. Мужчина лет под пятьдесят, субтильный, с осторожной осанкой человека, привыкшего больше сидеть, чем ходить. В немодной клетчатой рубашке, с тонкой шеей и мягкими, вежливыми глазами. Очки на переносице, с чуть запотевшими стёклами. Он держал в руках папку и растерянно улыбался.

– Простите, – сказала я первой. – Не удержалась. Зашла. Просто так.

– А феи умеют говорить? – серьёзно спросил он.

Я чуть приподняла брови.

– Немного, – ответила я, играя в его игру.

– Вы очень милая фея, – продолжил он. – Что бы вы хотели найти в моём книжном королевстве?

– Я уже кое-что нашла, – сказала я, улыбаясь. – Вас. Вы тут все охраняете? А теперь вы мне поможете найти сокровище.

– Проза или стихи?

– Стихи.

– Пушкин?

– Я проходила его в школе.

– Перечитайте!

– Пушкина я везде найду.

Он кивнул, словно подтверждая справедливость.

– Тогда… к Пушкину у меня есть кое-что особенное. Волшебная история. Почти про вас.

– Про меня?

– Почти. Пойдёмте со мной… если не боитесь. Я тут, знаете ли, совсем один. Вы первый посетитель за последнюю неделю.

Он на секунду помедлил, бросив взгляд на меня сверху вниз – без малейшего намёка на грубость, только искреннее смущение.

– Вам может дать мой халат, он там, на вешалке… белый.

– Белый?

– Белый.

Я чуть наклонила голову.

– Нет, спасибо. Мне так лучше.

– Я должен был предложить.

– Конечно. Но лучше – именно так.

Он смотрел, как будто я – стихотворение, которое он ещё не успел выучить наизусть, но уже боится потерять.

– Я восхищён вашей… вами, – прошептал он чуть слышно. – Пойдёмте. Вам это понравится.

И мы пошли. Через ряды книг, словно по аллеям старинного сада. Куда-то вглубь – к сказке, к тайне, к её началу.

Он шёл чуть впереди, не оглядываясь, но я чувствовала его лёгкую напряжённость. Нет, не страх. Не смущение. А то особое внутреннее трепетное чувство, которое бывает у тех, кто вот-вот откроет гостю свою святыню. Не личную, нет – больше, чем личную. Что-то сокровенное и долго скрываемое. Мы спускались вниз по узкой лестнице. Деревянные ступени поскрипывали, но под ногами было уверенно. Воздух сменился – здесь пахло старым клеем, бумагой, чуть сыростью, и одновременно чем-то надёжным, настоящим.

– Простите, – сказал он вдруг, приглушённым голосом, – здесь всё не так уж идеально. Я просто… никогда и никого сюда не вожу. Да никому и не надо. Только себя.

– Мне уютно, – ответила я. – Это похоже на храм.

Он кивнул, не оборачиваясь.

– Десять лет назад, – начал он, – я перебирал старый архив… Газетные подшивки, списанные из библиотеки, не разобранные коробки, кое-что из хранилища закрытого фонда. Среди всего этого я нашёл несколько журналов. Русская эмигрантская пресса. Париж, 30-е. Один журнал – совершенно необыкновенный, он назывался «L’Écho de la Russie – Голос эмиграции». Выходил недолго. Это было очень изысканное издание, непонятно на какие деньги печатавшийся. Полуглянцевая бумага. Стихи, репортажи, переводы, мода, эссе. Я сначала подумал, что это просто любопытно, очень коллекционно. А потом…

Он вздохнул, открывая дверь. Мы вошли в небольшую комнату, словно вырезанную из тела дома. Стены – полки с коробками, ящиками, аккуратно подписанными. В углу – стол с лампой. Её жёлтый свет падал на столешницу, усеянную папками, свёрнутыми страницами, несколькими фотографиями. Я подошла ближе.

– Простите, – он вдруг смутился, почесал затылок, отвёл взгляд. – Я, наверное, начал не с того. И рассказываю… как-то сбивчиво. Я не очень хороший рассказчик. Просто… так вышло. Я оказался на этой работе случайно.

Он поправил очки, сел за стол, не сводя с меня взгляда – уважительного, чуть трепетного.

– Заболел отец. Я тогда учился – филология, литература, всё это было по-настоящему интересно. Писал даже кандидатскую, по эмигрантской прессе. Потом вот пришлось – больница, уход… Я вернулся сюда. Нужно было помогать. Сначала временно, потом уже совсем, навсегда. Годы прошли. Всё как-то растворилось.

Он развёл руками, словно извиняясь.

– И вот однажды, разбирая старый подвал… я случайно наткнулся на коробки. Без описи. Пыль, паутина, мышиное царство. Среди прочего – несколько тонких папок, перевязанных шпагатом. Это были журналы. Настоящие – русские эмигрантские издания из Парижа. Одно вот это особенное. Очень редкое. Не сохранилось даже в библиотеках. Я посылал разные запросы. Ничего похожего. А потом я начал складывать всё воедино, некую историю.

Он потянулся к ящику, вынул аккуратную коробку и поставил её на стол.

– История изначально весьма удивительная. Некий эмигрант, вернувшийся в СССР – по глупости или по зову сердца, не знаю привез с собой несколько журналов. Его арестовали почти сразу. Прямо наверно у парохода, доставили куда-то в местную организацию. Всё, что было с ним, попало под конфискацию. Вещи, книги, в том числе – эта подписка. Потом все лежало в архиве, как вещественные доказательства местного кружка контрреволюционеров. Журналы оказались сначала в НКВД, потом в «спецхране», а потом их списали сюда. Сюда, в нашу захудалую провинциальную библиотеку, в качестве «некондиционного фонда».

Он покачал головой, всё ещё с изумлением в голосе.

– А я – просто обомлел, как мальчишка. Понимаете? Там были глянцевые страницы. Фотографии. Свобода. Красота, невиданная здесь, нет просто другая. Истории женщин, мужчин, страстей, моря, любви, званых ужинов, сплетен, интриг. Я думал – вот оно. Напишу исследование. Расскажу. Но оказалось никому это не нужно. Ни в университетах, ни в журналах. «Скандально», «слишком личное», «вне академического контекста» – так мне говорили. И я просто стал хранить это. Для себя. И, может быть… для кого-то ещё, ну вроде вас.

Он достал флешку – простую, желтой окантовкой пластиком, уже чуть потёртую.

– Вот. Тут всё. Я все сканировал аккуратно. В хорошем разрешении. Кое-что даже подписал каждый файл. Это одна из резервных копий, у меня их несколько. Возьмите. Это всё – ваше. А если хотите – я ещё могу сделать копии распечатанные, только у нас немного проблема с бумагой, у меня есть несколько страниц, самое начало. А флешка – полная. Там всё.

Он говорил взволнованно, но не навязчиво. Почти шёпотом, как будто боялся спугнуть ту невидимую птицу, что вдруг залетела в его тихое царство.

А я смотрела на него – и чувствовала: да, это не просто подарок. Это переход. Секрет, вручённый дальше. Через меня. И значит – я теперь ответственна за то, чтобы сохранить и передать.

– Простите опять ушел в детали. Главное я нашёл несколько статей в этой подписке, – продолжил он. – Вот эта первая. «Флоренс Дюваль: богиня неба и солнца». Я вам её дал на бумаге. Все что мог я собрал, весь материал, немного, но я многое хотел… увлёкся. У меня был план – написать статью, книгу, может быть, исследование. Я даже начал писать уже что-то… А потом…

Он замолчал, на мгновение.

– Потом я тут остался насовсем. В этой библиотеке, где это нашел, а потом у меня много других тем, так для себя. Тут, где никого нет. Где никто не мешает. А ещё, я нашёл здесь сокровища. Не золото. Не деньги. Книги. Истории. Следы. Людей, которых больше нет, но которые сказали миру что-то важное. Может удастся, что другое опубликовать, тем много, а это явно вещь не проходная в науке.

Он протянул мне папку. Я открыла. На первой странице отсканирована и распечатана на простом листе бумаги чёрно-белая фотография. Женщина на фоне гидроплана. Обнажённая. Стоит, запрокинув голову, с раскинутыми руками, словно ловит ветер.

Подпись: «Флоренс Дюваль. Майорка. 1934.»

– Я уже не думал снова заняться этим, и давно никому это не показывал, – сказал он, совсем тихо. – Вот только вам сейчас. Потому что вы… вы как будто сошли со страниц этого журнала. Вы – как она. Неуловимая. Свободная. Настоящая. Героиня.

Я смотрела на фото. И действительно… там могла быть я. Или, точнее, я – теперь – была ею. Отголоском. Продолжением. Свободой, протянутой через десятилетия.

– Там на флешке – всё, – сказал он. – Всё, что есть. Статьи, фотографии, черновики. Вы должны это иметь. Это… должно жить дальше.

Я положила ладонь ему на руку.

– Спасибо. Это лучшее, что мне дарили.

– А у феи, простите, есть… компьютер? – голос у него дрогнул, он почти улыбался.

– У феи есть всё, – я ответила, глядя на него мягко. – Почти всё. Кроме одежды.

Он снова отвёл глаза, покраснел – так трогательно, по-настоящему. Он был прекрасен в своей сдержанности, в своей наивной, чистой вере в чудо.

– Вы удивительно прекрасны… и удивительно смелы, – сказал он, почти шепотом. – Вы… вы как будто сошли с другой страницы. Не этой жизни, а какой-то… волшебной. Вы – живое чудо.

Он полез в ящик, достал аккуратно свёрнутую ткань, в ней – книга. Тяжёлая, тёмно-зелёная, в кожаном переплёте с позолоченным тиснением.

– Это «Евгений Онегин», – сказал он, держа её с благоговением. – Очень редкое издание. Почти реликвия. Лично моя. Я вам её дарю. Пожалуйста, возьмите. Не отказывайтесь. Не как читательнице, а… как фее.

– Вы правда… – я растерялась. – Вы уверены?

– Да. Я знаю, вы видение. Или сон. Может, я сейчас сплю, и всё это не происходит на самом деле. Может, я сижу у себя за столом и просто задремал.

Он положил книгу мне в руки, чуть дольше задержав пальцы.

– Но если завтра утром я проснусь… и не найду этой книги, значит, вы были реальностью. И с этим знанием… я проживу всю оставшуюся жизнь. Счастливо.

Я не знала, как его поблагодарить. Но знала, что хочу сделать что-то для него. Прямо сейчас. Пока солнце ещё не село.

– Пойдёмте наверх. Пока ещё светло, – сказала я.

Я взяла его за руку – и он, почти не дыша, пошёл за мной.

Наверху был зал. Старый, забытый, но красивый. Высокие окна в золотистый закат, резной карниз, тяжёлые шторы, пыльная рояльная скамья. Лампы не горели – всё заливалось светом уходящего дня.

– Это… зал для чтений, – прошептал он. – Здесь никто не был с тех пор, как…

– Ш-ш-ш… – я приложила палец к губам.

Свет был мягкий. Тепло ложилось на плечи. Я положила книгу на подоконник, и она засверкала золотом в закатном луче.

– Я… станцую для вас, – сказала я. – Как могу.

Он замер, будто окаменел.

– Феи не целуются. Не касаются. Мы недотроги. Но мы… танцуем. Это наша благодарность.

И я начала двигаться. Просто, плавно. Без музыки. Только с мелодией внутри – едва слышной, своей. Мелодией ветра, заката, прожитого лета. Я кружилась, поднимала руки, делала шаги по полу, отпечатывая в нём ритм настоящего.

Он стоял, не дыша. А я пела себе под нос, почти шёпотом.

Вечереет, солнце сходит,
С небосвода в горизонт…
Фея ночи раскрывает
Звезд кружащих черный зонт
Мир полночный засыпает
Тихий шелест ее крыл
Её голос сладкий манит
Сон-покой, что нас укрыл
Свет угас, но звёзд сияние,
Вслед тебе – без лишних слов.
В их мерцании – желания,
Тайна снов и сны богов.
Ты летишь – легко, неспешно
Ты совсем обнажена
Красотой ты неизбежно
Властвовать обречена
Грезами окутать вечность
Зародить мечты любви
Пробудить у нас беспечность
К доброте живой души

И закатный свет превращал пыльные частицы в золотую пыльцу.

Он не шелохнулся. А я танцевала, пока за окнами вечер не вступил в свои права.

Я промчалась по вечерней улице в свой в фургон, припаркованный на краю старой улицы. В руках мое новое сокровище что нашла королевстве книжного отшельника. Томик Пушкина, флешка и тонкая папка ксерокопий. Уже тоже пожелтевшие страницы, отпечатанные с затёртых оригиналов, они все равно пахли чем-то невероятно далёким и удивительно живым. Я прочитала первую страницу. Потом – вторую. Я не могла оторваться. Я глотала строки глазами, сердце билось всё сильнее. Это было… настоящее. Не просто история, не просто женщина-лётчица в шелковом комбинезоне и с бронзовой кожей, но дыхание другой эпохи – дерзкой, яркой, мечтающей.

Я сунула флешку в ноутбук, скопировала весь архив. Почти пятьдесят страниц – текст и фотографии. Крупные заголовки, поэтические подписи, чёрно-белые кадры: Флоренс на фоне ангара, Флоренс в кокпите гидроплана, Флоренс обнимает свою подругу, обнажённая на фоне залива. Еще и еще, и эти снимки были размыты временем, но казались ярче, чем всё, что я видела сегодня.

Я вдруг осознала, как дрожу. От восхищения. От зависти. От нежности. От той странной боли, которую испытываешь, когда сталкиваешься с настоящей свободой – не позой, не лозунгом, а абсолютной, без страха, без запретов, без нужды объяснять.

Эта женщина жила. Не «как хотела», а просто – как жила её душа. И её тело. Жила летя, скандаля, блистая, оголяя и защищая одновременно.

Из журнала «L’Écho de la Russie», май 1933. Женщина как вызов. «Флоренс Дюваль – Свобода у бассейна и в небесах»

Я не видела её с прошлого лета. Тогда – скандальный развод с банкиром Н. и слухи о том, что на юге Франции кто-то выкупил для неё всю винодельню. Потом – молчание. Ни писем, ни светских хроник, только размытое фото в бельгийской газете: женщина, похожая на неё, ныряет с яхты совершенно нагишом. Я не поверила. Пока не увидела всё своими глазами.

Я приехала на виллу «Лазурный склон» по личному приглашению. В ворота меня впустил пожилой садовник в белых перчатках. Лимонные деревья, петунии, голубые зонты у бассейна – всё благоухало беззаботным богатством. Флоренс ждала меня у самого входа. Голая. Без халата, без жемчуга. Только прозрачный блеск на губах и стакан с огуречной водой в руке.

– Бросай это всё, милая, – сказала она, глядя на мою хлопковую юбку и блузку, – мы здесь дышим иначе.

Я рассмеялась и, как послушная нимфа, оставила одежду у двери. В одной руке – блокнот, в другой – перьевая ручка. Да, я профессионал. Но разве можно упустить такую сцену?

Мы шли по саду. Мозаичная дорожка обжигала ступни. Вьющийся жасмин цеплялся за колонны. На шезлонге у бассейна полулежала бронзовая статуя – скульптор из Рима ваял её с Флоренс. У неё идеальные плечи и те самые бёдра, что пробуждают воображение. Я смотрела на оригинал: тонкая спина, лёгкий загар, грудь – неприлично красивая.

– Он оставил мне всё, – сказала она между глотками вина. – Дом, счёт, яхту, даже подругу. Я только попросила самолёт. – Ты летаешь снова? – Ещё как. У меня теперь гидроплан. Почти новый. – О, ты сошла с ума. – Я всегда была немного безумна. Просто теперь могу это себе позволить.

Мы нырнули в воду, и на какое-то мгновение я забыла, зачем вообще приехала. Её движения были невесомы – не пловчихи, не амазонки, нет – танцовщицы, которая танцует с водой. Мы кружились, брызгались, смеялись, как школьницы, прогуливающие последний урок. Я выныривала и снова погружалась, а она… она не плыла, она скользила, как ласточка в небе. Кажется, даже вода слушалась её.

На край бассейна, не издав ни звука, как в театре, вышла горничная – молодая, с глазами, полными уважительного равнодушия. Она поставила на мраморный поднос два бокала с чем-то ледяным, в каждом ломтик лайма и мяты.

– Мерси, Жаклин, – кивнула Флоренс, и мы подплыли к краю.

Я приподнялась на локтях, записывая в блокнот, что сумела расслышать сквозь капли и смех. Остальное – по памяти, по глазам, по той странной ноте в её голосе, которая всегда проскальзывает у женщин, побывавших и на вершине, и в бездне.

– Ты знаешь, – сказала она, отпивая, – голое тело в спорте – это не про вызов. Это про практичность. Ни тебе натирающих швов, ни тяжести мокрой ткани. Только мышцы и воздух. Я летаю, катаюсь на лыжах, плаваю. Зачем мне что-то, что мешает телу быть собой?

Я кивнула, а она продолжила, уже смотря куда-то вдаль, туда, где сад сходился с горизонтом:

– Они думают, что я делаю это ради эпатажа. А я делаю это, потому что иначе не чувствую себя живой. В сорок – не прятаться, а распахнуться. Быть сильной – значит не скрывать, что ты красива. Или что уже не так красива. Знаешь, у меня грудь опустилась на два сантиметра за последние десять лет. Я измерила. Но она теперь реальней. Весомей. Смыслом наполнена.

Она рассмеялась, звонко, искристо, с оттенком чего-то почти детского.

– Мужчины… Ах, мужчины. Они всё ещё хотят меня. Некоторые – даже больше, чем раньше. Но теперь они не знают, что со мной делать. Я не играю. Я больше не притворяюсь слабой, чтобы им было уютно.

Я писала, замирая на словах. А потом Флоренс вдруг перевела взгляд на меня и спросила:

– А ты? Всё ещё боишься стареть?

Я промолчала. Мы обе знали ответ.

Солнце опустилось чуть ниже. Тень от кипарисов легла на мрамор. Мы выбрались из воды. Нас встретили свежими, толстыми полотенцами – ткань, что приятно колет кожу. Мы не заворачивались в них – просто бросили на лежанки, растянулись на солнце. Никакой нужды торопиться. У Флоренс всё было так, как ей хотелось.

После ванильного, липкого заката – когда олеандры источают аромат уже не в нос, а в вены, – Флоренс потянулась, как кошка, и встала с лежанки. Солнце ещё держалось за линию горизонта, разбрасывая золото по бассейну и нашим телам, но вечер уже собирался вступить в свои права.

– Всё, хватит лениться. Завтра не будет – будет сейчас, – сказала она, стряхивая капли с загорелых плеч. – Пойдём. Я покажу тебе его.

– Кого? – спросила я, но в глубине души уже знала ответ.

– Мою птицу. Мой гидроплан. Он ждёт меня, как верный пёс. А я жду момента – и вот он.

Мы шли по тенистой дорожке, по саду, где статуи из розового мрамора смеялись в изгибах своей наготы. Флоренс бросила через плечо полотенце и накинула мужскую белую рубашку, длинную, почти до середины бедра. Больше – ничего. На ней это выглядело не как наряд, а как декларация.

– Через неделю я стартую в Кейптаун. Но сегодня – тест. Завтра – репетиция. Вылет на рассвете, круг над заливом, потом экстренная посадка. Инструктор сказал, что я уже «опасна, потому что слишком уверена». Потрясающий комплимент, не находишь?

Она села за руль старенького Bugatti Type 43A, сверкающего в лунном свете, как чернильная капля на письме. Мы ехали по серпантину, волосы развевались. Мы ехали не прячась, как две нимфы голые и счастливы по пустынной вечерней дороге. Ни она, ни я этого не замечали своей наготы – мы не прятались.

Через полчаса мы были у ангара. Он стоял прямо у кромки воды – и в нём, под тентом, как подуставший лев, дремал на Latécoère 28—3. Серебристый, с широкими крыльями, с носом, который смотрел в небо, будто скучал по облакам.

– Красавец, правда? – сказала она, и голос у неё стал вдруг совсем другим: глубоким, бархатным, почти религиозным. – Я назвала его L’Indocile – «Упрямец». Хотя на самом деле – это я упрямая, он просто терпит.

Она подбежала, тронула обшивку. Рукой, как по спине любимого. Я следила за ней, за тем, как она ходила вокруг машины, проверяя закрылки, винты, шасси на поплавках.

– Хочешь, полетим завтра со мной? Маленький круг над заливом. Просто отработка аварийной посадки. Обещали штиль. Я думаю так и будет. После сегодняшнего – я обязана подарить тебе небо.

– А ты уверена? – я не верила, что действительно могу сесть туда, в тот же кокпит, в котором она собиралась одна пересечь Индийский океан.

– Я уверена в одном: если не ты – то кто?

Она рассмеялась, схватила меня за руку, и мы побежали. Я с одним блокнотом и ручкой она лишь бирюзовых туфельках от модного дома Коко. Мы бежали – нет, не в небо, а к пристани, где её маленькая яхта дремала, покачиваясь на чёрной воде. Её звали Chimère – «Фантазия». Шампанское уже ждало в ведёрке со льдом. Ветер шептал через снасти. И всё было правильно.

«Флоренс Дюваль. На рассвете – вверх»

Продолжение. Яхта Chimère, Лазурный берег.

– У нас ночь, чтобы уснуть голыми и проснуться другими, – сказала Флоренс, и в её голосе звучало не обещание, а почти заклинание.

Мы ступили на борт Chimère, и нас встретила она – Лилиан. С лёгкой походкой танцовщицы, в старинных шёлковых чулках и открытой тунике, застёгнутой всего на одну жемчужную пуговицу под грудью. Нижней части на ней не было вовсе. Она подала Флоренс бокал с шампанским, потом второй – мне.

– Моя личная Мадонна декаданса, – представила её Флоренс. – Досталась мне по разделу имущества, как редкая ваза. Но гораздо дороже. Она была музой Бурделя и два года жила в студии Задкина, пока тот не сбежал в Нью-Йорк.

– Я никуда не бегаю, – сказала Лилиан и провела рукой по своей талии. – Я здесь, вся – и внизу, и внутри. А вот грудь, увы, как две ссоры – левая всегда обижается на правую.

Она подмигнула мне, усаживаясь на палубе, скрестив ноги, так что мир мог только восхищаться. И я поняла: эти женщины – не просто свободны. Они несут свою наготу как знамя, но знамя бархатное, ласковое, окутанное тончайшим ароматом духов, соли, дыма и звёзд.

Мы выпили. Мы пили и не чувствовали тяжести. Мы были лёгкими, как бельё, оставленное на берегу.

Лилиан достала гитару. Я не знаю, где она хранилась, на какой палубе, но она вдруг возникла – и Лилиан запела. Её голос был тонкий, прозрачный, чуть хрипловатый. Старинная французская песня, где женщина клянётся, что никогда не наденет ничего, кроме взгляда любимого. Мы слушали, прижавшись друг к другу, наши тела – в лунном свете, наши ноги – переплетены, наши души – в полёте.

Позже, когда воздух охладился, а бутылка опустела, мы забрались в каюту. Там всё осталось от банкира – широкая четырёхместная кровать с вышитым бельём, зеркала в изголовье, тумба из чёрного дерева, где раньше, возможно, лежал револьвер.

– Он хотел, чтобы я привязала себя к золоту, – усмехнулась Флоренс, – а я привязала себя к небу.

Мы легли, почти не касаясь друг друга, но дыша в одном ритме. Кто-то положил руку на бедро, кто-то зацепился ногой. Лилиан, как кошка, свернулась клубком у ног, её волосы – как водоросли, грудь прикрыта мягкой тканью рубашки, украденной у банкира ещё в прошлом лете.

Так мы уснули. Трое на простыне, трое во сне – как тени над светом.

А где-то вдалеке, на аэродроме, L’Indocile уже заряжался топливом.

Завтра – полёт.

«Флоренс Дюваль. На рассвете – вверх»

Меня разбудила сама Флоренс.

Это не было прикосновение – это было воля. Она растолкала меня, как расталкивают туман, как открывают двери, за которыми начинается день. Её голос был резкий, но в нём не было раздражения – только ритм, уже подчинённый мотору, который вот-вот должен был загрохотать.

– Вставай, некогда возиться. На голодный желудок летать полезнее – потом пожуём и запьём, что душа пожелает. Сейчас – только небо.

Я села, немного ослеплённая мягким светом, пробившимся в иллюминаторы. Флоренс уже была одета – вернее, облачена, словно жрица. Её полупрозрачный лётный комбинезон, созданный модным домом Molyneux, не скрывал ничего, но и не позволял ни к чему прикоснуться. Он струился по телу, повторяя каждый изгиб, и делал из неё не женщину – а движение.

– Накинь это, – бросила она мне шёлковый халат, когда я начала было тянуться к своей одежде.

– От банкира? – спросила я, нюхая тонкий запах его сигар и её духов.

– От прошлой жизни, – ответила она. – Надень. Не хочу смущать техников, у них сегодня и без нас с тобой работы полно.

Мы оставили Лилиан спящей. Одна её грудь выбралась из-под ткани – и я действительно на мгновение попыталась сравнить её с другой, но поняла, что в этом не было смысла. Лилиан была живым полотном, не требующим симметрии.

На рассвете воздух был свеж, густ, с лёгкой примесью соли и керосина.

Ангар дышал, как зверь. В нём стоял L’Indocile – самолёт Флоренс, гибрид страсти и инженерного безумия. Гидроплан, модифицированный Latécoère 28—3, снабжённый двумя поплавками и обтекателями из полированной бронзы. На борту – изящные заклёпки, отполированные до зеркального блеска. Кабина – открытая, с двумя креслами и обилием латунных рычагов, приборов и ручек.

Техники в комбинезонах уже крутились у самолёта, Флоренс командовала коротко, чётко, без улыбки. У неё было всё, что нужно лётчику: сосредоточенность, педантичность, жёсткость. Она проверила панели, провела ладонью по шву между обшивкой и стеклом – как будто гладила любимое животное.

Когда мотор загудел, я вздрогнула. Вибрация прошла по ногам, через живот, грудь, вырвалась в волосы. Мы залезли в кабину. Я села позади, ремни затянуты, волосы собраны. Халат соскользнул с плеч, и я решила его не поправлять – ветер сам расправится с ненужным.

L’Indocile начал движение. Гидроплан выруливал на воде, подрагивая, покачиваясь, словно вспоминая, каково это – плавать и летать.

Я не успела испугаться. Я не успела даже понять, как мои внутренности провалились куда-то вниз – в тот момент, когда мы оторвались. Мы взлетели над гладью залива, над утренним штилем, и всё, что было на земле, превратилось в пятна, в кисти акварели, в шорохи прошлого.

Солнце било в лицо, воздух трепал волосы. Я посмотрела вперёд – и увидела Флоренс. Её плечи, её руки, управляющие небом. Она не просто вела самолёт – она сливалась с ним, становилась частью потока.

Мы пролетели над скалами, над бухтами, над сонными крышами. Люди, если и смотрели в небо, не могли знать, что там – две женщины, одна из которых голая, другая – в облаке модного шёлка, и обе летят навстречу собственному бессмертию.

Я закрыла глаза. И почувствовала: да, это оно. Это – полёт. И я в нём.

Через полчаса лета куда-то в горизонт, Флоренс пошла на стала снижение, указывая рукой вперёд. Сквозь чуть подрагивающий воздух и пелену облаков показался изумрудный овал. Остров был крошечный, в лучах утреннего солнца он казался почти нереальным – обрамлённый коралловой каймой, с парой пальм и белоснежным пляжем.

– Вот он, наш салон на свежем воздухе, – крикнула Флоренс сквозь рев мотора, – и ванная, и терраса, и спальня в одном лице. Только не забудь, это наш маленький секрет!

Мы снижались по широкой дуге, и в какой-то момент я поняла: мне не страшно. Даже захватывающее движение вниз, гул и дрожь корпуса были частью удовольствия. Я чувствовала себя птицей, в комбинезоне от кутюр, летящей за границы возможного.

Взлётная полоса была гладью океана. Флоренс касалась воды с хирургической точностью. Гидроплан скользнул, взвизгнув, разорвав воду всплеском, сбросил скорость и мягко замер в бирюзовом спокойствии лагуны.

– Готова к десанту, мадам? – её глаза блестели, щеки пылали румянцем, губы были мокрыми от ветра.

– Боюсь, я для этого недостаточно красива, – сказала я и потянулась снять халат.

– Что за чушь. Ты журналистка. Вы – порода особенная. У вас внутри – целые галереи. Давай, идём.

Она скинула комбинезон. Под ним не было ничего, кроме уверенности.

Мы по пояс углубились в воду, поднырнули под крыло и выплыли к берегу. Белоснежный песок под ногами, гладкий, как мука. Солнце слепило. Я слышала, как капли стекают с тела Флоренс. Она откинула волосы назад, обернулась – и смеясь, упала навзничь в песок.

– Идеально, не находишь? – сказала она, раскинув руки. – Никаких часов. Никаких шляп. Ни одного портного. Только ветер, вода, ты – и твой выбор.

Я легла рядом. Мой блокнот остался в кабине, и слава богу. Это было пространство без слов.

Мы заходили в воду медленно, с наслаждением, будто в молоко, прозрачное и тёплое, солёное и живое. Песок у берега был мягкий, а чуть дальше под ногами начинался коралловый крошев – гладкий, шершавый, щекочущий. Мы шли, пока не стало по грудь, и там начали кружиться друг вокруг друга.

– Стой, – сказала я. – Хочу запомнить тебя вот так.

Флоренс замерла, чуть развернувшись ко мне боком. Её кожа светилась влажным блеском, капли скатывались по ключицам, животу, бёдрам. Она запрокинула голову, вглядываясь в небо.

– Запоминай, – сказала она. – Но не слишком старайся. Всё хорошее – ускользает.

Я приблизилась, чтобы рассмотреть татуировку у неё на ребрах – старомодную ласточку в полёте. Она позволила мне коснуться, усмехнулась.

– Первый мой перелёт. Подарок себе. Дурацкий, правда?

– Нет. Очень твой.

Мы плыли вглубь, дальше от берега. Здесь вода становилась чуть темнее. Лёгкое течение обвивало ноги, ветер касался плеч. Мы двигались в унисон – не как пловчихи, а как существа, родившиеся здесь, в воде.

Флоренс замедлилась, легла на спину, расправив руки. Волны колыхали её грудь, волосы плавали вокруг лица, и она вдруг заговорила – негромко, чуть отстранённо, будто слова давно ждали своего часа.

– Знаешь, я иногда думаю, что всё это – единственное, что стоит жизни. Вот так – жить. Совсем, до предела. Без этих ваших условностей, без галстуков и юбок, без «так надо» и «что скажут». Вот я сейчас – я голая. И это не провокация. Не каприз. Это… как сказать… это я.

Она отплыла чуть дальше, снова легла на воду.

– Почему мы вообще оделись? Чтобы угождать? Чтобы прятать? Что именно? Пупок? Бёдра? Углы своих тел? Мы живём, как будто всё время извиняемся за то, что существуем. Женщины особенно. Мне надоело извиняться. Я хочу идти, стоять, лежать – как мне хочется. Хоть в Париже, хоть здесь. Не потому что я шокирую, а потому что я есть.

Я слушала, не перебивая. Волны мягко толкались о плечи. Воздух был густым и сладким.

– А ещё мне не нужен никто, кто скажет, где мне жить, с кем спать, как говорить. Мужчины… – она усмехнулась, – милые, забавные. Но, по сути, с ними всегда игра. А мне хочется быть не игроком, а океаном.

Она замолчала. Мы некоторое время плыли молча.

Потом она вдруг повернулась ко мне, подплыла близко, чуть-чуть коснулась плеча.

– Прости. Я, кажется, опять сбежала в утопию. Или просто рисуюсь перед тобой. Всё равно – мне хорошо. И ты здесь. И мы – просто мы в мире, где, хотя бы на один день, можно ничего не прятать. Даже себя.

Мы снова поплыли к берегу. И даже когда снова валялись на песке, обсуждая фрукты, пьющих репортёров и нелепые головные уборы на модных балах, этот монолог оставался внутри. Он звучал дальше, как отголосок рояля, заигранного слишком поздно ночью.

Мы поели фрукты из корзины – ананас, папайю, зелёный лайм. Выпили по паре глотков рома из фляги. Я сидела, поджав колени, и смотрела, как Флоренс погружается в воду, в её гибком, почти мальчишеском теле было столько силы и изящества, что дух захватывало.

– Ты не устаёшь быть символом? – спросила я, когда она вернулась и села, бросив мокрые волосы мне на плечо.

– Я устаю быть человеком, – спокойно ответила она. – Символ – проще. Он не влюбляется, не стареет, не объясняется. Он летит. Пока не разобьётся.

– Разобьёшься?

– Когда-нибудь. Но, надеюсь, красиво.

Мы замолчали. Потом ещё раз искупались, на этот раз вдвоём. Мы кружились, смеялись, брызгались, и даже когда я случайно задела её грудь, это было не неловко, а будто бы часть танца.

Я стояла на ступеньке, ещё мокрая. Флоренс подала мне полотенце – оно пахло солью, морем и ветром. Мы больше не говорили.

Она поднялась в кабину. Двигатель зарокотал, лопасти взвились, взбивая воду. Я успела бросить последний взгляд на островок.

Кусочек неба, опустившийся на землю. Или кусочек меня, оставшийся здесь навсегда.

«На борту гидроплана Latécoère 28—3. Обратный путь с островной лагуны.»

Я сидела сразу за Флоранс, в месте, предназначенном когда-то для бортмеханика. Сейчас здесь – только я. Колени поджаты, босые ступни касаются металла. Воздух – оглушающе живой. Он шёл со всех сторон, пульсировал вокруг нас, проникал под кожу. Небо сверкало. Волны внизу казались серебристыми щетинками огромной рыбы.

Флоранс – впереди, за штурвалом.

На ней был только кожаный шлем и старые лётные очки с потрескавшимися линзами. Всё остальное – кожа, кости, крылья. Её спина – идеальный рельеф, то подрагивающий, то замирающий в абсолютном контроле.

Я была укутана в тот же шёлковый халат от банкира. Лёгкая ткань прилипала к телу, а поверх я завязала пояс, почти не думая, скорее от инстинкта, чем от необходимости. Внутри все так же – ничего. Ни белья, ни желания скрыться. Только тело, только я.

Она обернулась – одним плавным движением, не теряя управления.

– Не жарко тебе? – спросила, усмехнувшись.

Ветер свистел в кабине, и её голос был почти неслышен. Я качнула головой.

– Немного.

– Сейчас подправим.

Она протянулась назад – не глядя, ловко, уверенно – и дёрнула за пояс моего халата. Я ахнула, но не от страха. Пояс распустился, как будто его и не было. Ткань тут же взметнулась вверх, закрутилась в вихре, как медуза, как оживший дым, и улетела прочь – прочь от нас, в небо, в никуда.

Я осталась обнажённой. На ветру, в небе, за спиной лётчицы. Грудь дрожала от потока воздуха, от свободы. Я прижалась к борту, чувствуя, как кожа стала частью этой машины, как моё дыхание совпадает с ритмом мотора.

– Так лучше, да? – бросила она, не оборачиваясь.

Я засмеялась. И кивнула. Даже если бы она не увидела – она почувствовала.

Флоранс наклонила самолёт на вираж, и мы пошли на снижение. Залив приближался. Солнце играло бликами на воде, а я – голая, живая, в её воздушной игре – чувствовала себя бессмертной.

Посадка была мягкой, почти ласковой. Наш гидросамолет коснулся волны, как пальцы касаются кожи. Мы скользнули, замерли, замолчали.

Перед нами была её база. Позади – тишина и ветер.

Я всё ещё дышала, запрокинув голову. А она сняла очки, повернулась ко мне, и сказала:

– Теперь ты точно понимаешь, что значит лететь.

И я знала, что понимаю.

Послесловие, из дневника журналистки, опубликованного позже;

Флоренс совершила перелёт. Да, именно так, просто и дерзко. Словно это был не путь сквозь небо, а лёгкая прогулка по бульвару в новом платье. Она стартовала в тишине, а вернулась в буре восторгов. Пресса гудела, как пчелиный улей. Её фотографии не сходили с обложек: то она, выходящая из кабины с ветром в волосах, то в обнимку с техниками, то босиком на фоне своего самолёта.

Конечно, там были и те, кто обсуждал, «всё ли с ней в порядке» и «что за бесстыдство» – но этих голосов почти не было слышно за аплодисментами. Она стала лицом сразу трёх модных домов – один предлагал ей костюмы для пилотес, второй – солнцезащитные очки, третий… бельё, которое она, разумеется, никогда не носила. Их реклама была гениальна – просто её обнажённый силуэт с подписью: «Всё лишнее остаётся на земле».

Флоренс, конечно, посмеивалась.

Да кстати тот халат банкира N, что я потеряла в полете обратно, так и исчез в неизвестности. Возможно его шёлковые оборки развевались в небе, раз моя смелая визави так оригинально избавилась от него во время нашего возвращения в знак окончательной свободы. Зато мне, на прощание, она отдала тот самый комбинезон от модного дома Vionnet, в котором взлетала. 

– Тебе он пойдёт лучше, – сказала она. – Ты ведь смелее, чем кажешься.

Пока я его еще не надела. Он висит у меня в гардеробе – как реликвия, как память, как обещание, что однажды я тоже… возможно.

С тех пор я часто вспоминаю ту ночь, яхту, гитару, искры в её глазах. Я слышу её голос над водой, её смех, её фразу: «У нас ночь, чтобы уснуть голыми – и проснуться другими.»

Она проснулась другой. А я проснулась – чуть-чуть ею.

есть радость в том
что б просто сесть
в лагуне серебристой
закрыть глаза
и пожалеть
что жизнь столь оказалось
быстрой
свой безошибочный маршрут
прерви вне расписания
сорви с себя хоть пару пут
освободи своё сознание
отдайся нежности небес
в его зеркальном отражении
увидишь чудо из чудес
другой себя в преображении
и различая в тишине
шум где-то дальнего прибоя
отдай пространство пустоте
душевного в себе покоя
отдай себя морской волне
отдай без промедления
в той совершенной наготе
ни капли проявив сомнения
себя оставив без одежд
соприкоснись всем телом с счастьем
с сомкнутыми от солнца вежд
блаженство ощути причастием

Я подняла голову – и поняла, насколько уже темно. Я надеялась выбраться из города, уехать, вырваться, но заблудилась в его хитросплетении улиц, в этой паутине, которую он словно раскинул специально для меня. Этот город – пыльный, сонный, с его библиотекой и тенями прошлого – будто держал меня за подол, как старый знакомец, которому ещё есть что сказать.

Ночевать здесь… Где?

Спать на обочине? На площади? На пустыре, среди выцветших домов и немых фонарей? – рассудок, казалось, начинал паниковать, но я уже не слушала его. Я подняла взгляд и увидела его – «Гранд-Отель». Тихий, почти вымерший, но с благородными окнами в духе старой архитектуры. Каменная сдержанность, высокие двери, тёплый свет в холле. Рядом – ничего. Ни машин. Ни прохожих. Я остановилась. Посидела ещё немного, просто глядя на фасад. Он был как знак. Новый знак. Явный. И весенний.

Слишком красивый, чтобы отмахнуться. Слишком много чувств во мне, чтобы притворяться, будто этот вечер как все.

Я взяла с собой только наличные – достаточно, чтобы исключить любые вопросы и без лишних слов оплатить номер, да ещё оставить щедрые чаевые. Всё остальное спрятала. Я знаю, как открыть свою машину без ключей. Я умею.

Одеваться? Нет, смешно. Поздний вечер, пустота. И – это особое состояние: я всё ещё была под очарованием той, другой женщины, героини журнальной истории, и знала – я могу. Мне просто нужен номер. С тишиной с возможностью просто лечь – и раствориться. Уснуть – как будто в другой жизни. В неком подобии той дерзкой, почти невозможной реальности, где свобода – не лозунг, а стиль дыхания. Я подошла к дверям. Плавно. Спокойно. Уверенно. Я была – как Флоранс. А может быть, уже понемногу становилась собой.

Дверь была приоткрыта. Внутри – тишина. Мягкий свет ночника в вестибюле.

Я вошла в вестибюль почти бесшумно. Пол глушил шаги, будто был устлан коврами памяти. За стойкой спала пожилая женщина, аккуратная, седая, с заколотыми волосами и очками, съехавшими на кончик носа. Я чуть кашлянула, не громко, но ровно настолько, чтобы вернуть её в реальность.

Она вздрогнула, подняла глаза. Конечно, она не увидела моей наготы – стойка была высокой, до самого подбородка. Только лицо. Только усталый, спокойный взгляд, из которого уже вылилась вся тревога дня.

– Один номер? – спросила она почти шёпотом, словно всё происходящее не должно было нарушать тишину здания.

– Да. Один.

– Возьмите наш люкс, не пожалеете, – произнесла она по-отработанному, почти автоматически.

– Безусловно, люкс, – кивнула я. Потому что, конечно же, я – фея. И феям полагается люкс. Хотя бы на одну ночь.

Оплата, нет сдачи, оставьте, это вам – всё как в полусне, будто я уже принадлежала этому месту, этой ночи, этому городу. Посмотрела ли она мне в след, может быть но предпочла поспать, чем устраивать разборку. Деньги у нее, что еще нужно от постояльца, только тишины. Я в этом идеальна.

Я поднялась по лестнице. Тихо. Медленно. Без звука. Уставшая, но лёгкая, как шелковый платок. Ковры заглушали шаги. Стены дышали временем. В номере – высокие потолки, деревянные панели, мягкий свет бра. Комната была просторной, с высоким потолком, зеркалами в резных рамах, широкой кроватью, окнами наверное на юг.

Ванная комната – как во сне. В стиле модерн: мрамор, старинные краны, глубокая чаша ванны. Я включила воду, тёплую, шелковую. Вошла под струи, и закрыла глаза.

Я стояла под струями воды под душем, закрыв глаза, чувствуя, как горячие капли разбегаются по моему телу, как пена ласкает плечи и колени. Я гладила себя. Я говорила себе: «Ты настоящая. Ты смелая. Ты в пути. И ты – дома». Рядом я набирала воду в большую огромную ванну с мрамором, которая встретила меня паром и прохладой старых кранов. Вода уже почти до краёв – горячая, ласковая, пар поднимается лёгкими волнами, ласкает плечи, щёки. Свет в ванной мягкий, отражается в зеркале и на воде, как будто всё здесь придумано только для этого момента. Для меня.

Я вхожу в воду медленно, как в небо. Как в сон. Она окутывает меня, обнимает, растворяет границы. Я чувствую, как всё напряжение за день исчезает – и в теле, и где-то глубже. Пальцы скользят по коже – не потому, что надо, а потому что хочется. Не спеша, нежно, внимательно, с удовольствием.

Я лежу, почти не дыша. Кажется, что даже мысли смолкли, остались только ощущения – как дрожь, как музыка. Моя рука – такая же часть меня, как дыхание. Я знаю, чего я хочу. Знаю, как подарить это себе. И я дарю. Тепло внутри нарастает, растекается по груди, по животу, разливается тонкой, сладкой волной. Я не закрываю глаз – я смотрю на потолок, на отражения света, и улыбаюсь. Сама себе. Потому что это моё. Потому что я имею право на этот восторг. Я не стону. Я не кричу. Я улыбаюсь. Это была не вспышка – а освобождение. Волна – не страсти, а любви. К себе. К телу. К своему дыханию, к своей душе. Я погружаю лицо в воду и смеюсь, тихо, вглубь себя.

Я выхожу, капли стекают по коже. Я свежая, живая. Голая – но одетая в нежность. В тепло. В эту ночь. Я вытерлась большим полотенцем, таким мягким, как будто оно впитало в себя все объятия мира. И вышла на балкон. Ночь висела над городом, как чёрный зонт, в котором кружились звёзды. Я улыбнулась – этому образу, этой тишине, этой свободе. Я вдохнула полной грудью – и прошептала в темноту: – Спасибо.

А потом развернулась. И, как девчонка, разбежавшись, прыгнула на кровать. Белая, огромная, с подушками, похожими на облака. Простыни слегка шуршали, словно шелестели листья в моей сказке.

Я вспомнила Флоренс. Она летит сейчас, во тьме, над океаном. Без одежды, без страха. Ведьма в кабине. Фея за штурвалом. Прекрасная и свободная. Я усмехнулась. А что, если и правда – до сих пор?

Я провалилась в сон, как в глубокий колодец. Летела. И снилась себе – красивой, счастливой, голой, в кабине самолёта или на берегу океана, всё было одно. Главное – была я. Я засыпаю не в кровати – я засыпаю в себе. И это был идеальный сон.

И чёрный зонт ночи всё ещё кружил надо мной.

04 Фонтан в Гранд-отеле. МёД

Я проснулась от света. Он лился с балкона – прямой, ясный, ласковый. Я вынырнула из простыней, потянулась – тело пело от удовольствия, кожа ещё хранила тепло вчерашнего дня и шелковую память простыней.

Я вышла на балкон. Дворик был залит солнцем, как чашка утреннего кофе. В центре – фонтан. Утонченное чудо архитектуры модерн: переплетения линий, изгибы камня, переливы воды, в которых отражалось небо. Маленький садик, ухоженный, с цветами, живыми, будто только что нарисованными. Столики под тентами. Пока там пусто. Ресторан наверно ещё не ожил. Или просто в этом городе никто не спешит.

Я знала, что могла бы исчезнуть сразу. Спуститься другой лестницей, обойти стороной, тихо покинуть отель. Но… зачем?

Я оставила хорошие чаевые, расплатившись ещё ночью, и дежурная видела во мне не нарушительницу – а, быть может, себя или свою давнюю мечту. Я чувствовала: имею право на это утро.

Я спустилась с балкона по кованой лестнице прямо во дворик. К фонтану. Вода встречала меня с восторгом, сбегая по телу как признание. Я вошла в неё, не оборачиваясь. Вода холодная, звонкая. Я стояла, пока её волны не стерли с меня всё – остатки сна, остатки города, остатки любой условности.

Я плескалась в тени фигурного барельефа, ловя в лицо капли. Где-то в глубине здания кто-то уже двигался, что-то шуршало, звенела посуда.

Я вышла – не торопясь, с ускользающей улыбкой. Пройдя мимо пустых столиков, взяла с подноса круассан, чашку с кофе и кусочек дыни. Горячий кофе в руке, капля воды стекает по спине, пахнет жасмином, свежей выпечкой и мной.

В ресторанчике, через который я нагло шла, уже сидели двое – мужчина в костюме и женщина в очках. Они подняли на меня глаза, и… ничего. Ни возмущения, ни удивления. Только лёгкое замешательство, словно внезапный сквозняк открыл дверь в другой мир.

Я прошла мимо, прямая, лёгкая, с чашкой кофе, и, не оборачиваясь, нырнула в прохладу вестибюля. Дежурная у стойки встала, не сказав ни слова, но я видела – в её взгляде было что-то большее, чем просто изумление. Может быть – зависть. Может быть – восхищение. А может быть просто печальная благодарность.

Я открыла дверь, и вышла в утро. В руках – ничего, кроме лёгкости и солнца. Позади – город, который не удержал меня.

Фонтан, что в парке городском
По утру чист и дно с монеткой
Я уронила её днём
Когда, там встретилась с соседкой
Соседка старая совсем
Мне рассказала, что когда-то
Желанье у неё сбылось
Но нужно лишь достать обратно
Монетку
Важно, чтоб свою
И спрятать в тайное местечко
И загадать мечту одну
Забилось робкое сердечко
Из кошелька достала грош
И вот ныряю и плескаюсь
Пусть пробирает меня дрожь
Что голой этим занимаюсь
Тут утром не нужно белье
Ворота заперты от воров
Я забираю лишь своё
Скользнув в дыру среди заборов
Я по аллеям пробиралась
Оставив стыд висеть в шкафу
Я девушкой с веслом назвалась
И с постамента я бегу
Мне дела нет, до тех кто видел
Как я купалась голышом
Монетку я свою добыла
А спрячу я её потом
Фонтан, что в парке городском
Один, а я с монеткой
Моё желание в одном
Не встретится опять
…с соседкой

Я ехала по дороге, уже давно оставив его далеко позади. Позади остался Гранд-отель и его просторная ванна, фонтан во внутреннем дворике, лёгкий завтрак на террасе и затейливая тишина, которую можно было пить, как прозрачную воду.

Полдень был ленивым и горячим. Солнце поднималось высоко, оно ласкало меня уверенно и спокойно, как давний любовник, знающий каждую клеточку моей кожи. Я снова была обнажённой – в своём естественном обличье – и это ощущение простора, без лишнего, без фальши, наполняло меня лёгким, почти головокружительным счастьем.

Я не знала, куда еду. Просто на юг. К морю. К себе. И вдруг – указатель.

Старый деревянный щит, выгоревший, покосившийся, но будто живой.

На нём чёрными, неровными буквами по пожелтевшему фону было выведено:

«МЁД. НАТУРАЛЬНЫЙ. ПРОДАЖА.»

И стрелка – в чащу. В сторону леса. Никаких километров, никаких названий, но почему-то я знала, что он – для меня. Я улыбнулась, едва заметно. Это был знак. Один из тех странных, но точных указателей, которые появляются только тогда, когда ты по-настоящему отпустил контроль. И в голове вдруг, внезапно, всплыло воспоминание.

То море. Тот юг. Где лавки-киоски теснились вдоль пляжной улицы, и продавали всё: надувные круги, ласты, полотенца с пальмами и тиграми, крем от солнца, воздушные шары и, конечно, – мёд. Сладкий, тягучий, в банках и на пробу – в пластиковых ложечках.

Я вспомнила, как мы с родителями шли по той улице, к пляжу. Но теперь в новой версии воспоминаний – я была обнажённой. Совсем. Совершенно. Нет, конечно, тогда мне было не четыре – в четыре всё просто, всё дозволено. Но нынешней версии я была постарше. Почти такая, как сейчас. Но я всё равно была – нагой. И, по правде, какая в этом разница? Четыре, четырнадцать, двадцать четыре…

Для тела – может, и есть. Для души – никакой.

Моё тело почти не изменилось. Оно стало сильнее, мягче в чём-то, в чём-то тоньше. Но не изменилось главное – это я. И моя нагота тогда была такой же, как сейчас. Простой. Чистой. Естественной.

Так почему же позволено быть обнажённым только малышу – а взрослому, будто бы, уже нельзя? Почему в один день вдруг появляется граница, за которой голое тело – уже «не то»? Кто её придумал? Почему мы послушно ей верим?

Я иду – по своей памяти, по своей фантазии, по своей правде. Моё тело помнит. И пусть именно так всё и было.

Я держала в руках круг для плавания, шагала босиком по нагретому асфальту, и чувствовала себя свободной и правильной.

Мне покупали мороженое. Оно таяло, стекало на грудь, на живот, и я размазывала его ладонями, смеясь. Вокруг жужжали пчёлы, осы – я отмахивалась, убегала вперёд.

На пляже – волны, пена, солнце. И никто не смотрел осуждающе.

Все радовались, все улыбались – мне и моей наготе, как радовались тёплому ветру, как радуются бело-голубому куполу неба.

Да. Я переписала это воспоминание.

Я разрешила ему быть именно таким. Я имела на это право – право живого человека, знающего, что счастье не подлежит чужому суду.

И если в моей памяти теперь я никогда не надевала ничего на юге у моря, это значит – так оно и было.

Свет солнца играл на коже. Я дотронулась до руля. Я свернула с асфальта, и углубилась в лес, в сторону, куда указывала стрелка. Пыль поднялась за машиной. И всё внутри замерло в ожидании – чего-то неведомого, тёплого, дикого и настоящего.

Я еду, и дорога всё уходит, уходит вперёд – между деревьями, как лента, развёрнутая самой природой. Это не трасса, не асфальт, не шум и не пыль. Это какая-то старая лесная дорога, где земля мягкая, где колёса идут будто по воспоминанию. Она не прямолинейна, она извивается, как река – как мысль, как я. Когда-то это был загородные дачи. Сюда приезжали отдыхать – на день, на лето, на целую жизнь. Тут строили домики, здесь мечтали, здесь умирали от тоски и воскресали от надежды. Часть иного мира. Всё здесь и никого вокруг.

Я думаю о границах. Граница между городом и лесом. Между обязательным и желанным. Между телом и одеждой. Между словом и тишиной. Я думаю – а что, если границы на самом деле никогда не существовало? Просто нам так было легче.

Дорога сужается, поднимается в холмы. Местами трясёт. Но мне хорошо. Я – в доме, который едет. Я – в себе. Окна открыты. Ветер касается груди, будто спрашивает: «Ты правда? Не приснилась мне?»

А я – не сон. Я – ответ.

Я вижу, как в глубине лесочка пробегает лиса. Тихая, рыжая, стремительная. Мы не пугаем друг друга. Мы просто движемся – каждая по-своей. Свободно.

…Пахло липой, полынью. И ещё – чем-то другим. Чем-то… родным. Я не могла назвать это, но чувствовала каждой клеточкой: здесь не спрячутся злые взгляды, здесь не услышишь холода.

Здесь – доброта. А доброту не спутаешь ни с чем. У неё свой запах, свой звук, своя вибрация. Как нота, зазвучавшая внутри тебя. Мне было всё равно, кто здесь. Мужчина или женщина, старик или ребёнок, отшельник или святая. Если в человеке есть тепло – я с ним. Если нет – я уйду. Доброта – это компас. Мой компас и он привёл меня сюда.

На развилке я остановилась. Лес дышал тишиной. Две дороги. Теперь указателя не было. Я просто вышла. Постояла, оглядываясь и радуясь всему и себе.

В лицо мне прилетела пчела. Настоящая. Маленькая, пушистая, как золотая бусинка. Она замерла в воздухе перед моими глазами. Как из только что переписанного прошлого или теперь настоящего

Пчела кружила вокруг меня, потом чуть задержалась в воздухе и устремилась в сторону тенистой дороги. Я рассмеялась. – Ладно. Уговорила.

Я пошла за ней. Совсем голая, босая, не думая о том, как это выглядит. В мире, где меня не ждали, я шла туда, где меня могли услышать. Я шла, пока лес не расступился. И вдруг передо мной, как из сна, выросла пасека. Неровные ульи, деревянный дом, чуть в стороне хлипкий забор. Я подошла к дому. Поднялась на крыльцо и постучала в дверь. Секунды – будто часы. Потом скрипнула дверь.

– Кто там? Что нужно? – голос был резкий, почти колючий. – Это частная территория. Здесь нельзя! – Я… – Я улыбнулась. – Простите. Я ехала по дороге – увидела ваш указатель. Хотела мёда. Вы мед продаете? Или нет?

Она стояла уже на пороге. Тетка неопределенного возраста с очень недовольным видом в махровом халате коричнево цвета, придерживая полы вверху рукой.

– Как-зачем? Ты почему так! Голая! Одежда где?! Совсем стыда нет?! Вот так теперь ходят за мёдом молодежь! Дожили! Такое себе позволять, уму не постижимо!

Она смотрела так, будто я оскорбила её одним своим видом. Я почувствовала, как мир захлопывается. Я развернулась и пошла обратно.

– Постой, ты одна? – раздалось сзади. Я остановилась, не оборачиваясь. – Ты… правда за мёдом? – А еще, я за добротой, – сказала я тихо. – Но если её нет – я пойду отсюда. Зачем мёд без доброты? Долгая пауза. Я уже сделала шаг.

– Ты на Машине? Где оставила? – Там… на развилке. – Ну иди за ней! И возвращайся! Можешь на ней прямо сюда. Поговорим. Только быстро, пока не передумала.

Я улыбнулась.

Когда я вернулась с машиной, она стояла у калитки. Всё ещё настороженная, с руками в карманах своего бесформенного халата, с взглядом, в котором читалась борьба.

Но в этот раз она не кричала. Я выключила двигатель. – Мне… одеться? – спросила я сидя на сиденье.

– Пустое, – сказала она устало. – Я уже всё видела. Можешь не прятаться.

Я вышла из машины, как была – обнажённая.

– Вот это да, – сказала она, кивнув на мой фургон. – Мечта. Такая большая! И улей можно возить, а сколько меду, и вывезти туда пчел… прям дом на колёсах.

Я улыбнулась, остановилась у ворот. – Мечта – это не машина. Это то, куда ты на ней едешь.

Она хмыкнула. – А я вот… никуда не поехала. Всё, что есть – вот тут. Отец обосновался здесь после города. Мед, пчёлы, одиночество – его рай.

Я слушала. В её голосе было не сожаление – скорее, констатация.

– Я сначала приезжала наездами. А потом… осталась. Она замолчала, провела рукой по затылку, будто стирая пыль с далёкого воспоминания. – Мы поссорились на ерунде. Он сказал, что я ничего не понимаю. Что бегаю от самой себя.

– А ты?

– А я ответила, что мне здесь спокойнее. Он уехал… и не вернулся. Дом остался. Ульи остались. Пчёлы – теперь мои. Я училась. Я – врач. Была.

Я почувствовала, как её голос дрогнул – но не сломался. Он был как стержень, давно погребённый под слоями времени.

– Педиатр. Поликлиника. Дети… Потом всё это… стало чужим. Словно не моё больше.

Она замолчала. А потом, вдруг, сдержанно, по-домашнему сказала:

– Заходи. Только разуйся. Обувь вот тут, у двери оставь. В доме… Извини. Всё как есть, без претензий.

– Без претензий, – сказала я. И шагнула за ней в прохладу её отрешённого, тихого мира.

Дом был прохладным, пол чуть шероховат под босыми ступнями, пахло не пылью – травами, деревом и чем-то тёплым, липким и солнечным. Мёдом. Он был везде: в банках, в бутылях, в глиняных горшках, стоял на стеллажах, на столе, в ящиках. От янтарно-золотого до густого, почти коричневого – мед, как палитра леса в августе.

– Ну вот, – сказала она. – Попала в медовую сказку. Я рассмеялась. – Вы наверно добрая баба яга, скажи честно? Она не обиделась, усмехнулась уголком рта. – Натуральная. Без регистрации. Показала рукой на табурет с вязаными кружевами. – Садись. Только подложи под попу вот это полотенце – почище будет. Я села, подложив под попу полотенце, могла би и на дереве посидеть, тут забота о моей чистой попе. – Какой мед любишь? – спросила она. Я пожала плечами. – Все. Я вообще не помню, чтобы кто-то спрашивал меня об этом… Она кивнула. – Тогда будешь пробовать. Как нужно. Подошла к старому, пузатому чайнику на плите, зажгла газ. – Я тебе сейчас заварю липу с мятой. А потом попробуем акациевый. Он светлый, почти прозрачный. Потом – гречишный, он с характером. А в конце – дягиль. Настоящий. – Это как вино. – Лучше. Мёд – не пьянеешь. Но запоминаешь вкус. Она хлопотала быстро, не глядя на меня. Я сидела, голая, на табурете, в её пасечной кухне, среди полок с банками. У меня было ощущение, будто я не просто попала в чей-то дом, а пересекла невидимую грань между реальностью и чем-то тёплым, сказочным. Словно меня приняли. Словно я – здесь своя.

– Меня зовут Зинаида, – сказала она, подливая мне чай из пузатого чайничка с заваркой в такую же пузатую кружку. – Хотя можно просто Зина и можем на ты.

Я кивнула, благодарно вдыхая аромат мяты.

– А ты почему так? Конечно, не моё это дело. Но… ну мало ли. Нарвёшься на каких-нибудь уродов, маньяков.

Я хмыкнула, обмакнула ложку в мёд, провела по языку. Акациевый – лёгкий, прозрачный, будто утренний воздух.

– Очень маловероятно. Я – сама маньяк. Наверное. Так что вероятность почти нулевая.

Она рассмеялась – хрипло, но открыто.

– Ну, тогда ладно.

Она поставила банку с гречишным мёдом поближе.

– Этот – с характером. Ты тоже с характером, сразу видно.

– Спасибо, я стараюсь.

Мы немного помолчали. Чай был горячим, и в этой кухне, где пахло деревом и сухими травами, тишина не была неловкой.

– А ты не боишься здесь одна? – спросила я, не глядя на неё.

Она вздохнула, поправила платок на голове.

– Боюсь. Иногда жутко.

– Чего?

– Людей. Вопросов. Претензий от них. Что придут. Что спросят: «А что это вы тут, Зинаида Михайловна совсем одна, как у вас головой, все в порядке?» – и начнут меня лечить обратно.

Я посмотрела на неё.

– И что ты им говоришь на это?

– Ничего. Я им дверь не открываю.

– А мне вот?

Она снова улыбнулась, чуть растерянно.

– Так ты… не из тех. Ты светишься. Внутри. Я сразу поняла. Ты почти, как я!

– Почему у вас столько мёда? – спросила я, оглядывая полки. Банки стояли рядами, как солдаты, каждая с золотым, янтарным, темным или светлым содержимым. – Вы должно быть, целый город тут снабжаете?

Зинаида усмехнулась и подняла глаза от своей кружки.

– Скопилось просто, – сказала она спокойно. – Я раньше чаще ездила в город. На своей машине. У меня маленькая и скромная, даже прицепа нет, все коплю. Продаю на базаре городе, в лавку одной сдаю. И сама еще по клиентам развозила. Есть у меня свои постоянные, даже кафе одно брало… – Она запнулась, вздохнула. – Ну да, было вот. Сейчас если в неделю кто заскочит из прежних уже хорошо.

– А теперь, что с машиной?

– А теперь… как сказать… – Она провела ладонью по столу, словно вытирала с него невидимую крошку. – Временные трудности с транспортом.

Я кивнула, не перебивая. Чувствовала, что за этими словами не только машина.

– Машинка моя в сервисе. Уже почти год как. Всё никак не починят. Ну, ты ж понимаешь… То очередь, то деталь не пришла, то денег впритык, а если есть – не до того. Так и стоит там, как памятник моим былым делам. Да уже готова, ну на ходу, осталось мелочи, а за основной ремонт я еще должна, и держу ее в заложниках, я бы кредит, да здесь вроде, как не приделах.

Я молча потянулась к банке с тёмным, почти шоколадным мёдом. Там внутри – гречка. Настоящая. Горьковато-пряная.

– А на попутках? – спросила я.

– Да ты что. – Зинаида засмеялась. – Кто ж меня в моих медовых доспехах возьмёт-то? С пчёлами и бидонами. И потом… – Она пожала плечами. – Я немного… остыла. Знаешь, привыкла, что никто не трогает. Никому не должна. И хорошо. Вот, только за машину! Я выкручусь!

Я поняла. Она из тех, кто прошёл, кого вымотали, кто вернулся к себе – и больше не отдаёт себя никому, кроме леса, трав, пчёл и солнца. И мёда. Я кивнула, как подруга. Как сестра по свободе.

– Знаешь, – сказала я, – если захочешь, мы можем съездить. Да хоть сегодня. В город. На рынок. У меня фургон. Он выдержит всё. Даже улей с пчёлами.

Она посмотрела на меня, словно не сразу поверила, что я говорю всерьёз. А потом не ответила – просто смотрела, и в этом взгляде становилось всё теплее, всё доверчивей. Уголок её губ дрогнул. И этого было достаточно.

– Давай завтра, – произнесла она наконец. – А сегодня… просто останься. Погости у меня до завтра. Надо же подумать что собрать, кому отвезти. Она вдруг засмеялась хрипловато, по-доброму: – Я тебе, дорогая, хочешь баню истоплю. Как положено. Я же тут вроде как баба-яга. Только ты – не добрый молодец, а красна-девица. Мне так даже проще.

Я рассмеялась в ответ, и в этом смехе растворилось всё напряжение дня, все остатки чужого мира.

– У меня тут много всего, – продолжила она. – И травы, и снадобья, и мази, и мёд, и прополис, и настойки. Хочешь – лицо смажем, хочешь – руки подлечим. Пчёлы, они ж не просто насекомые. Они ведь живут как единый организм, как душа в сотнях тел. Они лечат – по-настоящему. Я тебе потом покажу, как это делается. Смотри, вот это – перга. А вот это – воск, очищенный. Вот это капли на спирту, тут всё: мята, зверобой, медовуха немного, а ещё пыльца. Пчёлы – они удивительные. Они всё чувствуют. И они дают. Без остатка.

Я слушала её – заворожённая. Не столько словами, сколько её голосом, в котором звучал мёд и дым, усталость и жизнь, вечная связь с тем, что настоящим не нуждается в доказательствах.

Мы сидели за деревянным столом. Летний день начинал клониться к вечеру, но дом был всё ещё наполнен светом – будто сама Зинаида отдавала ему своё тепло, вливала его в стены, в кружки, в пучки трав, развешанные по углам.

Она подлила мне чаю. Вкус был терпкий, тягучий, с оттенком липы и чего-то ещё – сладковато-пряного. Я подумала, что, пожалуй, у этой женщины даже чай говорит голосом заботы.

– А теперь рассказывай, – сказала она, не глядя на меня, будто невзначай, – ты вообще здорова?

– Физически? Да. Всё вроде работает.

Она хмыкнула и подняла глаза.

– Это хорошо. Но не всегда значит, что всё в порядке. Я ж педиатр бывший, но жизнь научила и взрослым помогать. Особенно женщинам. Особенно тем, кто не ходит по врачам, как ты. Она кивнула на моё обнажённое тело, как бы говоря: «Вижу тебя насквозь. Не стесняйся». Я рассмеялась, глотнула ещё чаю и пожала плечами.

– Мне кажется, я в порядке. Но ты же знаешь, мы редко проверяем то, что не болит. А ты хочешь проверить?

– Не хочу, – сказала она. – Я не про это. Я про то, что у нас внутри. Матка, яичники, кишка прямая. Всё, что женщины привыкли прятать, пока гром не грянет. А потом – поздно.

Я кивнула. Было что-то настолько материнское в её тоне, что сопротивление казалось бессмысленным. Это была не власть – это было знание. Опыт.

– Есть у меня свечи. Медовые. С прополисом. И с пергой. Старый рецепт. Работают и на ту, и на другую зону, – сказала она. – Хочешь, дам? Пока ты тут гостишь. На ночь поставишь. Подсказать как?

– Свечи? Ну, я догадываюсь! – я чуть откинулась на спинку табурета, улыбнулась. – А ты, смотрю, основательно ко всему подходишь. – А как иначе? – Она встала, пошла к шкафчику. Открыла дверцу. Там были коробочки, баночки, обёртки, всё аккуратно. Она достала две. – Эти – вагинальные. Для всего женского. И воспаления, и микрофлора, и просто чтобы всё внутри себя вспомнило, что оно живое. В писульку. Она протянула мне.

– А эти – ректальные. Для попы очень хорошо. Мёд с воском, с маслом зверобоя. Всё, что надо, чтобы животик не бурлил, чтобы сон был сладкий и чтобы внутри – чисто.

Я взяла свечи. Почувствовала лёгкое смущение, но не стыд. Нет. Только доверие.

– Спасибо, – сказала я. – Я… приму это как дар. Как заботу. Я попробую сегодня на ночь. И я конечно, куплю всё твое богатство, так про запас. Никто не знает как и когда нас прихватит.

– Да у меня есть тут запас, на них собственно пока и держусь, лекарства легче привозить и конечно нежно рассылаю, я могу и тебе слать, – она говорила мягко и не навязчиво. – Всё, что ты делаешь с собой – ты делаешь с любовью. А это лечит лучше любого врача. Мне хотелось перенять всей её знахарской премудрости.

– В баню вечером! И без возражений! Будешь как новенькая. Любишь горячий пар?

– Очень, – сказала я. – А если потом такие волшебные свечи.

Мы засмеялись. И стало легко, по-женски. В доме пахло липовым мёдом, полынью и дружбой. И, может быть, чем-то ещё. Чем-то, что лечит даже без рецепта.

– Я пойду разожгу пораньше, пусть как следует протопится, – сказала Зинаида, поправляя вязанку у порога. – Хочу, чтоб всё прогорело, чтобы прямо дым в глаза. По-чёрному люблю – чтоб как в утробе. – Чтобы потом как заново родиться? – переспросила я.

Она обернулась. Просто кивнула. Я пошла за ней – босая, нагишом. Это было моё тело – ничьё, не чужое, не выставленное, не спрятанное. И я была в нём дома.

По дороге Зинаида распахнула халат и сбросила его на плетень. Пошла дальше нагая, как день, как свет в проёме, как первозданная. Как и я. Я поняла это как: я тоже так люблю без всего.

– Я подброшу ещё – пусть как следует прогорит, – сказала Зинаида, открывая железную дверцу банной печи. Изнутри вырвался дух огня, смолистый и жадный. Потрескивали поленья, как будто кто-то лопал в кулаке орехи. Баня была топлена по-чёрному: дым шел не в трубу, а прямо под потолок, клубился под скатом крыши, оседал копотью на стенах, на венцах. Ни одной щели, ни одной поблажки холоду. Всё – тепло, тьма, пар.

Её тело было крепким, точёным – не от спорта, а от жизни. Честным телом, без лукавства. Плечи, как у девушки, бедра – как у женщины, проживший и потери, и радости, знавшей многое. Я смотрела на неё и видела в ней предков. Праматерь, лесная дева, та, что знает проязык зверей.

– Пойдём, – сказала она, и её голос был уже другим, глубоким. – Куда? – В поле. Оно сейчас зрелое, живое, как подруга перед родами. Там хорошо.

Зинаида уже шла по тропинке, и я пошла за ней. Две голые женщины, идущие через лес. Как будто нас выдохнула сама земля.

Мы шли босые, через заросшую травами тропинку. Под ногами – мягкая подушка мха, корней, запаха. Ветки касались плеч. Где-то звякнула сова. Где-то перелетел ёж. Лес принимал нас, молча, как мать, что видит дочерей возвращающимися.

Дорожка была узкая, старая, поросшая змеиной мятой, черничником, где-то липкой вероникой. Ветки обнимали плечи, касались груди. Воздух был прохладным, но не колючим – он гладил, как руки.

– У меня есть подруга, – сказала я, – мы тоже ходили по полю совсем голые. Мы смеялись, а в поле уже всё убрали – остались только огромные валки скрученного сена. Мы бегали между ними, прятались, ложились на них, как на тёплые тела. – И вы были счастливы? – Конечно, и она скоро родит. Совсем скоро. Она там без меня, может ей нужна моя поддержка. А внутри – новая жизнь. Я думаю о ней всё время. – Ты боишься за неё? – Нет. Я верю ей. Но мне страшно от самой этой тайны. Как оно – быть границей между жизнью и жизнью?.. – Это как быть полем, – сказала Зинаида. – Ты созреваешь, и однажды через тебя пройдёт жатва. И ты останешься. Другая – но ты. У тебя будет твоя семья, это те кто побывает в тебе внутри, те кто будут целовать и сосать твои соски. У тебя будет твоя семья.

Рожь стояла в рост, плотная, тугая. Колосья качались от каждого дуновения. Щекотали лобок, касались сосков, цеплялись за пальцы. И мы бросились в неё – не думая, не оглядываясь. Смеясь. И мы бросились, как дети, как звери, как невесты богов. Бежали, смеялись, взвизгивали. Тело было свободным, быстрым. Нас несло. Мы упали – в ржаную тишину, в шелест, в дыхание земли.

Колосья шуршали, как шёлк. Мы падали, поднимались, снова бежали. Сбоку – поле трав: пижма, зверобой, волошки. Всё цвело, благоухало, дышало.

Мы легли в самую гущу – на границе между рожью и травами. Рядом пчела. Над головой – свет. Внутри – мир.

– Ты не скучаешь по ней? – тихо спросила Зинаида. – Скучаю. Просто… я должна пройти этот путь. И она – тоже свой. – Понимаю. Мы ведь все, в конце концов, идём к себе. Иногда – через поле. Иногда – через огонь.

Мы замолчали. Лежали в ржи, словно два корня, две ветви. Не прячась. Не объясняясь. Женщины. Очень живые.

Рядом – поле трав. Иван-чай, шалфей, васильки. И тонкий стебель с пчелой на кончике.

– Может пойдем туда, – спросила я, щурясь в сторону трав.

– Не, Мы пойдём туда завтра? По росе. Искупаемся там утром.

Я рассмеялась, а потом мы вдруг обе вскочили, будто кто толкнул нас изнутри, отряхнулись, и, не переставая смеяться, бросились назад – сквозь лес, по тропинке, между ветками, как две девочки, сбежавшие от урока.

– Баня, наверное, уже как адово чрево, – крикнула она, – жарко, дымно, по-чёрному! – Пусть, – откликнулась я. – Нам туда и надо.

И ночь обступила пасеку и баню и нас. Я снова в паре, в огне, в диком ощущении, что всё на своём месте: мое тело, трава по которой я бежала, слова этой сильной доброй женщины, с которой я так просто смогла сблизится. Дым стелился по потолку, как занавесь между мирами. Пахло смолой, полынью, копчёным деревом и чем-то ещё – древним, как сама женщина.

Внутри было темно, только огонёк светился из-под каменки, и в этой полутьме тела казались вылепленными из горячей глины. Мы сели на полок – в два слоя, пониже, повыше – и начали разогреваться. Сначала тихо, просто дыша. Грудь вздымалась, вены наполнялись паром, сердце стучало как в охоте.

Зинаида подняла веник, мокрый, тяжёлый. – Готова? – Готова.

Первый удар – не боль, а будто удар бубна по телу. Веник хлестал по плечам, по бёдрам, по спине. Потом второй, третий. С хрустом, с треском – но всё было в ритме, как будто тело пело и отвечало. Я стонала, но от наслаждения. Затем я взяла веник и встала позади неё. И хлестала её – со всей нежностью, какая только бывает у женщины к женщине. Не любовница. Не сестра. А равная. Живая. Она только выдохнула: – О да. Вот так.

Пот лился градом. Пар шёл клубами, кожа розовела, дышала. – Всё! – крикнула я, – я больше не выдержу! И бросилась к бочке.

Она стояла на улице на углу бани, дубовая, до краёв полная воды, что стекала по желобу с крыши. Я залезла туда с визгом – голая, горячая, почти расплавленная. Вода обожгла, как ножами. Я вся ушла в неё, с головой. Воздух вырвался из лёгких, и внутри стало тихо.

Когда я вынырнула, Зинаида смотрела на меня с восхищением. – С твоей комплекцией я бы тоже поместилась… мечты, – усмехнулась она, – а мне – по старинке.

Она взяла ведро, подняла его над головой и вылила на себя с рыком. Вода ударила по ней, стекла по телу, по соскам, по животу, по бедрам. И она вдруг стала похожа на богиню грозы – такая могучая, чистая, настоящая.

– Ещё раз? – спросила она. – Да. Последний заход.

Мы снова зашли. Последний пар был как финальный аккорд. Без слов, только дыхание. Обнялись на полке – лоб к лбу, грудь к груди. Потом вышли, как новорождённые.

Зинаида велела лечь на лавку. Я подчинилась, послушная, вся раскрытая, уставшая и свободная.

– Сейчас я тебя намажу. Не шевелись. Это моя фирменная.

Она взяла банку – густая, янтарная мазь. Пахло мёдом, прополисом, воском, чуть-чуть лавандой. Мазь таяла в её руках, и её пальцы, тёплые, плотные, пошли по моему телу. Сначала плечи. Потом шея, ключицы, грудь. Она втирала средство глубоко, с любовью. Живот, спина, бёдра, лодыжки. Я стонала от удовольствия – не сексуального, нет, а телесного, как в детстве, когда мама моет тебя тёплой водой.

– А теперь – мой сюрприз, – сказала она. – Пчелиный воск, мёд и сок дикой мяты. Удаляет всё лишнее. В том числе ненужные волосики. Кожа будет как персик.

Я кивнула. Она растопила пасту над свечой, и тёплая, нежная масса легла на лобок, подмышки, ноги. – Потерпи, сейчас сниму.

И она сняла – не резко, но уверенно. И с каждым движением я становилась легче. Чище. Моложе. Как будто это не волосы, а старая память. Одежда. Тени.

Когда всё было закончено, я встала. Кожа пела. Волос не осталось. Ни внутри, ни снаружи. Зинаида посмотрела на меня, кивнула, как художник на свою завершённую работу.

– Теперь ты чистая. – А ты? – Я тоже.

Мы стояли – обнажённые, сияющие, в дымном свете бани. И ночь смотрела на нас – одобрительно, как на ритуал, который удался.

– Сегодня спим под звёздами, – сказала Зинаида. – Я иногда так делаю. Особенно после чёрной бани.

Она показала рукой в сторону сада – под елями стояла широкая деревянная лежанка под открытым небом.

– Я сейчас.

Она ушла в дом, и скоро вернулась, неся в объятиях матрасы, бельё, два пуховых одеяла, подушки с простыми наволочками. Всё пахло сушёной мятой и солнцем.

– Будем спать так. Комаров не бойся, – она подмигнула. – Я тут наварила масла, уже распылила вокруг. Они к нам не сунутся.

Мы вместе расстилали постели – в молчании, с ленивой, сонной улыбкой на губах. Ткань холодила пальцы. Луна висела над садом – круглая, как глаз старой совы.

– Я сейчас, – сказала я

Зинаида уже залезла под своё одеяло, укрывшись с головой.

Я осталась на минуту одна, под звёздами, обнажённая, согретая изнутри, как свеча. Вспомнила про коробочку – ту, что она дала мне днём, с улыбкой, как ведьма, передающая зелье в зелёной аптечной бумаге.

Я раскрыла её.

– Так… одна – ректальная…

– Вторая – вагинальная…

Я слегла расставила ноги и присела, медленно ввела первую – глубже, ниже. Почувствовала прохладу, мягкость, как будто кто-то бережно положил ладонь на внутреннюю тревогу. Потом вторую в свою вагину глубоко ближе к центру живота. Она отозвалась теплом, волной, пошедшей вверх – в грудь, в виски, в плечи.

Тело запело – двуголосием. Две свечи. Две цели. Два очага.

Я залезла под своё одеяло, спрятавшись, как в домик. Плечи расслабились. Бёдра расплылись. Лицо стало мягким. Зинаида уже дышала тихо, равномерно – спала. Я посмотрела на неё в полумраке: днём она смотрела на меня настороженно, почти враждебно – как зверь, что не верит чужаку. А теперь она дышит рядом. Спит. Повернулась ко мне спиной. Совершенно доверяет мне. Почему? Я лежала, тихо дыша, с телом, которое пульсировало изнутри. Всё было правильно. Всё – на своём месте. Может потому, что я голая пришла к ней, без камня за пазухой, куда его спрятать голой! Одеяло. Луна. Земля. И женщина рядом – такая сильная, что может уснуть рядом, не опасаясь.

Я закрыла глаза и подумала: «Какое это чудо – просто лечь рядом, без слов, без одежды, без границ, и быть – женщиной среди женщин. Живой. Не одинокой.»

Мне приснился сон.

Я стояла у двери. Совершенно голая. Только ботинки – тяжёлые, чёрные, слишком большие. На босу ногу. Они были грязные. И чужие. И мои. Мать поправляла ворот своего халата и говорила:

– Только не снимай ботинки. Пусть ты вся без ничего, но хоть ноги прикрыты. Это – порядок.

Отец стоял в углу, руки за спиной:

– Эти ботинки – твой путь. Они ведут. Они защищают. Без них ты растеряешься. Станешь ничем.

Я стояла на коврике. Дверь была приоткрыта. За ней – не подъезд, не улица. А слепящая пустыня. Песок в глазах. Ветер. Горизонт плавится, как в старом слайде.

– Иди, – сказала мать. – Пора. – Не подведи, – сказал отец. – Мы гордимся тобой. Но помни, как только снимешь ботинки – всё кончится.

Я шагнула и порог исчез. Исчезло всё, только пустыня.

Дороги нет, под ногами горячий песок. Он сыпался в ботинки. Он обжигал икры. Я шла. Голая. С каждой минутой – всё сильнее ощущая вес этих чёртовых ботинок. Они натирали. Они тянули вниз. Они не отпускали.

Я хотела их снять. Пару раз присаживалась на корточки, тянулась к шнуровке. Но в ушах звучал голос отца: «Не снимай. Останешься одна.»

И я продолжала идти. Пока не увидела впереди цвет. Синий. Бирюзовый. Зелёный – как трава после дождя.

Это были женщины. Голые. Без обуви. Они смеялись. Кто-то лежал на животе, подставив солнцу спину. Кто-то прыгал через невидимые волны.

Одна из них подошла ближе. Тёмные волосы, грудь покрыта песком. В глазах – абсолютный покой.

– Ты забыла снять ботинки, – сказала она. – Мне сказали, что без них я исчезну. – С ними ты исчезаешь быстрее. – Но они мои… – Нет. Они их. – Чьих?

Она не ответила. Просто присела передо мной. Тронула пальцами мои ноги. Шнурки развязались сами. Ботинки отвалились, как отмершая кора.

– Теперь ты здесь, – сказала она. – Добро пожаловать.

И я почувствовала, как песок холоден и мягок. Как ветер касается между ног. Как грудь открыта, и ничто не давит. Я шагнула. Без ботинок. Без их стыда. Без их власти.

05 Город Зинаиды

Утро пришло не звуком, а светом. Он медленно растёкся по телам, по подушкам, по тканям. Сначала – как серебряная дымка, потом – как тёплая ладонь на щеке.

Я открыла глаза, выдохнула. Рядом со мной Зинаида, растрепанная, чуть улыбнувшаяся во сне. Мы дышали одинаково, в унисон. Я выбралась из-под одеяла – голая, но не замёрзшая. Воздух был прохладным, но тёплым. И от земли поднимался пар.

– Пойдём, – вдруг сказала Зинаида, открывая глаза, будто всю ночь только этого и ждала. – В травы. Сейчас – роса, лучшая. Для кожи, для души. Для всего.

Мы не сказали больше ни слова. Просто встали и побежали – босиком, нагишом, через сад, через дорожку, в сторону поля.

Травы были высокие, густые, сочные. Роса блестела на них, как слёзы на ресницах. Мы вошли в них, как в воду, и роса коснулась живота, лона, груди, плеч. Мы смеялись, катались, обнимались с травами. Снова волошки касались наших губ, шалфей щекотал бёдра, а иван-чай обвивал нас, как длинные руки зелёного ветра.

Это было счастье. Не объяснённое, не названное. Просто – да.

Когда вернулись в дом – волосы мокрые, тела шершавые от прикосновений трав, – стало вдруг ясно, что нам нужно. Чай и блины. И смех на кухне.

– Печём! – скомандовала Зинаида, – только голыми, поняла? Это традиция.

Мы стояли на кухне, две обнажённые женщины, и наливали тесто на сковороду, шипящую и горячую. Тесто булькало, мы подпрыгивали от капель масла, смеялись, облизывали пальцы, пробовали первый блин с мёдом – ещё горячий, тягучий, липнущий к губам.

– Вот теперь я понимаю, что ты моя, – сказала Зинаида, накладывая ещё один блин. – Как это – твоя? – Ну, пока ты тут – ты моя. Гостья, подруга, блиночница. И я тебе всё дам.

Мы пили чай с липой и мёдом, ели блины, сидя прямо на скамеечке у окна – всё ещё голые, довольные собой, с телами, пахнущими дымом, медом и утром.

Потом мы пошли к фургону – он стоял под орешником, как зверь, терпеливый и послушный. Мы понесли туда банки с мёдом, коробки с мазями, маленькие пакеты с сушёными травами.

– Сегодня я твой водитель, дорогая!

– Голый водитель, между прочим. – сказала Зинаида, шлёпнув меня по голой попе. – А я не могу! Я должна быть одета. В городе… – Вот и вся разница, – усмехнулась я. – Ты только в лесу, а я могу себе позволить во всем мире.

Мы поставили последнюю банку. В салоне фургона теперь пахло ульем, полем, душистым потом, любовью и свободой. И я знала: куда бы ни поехала – эта земля, эта женщина, эта баня и эта трава уже во мне.

Мы тронулись в путь. Я рассказала ей историю с пчелой, что привела меня прямо на пасеку. Мы снова выехали к той самой развилке лесных дорог.

– Стой! – сказала Зинаида.

Я не испугалась, просто сбросила скорость.

– Я кое-что забыла. Пока не уехали. Секунду, – сказала она и уже выскочила из фургона.

Дорога была узкая, по обе стороны – кусты и высокая трава. Зинаида отбежала на пару шагов вперёд, присела прямо на краю колеи.

Сначала я зажмурилась, собираясь отвернуться, но потом передумала. Это же просто тело. Наше, живое, естественное. Что в этом дикого? Оно подчиняется своим законам, своим ритмам. А мы всё пытаемся его стыдиться, заставить жить по чужим, надуманным правилам.

Зинаида, уже поднимаясь, сорвала с куста широкий лист и аккуратно промокнула оставшиеся капли.

– Это что за растение? – спросила я, когда она вернулась в кабину и хлопнула дверцей.

Она прищурилась от солнца, улыбнулась:

– Что за растение? – Угу, – кивнула я, сидя за рулём. – Лопух. Или мать-и-мачеха. Тут много чего растёт. Главное – чтобы нежный был, не царапался.

Она засмеялась – легко, просто, по-домашнему. И от этого смеха мне стало особенно светло.

– Знаешь, – добавила она, – листочком вытереться – это почти как прикоснуться к земле. К самой сути. Всё, что даёт земля, – работает. Только бери и пользуйся. Без глупостей, без страхов. – Как и любовь, – сказала я. – Точно, – ответила она. – Только настоящая любовь тоже – как листик: не должна царапать.

И мы поехали дальше к дороге. Трава шуршала по бокам. Солнце скользило по коже. А я чувствовала – в теле у меня что-то стало ещё чуть свободнее.

Потом дорога, потом мы въехали в город, и я сразу почувствовала – это не тот, не прежний, не из мраморного гранд-отеля и приглушённых коридоров. Этот был живой. Суетный. Немного растрёпанный, как волосы после сна. Здесь всё было снаружи – запах кофе, жареных орешков, разговоров, велосипедов.

Я ехала рядом с Зинаидой и недолго думая спросила: – Ты посчитала всё, что я у тебя взяла? Всё: мёд, свечи, лекарства, мази? Только, пожалуйста, по тем ценам, по каким ты продаёшь. Пока без скидок и распродаж – не надо этого со мной.

Она сначала промолчала. Потом нахмурилась, будто я предложила ей продать душу. – Ну… я же тебе от сердца… – И от сердца, и за деньги, – сказала я. – Ты работаешь. Это твоё дело. По-дружбе – не значит бесплатно. Бывают моменты, когда выхода нет, и ты даёшь. Но когда можно заплатить – это и есть благодарность. Настоящая. Ты столько на меня потратила – времени, любви… Я благодарна тебе, и хочу, чтобы ты это почувствовала. Не просто в воздух, а в руку.

Она тяжело вздохнула. Пальцами стукнула по рулю. – Ну хорошо. Если ты так… тогда вот.

Она озвучила сумму. Не сказочную, но ощутимую. Я открыла кошелёк, там было немного. Не хватало конкретно.

– Я могу с карты. У тебя есть счет в банке? – Прости, я не знаю, как это… карточкой. У меня нет счёта, всё собираюсь. Всё мое богатство – в банках и баночках, – усмехнулась она, кивая на свой товар.

– Вот с этого и начнёшь. Тебе всё нужно наладить. Счета, бухгалтерию. Ты же баба яга, но в двадцать первом веке. Иначе сгорит всё твоё добро на первом же пыльном перекрёстке.

Мы остановились у продуктовой лавки на тихой улице. Я увидела банкомат. – Я сейчас. Подожди.

– Что, ты прямо так?.. – она покосилась на меня, на мои голые колени, на грудь, на бедро, которое блеснуло, когда я потянулась.

– А почему бы и нет? У тебя всё запущено – я вот и начну с шока.

Я вышла. Голая. В белом солнечном свете, среди утренних улиц. На мне – ничего. Только кожа, запах мёда и пар от прошедшей ночи. Подошла к банкомату, набрала пин-код, сняла нужную сумму. Мне было легко. Свободно. Никто не окликнул, не остановил, не свистнул. Мир – как будто принял.

Вернулась к машине. Зинаида смеялась, откинулась на сиденье, хлопала по рулю: – Ты сумасшедшая! – Нет, это ты. Счёта не ведёшь, клиентов стесняешься. А я наверно первая, кто заплатил сполна.

Я протянула ей купюры. Она взяла их с такой серьёзностью, как будто это был орден. И ничего не сказала. Только кивнула. И завела мотор.

И где-то внутри я знала: этот день – часть моего пути. и всё, что я везу с собой – свечи, мази, травы – это не груз. Это – дары для меня от женщины, которая когда-то боялась меня, а теперь смеётся со мной.

Товар мы развезли довольно быстро – будто сами банки и мази стремились поскорее оказаться в нужных руках. Зинаида была собранной, чёткой, и я любовалась тем, как она в этой своей стихии: как держит коробку, как говорит с продавщицей в аптечном киоске, как поправляет блузу на плече и добавляет лишнюю баночку «просто потому что знаю, что поможет». Я оставалась в машине – сидела, ждала её. Как будто сопровождаю что-то очень важное. Процесс, не просто маршрут. Она уходит – с баночками, с коробками, с любовью, – возвращается.

Оставалась ещё одна точка – на трассе, за городом, где вдоль дороги стояли лавки, машущие вывесками «МЁД», «ГРИБЫ», «ТАБАК», «СМЕТАНА». Но перед этим было ещё одно дело. Мое дело – но для неё.

– Мы едем в твою автомастерскую, – сказала я.

– Зачем? У меня даже выручки пока нет, а твоих всё равно не хватит…

– Моих хватит. Точно. Показывай дорогу. И без разговоров.

Она долго упиралась и молчала, а просто моталась по улицам, но потом она махнула рукой указывая направление. Мы свернули на старый двор. Асфальт был в трещинах, под ногами валялись гайки, а сбоку стояли машины с поднятыми капотами, покрытые слоем пыли, как старые ракушки.

– Вон она, моя малютка. Стоит, пыльная.

Я увидела – зелененькая старая машинка с немного облезлой крышей, словно уставшая, но всё ещё гордая.

– Это мастерская моего племянника.

В голосе Зинаиды было что-то тяжёлое. Я вдруг поняла – она не просто не починила машину. Она пыталась – и ей не пошли навстречу. Даже родной человек.

– Позови его, – сказала я.

– Миша, – крикнула она неохотно.

Но он сам вышел – в замасленной майке, с сигаретой, волосы как солома. Странный тип, с глазами неуловимыми, как у зверя, что привык к шуму.

– Что там сломалось? Починим. Нет проблем, – сказал он и подошёл к водительской двери фургона. Наклонился, и только тогда заметил мою грудь – я не прикрывалась. Он присвистнул.

– Проблемы? – спросил я, глядя ему в глаза.

– Нет проблем, – выдохнул он.

– Мы хотим забрать своё. Машину. Она готова и починена?

Он замялся, не понимая. И тут он увидел Зинаиду и затороторил.

– Привет, тёть Зин! Почти… еще масло поменять осталось! А так уже на ходу!

Я была настойчива.

– К вечеру готова будет? И помоете! Чтоб как новенькая. И что успеете – сделайте. Остальное тогда по мере возможности.

– Там такая сумма… – пробормотал он.

– Вы карточки берете?

– Да.

Я достала карту и протянула ему.

– Или мне нужно самой зайти в вашу контору?

– Не, не, – замахал он. – Сейчас принесу машинку. Посчитаем тут. А то у меня там работяги…

Он метнулся пулей, как будто только и ждал нашего приезда. Зинаида вышла подошла к своей машине, погладила ее, и отряхивая пуль с рук вернулась ко мне. Она молчала. И это молчание было полным. Не обидой – нет. А какой-то сложной смесью. Как будто внутри неё кто-то открыл старую дверь.

Пустой двор. Я вышла и подошла к ней, коснулась её плеча.

– Всё будет. Мы не только лечим других – мы ещё и сами умеем за себя постоять.

Она кивнула.

– Да… но иногда страшно.

– Страшно – значит важно, – ответила я.

Миша вернулся.

– Вот сумма, – сказал, протягивая портативный терминал.

Я приложила карточку. Легко, уверенно. Всё должно быть на своих местах.

Зинаида прищурилась:

– Ты же раньше говорил меньше.

Он пожал плечами:

– Ну… проценты, цены… всё меняется.

Она фыркнула, но промолчала. Я только кивнула:

– Всё нормально. Не хочу, чтобы она у тебя гнила. Машина – это сила. Надо, чтобы она ехала.

– У вас прицепы к ней есть? – спросила я. – Найти сможете?

– Конечно, – оживился он. – Крюк поставим, прицеп найдём, без проблем.

И тут же, пока я не передумала, снова подсунул мне машинку.

– Вот, пожалуйста. Второй счёт.

Я набрала пин-код. Терминал пискнул, как мышь.

– Чеки сразу сюда, пожалуйста. А счёта – в машину. У нас строгая отчетность намечается.

– Уже, – сказал он и побежал внутрь, напоминая мне деревенского подростка, которому впервые доверили взрослое дело.

Зинаида молчала. Но на лице у неё было облегчение. И что-то ещё. Словно под её кожей расправились плечи.

– Ну вот, – сказала я, – теперь ты не просто баба яга. Ты баба яга с машиной, прицепом и понятной бухгалтерией. Я теперь в некой доле твоего бизнеса, или ты мне можешь конечно возвращать по частям, но лучше вкладывай дальше. Я очень расчетливая и надеюсь когда-нибудь получить от тебя свою долю с процентами или так обезопасить свое будущее – приехать и стать с тобой медовыми партнерами.

Я улыбнулась. Она рассмеялась. И в этом смехе было и удивление, и благодарность, и старая боль, от которой наконец можно было отпустить руку.

На трассе было шумно и пахло жареным. Запах кукурузы, копчёной рыбы, мёда, пота, дешёвых духов и пыли – всё смешалось в один странный, липкий воздух. Фургон мы припарковали с самого краю, поодаль от других машин продавцов и покупателей. Кто-то торговал фруктами, кто-то куклами, кто-то копчёной колбасой и ведром картошки. Зина быстро отнесла коробки в ларек торгующий мёдом и там о чём-то говорила толи с продавцом, толи с покупателем.

А я решила просто выйти из машины. Я почти не переживала за себя, за то, что я вот здесь такая, как в переписанном воспоминании. На мне – только кожа. Голая. Лёгкая. Настоящая. И прошла – медленно, спокойно – мимо лавки с медом, где задержалась Зина, мимо двух торговцев в кепках и их покупателей в сследущем ларьке, завороженных, как мыши перед змеёй.

Они смотрели. Я чувствовала взгляды – горячие, округлённые, смешанные с хихиканьем, с шёпотом. Кто-то толкнул соседа, кто-то прикусил губу.

Я прошла дальше – к лавке с домашним молоком.

Купила стеклянную бутылку, творог, облитый сливками, и горшочек густой сметаны. Заплатила, поблагодарила, улыбнулась.

Когда вернулась, увидела Зинаиду – стоящую уже у фургона, руки в боки.

Она кого-то осаживала.

– Ты закрой пасть, вот разявил! – сказала она громко и весело, – пока не залетела пчела и не выела остатки мозга.

Какой-то тип попятился от нас. Женщина в крайнем ларьке прыснула в кулак.

– Я же не рискую своей репутацией, – сказала я тихо, подходя. – Здесь меня никто не знает. Но теперь они знают, что мы вместе, как же ты?

– Я просто приглядела за тобой, – ответила она, не глядя. – И что? Мне плевать даже на тех, кто меня здесь знает. А знают всех этих. Я просто… немного побоялась за тебя. Я поставила покупки на сиденье.

– Спасибо. Я могу отвезти тебя обратно на пасеку. Или в город и к вечеру поедешь домой сама.

– Нет, – сказала она, глядя куда-то вдаль, за трассу, за деревья, в тень холмов.

– Я хочу показать тебе одно место. Там хорошо, здесь почти рядом. Я иногда туда ездила. Когда могла, ну и теперь вот спасибо тебе буду снова.

– Поехали, – сказала я.

Снова дорога. Мы свернули с трассы у неказистого поворота, где не было ни названия, ни указателя – только старая сосна с выломанной веткой и выцветшая табличка «Парковка для автодомов». Это место знали немногие. Здесь, у широкой, спокойной речки, иногда ночевали такие, вроде меня. Путешественники. Семьи и одиночки. Все те, кому то требовался небольшой отдых в пути.

Фургон я поставила в тени среди других таких же как и я не торопящихся машин. Совсем рядом протекала река неглубокая, с прозрачной водой, с шумными перекатами, с крупной и мелкой галькой. В некоторых местах её можно было перейти вброд по щиколотку, даже не намочив длинного подола.

– Вон туда, – сказала Зинаида. – Чуть дальше пройдем. – Куда? – За поворот. Только пообещай – никому из этих не скажешь, а то испоганят место в два счета.

Я кивнула. Мы пошли вдоль берега. Скоро подошли к броду он был поглубже – быстрый, шуршащий. Зинаида замедлила шаг, посмотрела вокруг. На ней было тонкое платье, льняное, до икр.

Она аккуратно подняла его – высоко, до пояса, под платьем на ней ничего не было. Она оголила всю свою прекрасную попу. Посмотрела на меня, хмыкнула. Стала входить в воду, потом выдохнула, как только вода достигла нежных мест, и потом осмелев сняла платье одним быстрым движением.

Теперь на нас обоих ничего нет: ни одежд, ни прикрытий. – Намокнет – потом неприятно, – сказала она, перейдя речку. Она не стала больше одевать свое платье, сложила и оставила тут же на сухом валуне.

Я просто шла за ней, мне было проще, мне нечего было снимать. Мы пошли вверх по ручью, который впадал в эту речушку. Холод в струях, тепло в воздухе. Шли просто две женщины, просто голые, по тропинке вдоль ручья, потом – прямо по воде по ручью. Вода смеялась под ногами. Тень деревьев ложилась пятнами на тела. Где-то куковала кукушка. С стеблей вспархивали синие стрекозы. Мы не говорили. Только шли. Одна за другой. И это было не просто путешествие. Это был переход. Вдаль, вглубь, к себе, к заветному месту, к воде что очищает.

И вот он – водопад, не высокий, но сильный, как вздох. Вода падала с каменного уступа, разбиваясь на сотни капель, и каждая – как серебро. Мы подошли к нему, ускоряя свои шаги, как будто возвращались домой. Оставили последние следы дороги – пот, пыль, тревогу.

Мы вошли под воду. Она была почти ледяной, очень холодной. Такая живая, как дыхание близких гор. Сначала ахнуло тело, потом – распустилось. Мы смеялись, как девчонки. Орали. Визжали. Обнимались, прыгая под струёй, трогали друг друга за плечи, за волосы, за руки, просто чтобы сказать: я здесь, ты здесь, и этого достаточно.

– Спасибо, – сказала я, прижавшись к Зинаиде под струями воды. – За что? – За всё. За то, что не прогнала, когда я пришла к тебе. За баню, за сон по небом. За мёд. За то, что подпустила к себе. За новую свободу, что открыла, для меня и может для себя.

Мы стояли прижавшись друг к другу просто немного передовая свое тепло друг другу, обмениваясь чем-то даже большим, что могло жить в нас.

– Спасибо тебе, – ответила она. – За то, что напомнила, кто я есть. Что я – не только пасека и мази. Что я просто женщина, и я не знаю как тебя благодарить, ты спасла меня от моей глупой хандры. Дала почувствовать себя не такой одинокой сумасшедшей, что есть еще более сумасшедшие чем я.

Мы вышли на солнце. Вода стекала с нас, капала с сосков, с кончиков волос, с подбородка. Мы легли на тёплый камень у воды, рядом, и какое-то время просто молчали. Слушали, как пчёлы где-то выше вьются, как вода гремит и шепчет. Мы возвращались по тропе, вдоль ручья. Обнажённые, тёплые, чистые.

– Тебе же к морю, – сказала она. – У тебя впереди хорошая дорога. – А тебе к твоим пчёлам. К баньке по черному, к полям ржаному и с травами. – Но мы всё равно будем друг у друга. – Конечно.

Мы снова обнялись. Нежно, но крепко. Соприкоснулись принимая и усиливая любовь самой матери природы. Долго просто стояли, касаясь щеками. И я не чувствовала ни печали, ни утраты. Только – тёплую, чистую правду. Мы были вместе. Мы были настоящими. Она надела платье пошла к дороге ловить попутку. А я быстро вернулась к своему домику на колесиках. Хорошо, что особо никому не было дело до нас.

Мне приснился сон. Я жила в улье – высоком, прозрачном, как кристалл, уходящем в небо. Соты были комнатами, коридорами, лифтами. Вся архитектура состояла из янтаря, стекла и света. Я парила между этажами, порой взмахивая невесомыми, мерцающими крылышками. Они росли из спины, дрожали при каждом движении плеч.

На теле – лишь короткая, прозрачная накидка. Она была как дым, как влажное дыхание, не скрывала ничего, только играла складками по коже. Я была легка, разгорячена, обнажена, живая. Я чувствовала, как под ней набухают мои соски, становятся большими.

Теперь мои груди становились всё легче с каждым выдохом, как будто внутри них собиралось что-то светлое и сладкое.

Я вылетала из улья и опускалась в странный сад – влажный, жаркий, как парник, полный запахов и соков. Огромные цветы, почти с мой человеческий рост, они раскрывались мне навстречу. Их лепестки пульсировали, дышали. Я склонялась к ним, раздвигала лепестки, вылизывала их внутренности из нежных складок, огромные тычинки я вытягивала из них густой, горячий нектар, я высасывала и заглатывала его. Он был тягучий, как мёд, чуть солоноватый, с пряным послевкусием. Он капал мне на губы, на шею, на грудь. Я пила его, захлёбываясь, не переставая хотеть ещё.

Я чувствовала, как с каждым таким ритуалом мои груди наливаются всё сильнее, как будто внутри них собиралось что-то светлое и сладкое. Они становились тугими, чувствительными, налитыми до боли. Я летела, я возвращалась в улей – в самую высокую камеру, где свет был особенно мягким и золотым. Там, в центре, находилась она – та самая женщина. Мать. Королева. Она восседала на золотистом троне. Она сидела раскрыв всю себя, у нее были большие груди большие, если не сказать огромные, и острые соски. Она сидела и ее вульва была раскрыта половые губы раздвинуты и малые половые тоже, из нее сочился сладостный сок.

Я вставала на колени перед ней и начинала сцеживать из себя то, что собрала. Из моих сосков вытекало что-то между молоком и мёдом – густое, живое, сверкающее. Я наполняла чашу. Она принимала её из моих рук. Кивала мне головой. Теперь мои груди становились всё легче с каждым выдохом, но сладостное ощущение что-то светлое и сладкое осталось взамен ушедшей тяжести.

– Всё правильно, – говорила она. – Ты чувствуешь и собираешь. Ты одаёшь. И ты становишься свободной. Ты можешь лететь, я приняла твою дань.

Она дает мне прикоснутся к своему соску на груди, и словно божественный нектар дает мне силы снова воспарить в вышину волшебного города.

06 Придорожное кафе

Утро протиснулось сквозь занавески фургона – неяркое, молочное. Воздух стоял тихий, неподвижный, с запахом реки, разогретой травы и чужого кофе где-то в соседнем кемпере. Я проснулась в своём трейлере, лежа под пледом, на животе, чувствуя, как спина дышит влагой. Грудь ещё пульсировала, словно всё это было взаправду. На губах – привкус цветочного сока. На коже – лёгкая испарина. И где-то в груди – тихое, безмолвное счастье.

Моё тело было покоем. Но в мыслях – дорога. Сейчас я вспомнила Платона. Он исчез, Но остался. Не как фигура, не как мужчина, не как воспоминание о теле. А как… внутренний шёпот. Его голос, такой светлый, немного насмешливый: «ты же знаешь, зачем едешь. ты же чувствуешь, как правильна твоя нагота. это не вызов, а правда.»

Может быть, он и правда – жив. Не телом, не голосом, но сознанием. Где-то в глубине моего, в нейронных связях, в электрических вспышках. И все его эксперименты, которые когда-то казались безумием, теперь – оправданы, значимы. А я? Я – подопытный кролик, оставшийся жить в клетке погибшего профессора. Профессора по имени Платон. Вечное – сомнение и отрезвление. Но всё же… а вдруг именно он оставил мне этот маршрут? Эту свободу? Как цепь. Как ловушку. И я еду голой не потому, что это моё решение, а потому, что он внутри шепчет: «вот так ты настоящая…»

Я перевернулась, уставилась в потолок. Там, у самого угла – крохотный, мёртвый комар. Чёрная точка в белом утре.

– Но ведь я счастлива, – сказала я вслух. И в этом голосе уже не было его воли. Только моя.

Я вспомнила вечер. Как устала под конец дня – так, что не хотелось даже думать. Как достала коробочку со свечами. Мой новый ритуал. Одна – вагинальная. Другая – ректальная. Я ввела их в себя, медленно, бережно, почти торжественно. И внутри разлилось то самое: блаженство. Не сексуальное – телесное, уходящее в тень, в подсознание, в самую нежную часть сна. Может нужно делать это и утром. Я погладила себя там, нет будем пока экономить. Лакомится один раз в день на сон грядущий.

Так я не кролик. Я не тень Платона. Я женщина, которая всё ещё едет – к морю.

Всем все ясно?! Я выбралась наружу и пошла речки.

Путешественники. Семьи, одиночки, пары. Кто-то спал ещё, кто-то уже ставил чайник. Я голая, босиком к воде, не торопясь. Пляжик был крохотный, на нём – почти никого. Пара с ребёнком, дед с газетой, двое загорелых мужчин, женщина с собачонкой на коленях. Я зашла в воду. И услышала, как напряжённость вокруг затвердела, как воздух.

– Тут у нас дети! – бросила женщина с собакой. – Какой пример, ну посмотрите!.. – подхватила другая. – Да это хуже, чем просто пример… – кто-то шептал, громче, чем надо.

Но вдруг другой голос: – Оставьте в покое. – К вам, с вашей гадливой шавкой, никто ничего не говорит, хоть она и гадит везде. – Что она вам сделала? Стоит, купается, никого не трогает. Красиво же.

Я стояла в воде. На мне – только река. И я вдруг поняла, как тонка эта грань: между свободой и раздражением, между собой и «миром вокруг». Я не ответила. Не захотела слов. Вышла из воды, прошла к фургону, чувствуя взгляды – как капли дождя. Одни – нежные. Другие – липкие. Третьи – тяжёлые, как камни в карманах.

Я вытерлась, закрыла двери боковую и пассажирскую. Думала здесь позавтракать, не стоит найду другое место, более приветливое.

– Я уезжаю, – сказала я вслух. – Я не хочу конфликтов. Не несу зла. Я просто… есть. И это – уже достаточно.

Полное молчание. Я услышала как щёлкнула пастушка – та самая, изящно-гадливого вида собачонка, вырвалась из рук своей хозяйки и стрелой метнулась к моему фургону.

Без колебаний она подбежала, подняла заднюю лапку – и написала на моё переднее колесо. Совершенно спокойно, с абсолютной уверенностью в себе. Потом с гордым видом вернулась обратно, как будто выполнила важную дипломатическую миссию. Я посмотрела на это действо и рассмеялась. – Ну что ж, теперь она считает мой фургон своей территорией, – сказала я, ни к кому не обращаясь. И вдруг подумала: а что бы сделала Флоранс в такой ситуации?

Флоранс Дюваль. Легенда. Без тормозов. Она бы, наверное, не просто ответила – она бы присела прямо на асфальт, на глазах у всех. А может, даже на саму хозяйку – с лёгкой ухмылкой и сигаретой в зубах.

Я засмеялась громче. – Ах, Флоранс, ты бы точно не растерялась. Но – писать захотелось действительно. Прямо сейчас. Так что я обошла фургон, зашла за него, в тень. Села на корточки, как когда-то в детстве, на даче, в траве. Никому ничего не буду демонстрировать. Никто не мог меня видеть. Ну… может, кто-то из окна проезжающей машины. Но это уже не имело никакого значения.

Я выпрямилась. Меня осталось немного минералки в одной бутылке, рукой по бедру. – Готова, – сказала я. – И очищена.

Я уже собиралась ехать. Собирала вещи, закрывала шкафчики в фургоне. Одела свои солнцезащитные очки.

На берегу всё было, как всегда: дети визжали, кто-то жарил сосиски, и, конечно, она. Та самая собачка. Мелкая, из породы «я-вас-всех-сожру», гадила, лаяла, шныряла под ногами. Её хозяйка визгливо окрикивала: – Бусичка, Буська, не лезь, фу, ну что ты творишь!

Но все уже привыкли. Как к мухе. Как к песку в ботинке.

И вдруг – крик. Крик паники.

– Она! Она! Бусенька, господи! Она в воду упала! – О боже, собака! – Да с ней же что-то будет, она же утонет!

Шавка эта действительно свалилась в реку. Поскользнулась на глине у берега. Плеск. Лай. Визг. Паника. Дети завизжали. Женщина эта кричала.

Все остальные замерли, в глупом оцепенении и жалко и смешно и так ней надо.

– Кто-нибудь, помогите! – закричала хозяйка. – Там течение!

Мне, конечно, больше всех это надо, – подумала я. Но уже шла: сначала по щиколотку в воду, потом – по колено, по пояс. Тело моё помнило воду. Плавное, гибкое, спокойное.

Можно было и здесь пописать. И воду сэкономить, – мелькнуло в голове.

Собачка барахталась, сбиваясь. Промежуточное состояние между «живу» и «почти нет». Я подплыла. Очки от солнца соскочили и ушли в воду – я даже не стала их искать. Осторожно, не пугая, подхватила её под живот. Вытащила. Держала высоко, как мокрую тряпку. Вернулась к берегу. – Держите!

Хозяйка плакала: – Бусенька… моя девочка… Потом всхлипнула: – Ваши очки… они в реку упали!

– Ерунда, – ответила я.

– Вот… возьмите мои. У меня ещё есть. Спасибо. Считайте это от Буси…

Я взяла. Я не ждала благодарности, но и не отказывалась – если это по-настоящему. Я зашла в свой фургон. На сиденье положила чужие очки – немного чужие, но теперь мои. Вытерла волосы полотенцем. Солнце било в лобовое стекло.

Бусенька сидела у ног своей хозяйки, мокрая, мятая, беззвучная. И вдруг – посмотрела мне прямо в глаза. Без лая. Без злобы. Просто… взгляд. Чистый, как лужица после дождя.

Я завела двигатель. Фургон вздрогнул, загудел, и я поехала.

В зеркале заднего вида мелькнули фигурки: женщина с платком на голове, мокрая собака на поводке, галька, блики на воде.

И всё это – стало позади. Как эпизод. Как глянцевая фотография. Как момент, который, быть может, никто не запомнит. Кроме меня. И… может быть, её.

Я ехала – дальше, к морю, к себе, к свету. Мягко, как будто воздух сам подхватывал за бока. Река осталась позади. Люди – тоже. А впереди – дорога. Море. И август, ускользающий, как капли по бедру.

Всё та же моя дорога. Заправки. Недоумения. Восторги. Взгляды и отвороты головы. Я к этому уже привыкла. Как к солнцу, как к ветру – это просто реакция. Я – отражение чужой свободы, и это либо радует, либо пугает. Я уже не боюсь ни того, ни другого.

Я издали на пригорочке заметила придорожное кафе. Немного притормозила. С первого взгляда мне показалось совершенно особенное. Бревенчатый сруб, как сказочный терем. Я медленно подъезжала. Открытая веранда. Широкие окна. Цветы в ящиках. Чисто. Аккуратно. Видно, что хозяин старается. Не «абы как», а на совесть.

Уже на парковке я почувствовала: тут вполне можно выйти. Люди выглядели вполне приличными – не скользкими, не шумными. Кто-то ел блинчики. Кто-то пил кофе, разговаривал спокойно. Мне даже показалось, я могу выйти даже такой – как есть, без спасительной рубашки. Я выключила зажигание. Сидела. Ждала знака.

С квартиры я ещё не надевала на себя ни одной вещи. Хотя что у меня, лишь две рубашки на крайний случай. Ну могу еще в плед завернутся. Это же мой выбор, мой рубикон. Мой маршрут. Но здесь – может быть, стоит попробовать? Переодеться в рубашку? Подыграть?

Или…

Я вышла. Голая. Без полученного свыше или откуда-то ни было знака. В руке – только карточка для оплаты. Хотя знак наверно был мой совсем пустой кошелек. Все мои наличные достались Зине.

Я все убрала; ни сумки, ни телефона, ни ключей. Просто тело. И карточка для оплаты моего завтрака.

Прошла по гравию. Чуть ступни щекотало даже через босоножки.

Поднялась на веранду. Запах кофе, выпечки, свежести.

Тишина. Люди примолкли. Один мужчина уронил ложку.

Женщина с ребёнком чуть повернула голову, но не отвела глаз.

И вдруг – изнутри выскочила официантка – молоденькая, в майке, с надменным лицом и наигранной строгостью.

– Мы в таком виде не обслуживаем. Покиньте помещение.

Я не пошевелилась. Наоборот присела за столик на веранде.

– Можно мне хотя бы стакан воды?

Хозяин за стойкой кашлянул почти нарочито. Поманил её пальцем к себе. Официантка метнулась к нему, явно рассчитывая на поддержку. Но он посмотрел на неё тяжело, медленно вытер руки о фартук и сказал довольно громко, чтобы я тоже слышала:

– Здесь я решаю, кого обслуживать, а кого нет. Принеси ей воды. И обслужи по лучшему разряду. В конце сделаешь скидку – мою, как для друзей. И извинись. Немедленно. Если конечно хочешь в этом заведении ещё попой немного повертеть.

Официантка побледнела.

– Да… хорошо, – пробормотала она, и пошла исполнять.

– Стой!

Хозяин взглянул в сторону – у торца веранды сидела компания водил. Чай, лепёшки, бородатые лица. Он кивнул ей:

– Потом подойдёшь к ним. И предупреди. Если хоть один вякнет или заденет неосторожно – у меня под стойкой двустволка с солью. Разберусь сразу. Пусть потом жрут у Хасана за три километра его хаш. И солят своими задницами.

Я слушала это, и впервые за долгое время мне захотелось… улыбнуться.

По-настоящему. Потому что я снова была в мире, где мужчины всё ещё люди. А не повод бояться быть униженной и оскорбленной.

Я сидела на веранде и обедала.

По-настоящему. Сытно. Красиво. Почти по-царски.

Сначала – лёгкий, ароматный супчик с зеленью и хрустящими сухариками.

Потом салат – из свежих овощей, с тёплой заправкой и щепоткой укропа.

Запивала я то морсом, то домашним лимонадом с дольками лайма и мятой.

Мне подали запечённого судака – с хрустящей, тонкой корочкой, едва посоленного, с ломтиком лимона сбоку. Гарниром было пюре с зеленью и маслом, и тёплый салат из печёной свёклы и маринованного лука. Рыба была нежной, без единой кости, с простым, честным вкусом – будто приготовлена не на трассе, а где-то в рыбацком доме, где умеют не спешить и не портить.

Я ела медленно, и чувствовала: это – привет от моря. Пока ещё далёкий, но уже тёплый, уже идущий по мне, как прилив, как зов.

На десерт – фрукты, мороженое, пирожное с творожным кремом и кофе, крепкий, с корицей.

Я сидела обнажённая, в тени от крыши веранды, и чувствовала себя не вызывающе, не «особенно», а… просто женщиной, на своём месте, в принятом теле, в вкусном моменте. Всё что можно принять за вызов это мои открытые взору сисечки. Кого это вообще сейчас может удивлять?

Люди вокруг сначала сторонились, шептались, потом начали привыкать.

И в какой-то момент я заметила, что они уже не смотрят с удивлением.

Кто-то улыбался. Кто-то просто ел. Я стала частью пейзажа.

Как дорога. Как дерево. Как август.

Официантка принесла мороженое и вдруг, немного стесняясь, сказала:

– Простите за утро. Я была… груба.

Я кивнула.

– Ничего. Всё бывает.

– Просто… – она замялась, – он… хозяин… он хороший. Его дочь уехала в большой город. Он по ней скучает. Может, вы ему её напомнили. А может, он просто так… решил, что это будет реклама.

Мне было всё равно. Мне было просто спокойно.

И это – редкость. Я собралась уходить. Собрала мусор, поправила подушку на скамейке. И тут – оплошность. В кафе вдруг вырубили электричество.

Терминалы отключились. Группа туристов уже возмущалась у кассы, всё закипело.

Ко мне подошла официантка, та самая, утренняя, с моей карточкой в руке.

– Мы берем только наличные, я вижу у вас их нет, а в машине?

Хозяин вышел сам.

– Спокойно. Работаем у нас кухня на газу, оплата наличными.

Подошёл ко мне.

– Простите, у вас какие-то проблемы?

– У меня только карточка, – я пожала плечами.

– Не страшно, – сказал он с мягкой улыбкой. – За счёт заведения.

– Нет, – ответила я. – Ни в коем случае. Я могу… отработать. Сколько скажете.

Он поднял бровь.

– Что, голой?

– Да. Могу голой! Или голой нельзя? Могу помыть посуду. Или вот – заменить вашу официантку. Я уже выучила ваше меню. У вас, кстати, отличное меню. И я, между прочим, помню: борщ с телятиной, булгур с курами, кофе по-восточному. И лимонад «восторг шофёра» – с имбирём.

Он приподнял одну бровь.

– Можешь голой? Да пожалуйста!

Он немного оттаял наверно впервые за все моё пребывание тут.

– Варька! – крикнул он в сторону.

Официантка вышла с подносом.

– Ты просилась на два часа? Можешь идти.

Передай нашей гостье заказы. И кошелёк с наличностью ей можешь доверить. Воровать ей некуда. Да, и видно не приучена! И она обратном пути свечей купи чтоб на вечер хватило. Видно точно генератор нужно покупать. Да, интернет все равно во всей округе сейчас кончится.

Еще было светло, но не было света в смысле электричества. Кафе ожило от моего напряжения и оно было немного сродни электрическому.

Я вошла за стойку. Обнажённая. С подносом. С горячим кофе. И в этот момент я почувствовала себя свободной так, как не чувствовала ни в бане, ни у водопада,

ни даже ночью под звёздами. Как никогда раньше ни на даче, ни вокруг Озера.

Я – не подопытная. Я – живая. И я могу не только идти к морю, но и подать кофе, и принять чаевые, и при этом остаться собой. Я вошла за стойку. Обнажённая. С подносом. Голая, как намерение. И ничего на мне не дрожало от стыда – только лёгкий тремор предвкушения. Официантка – Варя – молча передала мне список заказов. В её взгляде не было больше раздражения. Там было… что-то другое. Интерес. Смущение. И, может быть – капля восхищения.

Хозяин ещё раз окинул меня взглядом – пристально, но не как мужчина, а как капитан, передающий руль. Он прошёл к двери и повесил на неё табличку от руки, откуда-то вытащенную заранее, как будто знал, что этот день настанет:

«ГОЛАЯ ОФИЦИАНТКА – ЭТО НОРМАЛЬНО. Кому НЕ НРАВИТСЯ – идет МИМО»

И начал встречать некоторых гостей сам.

– У нас сегодня особенное обслуживание. Прошу с уважением и пониманием. Если кому-то некомфортно – вон дорога, Хасан вас ждёт со своим хашем и перегаром. А здесь – чай, кофе, порядок и женщина, которая имеет право быть такой какой хочет.

Кто-то хихикал. Кто-то нервно цокал. Но никто – никто – не посмел сделать шаг ближе, чем позволено. Все сидели по местам, заказывали, глядели – и принимали. Я была. И всё. Я приносила чашки. Улыбалась. Читала меню по памяти.

Молодому парню с татуировкой:

– Вам «щепотка страсти»? Это острый томатный суп с чили и перцем пименто.

– Ага, – ответил он, не поднимая глаз, – да, пожалуйста. И чай с облепихой.

Женщина с ребёнком в шляпе – я принесла ей блинчики с творогом и вареньем.

– Спасибо, – сказала она тихо. И больше не смотрела на меня «как на угрозу».

Смотрела – как на женщину, просто пришедшую быть. Я чувствовала, как каждый жест – удивительный. Рука, подающая стакан воды. Бёдра, проходящие между столами. Спина, к которой не прилипает ничего, кроме солнца. И внутри – не страх. А тонкая, волнующая радость. Не эйфория. Не вызов. А… «полнота».

Как будто я стала скульптурой, живущей среди живых.

Служащей. Не униженной – а нужной. Через полтора часа Варя вернулась. Румяная, с ветреными глазами.

– Я не могла усидеть дома, – сказала она. – Я всё думала… а вдруг ты… справишься лучше меня.

– Я справляюсь не лучше. Просто по-другому.

– Я вот подумала… может, тоже попробовать. Ну, не навсегда. Так. На пару часов. Честно, это… красиво.

Хозяин посмотрел на неё и прищурился.

– Потише, Варенька. Тебе не стоит. Поверь мне. Потом ты же местная зачем тебе эти разговоры. Красиво – это когда чувствуется внутри. А не когда мода. Что мне потом с тобой делать. Минимум купальник и то перебор. А так, как наша гостья красиво может позволить, лишь пролетающая мимо королева или княгиня.

Я увидела: он не сердится. Он гордится.

И мной. И ею. И собой. И этим местом, где вдруг случилась… история чистая и правдивая.

К вечеру кафе словно задышало иначе. День медленно складывался в себя, как тёплое одеяло. Гости более уставшие. Они смеялись тише, улыбались дольше. На столах загорелись свечи – не электрические, не подделки, а настоящие, живые, с мягким пламенем.

И я – всё ещё обнажённая, всё ещё с подносом в руке – скользила между столиков, не касаясь людей, но оставляя за собой что-то – как след аромата, как память о взгляде. Бал при свечах. Воздух был тёплым и пах мёдом, лимонной травой, перцем и карамелью. Голоса мягко путались между музыкальных фраз. Кто-то стучал пальцами по столу в ритм, кто-то влюблялся. Может, в вино. Может, в меня.

А я ели-ели сдерживала свой восторг. Потому что внутри меня всё ликовало. Тело танцевало незаметный вальс, душа хотела смеяться, и я знала – никто и никогда не сделает мне больно за это.

Всё подходило к концу. Свечи догорали. Посуда была собрана. Воздух стал прохладным, почти осенним.

Я помогла унести последние чашки, обняла Варьку – она уже не была той, утренней, угловатой девчонкой. Мы обе знали это.

Подошла к хозяину. Он что-то записывал, не глядя.

– Можно я, тут у вас на парковке останусь на ночь в своей машине, переночую, – сказала я тихо. – У себя, не хочу в ночь где-то, что-то искать. Там Хасаны всякие.

– Да, конечно, – ответил он. И в этот момент – щелчок. Незаметный, но точный. Где-то сзади, у трансформаторной будки. И вдруг – всё вспыхнуло. Весь двор, деревья, забор, стены кафе и всё заиграло огнями. Цветные гирлянды, лампочки, вспышки. Мерцание, переливы, словно кто-то включил праздник. Ради меня. Я обернулась. И на секунду растерялась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.