Фатьма Алие Топуз
Девушка с лютней

© Гашимли Дж., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

1

Вода, льющаяся из высеченного в порфире и мраморе узорчатого шадирвана[1] в маленький, подобный блестящему зеркалу бассейн, отражала лунный свет четырнадцатой ночи лучше, чем фонтаны, украшенные электрическими лампами. Просторный мраморный двор особняка, одного из самых красивых в Дамаске, заливался ярким светом, словно был полдень. За пределами широкого мраморного двора, на лужайках садов, оставленных для цветов, кусты роз и жасмина местами отбрасывали тени, местами покрывали землю белыми лепестками, словно пятна облаков. Земля напоминала небо, небо напоминало землю, приятные запахи цветов, растущих под кронами деревьев, смешивались с ароматами жасмина и розы. Словно дождь лился с неба свет луны, воздух наполнялся дыханием природы. Несколько девушек, сидевших на стульях у фонтана, наслаждаясь свежестью, вели беседу. Одна из них спросила:

– Ситти[2] Бедия приглашена на сегодняшний вечер?

– Да, приглашена. Я видела её вчера, она собиралась прийти.

– Ах, вот бы она сыграла нам на лютне… Какая свежесть!

– Что за пустые слова! Разве не знаешь, что она не будет играть?

– Да, но я бы на её месте только бы и делала, что играла. Честно, не понимаю её.

– А что тут понимать? Она просто не хочет играть у всех на глазах, как другие музыканты.

– Какое высокомерие!

– Я бы так не сказала! Она же играет на лютне только для нас. Как можно так подумать? Она же не играет на свадьбах или кому-то по вечерам, – заметила одна из девушек.

Другая сказала:

– А вот и она!

С другого конца двора в сторону фонтана направлялись три фигуры, девушка в чаршафе[3], а за ней две темнокожие рабыни[4]. Все девушки оживились и разом поднялись со своих мест.

– Сестра! Как же долго ты заставила нас ждать. Уж было начали волноваться, что ты не придешь, – сказала одна из них.

Бедия сбросила с себя бордовый чаршаф с шелковой вышивкой. Она развязала узелок на поясе, юбка поверх её крепового энтари[5] упала на белый мрамор двора.

– Неужели вы ждали так долго? – сказала она.

Каждая предлагала ей свой стул.

– Посидишь с нами немного? – спрашивали они её.

Бедия уселась между ними. Из смотревших во двор окон крытой террасы, которая переходила в большую гостевую комнату, бил свет множества свечей, казалось, что внутри было очень людно. Взор Бедии был устремлен на террасу, как на панораму, в которой виднелись роскошные люстры, разноцветные абажуры, силуэты женщин в платьях из розовых и желтых тканей. По звукам мизраба[6], гуляющего по струнам, стало понятно, что сейчас настраивали канун[7].

Заметив, что Бедия задумалась, одна из девушек сказала:

– Хоть ты и беседуешь с нами, а всё смотришь в окна зала.

– Мой взор и сердце всегда там, где играет инструмент. Я пойду, – сказала Бедия, поднялась и быстрым шагом направилась к особняку.

Мраморный пол террасы разделялся на две части бассейном, в который непрерывно текла вода из шадирвана. Помимо двери, ведущей со двора, на террасу можно было войти через другую дверь на противоположной стороне бассейна. Через эту дверь, над которой висели разведенные в стороны позолоченными кисточками голубые бархатные шторы с вышивкой, можно было разглядеть богатое убранство комнаты. Скамьи, расставленные вдоль стен, были обиты расшитой позолотой бархатной тканью, вокруг комнаты были постелены разноцветные хлопковые ковры и шёлковые ткани, стены украшены золотым орнаментом, а полки, также украшенные позолотой, до потолка были уставлены ценной посудой.

Когда Бедия вошла, то увидела в центре переполненной террасы певицу-еврейку, которая, закрыв глаза и положив руки на канун, уже начала затягивать мелодию своим трогательным голосом. Щеки ее были нарумянены, брови подведены сурьмой, на голове был острый хотоз[8], скрученный из двух ярких тканей, закрепленных алмазной брошью. Её шея была украшена ожерельями из жёлтого янтаря, белых бусин и ярких камней, на пальцах, на всех пальцах, кроме больших, были разноцветные кольца. Она была одета в энтари из жёлтой тафты со свисающим с плеч розовым кафтаном. Эта певица, чей вид не мог не вызвать удивления и, может, даже смеха у чужестранцев, которые не привыкли к таким нарядам, вызывала слёзы у каждого, кто её слушал, своим печальным голосом. И сейчас эта женщина сорока пяти лет и сама скорбела от своего тонкого голоса, воспевая: «О возлюбленный! О сердце моё! О душа моя! О мой воздух!»

Иногда она открывала глаза, которые казались намного меньше из-за доходящего до висков рисунка бровей, чтобы посмотреть на пораженную её голосом публику. Взглянув на её брови, настоящая форма которых была неразличима из-за тёмной сурьмы, её лицо, настоящий цвет которого скрывался за румянами и белой пудрой, её изящные и тонкие губы, сложенные в скрывающей намек улыбке, и её нежные очертания, человеку проницательного ума нетрудно было вообразить, сколько сердец погубила она, сколько браков разрушила, сколько домов лишила тепла очага. Эта женщина с ярким лицом в своем захватывающем наряде, певшая с кануном на руках, была невероятно красива. В ней не было ничего красивого, но всё в её позе, её взгляде, её голосе и её состоянии делало ее прекрасной.

Дочь этой певицы Науме, Хелула, служившая ей и жонглером, и акробатом, и куклой, и что бы та ни пела, сидела рядом с ней и ждала, когда мать от растяжных мелодий и скорбных пешрефов[9] перейдет к танцевальным ритмам. Рядом с Науме сидела, положив рядом с собой небольшой перламутровый бубен, ещё одна из её родственниц и тоже ждала от нее танцевальной музыки, чтобы поддержать этим бубном ритм. Бедия же сидела среди своих знакомых и время от времени вместе с ними аплодировала Науме. Когда Науме наконец сменила ритм на танцевальный, в такт ей загремел перламутровый бубен, и посреди зала начала извиваться Хелула.

Она была ниже среднего роста, немного полная, у неё был маленький ротик, чёрные глаза и незаметные под широким узором сурьмы брови, лицо её было ярко накрашено. На этой девице на вид двадцати четырёх или двадцати пяти лет был белый муслиновый энтари с вышитыми красными розами, украшенный бантами из синих лент и белыми кружевами. Её обувь была из красного атласа, расшитого позолотой, через которую были видны белые чулки. На её груди было несколько алмазных брошей, на каждом из пальцев по три-четыре кольца, от локтей до запястий её руки обвивало множество украшенных бриллиантами браслетов из золота и цветного стекла. На её шее висело жемчужное колье с бриллиантами, на голове были красные, белые и жёлтые перья, цветы, которые держались на алмазных брошах и булавках. Её руки были открыты до локтей, и когда она извивалась, танцуя, сквозь открытый вырез ее платья было видно, как колышется ее грудь.

Каким же милым издалека казалось это создание, чье тело извивалось, дрожало, изгибалось и трепетало среди огней люстр и свечей зала. Плотный слой устюбеча[10] скрывал естественный цвет ее кожи, но меня это не интересовало. Я не желала знать, что за брови прятались под сурьмяным узором, словно нанесенным пальцами, были ли они широкими или тонкими, изогнутыми или прямыми. Когда она извивалась и взмывала вверх, развевались перья на её голове и розы её платья, когда трепетал ее призывно изгибавшийся стан, звенели браслеты на её руках. Она бросала красноречивые улыбки, лукавые взгляды, кокетничала и соблазняла танцуя.

Бедия, желавшая отдохнуть здесь, забыть о своих тревогах, наблюдала за танцовщицей, улыбаясь ей в ответ. Но спустя некоторое время Бедия побледнела, губы её начали дрожать. Бедия не могла оторвать взгляд от рук Хелулы, которыми та качала из стороны в сторону в танце, и не хотела верить тому, что видела. Но она понимала, что все это ей не снится. Весь ее облик говорил о том, как много в ней гнева, но она пыталась держать себя в руках и ничем не выдать себя. И все же окружающим стало ясно, что она не в себе. Когда одна из женщин подошла к ней и, наклонившись, спросила: «Ситти Бедия! Вы узнали ваши браслеты?» – все обрело совершенно новый смысл. О Господи! Значит, все уже знали об этом, все только и говорили об этом. Теперь Бедия поняла, что те самые браслеты, которые, как она думала, лежали в её шкатулке, сейчас украшали руки Хелулы. С недавних пор она начала догадываться, где пропадает ее муж по ночам. Выходит, все это время он проводил, любуясь ею, находя отраду в этой танцовщице. Выходит, она была причиной всех её сердечных страданий. Из-за неё она плачет, из-за неё её оставляют одну, из-за неё её обворовывают. Бедия не знала, как ей уйти, не привлекая внимания. Ей хотелось оказаться дома, запереться в своей комнате.

2

Отец Бедии, Назми Бей, был родом из Стамбула и с юности интересовался музыкой. Его увлечение музыкой, наслаждение ею привело к тому, что он растратил всё наследство, доставшееся ему от отца. Поскольку он был образованным, то, когда у него не осталось ни гроша в карманах, он прибегнул к своим знаниям и талантам, дослужившись до хорошей государственной должности. Он не только проводил время, слушая музыку, но и усердно учился играть и благодаря своему таланту считался среди музыкантов мастером. Вдобавок к этому он был ещё и поэтом и композитором, исполнял песни и музыку собственного сочинения. Лучше всего Назми Бей играл на скрипке.

До того как на свет появилась наша Бедия, у Назми Бея уже были дочь и сын. Бедия родилась после того, как Назми устроился на государственную службу в Сирию с зарплатой в сто лир. К тому времени Назми уже устал от блудней и гульбы. Отныне его отрадой стал дом, где после работы усаживался в своем уголке, чтобы отдохнуть. Но если Назми и перестал искать удовольствий на стороне, то от музыки он отказаться не смог. Если ему иногда не удавалось поиграть на скрипке по вечерам, то он обязательно читал свои стихи. Голос у него был красивый, он был превосходным певцом. Сначала у Назми родилась дочка, потом сын. Бедия появилась на свет через четырнадцать лет после своего брата. Назми очень любил свою маленькую дочь, всё свободное от работы время он проводил дома с ней. В доме Назми было принято, чтобы дети не шумели, ложась спать. Бедия часто засыпала под звуки скрипки своего отца, мелодии, которые он сочинял, были её колыбельными. Назми всегда пел: когда он сидел, нараспев читал свои стихи, когда гулял. Он пел песни, даже когда был чем-то занят, тихо напевал что-то своим прекрасным голосом, и Бедия никогда не расставалась с ним. Он вдохнул музыку в её маленькое тельце, музыка стала частью её жизни, когда она качалась на качелях, когда была одна. Когда отец не пел и не играл, она сама подбирала мелодии и тихо их напевала. Она делала это так же естественно, как любой ребёнок, который жаловался на сломанные качели или хотел чего-то. Когда Бедии исполнилось три или четыре года, в отрывках песен, которые она старалась напевать своим тоненьким голосом, чувствовалась мелодичность и гармония.

У Назми был брат, который также получил должность в Дамаске и переехал туда. По вечерам, когда после работы два брата начинали играть – один на скрипке, другой на кануне, – Бедия уже не могла просто слушать их. Она брала какую-нибудь палочку и терла её о свою руку, словно смычок, или же выдергивала из метлы соломинки и проводила по ним пальцами, будто играла на кануне, подражая своим отцу и дяде. Назми Бей был счастлив, видя любовь Бедии к музыке и её талант, которого не было у других его детей. Его заветной мечтой было, что дети разделят с ним его пристрастие к музыке. Его старшие дети любили слушать музыку, но все его попытки научить их играть на инструментах были безуспешны. Они овладели азами, но сравниться в мастерстве с отцом не могли. Разглядев в маленькой Бедии увлечение музыкой и талант, которых он не видел в других своих детях, Назми вновь обрел надежду. Бедия подрастала, и его надежды росли вместе с ней.

Когда Бедия играла или была чем-то занята, она негромко пела вполголоса, и Назми тайком наблюдал за ней и с наслаждением слушал. Когда Бедии исполнилось восемь, Назми заказал для нее маленький канун, подходящий для её небольшого роста. Сначала Бедия занималась со своим отцом и дядей, но потом для углубленных уроков ей наняли в учителя пожилого музыканта по имени Эбу А., чьи знания и опыт были сопоставимы с его возрастом. У Назми не хватало терпения, чтобы научить её аккордам и теории игры на инструментах. Но он хотел сам научить дочь играть после того, как она освоит азы. Мастерство Эбу А. было известно и в других городах, у него учились играть многие музыканты. И именно у такого учителя Бедия начала брать первые уроки.

Бедия всему училась очень быстро, поражая отца своим талантом. Очень скоро она доросла до совместных выступлений с отцом и дядей. Нужно было видеть радость в глазах Назми. Но больше всего он ждал, когда они начнут разучивать макамы[11], которые требовали мастерства и практики. Но этого пока не позволяли ни возраст Бедии, ни её опыт. Впрочем, со временем она освоила и это. В скором времени брат Назми женился и переехал в свой дом, и оставшиеся вдвоем отец и дочь со скрипкой и кануном в руках разучивали куплеты и исполняли композиции. Каждый вечер их дом наполнялся гармониями и мелодиями.

Бедия начала играть вместе со своим отцом, ей было десять лет. Вскоре мастерство её возросло, и ей вручили настоящий четырехструнный канун. Чтобы ей было удобно держать его в руках, для инструмента сделали особую подставку. Следуя традиции, во время занятий под ноги Бедии Эбу А. подкладывал деревянную доску, чтобы, играя на инструменте, она одновременно отбивала ритм ногой.

По мере того как Бедия росла, увеличивалось и её мастерство. К своим тринадцати годам она уже превосходно музицировала на кануне, и все ею восхищались. Несмотря на то что Бедия долго и усердно училась играть и играла прекрасно, особенно в дуэте с отцом, её сердце лежало к скрипке. Всегда, когда отца не было рядом, она брала в руки скрипку и играла с ней, пытаясь разобраться в ее устройстве. Когда она заметила, что одни и те же песни на разных инструментах звучат по-разному, то почувствовала, что звучание скрипки ей нравится больше. И, наблюдая за игрой отца, она сама научилась играть на ней некоторые мелодии. Назми, увидев интерес дочери, начал обучать её игре на инструменте. Три с половиной года Бедия училась играть на скрипке у своего отца. И эти занятия походили на другие: те же аккорды, те же композиции, оставалось только привыкнуть к струнам и отточить мастерство. Бедия практиковалась по три-четыре раза в неделю, по утрам и вечерам. И когда она взяла в руки скрипку и начала импровизировать, даже такой искусный мастер, как её отец, был поражен. Когда играла дочь, плакал отец, когда играл отец, плакала дочь. Если на кануне Бедия играла превосходно, потому что отточила свое мастерство, то совершенство её игры на скрипке определяла её любовь к инструменту. Когда отец и дочь играли вместе, он играл на скрипке, а она аккомпанировала ему на кануне. Когда она импровизировала на скрипке, отец ей подпевал. Иногда они так увлекались, что играли ночи напролёт. По вечерам, сидя на террасе, около журчащего фонтана посреди устланного мрамором зала, Бедия брала в руки скрипку и начинала музицировать. Когда Назми видел, какие аккорды она перебирала и какие ноты извлекала, он с восхищением вопрошал: «Господь, на что еще она способна?» Но сама Бедия не считала это чем-то серьезным, в ее импровизации мелодии перетекали одна в другую, подобно воде, словно это было для нее естественно. И когда Назми слышал её игру, глаза его наполнялись слезами от гордости, и каждый раз по мере развития мелодии он начинал горько плакать.

Своему мастерству в музыке Бедия была обязана труду своего отца, который обучал её и наставлял. Они постоянно говорили о музыке, и из этих разговоров Бедия узнавала много нового и интересного о тонкостях музыкального искусства. Например, отец учил её, как играть макам раст следующим образом:

– Дочь моя, смотри! Начни от ноты раст, затем, перебирая дюгах, сегях, чаргах, нева, хюсеини, эвич, гарданийе, поднимись до мухайер. Затем спустись с мухайер через герданийе, аджем, хюсеини, нева, чаргах, сегях, дюгах, раст, ырак и аширан, дойди до йегях. Повторно, зажимая йегях, перебери аширан, ырак, раст, дюгах и заверши на ырак и раст. Хоть это правило и создано для музыкальных инструментов, певцы тоже могут его применять во время пения. Особенно во время импровизации. Когда меняют стиль, то вместо чаргах переходят на хиджаз, а вместо сегях – на кюрди, исполняя раст в своей уникальной манере.

Или же, описывая макам махур, он говорил:

– Сначала выбери эвич и герданийе, затем поднимись до мухайер, открывая высокие сегях и чаргах. Потом перебери нота за нотой до буселик и заверши на раст.

Когда они учили макам саба, он говорил:

– Сначала начни с макам сегях, чаргах и газель, поднимись до хюсеини, аджем, герданийе и шехназ. Затем, придерживаясь того же ритма, снова спустись к чаргах и закончи на сегях и дюгах.

Эти объяснения помогали Бедии, и осваивать макамы становилось всё проще. Но кроме простого описания макамов, уроки Назми сопровождались пояснениями и упражнениями. Он объяснял, через какие ноты нужно соединять макамы во время импровизации, как они связаны и что означают. Затем Назми переходил к истории музыки, описывал структуру макамов, рассказывал о великих музыкантах прошлого, их вкладе в музыку, их жизни. Как известно, любой знаток интересуется мастерами своего искусства. Даже самый известный художник знает имена талантливых художников, интересуется их образом жизни, изучает технику рисунка. Даже когда Бедия и Назми не брали в руки инструмент, их дни были наполнены историями о музыкантах, композиторах и самой музыке.

Голос Бедии был столь же чарующим и чистым, как сама мелодия. Она пела так изысканно и гармонично, что её голос и звук инструмента сливались в единое целое. Во время пауз в песнях она наигрывала на инструменте такие мелодии, что нельзя было не удивиться её мастерству. В одну из ночей Назми, опершись на руку, будто околдованный слушал, как Бедия играет на скрипке. Уловив его задумчивое настроение, Бедия, желая немного развеселить отца, позволила своему воображению увести мелодию в сторону. Вспомнив колыбельную, которую всегда напевала ей сестра, она перенесла её на струны своей скрипки. Для Бедии не составляло труда выразить мелодию голосом или инструментом, она пела так чисто и точно, словно оттачивала свое мастерство годами. Услышав нежную мелодию, Назми заулыбался, но внезапно его глаза сомкнулись, будто он заснул. Но нет, он не спал, а пребывал в каком-то сладостном забвении. Увидев, что её попытка рассмешить отца погрузила его в ещё большую задумчивость, Бедия вдруг сменила мелодию на весёлую. Тогда Назми, придя в себя, с нежной улыбкой на лице сказал:

– Ах, моя дочь, ты можешь и развеселить меня, и заставить плакать. Только ты можешь меня очаровать и вновь пробудить от грез!

Как-то вечером, вернувшись с очередной свадьбы, Бедия встречала отца с работы и воскликнула:

– Ах, отец! Сегодня я увидела кое-что новое! Это было так чудесно!

Назми заволновался:

– Что это было, дочь моя?

– То, что я услышала сегодня на свадьбе! Я думала, что нет ничего прекраснее пения скрипки. Но это… Инструмент, что был в руках того музыканта, Эбу Омер эль-Джерраха! Ах, отец, я в восторге!

– Ах, уд! Ты никогда его не видела?

– Где же я могла его увидеть? Среди женщин никто на таких не играет, и я ни разу не слышала этого инструмента на свадьбах. Это какой-то новый инструмент, отец?

– Новый? Почему новый? Если ты хочешь узнать, когда был изобретен уд, то предания о нём уходят в глубь веков. Говорят, что уд изобрёл Ламех, сын Кабиля[12], что был сыном Адама, мир ему и благословение Аллаха. Это, конечно, немного преувеличено, ведь для того, чтобы изобрести уд, нужно было бы сперва изобрести струну. Но существует также легенда о том, что Ламех создал инструмент под названием мусикар[13]. Это предположение звучит правдивее, ведь духовые инструменты по своей природе вероятно, появились раньше струнных. Есть ещё версия, что уд изобрёл пророк Давуд[14], мир ему и благословение Аллаха. Это не кажется таким уж невероятным. Как бы там ни было, уд является одним из самых древних инструментов.

– Ах, это правда, отец? – воскликнула Бедиа.

– Это не мои слова, дочь моя, так сказано в книгах. Говорят, что после смерти пророка Давуда, мир ему и благословение Аллаха, уд долгое время висел на стенах Мечети эль-Акса, испуская лучи света. Однако во времена вавилонского царя Бухтуннасара[15], когда тот опустошил Иерусалим, уд исчез. Позднее, во времена Искандера Зулькарнайна[16], когда музыка снова обрела популярность, уд появился вновь. В других же преданиях говорится, что изобретателем уда был философ по имени Батламиус[17]. И еще, раньше у арабов уд назывался «киран».

– Ах, у уда такая богатая история!

– Да, но здесь стоит обратить внимание на кое-что, дочь моя. Был ли уд всегда в том виде, в котором он существует сейчас? Если Ламех, сын Каина, действительно был его создателем, то является ли уд, который звучал в его руках, тем же самым инструментом, который связывают с именем пророка Давуда, мир ему и благословение Аллаха? А что, если инструмент, который назывался «киран», просто сменил своё название и стал удом? Или, может быть, форма и струны у уда со временем менялись и в него вносились какие-то изменения? Об этом стоит подумать, дочь моя!

– Пророк Давуд играл на уде?

– Говорят, что он его изобрел. Однако инструмент, на котором он действительно играл, назывался мизмаром[18]. Но тот ли это мизмар, который известен как флейта Руми? Есть также версия, что инструмент пророка Давуда – это инструмент, который франкийцы[19] ныне называют арфой.

– Интересно, какая из этих версий верна?

– Мы не можем сказать, что ни одна из них не верна, ведь у нас нет подтверждений, доказывающих обратное. Но и утверждать что-либо наверняка тоже трудно. Может быть, что после пророка Давуда, во времена Бухтуннасара, принесшего разорение и хаос, уд был утрачен и затем вновь изобретен в эпоху Искандера Зулькарнайна, когда музыкальное искусство процветало. А возможно, что уд Ламеха со временем исчез, и пророк Давуд создал новый инструмент. Но были ли эти уды такими же, как сегодня, мы не знаем.

– А скрипка, отец? Она ведь старше уда, верно?

– Напротив, уд древнее. В книгах франкийцев говорят, что уд, или инструменты подобного рода, восходит ко временам Ламеха, тогда как трёхструнная скрипка, называемая ребек, впервые появилась лишь в пятом веке. Я слышал от одного человека, который видел старинные музыкальные инструменты в музеях Европы, что эти ребеки напоминают наши современные трёхструнные кеманчи. А вот четырёхструнная скрипка, такая как сейчас, появилась только в пятнадцатом веке.

Говорят, что ученик Аристо[20], Искандер Зулькарнайн, играл на инструменте, который назывался мусикар. Даже Филатун[21] играл на музыкальных инструментах. Но нигде не упоминается, чтобы кто-то из них играл на скрипке. И даже на инструменте Фисагора[22], что жил задолго до них, играли с помощью мизраба, и он не был похож на скрипку. Корпус у него был деревянным, нити шелковыми, и позже его усовершенствовали с помощью расставленных ладов.

Рассказывают, что Фисагору три ночи во сне являлся голос: «Иди к берегу моря, там тебе откроется знание». И три дня он шел к морю, ничего не понимая, ничего не находя. От скуки, наблюдая за кузнецами у моря, которые ритмично ковали железо, он придумал этот инструмент. Ну хорошо, а были ли до Фисагора инструменты, в которых струны из шёлка или растительных волокон натягивались на деревянную основу?

Легенды приписывают изобретение струнных инструментов древнегреческому богу Гермесу. А в Ветхом Завете говорится, что сын Кабиля, Юваль, стал праотцом тех, кто играет на арфе и на флейте. Хоть эти предания очень древние и проверить их истинность невозможно, но они помогают человеку понять и составить представление о древнейших музыкальных инструментах. Теперь ты видишь, дитя моё, из всех этих преданий становится понятно, что уд, который ты назвала «новым», на самом деле один из древнейших инструментов.

– Древний или новый – он прекрасен!

После этих слов Бедия так выразительно посмотрела на отца, что Назми, улыбнувшись, сказал:

– Завтра вечером, дочь моя, и у тебя будет уд.

И на следующий вечер у Бедии был уд. Как мог Назми отказать дочери? Однажды он заказал для неё напёрстки для кануна из чистого золота, украсил их алмазными птицами, окантовал канун серебром, а рукоять смычка для скрипки украсил бриллиантами. Уд, который стоил всего пять лир, был не такой уж и большой тратой.

Неудивительно, что Бедия посчитала уд чем-то новым. Ведь в те времена в Дамаске этот инструмент еще был редкостью. Долгое время внимание публики было приковано к скрипке и кануну, а в свадебных оркестрах кроме них звучали только сантур, даф и дарбука, и уд ещё не получил широкого распространения. Позднее он начал появляться в руках мастеров, приехавших из Египта. Их игра на уде привлекла внимание, инструмент быстро завоевал популярность, и многие стали учиться этому искусству. Среди выдающихся уди[23] того времени был и тот самый Омер аль-Джеррах, которого слышала Бедия. В Дамаске уже существовали знаменитые музыкальные ансамбли, состоявшие как из мусульманских, так и из еврейских женщин. Они играли на свадьбах и пирах, но до того времени среди них еще не было уди, да и сам уд как инструмент был им неведом.

В скором времени для Бедии нашли наставника среди еврейских музыкантов по имени Й., который искусно играл на уде. Как когда-то, начиная учиться игре на кануне, Бедия овладевала техникой щипков и постановкой рук, а затем, осваивая скрипку, привыкала к движению смычка и работе с ладами, так и при обучении игре на уде ей нужно было привыкнуть к правильному использованию мизраба и работе с ладами. Управлять смычком скрипки – дело тонкое, но и мастерство владения мизрабом на уде требует не меньшей искусности. Ведь кто угодно может провести смычком по струнам скрипки или ударить мизрабом по уду, извлекая звуки. Но без мастерства из скрипки выйдет лишь скрип, а из уда – пустой звон.

С тех пор как Бедия взяла в руки уд, она забросила канун. А когда её игра на уде достигла совершенства, она совсем перестала играть на скрипке. Хотя скрипка ей очень нравилась, все же именно уд трогал ее душу. Ведь страсть к музыке была в крови Бедии, и особое наслаждение она получала, аккомпанируя собственному голосу. Назми, посвятивший много времени обучению вокалу, передал свои знания дочери. Бедия стала не только мастером игры на инструменте, но и прекрасной певицей. Среди всех инструментов уд оказался для неё самым подходящим. Звук кануна был слишком громким и подавлял её голос, а для того, чтобы затмить звучание скрипки, требовался сильный и яркий вокал. Голос Бедии, хотя и был проникновенным, трогательным и чарующим, не обладал нужной мощью. Уд же идеально подчёркивал красоту её вокала.

Игра на уде позволяла Бедии выразить и мастерство музыканта, и мастерство певицы, неустанно восхищая Назми. С момента, как она начала осваивать уд, она стала еще великолепнее. Мелодии уда и её нежный голос сливались в чарующую гармонию. День ото дня Бедия всё больше привязывалась к нему, преклонялась перед этим невероятным инструментом. Собственная игра и пение начинали вдохновлять её саму. С тех пор она больше не брала в руки скрипку. На скрипке ей аккомпанировал отец. Уд и скрипка – два выразительных инструмента, находящиеся в руках двух талантливых музыкантов, двух певцов, – производили незабываемое впечатление. Это нужно было видеть и слышать. Но они были не из тех, кто играл за деньги для всех желающих. Их искусство было доступно только избранным. Играли и пели они в первую очередь для собственного удовольствия. Но только ли для удовольствия?..

Нет, музыка для них была жизненной необходимостью, словно пища или вода, и они чувствовали это всей душой. Некоторые вечера проходили так: Назми, сочинив новую песню, учил Бедию играть на уде, а затем, подхватывая мелодию, они вместе исполняли её дуэтом. Уд и скрипка в их руках создавали уникальные созвучия, которые оба развивали и совершенствовали по мере игры, забывая про ужин. Для них духовное наслаждение было важнее телесного. Их любовь к искусству была искренней и глубокой.

Назми обожал Бедию не только потому, что она пошла по его стопам, став музыкантом и певицей, но и потому, что она была ему сродни душой и сердцем. Её брат Шеми никогда не завидовал сестре. Хотя он сам не умел играть на инструментах, он был тонким ценителем музыки и наслаждался её игрой. Его любовь к Бедии была безграничной. Шеми не просто любил сестру – он был готов отдать всё, чтобы сделать её счастливой. Их отношения были полны бескорыстия и взаимной заботы. Если у Шеми появлялись лишние деньги, он тратил их на подарки для Бедии, а та, в свою очередь, никогда не колебалась, если нужно было помочь брату. Но их щедрость не исходила из желания использовать друг друга. Их единственной целью было помочь друг другу во всём, избежать нужды и не знать лишений и горя. У Бедии не было секретов от Шеми. Шеми никогда не скрывал ничего от сестры: ни мыслей, ни чувств, ни желаний. Они были не просто братом и сестрой, но и сердечными друзьями.

Шеми женили в молодости, но его супруга, родив ему дочь, скончалась от потери крови. Девочку, которой дали имя Михрибан, Бедия приняла как родную. Несмотря на свою молодость, она окружила ребёнка материнской любовью. Бедия не только заботилась о малышке, но и старалась облегчить боль утраты для своего брата. За это Бедию любили все: её отец, её брат, её мать. О том, что значит счастье, можно было спросить у Бедии. Она была всеобщей любимицей. Её домочадцы заботились о ней, старались сделать её жизнь радостной, каждый пытался вызвать улыбку на её лице. Канарейка в клетке пела, чтобы развеселить её, попугай подражал разным голосам, словно хотел её порадовать, а пушистый кот терся о её ноги, перекатывался по полу, желая поиграть с ней. Семь белых и две черные служанки стремились угодить маленькой госпоже дома, стараясь обеспечить её покой и комфорт. Все вокруг любили её, а она отвечала взаимностью. Разве это не счастье?

А что её сверстники? Как же они восхищались ею, как умоляли сыграть на уде! Но Бедия не была музыкантом, игравшим на заказ. Она могла взять в руки инструмент лишь по просьбе друзей. Но игра её всегда восхищала, завораживала и покоряла. Не только её искусство пленяло окружающих, но и ее добрая душа. Если бы тогда у Бедии спросили, что такое быть отвергнутой или презираемой, она бы не смогла ответить, потому что никогда не испытывала ничего подобного. На свадьбах, приемах, в гостях её встречали с сияющими лицами и искренней радостью. Тогда Бедия словно жила в другом мире, полном счастья и заботы. Она не могла представить себе жизнь иной, вообразить, что такое беды и горе. Её дни проходили удивительно легко и радостно, каждый день пролетал, полный счастливых мгновений. Именно у Бедии следовало спросить, каков вкус жизни.

Браслетам и кольцам, которыми Бедию, с одной стороны, одаривал отец, с другой – брат, уже не было места на ее руках и пальцах. Когда она сказала Шеми: «Брат мой, хватит уже, это слишком!» – он ответил ей, «Ну что я могу поделать, Бедия! Ведь нельзя же сразу носить все серьги и ожерелья, поэтому я дарю тебе кольца и браслеты». На что Бедия снова возразила: «Брат мой, я говорю о том, что ты слишком много покупаешь!» Но Шеми с довольной улыбкой на лице лишь заявил: «Ах! Бедия! Значит, много, да? Ты отказываешь мне даже в столь малом удовольствии?» – что заставило её смутиться.

Когда Бедия, в своих перламутровых налинах[24], с обрамленной золотом и бриллиантами пряжкой ремня на талии, входила на мраморную террасу с бассейном, лица Назми и Шеми озаряла улыбка. На гордость и счастье, которые виднелись в их глазах, она всегда отвечала нежным, полным любви взглядом. Когда они просили воды, она брала хрустальные бокалы, наполняла их в фонтане и заботливо приносила им, и они еще больше восторгались ею.

Если у Назми дома не гостили мужчины, он всегда проводил время вместе с Бедией. Однако Шеми не всегда мог присоединиться к ним, так как любил выпить и избегал появляться в таком состоянии перед отцом. В такие вечера он даже предпочитал не садиться ужинать за общий стол, а отужинать вместе с Хаджи Лала. Так как Хаджи Лала помогал ему скрыть свое пристрастие к алкоголю, он постепенно привык ужинать с ним, редко ужиная за отцовским столом. В доме Назми употребление алкоголя считалось позором. Хоть Назми и сам выпивал, но делал это тайно, скрывая даже от жены. Однажды она почувствовала исходивший от него запах спиртного, но сделала вид, что ничего не заметила. Он запрещал говорить об алкоголе дома, и жена следовала ему и никогда не поднимала этот вопрос. Даже если бы она увидела воочию, как он подносит бокал к своим губам, она не стала бы ничего говорить, ведь это было бы проявлением неуважения к мужу. Дети тоже вели себя так, будто не имели понятия о том, что их отец выпивает. Их так воспитали, и такое поведение они переняли. Когда по вечерам Назми собирался пить, то Хаджи Лала тайком готовил ему напиток, незаметно приносил в мужскую часть дома и тихо прятал в укромном месте. А Назми в свое удовольствие наслаждался напитком и только после этого заходил в женскую часть дома. Так и получалось, что Хаджи Лала хранил тайны как отца, так и сына.

Назми любил своих детей и пользовался их глубоким уважением. Ближе всего ему была Бедия, благодаря их общему увлечению музыкой. Они были не только отцом и дочерью, но и друзьями. Шеми, хотя и был уже взрослым мужчиной, имевшим собственного ребёнка, рядом с отцом был лишь мальчиком. В семье Назми соблюдалась строгая иерархия и уважение к старшим.

В молодости Назми вел разгульную жизнь, но позже раскаялся в этом. Он хотел, чтобы его сын избежал ошибок, которые когда-то совершил он сам. Однако Шеми, несмотря на наставления отца, не мог устоять перед теми же соблазнами молодости. Назми хотел, чтобы его сын узнал обо всех тех ошибках молодости, которые он совершил, прежде чем совершать их самому. Действительно, нет ничего прекраснее, чем прожить юность так, чтобы, оглядываясь в прошлое, не испытывать стыда и сожаления. Именно такой жизни Назми хотел для своего сына. Он желал, чтобы его дети никогда не совершали ничего постыдного. Вспоминая свою молодость и видя состояние своего сына, Назми своими наставлениями старался удержать Шеми от ошибок, сделать его более благоразумным.

Назми был не только поэтом и музыкантом, но и образованным человеком, писателем и философом. Беседы с детьми он часто посвящал наставлениям, которых, по его мнению, они должны были неукоснительно придерживаться. Он хотел, чтобы его слова оказывали на детей безусловное и непреложное влияние. Шеми каждый вечер был обязан отчитываться перед отцом о том, как и где провел время после работы. Отец желал убедиться, что его сын не совершил поступков, противоречащих его наставлениям, считая подобное поведение проявлением крайней дерзости. Шеми, будучи склонным к выпивке, иногда хотел провести вечер вне дома. Однако в доме такое поведение было категорически недопустимо и уж тем более противоречило наставлениям отца. Назми настойчиво утверждал, что пьянство – это величайшее зло, а уж состояние опьянения – непростительная вина. И все же, несмотря на эти принципы, сам Назми пил, хотя и старался делать это тайно. Жена и дети вели себя так, словно ничего не замечали. Но и Шеми пил тайком.

Конечно, Назми был прав: его наставления были прекрасны и справедливы. Однако он требовал от сына следовать наставлениям, которые сам не всегда мог соблюсти. Шеми, будучи значительно старше своей сестры Бедии, прекрасно помнил и знал, каким был его отец в молодости. В том доме, где Назми хотел видеть сына всё его свободное время, раньше он сам появлялся лишь изредка. Если бы Назми признал свои прошлые ошибки и рассказал, как горько он о них сожалеет и что они принесли ему только вред, его слова могли бы обрести больший вес. Но Назми настолько стыдился своего прошлого, настолько раскаивался, что не только избегал его обсуждения, но даже не намекал на него в разговорах с сыном. Эта осторожность происходила из крайней деликатности и нравственности Назми, что резко отличало его от многих, кто не стеснялся рассказывать о своем прошлом. Но каждый раз, когда он говорил сыну: «Человек не должен опускаться до таких поступков. И просить прощения за такие грехи – безобразие. Нельзя совершать подобных ошибок!» – он не мог помешать Шеми вспоминать об ошибках самого Назми.

В памяти Шеми всплывали образы грустного дома и печальной матери, он вспоминал, как, просыпаясь ночью, спрашивал у нее: «Мама, который час? Папа еще не вернулся?» Она лежала, отвернувшись от него, и её ответы навсегда запечатлелись в его памяти. Внимательный ребёнок, заметив что-то странное в голосе матери, кидался ей на шею и видел горькие слёзы несчастной жены, пропитавшие подушку, в которую она уткнулась лицом. Затем он вновь засыпал и просыпался от внезапного шума, видя, как мать с трудом пытается раздеть и уложить спать едва стоявшего на ногах отца. Он видел, как глава семьи, отец, взрослый мужчина, на котором держался дом, был не в состоянии раздеться, сказать что-то связное. Тот человек, которого Шеми хотел уважать и бояться как отца, как защитника семьи, был беспомощным и полагался на помощь женщины. Но на следующий день Шеми понимал, что это не страшный сон, а действительность его семьи, но говорить об этом с матерью он не решался. Всё происходило так, словно ночью ничего не было. И Шеми вёл себя так, словно ничего не видел. Он видел из окна, как по вечерам мужчины из других домов приходили вовремя, стучались в двери своих домов. В их доме таким счастьем похвастаться не могли. Место отца за ужином часто пустовало. Измученная же душевными страданиями, осунувшаяся лицом мать его, еще молодая, которая, казалось, только вступила в возраст, когда жизнь должна быть наполнена радостью, не могла придать тепла и уюта семейной трапезе. Когда Шеми стал спрашивать у матери, почему отец не возвращается по вечерам, где он проводит ночи, она краснела, начинала запинаться. Дрожащими губами она невнятно проговаривала: «А… так… у него работа! Пригласили на ужин! Он со своими друзьями…» Но волнение его матери, её растерянность вызывали у Шеми ещё больше подозрений. Если отец ужинал в гостях, то отчего она проводила вечера у окна, ожидая его? Почему на столе для него всегда стояли тарелка и приборы и ужин всегда начинался намного позже?

Иногда отец приходил домой вовремя, но был в совершенно ином состоянии, чем с утра. Взгляд его был другим, речь была грубее, и он был зол. Шеми, его сестра хотели видеть в своем отце фигуру, достойную уважения, но не находили ничего в речах этого пьяного человека. Они слушались его приказов, произнесенных сухим голосом, но его пьяные проявления нежности вызывали у них отвращение. Мать в отчаянии то краснела, то бледнела, она не хотела, чтобы Шеми и его сестра видели отца в таком состоянии. Это молчание, эта недосказанность между родителями и детьми терзали Шеми. Однажды он решился спросить у сестры, где отец пропадает вечерами и ночами, почему не приходит домой, ведь он не смел задать этот вопрос матери. Его сестра, опустив глаза, молчала, пока Шеми вновь и вновь повторял свой вопрос. Наконец бедная девочка сказала:

– Разве это наше дело? Зачем нам вмешиваться в дела взрослых?

Но Шеми не был доволен таким ответом и продолжал расспрашивать её. Сестра твердо сказала ему:

– Не смей задавать подобные вопросы никому, особенно матери! Ты только сделаешь себе хуже!

– Я уже спрашивал, – ответил Шеми.

– И что же она тебе сказала?

– Ничего!

– Значит, она пожалела тебя, потому что ты тогда был еще маленький! А сейчас послушайся меня и не расспрашивай о таком!

– А что случится?

– То же, что случилось со мной.

– А что с тобой случилось?

– Ах, бедный братик! До чего же ты сегодня любопытный!

– Ну, сестра, неужели и у тебя я не могу спросить? Ах, неужели в этом доме мне все чужие? Или я всем чужой? Ну ответь же! Что случилось, когда ты спросила? Чтобы я тоже знал, чего ждать!

Сестра его помрачнела и сказала:

– Когда я спросила об этом маму, вместо ответа она дала мне пощечину.

– И что, больше никогда не спрашивала?

– Нет, – сказала она.

И слово это «Нет» было исполнено такой боли, было таким многозначительным, что Шеми задрожал. И в многозначительной интонации, и в едва заметной улыбке, выражавшей тонкую иронию, Шеми ощутил весь ужас ситуации. Хоть, кроме «нет», сестра ничего не сказала, он всё осознал, и спрашивать что-либо у матери не было необходимости. Шеми был уже не ребёнком, ему было двенадцать или тринадцать лет. Он сел на стул рядом и подавленным голосом проговорил:

– Я больше не буду ничего спрашивать, сестра! И у тебя тоже ничего не буду спрашивать, будь уверена! И не хочу ничего знать и понимать. Если то, что я узнаю, сделает отца безнравственным в моих глазах, я вообще не хочу ничего знать.

Сестра, взволнованная его печалью, робким голосом сказала ему:

– Нет ничего безнравственного, брат мой. Тебе так показалось.

Но отчего-то оба этих бедных ребёнка начали плакать.

Шеми сквозь слёзы проговорил:

– Бедная мамочка!

– Бедная наша мамочка и бедная твоя сестра! – ответила ему взволнованная сестра.

– А что ты? Ты выйдешь замуж, будешь счастлива со своим мужем, – ответил Шеми, вытирая слёзы.

– Ах, никогда!.. Я не такая терпеливая, как наша мама! Я знаю, что не буду мириться с подобным поведением мужа. Я многое готова вынести, но уже сейчас чувствую, что такое не перенесу. И как я смогу что-либо сказать своему мужу? Как смогу его упрекнуть? Если отец не пожалеет меня и разрушит моё будущее, то и чужие люди не станут жалеть.

Разве мог Шеми стереть из памяти такие воспоминания? Бедия была младше его на четырнадцать лет и даже понятия не имела о том, что подобное было в прошлом их семьи. Она всегда знала отца славным, добрым и благородным человеком, в её глазах он был ангелом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Шадирван – тип фонтана, который строят во дворах мечетей, медресе и дворцов. Используется для обеспечения питьевой водой, ритуального омовения, а также в качестве декоративного элемента.

Вернуться

2

 Ситти – устаревшая уважительная форма обращения к женщинам в Османской империи. Производное от «seyyideti» – госпожа.

Вернуться

3

 Чаршаф – свободная верхняя одежда, которой покрываются женщины. Представляет собой свободный халат, обычно чёрного цвета. Турецкий вариант абайи или никаба.

Вернуться

4

 Рабство в Османской империи существовало до начала XX века. Чаще всего рабами были жители африканских стран, из региона Кавказа и Сирии.

Вернуться

5

 Энтари – женское платье османского периода Х-образного силуэта, распашное по центру от линии талии или с двумя разрезами по бокам.

Вернуться

6

 Мизраб – разновидность плектра, используемая для игры на ряде ближневосточных струнных музыкальных инструментов. Представляет собой кольцо с «когтем» – выступом для защипывания струны.

Вернуться

7

 Канун – струнный щипковый музыкальный инструмент типа цитры, с трапециевидным корпусом.

Вернуться

8

 Хотоз – головной убор трапециевидной или конусовидной формы, украшенный вышивкой или драгоценными камнями.

Вернуться

9

 Пешреф – форма инструментального исполнения в османской классической музыке, музыкальная прелюдия.

Вернуться

10

 Устюбеч – свинцовые белила, которые использовались как косметическое средство.

Вернуться

11

 Макам – ладово-мелодическая модель в ближневосточной музыке. Макамы составляют ладовую основу широко развитых в интонационно-мелодическом и композиционном отношении одноголосных вокальных и инструментальных произведений. В турецкой классической музыке насчитывается 590 макамов.

Вернуться

12

 Имя Каин в мусульманской традиции.

Вернуться

13

 Мусикар (мискал, или скал) – многоствольная флейта, также известная как флейта Пана.

Вернуться

14

 Давуд – исламский пророк и второй царь Израильского царства после Талута. Отождествляется с библейским царём Давидом.

Вернуться

15

 Турецкая версия имени Навуходоносор. Имеется в виду вавилонский царь Навуходоносор II.

Вернуться

16

 Имя Александра Македонского в мусульманской традиции. Зулькарнайн – «двурогий», т. е. покоривший оба рога вселенной – запад и восток.

Вернуться

17

 Имя Птолемея в мусульманской традиции.

Вернуться

18

 Мизмар – духовой инструмент, вариация флейты.

Вернуться

19

 Франкийцы – обобщенное название всех европейцев, употреблявшееся в Османской империи в XIX веке.

Вернуться

20

 Имя Аристотеля в мусульманской традиции.

Вернуться

21

 Имя Платона в мусульманской традиции.

Вернуться

22

 Имя Пифагора в мусульманской традиции.

Вернуться

23

 Уди – так называют мастеров игры на уде.

Вернуться

24

 Налины – деревянные туфли на высоком каблуке, которые украшались серебром, перламутром или вышивкой.

Вернуться