С. С. Лазарян, Ю. Ю. Клычников
Польский сюжет в кавказско-черноморских реалиях XIX века. Монография

Авторы:

Лазарян С. С., доктор исторических наук, профессор, профессор кафедры исторических и социально-философских дисциплин, востоковедения и теологии Пятигорского государственного университета;

Клычников Ю. Ю., доктор исторических наук, профессор, профессор кафедры исторических и социально-философских дисциплин, востоковедения и теологии Пятигорского государственного университета.

Под научной редакцией кандидата политических наук, профессора Пятигорского государственного университета В. Е. Мишина.

Изображение на обложке было создано студией «Проспект» специально для настоящего издания.

© Лазарян С. С., Клычников Ю. Ю., 2025

© ООО «Проспект», 2025

Введение

Обозначенная тема – почти безмерна. В российских архивах сосредоточено большое количество документов, ожидающих скрупулезного исследования и выявления новых фактов в указанном направлении. Хотя авторы не являются здесь первопроходцами, описываемые события по-прежнему обладают немалой новизной и малоизвестны для широкой публики. Авторы старались оставаться в рамках объективности, и избранный ими ракурс подачи материала не преследовал целей умаления чьей-либо славы или возведения на кого-либо напрасных инвектив. Хотя поляки были избраны центральным объектом повествования, выдвигались в своего рода протагонисты в исследуемой исторической пьесе, все иные социальные актанты не превращались из-за этого в простых и пассивных фигурантов исторического процесса. Авторы лишь для наглядности вычленяли поляков из гущи исторических событий и людей, помещая их на авансцену исключительно для исследовательских целей и определения их реальной роли и значения.

Материалы, представленные на страницах данной монографии, дополняют предыдущие публикации авторов[1] и проливают свет на обстоятельства, которые ранее по большей части не были объектом пристального внимания заинтересованных наблюдателей ни в России, ни в Польше как из-за существующих долговременных социально-культурных стереотипов, так и по причине исторического идейного соперничества и неприязни, сохраняющихся в политических элитах обоих государств. Информация о поляках, невольно или осознанно послуживших славе Российской империи на Кавказе, долго не востребовалась в Польше не потому, что была труднодоступной, а прежде всего потому, что в ней, вероятно, не очень нуждались, поскольку имперские поляки были потеряны для «польскости», как об этом написал Яцек Легеч (Jacek Legieč), приводя цитату В. Цабана (Wiesław Caban): «…stracona została dla polskości»[2], не бунтовали против России и не шли умирать на баррикады во имя шляхетских идеалов.

В Российской империи перед польскими шляхтичами стоял выбор: оставаться в рамках «polskości» и пополнить ряды мучеников и эмигрантов или реализовать себя на царской службе и перейти на позиции вынужденных коллаборантов. Выбор был делом индивидуальным. Что касается польских масс города и деревни – у них не спрашивали согласия, мобилизовали посредством вмененной рекрутации.

Первый путь был для немногих, политически ангажированных или перманентных фрондеров, чьи социальная роль и статус в условиях имперского доминирования ущемлялись и не могли осуществляться в традиционной форме. Кроме того, бунтовать устремлялась одухотворенная историческими образцами молодежь, захваченная героизмом национальной мечты. В тех условиях это оборачивалось почти катастрофой. Вне этой когорты шляхетства многие, в силу непреодолимости обстоятельств, избирали путь самореализации за рамками политических деклараций, направленных против Российской империи. Одновременно эти люди от национальной польской идеи публично не отказывались и не отрекались.

Из всего многовекового наследия отношений России и Польши авторы монографии сосредоточили свое внимание преимущественно на взаимодействии поляков с Российской империей на протяжении XIX века на отдельно взятой территории – Кавказе. Это, прежде всего, обусловлено как самим интересом авторов к данной проблеме, так и событиями, связанными с ходом завоевания Кавказа Россией и массовым участием в них выходцев из Польши.

Поляки на Кавказе – это большая и многогранная тема, требующая усилий многих исследователей, заинтересованных в выявлении всех сторон данного явления. Авторы не питали иллюзий по поводу того, что им удастся представить полную и всеобъемлющую картину исторического прошлого, связанного с пребыванием поляков в кавказо-черноморском регионе, но постарались в местной повседневности XIX века прояснить роль выходцев из бывшей Речи Посполитой, последствия разделов которой сделали поляков частью исследуемой исторической реальности.

Независимо от того, каким образом поляки попадали на Кавказ, по собственной воле или вопреки ей, они много поспособствовали укреплению позиций Российской империи в крае. Можно даже утверждать, что поляки помогли России завоевать Кавказ, превратив его в неотъемлемую часть Российского государства. С другой стороны, было бы очень интересно увидеть, как пребывание поляков на данной территории отразилось на них самих. Что поменялось, и поменялось ли, в их жизненном опыте от столкновения с реалиями страны, столь далекой по своей социокультурной наполненности и смыслам, от того, к чему они были обучены, к чему привыкли, что определяло характер и цели польского национального существования.

Исследуя биографии отдельных поляков, проживших долгие годы вдали от их родины, можно с большой уверенностью отметить, что они сделались частью жизни кавказского края, вписав свои имена в скрижали местной истории. Вероятно, они надеялись и планировали прожить иначе. Вероятно, ранее они даже не знали или не думали о существовании Кавказа, но жизнь и имперские власти распорядились вопреки их желаниям и мечтаниям.

После войны 1812 г., а затем после драматических событий, связанных с ноябрьским восстанием и войной 1830–1831 гг., а также январским восстанием 1863 г., тысячи их участников вместе с рекрутами-конскриптами проходили службу в рядах Отдельного Кавказского корпуса. В силу своего статуса, как и в силу своей образовательной подготовки, большая часть поляков была задействована во всех службах и по всем частям кавказского края.

Не всех судьба хранила. Многие погибли в сражениях с непокорными горцами или от ран и болезней, или от тягот армейской жизни в крае, к климатическим условиям которого не были подготовлены. Но также многие стали героями и сделали блестящие карьеры на царской службе. Большое число поляков не только на себе испытали все особенности военно-колонизационного существования, но даже отчасти впитали дух кавказского существования и его традиции, овладели языками местных народов.

Отдаленная имперская окраина была пространством социокультурного столкновения и диффузии многих этнических элементов, живших там изначально или пришедших туда в качестве колонистов, военных, чиновников или ссыльных. Часть поляков, пройдя жизненную школу Кавказа, не только радикально поменяли свои взгляды на жизнь или внесли существенные коррективы в свои социальные установки, но и настолько сделались частью вмененного им бытия, что по доброй воле закончили свой земной путь в пределах края.

Среди влияний, оставивших след в жизни многих молодых людей (как поляков, так и представителей других этносоциальных групп), попадавших на Кавказ и соприкасавшихся с культурой и бытом коренных народов, можно выделить, например, страстное желание молодых людей испробовать на себе статус молодца-джигита. Этот статус был окрашен в военной, а через нее и в обывательской среде, неким романтическим флером и одновременно привлекал своей внутренней сосредоточенностью и достоинством, которые отмечались в поведении горских удальцов.

На Кавказе джигитами издревле назывались наездники, отличавшиеся отвагой, выносливостью, искусством лихо управлять конем и владеть всякого рода оружием. Джигитам подражали офицеры, стремившиеся ездить на лошадях, копируя горскую посадку. Покупали горских коней, надевали черкески и горское холодное оружие, участвовали в джигитовках – бешенных скачках с акробатическими трюками, во время которых всадники демонстрировали свою ловкость и умения. Горцы приобретали такие умения с детства в условиях каждодневного милитарного быта, перманентной войны и разбоев. Джигитовка была естественной частью их воинского воспитания. Все остальные, наблюдая за горцами, стремились перенять их наездническую сноровку, проникнуть в самый дух их молодечества, были захвачены этой страстью в силу производимого ею впечатления или по причине общих романтических представлений о кавказской жизни.

Более других на этом поприще, однако, преуспели казаки, для которых Кавказ стал новой родиной. Казаки сделались неразличимы от черкесов или чеченцев, сравнявшись с ними как в джигитовке, как в воинской сноровке, так любви к славе и в бесстрашии. Среди поляков способными выучениками Кавказа были, например, А.А. Иедлинский или Ф.А. Круковский – герои, которые заслужили в войсках славу лихих наездников и отчаянных храбрецов.

С другой стороны, быть джигитом или быть похожим на них суть разные состояния. Подражая внешней стороне жизни горских удальцов, сосредоточившись на внешней атрибутике их образов, редко кто делал их способ существования своим, поскольку смыслом жизни истинного джигита в горской культуре было разбойничество и наездничество – нападения на мирные аулы или станицы с целью грабежа, отгона скота и захвата людей в плен для дальнейшей перепродажи в рабство. «Горские джигиты выезжали погулять не для возмездия притеснителям, а для грабежа встречного и поперечного»[3].

Наездничество и вообще быт удальцов – джигитов с разбойничьей резней по ущельям, горам и засадам были вмонтированы в быт и характер горских народов. Слава лихих наездников была самой драгоценной им наградой, а неприступность гор и пособничество местных жителей предоставляли много способов оставаться вне поля зрения имперских властей.

Все, на кого производили впечатление прославленные джигиты, кто уверовал в то, что они суть символ отваги и храбрости, кто хотел стяжать славы не только в войсках, но и горах, при этом не имея возможности по воспитанию и нравственным установкам принять для себя подлинный способ существования горских удальцов, обыкновенно не шли далее наружного имитаторства. Мода подражать горским героям, сделалась широко распространенным явлением среди дворянской молодежи в кавказских войсках. Этому трудно было противиться в условиях всеобщей романтической увлеченности и всеобщего стремления выделиться из толпы и привлечь внимание к своей особе. Игра в «джигитов» была популярна и среди части молодых поляков, сделалась для них сродни соревнованию, в котором можно демонстрировать не только свои возможности, но и приобрести авторитет в новом для них социокультурном окружении.

Немало поляков, сосланных на Кавказ отбывать наказание за участие в патриотических организациях, превратились там в прославленных и закаленных офицеров Российской армии. Многие поляки отличались в своих подразделениях не только высоким уровнем образованности, как бывшие студенты Варшавского или Виленского университетов, но и неучастием в попойках, бывших обыденностью в гарнизонах крепостей и прибрежных укреплениях. Среди них были Феликс Лисовский, Адам Тржасковский, Францишек Вояковский, Иосиф (Юзеф) Ранжевский и другие. Такие люди преуспевали не только на военной службе, но стали офицерами – исследователями, как тот же Феликс Лисовский, изучавший Абхазию и Сванетию, или Викентий Бентковский, ставший знатоком Ставропольской губернии, или Казимир Прушановский, исследовавший Дагестан и историю мюридизма.

Кавказ не только удивлял или восхищал, не только пугал или устрашал, он также пробуждал поэтические таланты в тех, кто был потрясен его величием и многоликостью, мог сопереживать всему, был всем очарован. Для Владислава Сташельницкого, Тадеуша Лада-Заблоцкого (умер в 35 лет, но оставил много стихов) и Леона Янишевского, горный край стал поэтической колыбелью. Отбывая службу в войсках и проживая в Тифлисе с 1837 г., поляки подружились с известными грузинскими культуртрегерами и поэтами Н. Бараташвили и М. Туманишвили. Грузия, ее природа, общение с местными образованными элитами и простонародным населением, живописная и экзотическая повседневность произвели на них необычайное впечатление[4], способствовали развитию их поэтических наклонностей. Всего в Тифлисе в 30–50-е гг. XIX в. проживало около 5000 поляков, в среде которых сложилась группа из 40 человек литераторов[5]. Сближению поляков с грузинской интеллигенцией много содействовало сопереживание сходных чувств, связанных с потаенными мечтами о восстановлении суверенитета их утраченных государственностей. Поляков как правило тепло принимали в грузинской культурной среде, а «их судьбу грузины отождествляли с собственной»[6] и наоборот, поляки видели в грузинах собратьев в борьбе за свободу.

Польские ссыльные познакомили с Грузией своих соотечественников, пересылая свои художественные тексты, очерки и письма на родину. В польских журналах 1843–1855 гг. постоянно публиковались их кавказские материалы, среди которых были рассказы упомянутого поэта и музыканта Леона Янишевского, находившегося в этой стране до конца своей земной жизни – до 1861 г. Кроме того, о Грузии писали сосланные на Кавказ Станислав Новацки, Бутовд-Анджейкович, Матеуш Гралевски, Казимир Лапчински и другие[7].

В 40–50-х годах XIX века из Польши в Грузию стали прибывать чиновники, педагоги, купцы, участники т. н. «экономической эмиграции». Расселялись они как в Тифлисе, так и в Кутаиси, Гори, Телави, Батуми. Среди тех, кто искал лучшей доли на Кавказе были также инженеры, музыканты, врачи и художники, например, Фердинанд Рыдзевский, Люциан Трусковский, Зигмунт Валишевский и братья Зданевичи[8].

В целом для ссыльных поляков пребывание на Кавказе не было слишком удобным или простым. Тех, кого причисляли в разряд «государственных преступников», упорствующих в своих заблуждениях, не оставляли без присмотра полицейских властей, в том числе и в войсках. От войсковых командиров требовали установить неусыпный надзор за «опасными бунтовщиками», не допускать их влияния на офицеров или солдатскую массу[9].

С другой стороны, часть поляков из упомянутой «экономической эмиграции» селились в крае добровольно, надеясь на удачную карьеру на гражданской службе, коротали многие годы в уездных кавказских захолустьях или областных центрах, составляя заметную часть имперского чиновничества и местного культурного сообщества. Эти люди внесли немалый вклад в развитие имперской окраины, способствовали вместе со всеми другими представителями образованного общества укоренению там европейских начал в разных сферах жизни.

Также добровольно стремились попасть на Кавказ польские офицеры, выходцы из так называемой шляхты-голоты, не имевшие возможности реализовать свой личностный и профессиональный потенциал в своем отечестве, и искавших на русской службе заработков, наград и карьеры.

Сегодня, несмотря на большую сложность и неоднозначность двусторонних отношений между поляками и русскими, российские и польские историки должны вести диалог, чтобы получить возможность осмыслить ключевые проблемы нашего общего исторического прошлого. Исследование жизни и судеб поляков, оставшихся навсегда на Кавказе, или находившихся там какое-то количество лет своей жизни, будут способствовать не только установлению новых фактов, но и станут доказательством неразрывности их с Кавказом, глубокую их вовлеченность в историю формирования одной из частей Российского государства. В этой связи можно таже говорить о наличии некоего социокультурного феномена – польских кавказцах, по аналогии с такой же категорией людей, воспитанных в кавказских условиях – русских кавказцах, которых выявил и описал М.Ю. Лермонтов[10].

Описываемые в монографии события подаются под тем ракурсом, который позволяет выявить присутствие поляков в повседневной жизни южных окраин Российской империи XIX века. Сосредоточенные там многие тысячи поляков были участниками событий, судьбоносных для империи, делали то дело, к которому их призывали, в меру своих способностей и возможностей. Подавляющее их большинство служили честно и проявляли храбрость в сражениях, компетентность и профессионализм на избранном или вмененном им гражданском поприще.

Например, поляки-матросы императорского Черноморского флота – это достаточно экзотическое для многих явление, которого редко касались исследователи. Корабли Черноморского флота, осуществляли крейсерство вдоль Кавказского побережья Черного моря в течение первой половины XIX века вплоть до начала Крымской войны 1853–1856 гг. Авторам удалось выявить и проследить механизм и пути, по которым поляки попадали на суда и во флотские экипажи Черноморского флота, их повседневный быт и участие в противостоянии с горцами Северо-Западного Кавказа и в обороне Севастополя. Однако полученные результаты – лишь начало исследовательской работы в этом направлении, своеобразный манифест, призывающий к действию.

Хотелось бы также сказать несколько слов по поводу польской фронды и ненависти к России, которыми была заражена польская шляхетская элита. Из доступных на сегодняшний день источников и документов авторам удалось обнаружить на Кавказе отдельные ее эпизоды, что можно объяснить либо малым количеством представителей шляхетской элиты в крае, либо местными обстоятельствами, демотивировавшими энергию польской ненависти к русским. Хотя в жизни возможно всякое, и фронда в том числе, но ее присутствие на Кавказе не было критически опасным, не оказало катастрофического влияния на ход событий, и сосредоточивалось в случаях бегства польских дезертиров из войск Отдельного Кавказского корпуса (ОКК) к горцам или в деятельности непримиримых польских эмиссаров, мало преуспевших в отчаянных усилиях превратить Кавказ в орудие своей инсуррекции, даже если вспомнить пример Т. Лапинского.

Среди большого числа поляков, вероятно, были люди, которые не любили Россию, даже относились к ней враждебно, при определенных условиях соглашались вредить ей, но они не составляли подавляющей массы. Это, в то же время, не означало и всецелого расположения, например, польских рекрутов к империи или симпатиях представителей польской «экономической эмиграции» к Петербургу. Жизнь и Судьба забросили их на Кавказ, и они несли выпавший им крест как умели: кто-то смирился, кто-то стремился воспользоваться случаем к собственной пользе, а кто-то мечтал о мести и тайно или явно злоумышлял и действовал против русского царя и России.

Из архивных документов также выяснилось, что среди имперских чиновников, как военных, так и гражданских, существовали предубеждения или настороженность в отношении польских выходцев, но по большей части негативные ожидания не подтверждались. Поляки на службе империи исполняли свои обязанности добросовестно, наряду с представителями всех иных этнических групп, входивших в политическое пространство Российской державы. Вместе со всеми, случалось, рисковали своей жизнью и погибали во время военных действий в составе флотских и корабельных экипажей, рядовыми сухопутных батальонов или были среди храбрых офицеров, отмеченных наградами. Десятки медиков польского происхождения своим самоотверженным трудом спасли жизнь тысячам раненых и больных, находившихся в укреплениях Черноморской береговой линии, в крепостных гарнизонах, в местах расквартирования российских пехотных полков Крымской армии, в морских флотских экипажах и на кораблях Черноморского флота.

Авторы в меру своих сил старались вернуть России и Польше имена людей, чьи жизнь и дела сохраняют наше совместное прошлое, нашу общую славу и гордость, и которые могут содействовать выработке иммунитета против ослепляющей злобы и ненависти. В то же время авторы не настолько наивны, чтобы не понять, лежащих на этом пути трудностей, поскольку естественным остается то, что выстраивающиеся в России и Польше проекты исторической памяти развиваются в форме параллельных версий, конкурирующих друг с другом.

Глава 1
Кавказ и Польша как вызов России

1.1. Destruam et aedificabo[11]

Расширение пределов Российского государства приводило к появлению в его составе новых территорий, которые населяли народы, чей хозяйственный, социокультурный и психофизический облик не всегда вписывался в существовавшие тогда принципы и правила жизненного уклада, практикуемого в России. В этом случае приходилось предпринимать многотрудные усилия по сближению таких сообществ с российскими образцами, предлагая им, по возможности, приемлемые условия сосуществования, и, в свою очередь, испытывая культурное воздействие со стороны новых соотечественников.

Изначально формируясь как полиэтничное пространство, Россия за свою многовековую историю накопила немалый опыт примирения даже недавних антагонистов, «иммунных» к внешнему воздействию и враждебно воспринимающих любые попытки повлиять на привычное для них мироустройство и мировидение.

Необходимость включения столь проблемных земель в состав имперского государства часто предопределялась причинами, связанными с решением геополитических задач по обеспечению внешнеполитической безопасности, снятию реальных и потенциальных угроз или улучшения геостратегической конфигурации, способной предоставить ощутительные выгоды от новых условий выстраиваемого пространства.

Этим можно объяснить упорство и бескомпромиссность в освоении новых владений, целесообразность в обладании которыми не раз ставилась под сомнение как современниками, так и потомками. В этом отношении польский и кавказский вопросы, надолго сделавшиеся головной болью для имперской политической элиты, бывшие очагами нестабильности и разного рода деструкций, весьма примечательны, т. к. служили наглядным примером преодоления изначального отторжения, демонстрируемого сторонами межкультурного и межцивилизационного диалога.

Отношение к полякам и Польше в русском обществе вместе с тем никогда не было однозначным. Наряду с официальным великодержавием существовало немалое число оппозиционно настроенных к властям подданных российского императора, которые видели в поляках пример самоотверженной борьбы «за нашу и вашу свободу». Наиболее радикально настроенные молодые российские дворяне или выходцы из сословия разночинцев сопереживали и даже содействовали их делу. Польская фронда находила парадоксальным образом сочувствие даже среди членов императорской фамилии, готовых понимать и прощать строптивым подданным их шалости и «измены», и даже откровенную ненависть к России.

В этой связи история взаимодействия России и Польши может быть рассмотрена с позиции многовекового соперничества между ними, и вслед за А.С. Пушкиным[12] остается повторить:

Уже давно между собою
Враждуют эти племена;
Не раз клонилась под грозою
То их, то наша сторона.
Кто устоит в неравном споре:
Кичливый лях, иль верный росс?

Следует также отметить, что оценка русско-польских взаимодействий в русской литературе могла быть весьма резкой, доходить до оскорбительных образов. Примером выступал Д.В. Давыдов, который почти угрожал, обращаясь к своим политическим оппонентам: «Поляки, с Русскими вы не вступайте в схватку: Мы вас глотнем в Литве, а вы…м в Камчатку»[13].

Если обратиться к истории российско-польских отношений, то надо подчеркнуть, что на заре становления российской и польской государственности, прежде всего в X в., как Россия, так и Польша стартовали в относительно равных условиях, но сделали ставку на разные центры силы и социокультурного и религиозного влияния: Польша ориентировалась на католический Рим, а Россия – на православный Константинополь. Вызовы, на которые им приходилось отвечать и преодолевать разнородные и многотрудные угрозы, не предоставляли сторонам существенных преимуществ друг перед другом. Хотя на момент принятия в 966 г. христианства Польшей, она уже считалась «самым крупным и лучше организованным славянским государством»[14], а в правление Болеслава Храброго наметилось даже лидирующее положение Польши в Центрально-Восточной Европе.

Россия в то время известная под именем Киевская Русь, развивалась и переживала подъем, опираясь на культурно-политическое и религиозное влияние Византии, «стоявшей выше любого западного центра»[15]. Не будучи вассальным государством Византии, Киевская Русь даже после принятия христианской веры в 988 г. не опасалась включения в состав Восточно-Римской империи, с которой была тесно связана разнообразными узами.

То есть, уже в X в. наметилась разновекторность в развитии России и Польши, хотя обе страны с нуля строили свою феодальную государственность, прокладывали дороги, возводили города, храмы и монастыри. Обеим приходилось противостоять внешней экспансии на своих границах: с запада не ослабевал натиск германо-скандинавских захватчиков, а с востока нападали степные кочевники.

Пережив потрясения XIII–XIV вв., Россия и Польша успешно превратились в крупнейшие государства Восточной Европы. У каждой страны на этом пути были вехи национальной славы – Куликовская битва 1380 г. у русских, и Грюнвальдское сражение 1410 г. – у поляков. Но уже с XVI в. «начинается дивергентное расхождение, постепенно приведшее одну славянскую державу к статусу империи и сверхдержавы, а другую – к исчезновению с карты»[16]. Наметились тогда же коренные морфологические различия во внутреннем устройстве обоих государств: «Россия становится образцом самодержавия, в то время как Польша – символом неуправляемой демократии»[17].

Морфологические различия определялись историческими обстоятельствами и не препятствовали до времени сторонам расти и набираться сил. Почти 300 лет Польша была самым крупным и одним из богатейших государств Европы, простиравшимся от Балтийского моря до Черного моря. В результате активной внешнеполитической экспансии Польше, значительно усилившей свой потенциал благодаря унии с Литвой, удалось подчинить богатейшие земли Украины. Она получила аграрную базу, с помощью которой могла содержать многочисленный слой военной аристократии, занимавшей весьма существенную нишу в польском социуме. Если в России служилое дворянство оценивалось в 3 % от общего числа населения[18], то представителей шляхты в Польше было не менее 8–9 % и «в процентном отношении являлась самым многочисленным привилегированным классом Европы»[19]. Обладавшие политической автономией, шляхтичи не зависели от короля и, будучи самостоятельными вотчинниками, «чьи земли и привилегии унаследованы от воинственных праотцов», могли воспользоваться liberum veto, заблокировав любое начинание сейма[20]. Дворянские вольности Речи Посполитой в итоге приводили к тому, что для управления страной часто «избирались посредственности, которыми легче было манипулировать»[21]. Но зато можно было не опасаться покушений на права элиты, первое время успешно демонстрировавшей свою способность справляться с историческими вызовами как во внутренней, так и внешней политике. Уверенно продвигаясь на восток, Польша постепенно сделалась житницей Европы. Если испанские идальго обрушили на Старый свет драгоценные металлы, то шляхтичи снабжали его своим продовольствием и сельскохозяйственным сырьем. Эксплуатация украинских и белорусских холопов обеспечивала даже небольшим усадьбам значительный экспортный доход, позволявший содержать знаменитую польскую кавалерию, заслуженно пользовавшуюся славой сильнейшей на континенте. Владельцу-пану даже не нужно было вникать в особенности организации хозяйственной жизни своего экспортноориентированного аграрного предприятия, т. к. за него это делал наемный еврей-управляющий[22].

В такой ситуации ожидать развития передовых промышленных производств не приходилось. Необходимые товары всегда можно было приобрести у тех, кто закупал у поляков их сырье и аграрные продукты. В свое время эту проблему Польши отметил Ш.Л. Монтескье, указав на то, «что мы назвали всемирными движимостями, у нее (Польши – Авт.) почти нет вовсе, если не считать хлеба и полей. Несколько магнатов владеет там целыми областями и притесняет земледельцев, стараясь выжать из них как можно больше хлеба, чтобы, продав его иностранцам, приобрести предметы роскоши, которых требует их образ жизни»[23]. За витриной внешнего благополучия скрывался будущей системный кризис Речи Посполитой. Лишь «выход из зоны комфорта» мог дать ей шанс на спасение, но внутренних предпосылок для этого не было[24].

Между тем ситуация в мире претерпела кардинальные изменения. Произошедшая «великая огнестрельная революция» вернула прежний статус «царице полей» пехоте, с помощью артиллерии лишившей ореола славы долго господствовавшую на поле боя кавалерию. Польша «с ее военным делом, основанным на широком применении конницы, и явным недостатком современных укреплений, осталась в стороне от ключевых изменений, что составляли сердце военной революции: затмение конницы пехотой и возрастания значения крепостной войны»[25]. Прежнее торжество польско-литовского оружия «сменилось практически при жизни одного поколения глубочайшим упадком, превратившим Речь Посполитую в «проходной двор» Европы»[26]. Это полякам весьма наглядно продемонстрировали шведы, война с которыми в середине XVII в. стоила им трети населения. В то время как «пасынки судьбы» русские, чуть было не ставшие подданными польской короны, и которых польская шляхта упорно относила к варварам, отказываясь признавать царский титул королевича Владислава и претензии на власть над «всея Русью», преодолев Смуту, создали в итоге империю.

Многонародная страна русских «с ее централизацией, уральскими заводами и колоссальными землями, загодя приобретенными и освоенными на юге и востоке, быстро превращалась в военную державу мирового уровня. При таком балансе сил Речь Посполитая была обречена на поглощение, которое логически довершило периферийное ослабление ее экономики и политической организации»[27].

Сформировавшийся и закрепившийся архетип сознания польской магнатерии не позволил ей консолидироваться даже в обстоятельствах, грозивших потерей суверенитета их отечеству[28]. Последовавшие три раздела страны более чем на столетие прервали самостоятельность государства, некогда являвшегося одним из европейских лидеров, претендовавшего на территорию «Polska od morza do morza»[29].

После 1573 г. в Польше укрепилась теория и практика государственного строя, при которых короли стали избираться сеймом шляхты. Всего было избрано 11 королей. Само государство – Rzeczpospolita – сделалась республикой шляхты, а король – лишь ее слугой[30]. Польская экономика, где благополучие опиралось главным образом на балтийскую торговлю зерном, начала погружаться в стагнацию уже в 1620-е гг. и особенно стала сдавать свои позиции после десятилетия войн: 1648–1652 гг., 1654–1667 гг., 1655–1660 гг. Экономическая стагнация и обнищание городов сопровождались процессами «постепенного окостенения официальной государственной системы»[31]. В XVII в., стал раскручиваться маховик политической нестабильности, когда, начиная с мятежа Зебжидовского, создавшего первую конфедерацию против короля (1606–1609 гг.), «политические фракции начали по любому поводу образовывать вооруженные конфедерации»[32], которые никогда не приводили к решению ни одной из важных проблем страны. Политическая жизнь переживала конституционный паралич, связанный с правом liberum veto. Страна покатилась по наклонной к финансовому краху и потере военной мощи. Даже успех короля Яна Собеского, который разбил турок под Веной (1683 г.), не смог ни изменить негативного развития событий, ни обуздать своеволия шляхты.

Социальная мобильность потеряла гибкость и росла лишь могущественная олигархия (магнатерия) внутри самой шляхты. Семьи магнатов Радзивиллов, Браницких, Чарторижских, Тышкевичей, Замойских, Любомирских, Сапег – «сосредоточили в своих руках большинство наследственных должностей и накопили земельные владения, превышавшие королевские угодья»[33]. Среди усиливавшейся нищеты магнаты вели пышную жизнь, соревнуясь друг с другом в роскоши. Скоро магнатерия сделалась объектом интриг иностранных государств, т. к. все знали, что верность магнатов Rzeczypospolitej весьма сомнительна[34].

Вслед за военным упадком, наступившим после Северной войны 1700–1721 гг., последовали неудачи в международных отношениях. Разделенная несогласиями Польша не могла противостоять ни Карлу XII, ни Петру I. Скоро над Польшей был установлен российский протекторат после битвы под Полтавой (1709 г.), который никогда более не ослабевал и былы положены основания тому периоду в истории Польши, в который она утратила последнюю суверенность. К 1717 г., по мнению польских историков, «была окончательно сломлена воля шляхетского сословия, и оно оказалось неспособным защитить исповедуемые им идеалы»[35]. Ситуация только усугублялась и к моменту смети Августа II в 1733 г. Польша переживала глубочайший кризис: «она была не способна не только действовать, но даже мыслить о собственном спасении. Казалось, что ее граждане были охвачены равнодушием и апатией ко всему, что не совпадало с их личными интересами»[36]. Но «самым ярким проявлением краха позиций Речи Посполитой в XVIII в. было исключение ее из активной европейской политики. Она не только не воспользовалась возможностью избавиться от угрозы со стороны Пруссии (1744, 1756 гг.) или выступить в качестве партнера и союзника России (1735–1736 гг.), но позволила, чтобы в Европе утвердилось стереотипное представление о Польше как стране, безнадежно погрязшей в анархии»[37].

При поддержке прусского короля Фридриха II императрица Екатерина II продвинула на польский престол Станислава Понятовского, своего бывшего возлюбленного, потратив изрядную сумму на подкуп магнатской шляхты. Это был ручной король. Россия контролировала все его действия[38]. Только создание польской шляхтой во главе с епископом Красиньским и семьей Пулавских Барской конфедерации (1768–1772 гг.) и поиски союза с Турцией и Францией для борьбы с Россией, привели к тому, что императрица Екатерина II стала склоняться заменить косвенный контроль над всей Польшей полным присоединением большей ее части к России[39]. По мнению польских историков: «Россия не сумела овладеть ситуацией и восстановить действенную систему протектората, а потому стала склоняться к прусской концепции разделов»[40].

Примечательно, что российская элита изначально не вынашивала замыслов по ликвидации Польской государственности. Речь Посполитая уже не играла сколько-нибудь важной роли в международной политике. До тех пор, «пока Понятовский сидел на польском троне, России не было нужды аннексировать польские земли. Достаточно было протектората»[41]. Перед Екатериной II стояли совсем другие внешнеполитические задачи, а польское направление считалось второстепенным. До 1768 г. имперские власти во внешней политике руководствовались концепцией «северного аккорда», предложенной графом Н.И. Паниным, предполагавшей обеспечить «покой севера» путем союза с «северными» государствами – Англией, Пруссией, Польшей, Данией и Швецией[42]. По мнению А.С. Медякова: «В целом «северный аккорд» играл стабилизирующую роль в регионе, освобождал руки России для более активной турецкой политики»[43].

По мнению российского дипломата П.В. Стегния, «Речь Посполитая в условиях, когда во второй половине XVIII века потенциальная угроза со стороны центрального и северного звеньев «Восточного барьера» была уже значительно ослаблена, являясь для Екатерины II, в отличие, скажем, от короля Пруссии, не столько главным объектом, сколько плацдармом для проведения политики, основной вектор и функции которой имели юго-западное, черноморско-балканское направление и были связаны как со стратегическими замыслами императрицы, так и с ее стремлением стимулировать торговлю южных районов России»[44]. Но опасение, что аморфная и лишенная витальности Польша могла стать трофеем «вероятных противников» в лице Пруссии и Австрии заставила императрицу перейти к более решительным действиям. Разгром Барской конфедерации, Русско-турецкая война 1768–1774 гг. создали условия для разделов Польши. Сама названная война, по мнению русского историка А.Г. Брикнера, во многом была следствием польских смут[45].

Вынужденное приобретение, привело к тому, что Россия получила «Польский вопрос», ставший источником не только внешнеполитических проблем, но и затянувшимся на долгие десятилетия внутренним конфликтом, которому не было найдено положительного решения вплоть до 1918 г. На неопределенный срок выдвигалась на повестку дня задача по превращению не склонной к конструктиву польской ясновельможной шляхты в законопослушных подданных империи.

Стремясь вернуть суверенный статус Речи Посполитой, польские патриоты готовы были жертвовать своими жизнями ради этой цели, но оказались неспособны к объединению. Социальные, конфессиональные и этнические противоречия продолжали раздирать их польское общество многие годы. Ненависть к России становилась важным элементом консолидирующей идеологии, позволявшим несколько смягчать имеющиеся разногласия[46]. Попытки при помощи иноземных держав вернуть им контроль над собственной страной, могли сделать Польшу плацдармом для антироссийской агрессии, порождая ответную жесткую реакцию со стороны Петербурга[47].

Британский премьер Питт предложил идею федеральной системы, «объединяющей все страны северной части Европы против растущей мощи России, – эта идея могла бы спасти Польшу»[48], но не была реализована и вскоре совсем забыта уже потому, что Великобритания была озабочена другими более близкими проблемами – последствиями Французской революции 1789–1793 гг., а также усилением позиций России в Средиземноморье после победоносных войн над османами.

Тем не менее поляки-инсургенты, используя принцип: «враг моего врага ‒ мой друг», искали малейшую возможность навредить России. В арсенале их средств борьбы с Россией совершенно серьезно рассматривались горцы Кавказа как сила, способная спровоцировать беспорядки внутри империи, и в конечном итоге содействовать крушению ненавистного полякам государства-конкурента.

Значение Кавказа для интересов Российской империи в исследуемый период нуждается в пояснении, т. к. часто среди критически настроенного к России политикума, производилось сведение всей проблемы к исключительно колониально-экономическим или геостратегическим приоритетам, что далеко от истины. Как раз хозяйственное освоение региона представлялось при ближайшем рассмотрении малопродуктивной задачей, в силу отсутствия информации об имеющихся здесь природных богатствах. Подтвержденные в наличии полезные ископаемые были сложны в разработке, а самое главное ‒ отсутствовали развитые транспортные коммуникации, которые позволили бы вывозить их за пределы края.

Гипотетический вариант, связанный со строительством здесь соответствующей промышленной базы, воплотить в жизнь было невозможно. Сил и средств в казне для этого не было, а привлечь частный капитал у правительства не получалось, т. к. повышенные военно-политические и экономические риски отпугивали от Кавказа потенциальных инвесторов. Кроме того, в стране и без того было немало привлекательных объектов для финансовых вложений, суливших выгоду без чрезмерной опасности потери денежных средств.

В этой связи представляют интерес те пояснения, которые дал министру финансов графу Е.Ф. Канкрину один из наиболее осведомленных в кавказских реалиях российский генерал А.А. Вельяминов: «Вам известно, что до сих пор в Кавказской области мануфактурная промышленность, можно сказать, не существует. Главные этому причины состоят, кажется, в недостатке капиталов, в недостатке людей образованных, имеющих хотя порядочные сведения в механике и химии, в недостатке сообщений. Всякое мануфактурное заведение требует капитала более или менее значительного»[49]. Всех перечисленных составляющих в Кавказской области не было. Местное купечество, охарактеризованное как «малочисленное», не имело серьезных капиталов и предпочитало зарабатывать на торговле, обеспечивающей быстрый оборот вложенных средств. Потому вкладываться в создание мануфактурного производства желающих не было найдено.

Этим круг проблем не ограничивался: «Недостаток образования и сведений, необходимых для производства мануфактурных работ, есть вторая причина, препятствующая до сих пор введению мануфактурной промышленности в Кавказской области»[50]. Дефицит таких профессионалов ощущался во всей империи. Для беспокойной окраины, каким в ту пору был Кавказ, это становилось еще более непосильной задачей. Расчет на то, что предприниматель, сам не обладая должными компетенциями, сумеет найти грамотного управляющего, содержал значительные риски. Генерал А.А. Вельяминов подчеркивал: «Каким образом человек, не подозревающий, что такое механика, может судить о способностях того, кто будет управлять в заведении его по части механической? Как может он судить, что предполагаемая механиком его машина наиболее соответствует той степени совершенства в произведениях его, которая нужна для успешнейшего сбыта товаров?»[51].

Продолжая разбор тех препятствий, которые не позволяли надеяться на успешное развитие промышленного потенциала края, А.А. Вельяминов вновь поднимал тему недостатка путей сообщений. По его словам, это «одна из главных причин, препятствующих введению в Кавказской области мануфактурной промышленности. Удобные сообщения нужны не только для вывоза мануфактурных произведений, которые не могут быть проданы в области, но и для привоза различных мануфактурных потребностей»[52].

На Кавказе сама природа выступала противником человеческих усилий. При существующем тогда уровне технического прогресса единственным выходом было использование водных коммуникаций. Однако «область отделена от внутренних губерний не только большими расстояниями, но и степями. Волга и Дон облегчают сообщения ее, но мало. Берег Каспийского моря от Астрахани до Баку нигде не представляет удобной пристани. Исключая Кизляра, который лежит недалеко от моря, прочие города Кавказской области отделены значительными расстояниями…»[53], как от морей, так и от судоходных рек.

Наконец ощущался дефицит рабочих рук, что приводило к значительному удорожанию их найма. Примечательно, что привлечение на мануфактуры работников из числа горцев даже не рассматривалось. Дело состояло не в предвзятости к ним генерала Вельяминова, а в мотивации и готовности самих кавказских аборигенов. Архаичные общественные отношения, иммунность к предлагаемым извне новациям, доминирование милитарных ценностей с присущим им увлечением «престижной экономикой» в виде набегового промысла ‒ все это осложняло привлечение и использование местных трудовых ресурсов, к тому же не обладавших необходимыми навыками для участия в промышленном производстве[54].

Таким образом, внутренний потенциал края не позволял рассчитывать на развитие здесь новых отраслей, а потому предложения А.А. Вельяминова были связаны с тем, «чтобы обратить на эту землю внимание капиталистов, торгующих в столицах и во внутренних губерниях»[55]. Привлекать их предполагалось за счет всевозможных иммунитетов и привилегий со стороны правительства, но даже щедрые посулы не убеждали владельцев крупного капитала рисковать им в «стреляющем» регионе. Кавказ не походил на территорию колониального грабежа, а являлся скорее «бездонной бочкой» для российской казны[56]. Хронический дефицит местного бюджета покрывался за счет других, преимущественно внутренних губерний империи[57].

Достаточно быстро развеялись мечты о несметных богатствах кладовых кавказских недр. Даже в Закавказских владениях, казавшихся источником наполнения внутреннего рынка страны колониальными товарами, доходы не покрывали затрат бюджета[58]. Значительная часть полезных ископаемых была попросту не нужна российской промышленности в доиндустриальную эпоху.

В монографии историка Н.И. Покровского встречается категоричное утверждение, что «самодержавие пришло на Кавказ с двумя задачами: захватить для русского помещика плодородные кавказские земли и обеспечить русскому купцу обладание торговыми путями»[59]. Но даже если согласиться с подобным выводом, следует разобраться, насколько это нужно было самим представителям указанных сословий, ради которых все это, по мнению исследователя, и затевалось. Сам автор писал, что «помещики жадно бросались на Северо-Кавказскую степь, расхватывали ее»[60]. Но одновременно он цитировал источник, датируемый 1860 г., гласивший, что застой в развитии местной промышленности «должно считать отсутствие в крае помещиков»[61]. Щедрые раздачи земли, как оказалось, не являлись показателем колониальной эксплуатации и выглядели подобно экономическим «веригам», вкладываться в которые землевладельцы не спешили. Н.И. Покровский обращал внимание, что наиболее крупные раздачи земель практиковались во второй половине XVIII в. ‒ «в эпоху, предшествующую началу мюридизма»[62].

Видимо, это должно было объяснить причину вооруженного противостояния между частью горского общества и российской властью. Но приводимые им примеры были связаны преимущественно со степной частью края, которая не была охвачена упомянутым протестным движением, а народы, наиболее активно проявившие себя в газавате, никогда на этих землях не проживали[63].

Чтобы заселить новое пограничье, власти вынуждены были идти на весьма затратные шаги, обеспечивая переселенцев необходимыми ресурсами и предоставляя всевозможное финансовое вспомоществование. Но даже это не спасало их от большого количества жизненных тягот и высокой смертности, а Кавказ приобретал сомнительную славу «погибельного» даже без учета не прекращающихся там военных действий[64].

Неслучайно в среде переселенцев рождались песни, в которых здешние места никак не напоминали «подрайскую землицу»:

Ты зачем, мой друг, стремишься
На тот погибельный Кавказ,
Ты оттоль не возвратишься, –
Говорит мне томный глас[65].

Российский социолог и культуролог Н.Я. Данилевский, вообще считал южный вектор колонизации наименее привлекательным для российского крестьянства, крайне тяжело адаптировавшегося к местным условиям. Он утверждал, что «Юг для народов севера имеет в себе что-то убийственное. Возьмите для примера хоть поселение русских на Кавказе. К благословенным ли странам Кавказа стремится русский народ, предоставленной к своей собственной воле? Нет, для него Сибирь имеет несравненно более привлекательности»[66].

Можно найти примеры, не соответствующие такому выводу, но многочисленные жертвы среди колонистов не позволяют отказать автору в справедливости его точки зрения. Тем не менее власти настойчиво продолжали осуществлять колонизационную экспансию, сознавая, что без нее не смогут рассчитывать на быстрое экономическое и социально-культурное развитие стратегически важного региона[67].

Даже тогда, когда было сломлено сопротивление «немирных» горцев, а значительная часть наиболее непримиримых противников русской власти предпочла эмигрировать в Турцию, процесс освоения новых земель славянским элементов шел с большим трудом. Волею правительства эти люди попали в совершенно чуждую для их хозяйственного уклада обстановку: «Кругом – горы, дремучий лес и море, все незнакомые картины для степняков. Что им делать? Стали они “робить” хаты и балаганы по низменностям около речек, где никогда не селились черкесы, занимая жилищами своими возвышенности над низинами, в которых они разводили сады и разрабатывали поля. Русские, напротив, поставили хаты в самых низких местах, ниже даже уровня моря, и, разумеется, enmasse заболели лихорадками. Священники и фельдшера пригодились, действительно, очень скоро: одни лечили, другие хоронили, ибо лихорадки при таких условиях выражались осложнениями, которые вели в могилу»[68].

Иллюстрацией происходившего могут выступить впечатления одного из путешественников, посетившего Черноморское побережье Кавказа и испытавшего на себе все сомнительные «удобства», встретившиеся ему в пути. Отсутствие сухопутных дорог заставило его воспользоваться морским транспортом, но тот далеко не везде мог пристать к суше. Он стал свидетелем того, как пассажиры не смогли высадиться в Сочи, о чем поведал, что такие «приключения» являются обычным делом, и порой неделями люди вынуждены дожидаться благоприятных обстоятельств, бесцельно бороздя прибрежные воды, прежде чем судно приставало в нужном порту[69].

Не менее пессимистичными были его впечатления о Сухум-кале: «Говорят, что Сухум-кале – рай земной. Может быть, по климату и окрестностям, для больных грудными болезнями это и справедливо, но самый городок произвел на нас впечатление грязного местечка. Восточный город сказался сразу с того момента, как мы вступили на его землю. Нас окружила толпа носильщиков, едва понимавших по-русски, и между ними не было ни одного русского. Рабочий люд, ищущий заработка, состоит здесь из турок, мингрельцев, имеретин, греков, грузин, армян. Вся эта разношерстная толпа, довольно обтрепанная, высыпала на берег. Заселение русским элементом этого города, взятого нами у турок, под владычеством которых он находился до 1856 года, подвигается весьма медленно. Впрочем, это явление сказывается повсеместно в наших окраинах, отвоеванных у восточных и азиатских народов…»[70].

Еще хуже дело обстояло в горных районах Северо-Восточного Кавказа, которые так и не смогли колонизоваться русскими людьми. Полной неудачей закончилась попытка великого князя Михаила Николаевича Романова организовать слободы на Гунибе и в Карадахе. Наместник добился щедрого финансирования переселенцев, но найти необходимого количества желающих обосноваться в непривычных ландшафтно-климатических условиях в окружении народов, совсем недавно с оружием в руках, выступавших против властей, оказалось затруднительно. Из запланированных 250 семейств удалось склонить к переезду лишь 46. Задуманный в 1868 г. проект был свернут уже в 1874 г. поселенные в горах немногочисленные колонисты не только не стали действенной поддержкой для военных гарнизонов, расположенных там укреплений, но сделались дополнительной обузой, от которой предпочли поскорее избавиться. Социально-экономические интересы в присоединении новых территорий никак не оправдывали тех затрат и издержек, которые несла империя на своем новоприобретенном фронтире. Если бы проблема заключалась исключительно в получении хозяйственной выгоды, то потраченные на Кавказе людские и материальные ресурсы принесли бы куда большую пользу в Южной Сибири, Поволжье и Новороссии[71].

На Кавказе в приоритете была военно-политическая стабильность, обеспечить которую можно было, лишь надежно закрепившись в регионе. Одновременно это был плацдарм, опираясь на который Россия становилась влиятельным игроком в Азии, чье значение постоянно возрастало[72]. По мнению Р.А. Фадеева: «Для России кавказский перешеек вместе и мост, переброшенный с русского берега в сердце азиатского материка, и стена, которою заставлена средняя Азия от враждебного влияния, и передовое укрепление, защищающее оба моря: Черное и Каспийское. Занятие этого края было первою государственною необходимостью»[73].

Поэтому, несмотря на колебания правительственного курса, выражавшиеся в присоединении и оставлении кавказских территорий, окончательный результат был предопределен геополитическими целями и геостратегическими задачами, игнорировать которые империя не могла[74]. Купируя внешнеполитические вызовы, Российское государство приступило к обустройству присоединенных территорий, в очередной раз за свою многовековую историю, формируя из проживавших там народов органичную часть имперского социума.

Логика развития российской государственности привела к тому, что польский и кавказский очаги нестабильности оказались взаимосвязаны, хотя и казались, на первый взгляд, порождением совершенно различных обстоятельств. Задумывавшийся над этой исторической коллизией Р.А. Фадеев отмечал, что «имена Польши и Кавказа проставлены рядом не случайно. Наружной связи между ними нет; материально эти страны составляют два совершенно отдельные центра действия; однако же внутренняя связь не только существует, но даже обнаруживается довольно явственно. Недавно один из значительных европейских дипломатов в Константинополе говорил: «Европа не может видеть с равнодушием покорение Кавказа. Независимый Кавказ для нее так же желателен, как была бы желательна независимая Польша. Независимость Кавказа могла бы даже сильно содействовать в удобную минуту независимости Польши». Действительно, дело шло для России об одном и том же вопросе на Кавказе, как и в Польше; тот же момент нашей истории выразился одинаково на двух окраинах империи. Почти одновременно русский народ встретил в своем естественном росте два препятствия, перед которыми он не мог остановиться, не отказываясь от половины уже совершенного пути: одно на европейском, другое на азиатском рубеже. <…> И там, и здесь покорение противников было не целью, а только средством навсегда обезопасить от вражеских покушений, прочно укрепить за собой свое родное, несомненно нам принадлежащее. В продолжение почти целого столетия Кавказ был для нас буквально «азиатской» Польшей»[75].

Для России мотивация в удержании окраинных территорий определялась не столько и не только иными значимыми категориями, нежели стремлением получить экономическую выгоду и дополнительные ресурсы для политического доминирования. Будучи заложницей геополитических реалий, она, в иных обстоятельствах избавляясь от непосильной ноши разросшихся владений (пример тому Аляска), вынуждена была применять все имеющиеся средства, чтобы сохранять за собой проблемные рубежи. К моменту поглощения польского и северокавказского фронтиров надежды на то, что там возникнут дееспособные и союзные с Россией политические образования, у российского правительства не было. Потому выбор был невелик: либо они становились частью собственного имперского пространства, либо отходили к чужим и враждебным ей геополитическим оппонентам. Гипотетическое сохранение их независимости не гарантировало лояльного, или хотя бы нейтрального соседства и лишь сужало возможность воздействия на эти очаги нестабильности. Потому победила идея разрушить сформировавшуюся там агрессивную вольницу и выстроить предсказуемую модель общественно-политических отношений в рамках российской государственности, опираясь на принцип: destruam et aedificabo.

1.2. Северокавказские рубежи Российской империи

Весьма популярная в последнее время и неоднозначно трактуемая идея «русского мира», возможно, никогда не будет иметь четко артикулируемой формулировки, т. к. вынуждена учитывать самые разные, порой конфликтующие факторы[76]. Можно даже утверждать, что эта социокультурная общность давно переросла этнические рамки, а скорее всего и никогда не была «собственностью» лишь русского этноса. В силу объективных причин она формировалась как многонародная симфония, в которой находили свою нишу представители разных этнических групп со своими языками, конфессиональными особенностями, ментальными установками и традициями.

В этой связи весьма показательно выглядят взаимоотношения славяно-русской общности с автохтонными народами Северного Кавказа, которые, по большей части, характеризовались и имели форму сотрудничества-соперничества, своеобразного партнерства-сосуществования, которое имело корни в отдаленном прошлом. Несмотря на переживаемые время от времени противоречия и столкновения такое симбиотическое сосуществование в итоге значительно усиливало все стороны постепенно развивавшегося межкультурного диалога, позволяло успешно противостоять общим вызовам и угрозам.

Формирование русско-северокавказской общности явилось длительным процессом, занявшим не одно столетие и получившим устойчивую направленность со времени усиления Московского царства. Держава Ивана IV демонстрировала успехи в реализации своих внешнеполитических интересов, поступательно продвигалась, в том числе, в южном направлении и начинала выглядеть в глазах менее преуспевавших соседей как привлекательный субъект-покровитель, способный оказать поддержку в нейтрализации агрессивных притязаний Крымского ханства.

В свою очередь, Москва была заинтересована в усилении своего военно-политического потенциала, а потому достаточно благосклонно относилась к просьбам о подданстве со стороны северокавказских народов. Итогом переговоров с прибывшими в 1552 г. посланниками от западноадыгских обществ стала поездка на Северный Кавказ представителя Москвы Андрея Щепотьева, который должен был на месте разобраться в готовности черкесских племен присягнуть в подданство русскому царю. Вернувшийся летом 1555 г., посол привез известия об их присяге «всей землей» великому государю[77].

В тех исторических обстоятельствах речь шла скорее о военном покровительстве, предоставленном или обещанном Москвой для части местных сообществ. Это событие можно трактовать как важный шаг на первоначальном пути формирования российского Кавказа. По крайней мере, оно указывало на наличие у обеих сторон взаимного интереса к сближению, хотя и не отменяло противоречий, которые почти сразу возникли между участниками начинавшегося диалога. Каждая сторона стремилась сохранять и продвигать собственные интересы, и это нередко перевешивало ценность выстраиваемого сюзеренитета. Даваемые местными владельцами присяги довольно легко нарушались, тем более что и сам покровитель далеко не всегда мог выполнять взятые на себя обязательства по защите новоприобретенных подданных от разнообразных угроз.

Северокавказское этнополитическое пространство отличалось пестротой и значительным внутренним конфликтным потенциалом. Региональные лидеры весьма ревниво следили за успехами друг друга и были готовы стать на сторону той силы, которая была враждебна их конкуренту. Альтернативой пророссийскому выбору был турецко-крымский вариант вассалитета, которым можно было шантажировать Москву. Этот устойчивый фактор определял причудливые коллизии русско-горского симбиотического партнерства, делая вчерашних друзей врагами, а непримиримых противников – верными подданными[78].

Достаточно устойчивый альянс сложился у Москвы с кабардинским князем Темрюком Идаровым. Помимо участия в совместных походах, он стал еще и тестем царя Ивана IV, выдав за него свою дочь Марию[79]. Сам факт женитьбы говорит о достаточно высоком авторитете местных владельцев в глазах царя, который весьма щепетильно относился к своему статусу и не стал бы связывать судьбу с недостаточно влиятельной фамилией. Кроме того, Россия получала формальное право своего присутствия в крае, тем более что и сам Темрюк просил прислать к нему отряд с «огненным боем» на постоянной основе. В 1567 г. на левом берегу реки Тетек против устья реки Сунжи был возведен Терский городок, с которого началась практика фортификационного закрепления за Россией нового пограничья[80]. В дальнейшем это получило логическое продолжение в строительстве Кавказской кордонной линии. Подобная практика сохранялась вплоть до середины XIX столетия, став неотъемлемой частью российской политической стратегии в регионе.

Присутствие русских вооруженных сил сулило определенные перспективы для тех обществ, которые до этого были оттеснены на периферию местной жизни, фактически заперты в горах. Примечательно, что под защитой гарнизона Терской крепости достаточно быстро начинает формироваться располагавшаяся поблизости полиэтническая слобода, и новые местные владельцы выражали готовность присягать русскому царю[81]. Их приверженность Москве подтверждалась на поле брани и в помощи российским дипломатическим миссиям, которые периодически посещали Кавказ.

Политическая активность русско-северокавказских отношений сохранялась неизменно вплоть до начала Смутного времени, когда поставленная на грань выживания Россия, была вынуждена ограничить свое присутствие в крае. Но даже в этот непростой период на Северном Кавказе сохранялись силы, которые продолжали придерживаться пророссийской ориентации[82]. Постепенно восстанавливаясь после затяжного социально-политического и династического кризиса, осложненного иностранным вмешательством, Московское царство в первой половине XVII в. вновь начинает уделять внимание далеким северокавказским рубежам. Убедившись, что здесь не приходится ожидать консолидированной позиции со стороны местных центров силы, Москва выстраивает диалог с теми представителями местной элиты, которые демонстрируют свою состоятельность и готовность к сотрудничеству.

Внутрирегиональное соперничество в северокавказском крае продолжало сохраняться даже при наличии общего сюзерена, власть которого не снимала имеющихся местных противоречий. Предпринимаемые дипломатические усилия не всегда способствовали примирению конфликтующих сторон, а потому рассчитывать на стабильность и предсказуемость ситуации в крае без наращивания там своих военных ресурсов не приходилось, тем более что Кавказ постоянно находился в поле зрения геополитических конкурентов России в лице Персии и Оттоманской Порты.

Новый этап в русско-северокавказском сближении был связан со временем правления Петра I, когда российский император, рассчитывавший на создание нового транзитного маршрута на Восток, организовал в 1722 г. поход на Каспий[83]. И хотя первоначальный замысел оказался неосуществим, важность укрепления позиций империи на кавказском рубеже не оспаривалась. Даже уступив значительную часть завоеваний Петра Великого, его преемники продолжали увеличивать здесь военное присутствие. Знаковым событием стало основание в 1735 г. города-крепости Кизляра ‒ форпоста империи на Северо-Восточном Кавказе[84]. Создавались новые условия для экономического и социокультурного освоения региона Россией.

Укрепление позиций России в регионе вызывало нервную реакцию в столицах Персии и Османской империи. Потому российским уполномоченным на Кавказе приходилось действовать в условиях весьма жесткого противодействия со стороны геополитических конкурентов. Персы и турки имели немало сторонников среди местного населения, готовых вооруженной рукой поддержать своих покровителей-единоверцев. Одновременно у местных элит появлялась возможность для маневра в политико-дипломатической игре, воспользовавшись противоречиями между крупными игроками «кавказского треугольника», добиваться выгодных условий для ситуативного сотрудничества.

Специфичность ситуации заключалась в том, что на умонастроения горских владельцев в силу их исторического опыта, сильное воздействие оказывали военные победы и демонстрация силы со стороны потенциального покровителя. Военные успехи России в кавказском крае привели к тому, что в Петербурге в течение всего XVIII столетия нередко можно было видеть делегации от различных северокавказских обществ, которые искали там покровительства российских монархов и высказывали желание присягнуть на верность империи. Как правило, встречали их весьма благожелательно, но весьма сдержанно и избирательно решались удовлетворять высказываемые просьбы. Будучи заинтересованным в лояльности местных племен, российское правительство одновременно осознавало и просчитывало возможные издержки, которые могли последовать за каждым неверным шагом[85]. Наконец ожидаемые пользы могли не оправдать издержек и грозили репутационными потерями, превышавшими по своей совокупности потенциальные приобретения. Кроме того, опыт общения с горскими владельцами останавливал царскую отзывчивость, поскольку хорошо знали их неустойчивость и легковесное отношение к неминуемым обязательствам перед российским государством.

В 1777 г. начинается возведение правильной военной Азово-Моздокской линии, состоящей из 10 крепостей, предназначенных для пресечения возможных прорывов из Закубанья турок и их горских союзников[86]. Стремление османского руководства вернуть потерянное влияние на Кавказе и в Причерноморье для Петербурга секретом не являлось, а потому там не исключали возможность новой войны с турками. Столичные власти требовали от кавказского военного начальства ускоренной работы по возведению кордонной линии, чтобы прочно армировать российское пограничье, постепенно заселяемое лояльными подданными, поскольку горцы также были слишком опасными противниками, чтобы позволить относиться к ним легковесно и без должного опасения.

Реализация этого проекта имела серьезные издержки, т. к. неминуемо встретила недовольство со стороны части местной элиты. Кабардинские владельцы не без оснований опасались, что наличие российских военных сил перечеркнет их стремление позиционировать себя в качестве региональных лидеров, которые брали на себя заманчивую роль ретранслятора между империей и местными народами со всеми присущими такому статусу преференциями и финансово-политическими выгодами.

Начавшаяся в 1787 г. новая война с Турцией продемонстрировала своевременность и оправданность шагов российского правительства. И в дальнейшем эта практика была продолжена, став частью стратегии России по распространению своей власти на весь регион Северного Кавказа. Процесс модернизационного преображения Северного Кавказа, начатый Российской империей по мере освоения новых южных территорий, имел разноплановый характер. Среди предпринимаемых усилий большое значение придавалось урбанизации региона, что в перспективе должно было обеспечить создание новой модели социокультурных отношений, потеснить присущую местным горским сообществам архаичную локальность.

Действовать приходилось буквально «с чистого листа», т. к. в регионе в прошлом отсутствовали городские центры как таковые и к ним не было местных предпосылок. Существовавшие крупные поселения не имели всех необходимых городу и городскому образу жизни черт, т. е. не аккумулировали хозяйственные, политические, культовые и административные функции, которые и делают населенный пункт городом. Не были застроены зданиями различного назначения, которые «вносят новую пластическую и смысловую интонацию в общую атмосферу городской жизни»[87]. Соответственно, городская культура с присущим ей приоритетом надэтнических ценностей отсутствовала[88].

Привнося городской образ жизни, империя наносила удар по местному традиционализму, готовила почву для появления людей, готовых к активной межкультурной коммуникации, на которых в дальнейшем можно было опираться в выстраивании диалога с новыми подданными. В тогдашних реалиях Северного Кавказа урбанистические начала могли водворяться в крае почти единственно усилиями военной колонизации, когда целая цепь фортификационных сооружений протянулась от Каспийского до Азовского морей, заложив основу будущим городским центрам региона. Укрепления сделались стержнем последовавшей потом масштабной казачье-крестьянской колонизации. Частная инициатива и государственная воля совместно приступили к преодолению фронтира (пространства неопределенности) на южнороссийских рубежах. Они вместе с тем порождали новую социально-культурную идентичность, для которой стали присущи черты русского государственного сознания и кавказско-горского кланового патриотизма.

Возведенная кордонная линия позволила обеспечить относительную безопасность для масштабных хозяйственных и социокультурных новаций, которые стали внедряться в местную повседневную практику. Постепенно укрепления начали терять свою военную функцию, на смену которой приходили каждодневные хозяйственные и бытовые приоритеты. Даже сторонние наблюдатели отмечали тот факт, что российские укрепления притягивали к себе горцев, которые стремились укрыться «за гранью дружеских штыков»[89]. Очень скоро «по всей линии племена, угнетаемые другими, а также отдельные лица, стремящиеся избегнуть мести, пришли под защиту русских и образовали ядро колонии…»[90]. Все это предопределило специфичные русско-европейские и восточные черты местных городских центров, ставших, помимо прочего, очагами христианско-мусульманской полифонии[91].

Российские социентальные ценности – идеи, принципы, идеалы, цели, к которым, по мнению имперского общества, необходимо было стремиться – постепенно перемалывали прежнюю замкнутость и гомогенность, которые были присущи горской ментальности. Азово-Моздокская линия и возникшие на ее основе новые пограничные рубежи в итоге вели к постепенному ослаблению фронтирности на Северном Кавказе, отодвигая и сжимая пространство неопределенности в пользу имперского образа существования.

Следует отметить, что в выстраивании своей северокавказской политики Российская империя в немалой степени оказалась заложницей внешнеполитических факторов. Включение в состав России в 1801 г. Картли-Кахетинского царства фактически не оставляло выбора и принуждало начать открытое противостояние и соперничество с соседними Оттоманской империей и Персидской державой за влияние на Кавказ. Это породило целую серию вооруженного противоборства между ними: русско-персидские войны 1804–1813 гг., 1826–1828 гг.; русско-турецкие войны 1806–1812 гг., 1828–1829 гг., которые позволили России добиться военно-политического доминирования в регионе.

Реакция местных народов на изменения в их жизни в этой связи была нередко враждебной российским усилиям. С приходом русских стали меняться вековые устои, отказываться от которых местные народы и их элиты не выказывали большого желания. По мнению российских администраторов, «всякое нововведение, изменяющее вековые обычаи, чрезвычайно трудно к введению везде, но особенно в здешнем крае, а потому в подобных случаях надобно действовать с большой осторожностью. Насильственные меры не только не принесут добра, но могут иметь очень дурные последствия»[92]. В реальной жизни для соблюдения разумной осторожности не доставало дальновидности или выдержки, отступавших под напором нетерпения.

Кавказских горских жителей часто в российских военно-политических кругах «считали народом до крайности непостоянным, легковерным, коварным и вероломным потому, что они не хотели исполнять наших требований, несообразных с их понятиями, нравами, обычаями и образом жизни. Мы их порочили потому только, что они не хотели плясать по нашей дудке, звуки которой были для них слишком жестки и оглушительны»[93].

Среди факторов, которые болезненно сказывались на предлагаемой и выстраиваемой модели сосуществования, следует упомянуть феномен работорговли и наездничества, имевшие широкое распространение в крае. Уже в античный период регион являлся поставщиком «живого товара»[94]. В дальнейшем эта практика не только не прекратилась, но и получила новый размах, т. к. существовавший устойчивый рынок сбыта в Оттоманскую Порту подстегивал интерес к такому занятию[95]. Внутрикавказские потребности в рабстве были невелики, а потому рабов отправляли на продажу за пределы региона. Российская империя, взявшись за освоение края, вынуждена была пресекать такого рода деятельность, как несоответствующую имперскому представлению о гражданском устройстве общественной жизни и христианским заповедям.

Эти особенности местного уклада жизни использовали державы, которые боролись с Россией за доминирование на Кавказе[96], они подстрекали горцев продолжать их сопротивление русским нововведениям. Одним из объектов горских набегов сделалась Грузия, где горская экспансия в XVIII в. была одной из причин серьезного социального и экономического кризиса, поставившего ее народ на грань физического существования. Грузинский историк К. А. Бердзенишвили и другие авторы считали, что набеги горцев были явлением, исторически угрожавшим экономическому и культурному развитию Грузии[97].

От горских набегов страдали также и достаточно отдаленные от кавказских ущелий территории Турции и Ирана[98], провоцируя рост военно-политической напряженности между ними и Россией. По мнению М.М. Блиева, первоначально горское наездничество было «своеобразным способом перераспределения собственности внутри отдельных обществ», а позже, когда вольные сельские общества стали выходить из стадии эгалитарных отношений к иерархическим, «набеги обрели особый размах и явились агрессивным средством собирания собственности»[99]. Кроме того, набеги были средством социализации и изменения социального статуса для местной молодежи, когда, например, «до того безвестный юноша мог воротиться героем, богачом, человеком влиятельным, идолом красавиц горянок»[100].

Была у горского наездничества и третья составляющая – оказывать давление, запугивать и препятствовать России укрепляться на Кавказе. Большие отряды нападали на казачьи станицы, крестьянские села и даже города, жгли и разрушали их, убивали и уводили в плен население. Именно эта сторона наездничества была наиболее неприемлема для России, и она всегда отвечала военными экспедициями в горы – разрушать и жечь горские селения, чтобы неповадно было.

Из Петербурга требовали, чтобы местные кавказские начальники всеми силами препятствовали горцам (лезгинам) нарушать границы Грузии и «иметь недреманное смотрение» за заграничными жителями, особенно приезжавшими из турецких владений по различным надобностям. В российской столице опасались шпионов и подстрекателей[101]. Британский историк Дональд Рейфилд (Donald Rayfield) утверждает, что «аварские дружины из тысяч воинов бродили по Кахетии и Картли: открытого сражения они избегали, но чинили страшные опустошения»[102], а турки стали нанимать лезгин, «чтобы оттеснять русских» не только из Кахетии, но не позволить им напасть на Ахалцихе. Лезгин и других дагестанцев не нужно было долго уговаривать, поскольку они давно «считали Картли, Кахетию и Россию одним и тем же врагом: участились набеги и похищения»[103].

Продвижение России в пределы Кавказа, стремление российских властей переформатировать местные нравы по имперским лекалам, попытки нейтрализовать практику наездничества и работорговли привели к затяжному кризису в российско-горских отношениях, вылившемуся в феномен Кавказской войны (1817–1864 гг.), преодолеть который удалось лишь ценой немалых жертв со стороны всех участников противоборства[104]. Подавлять приверженность к архаике северокавказского традиционализма приходилось силовыми методами. По мере усиления российского присутствия в крае на подконтрольной ей территории размах работорговли и набеговой практики значительно сократился. Посетивший в 1818 г. селение Эндери в Дагестане А.С. Грибоедов отмечал, что там, где некогда «выводили на продажу захваченных людей, – ныне самих продавцов вешают»[105].

Инициатором таких мер был «прокуратор Кавказа» генерал А.П. Ермолов, жестко пресекавший работорговлю в крае. Он требовал того же от местных владельцев, которые таким образом должны были доказывать свою лояльность российскому престолу. Благодаря предпринятым усилиям удалось многократно сократить число невольников, вывозившихся в Оттоманскую Порту. Среди них преобладали жители Грузии, но встречались и русские солдаты[106]. Неудивительно, что, проводя военные экспедиции в горы, генерал требовал от горцев выдать ему всех пленных и беглых, а в случае неповиновения грозил наказать виновников[107]. Генерал А.П. Ермолов, который к карательным экспедициям прибавил блокаду гор, был последовательным в своих действиях и оказывал ответное грозное давление на противников «с обязательным закреплением замиренных территорий» за русским влиянием[108].

Вместе с тем, когда генерал Ермолов считал для себя удобным использовать практику работорговли для оказания давления на непримиримых к русским горцев, он отдавал приказы продавать их в неволю, фактически придерживаясь местных традиций, которые должен был отменять[109]. Законы империи нередко оказывались невыполнимы в условиях господства архаики, и российские властные структуры вынуждены были принимать это как данность, используя местные традиционные методы в своих целях. Такие случаи, однако, не были правилом, и государство целенаправленно вытесняло торговлю людьми из жизни местных народов. Периодически практиковавшийся русскими захват горцев в плен диктовался необходимостью получить «обменный фонд» для вызволения из плена и рабства собственных соотечественников[110].

При данных обстоятельствах иногда случался парадокс по причине неоднозначного восприятия горцами перспективы быть проданными на чужбину. Для многих это был шанс сделать карьеру или повысить свой статус, особенно если речь шла о женщинах, предназначенных для гаремов знатных турок. Об этой особенности местных реалий не раз писали современники, отмечавшие, что «…женщина, которая провела свою молодость в гареме богатого перса или турка, возвратясь в свою родную страну, одетая во все свои наряды, никогда не перестает возбуждать в памяти ее юных подруг желание последовать ее примеру…»[111].

Из-за действий России «вследствие ограниченной торговли между жителями Кавказа и их старыми друзьями, турками и персами, цена женщин значительно упала; те родители, у которых полный дом девочек, оплакивают это с таким отчаянием, как купец грустит об оптовом магазине, полном непроданных товаров»[112]. Потому, когда происходило освобождение невольников из рук контрабандистов, часть горянок, отвозимых на продажу, вместо слов благодарности набрасывались в гневе на русских моряков с кулаками и даже готовы были от досады покончить с собой.

Российские власти освобождали рабов не только во время проведения военных экспедиций. Широко практиковался обмен и выкуп несчастных, причем нередко шли на неэквивалентный обмен, лишь бы добиться результата. Впрочем, усилия чиновников были не столь эффективны, как частная инициатива. Как правило, действовать старались через посредников, которые пользовались доверием обеих сторон. Очень часто к этой деятельности подключали армянских купцов, которые имели обширные связи по обе стороны Линии[113]. За такую деятельность они нередко награждались медалями, которые весьма ценились между ними[114].

Помощь и защиту беглецам, которые смогли сами вырваться из плена, оказывали независимо от их этнической и конфессиональной принадлежности. Об этом знали и стремились укрыться в российских пределах невольники, захваченные не только на территории самой империи, но и в сопредельных странах. Еще до присоединения Грузии, которая немало претерпела от горских набегов, ее подданные, оказавшиеся в рабстве, пробирались к русским станицам и укреплениям. Так нашел спасение будущий автор поэмы «Бедствия Грузии» Давид Гурамишвили, захваченный примерно в 1728 г. партией горских «хищников», но сумевший бежать и после тяжелейших испытаний вышедший к Тереку. О перенесенных злоключениях он позднее рассказал в стихах, посвященных нелегкой судьбе своей Отчизны[115].

Судьбы большинства пленников были мало известны широкой общественности. О них знали лишь близкие и те, кто по долгу службы обязан был заниматься данной проблемой. Но в ряде случаев похищения получали широкий резонанс. Так стало известно о захвате в плен княгинь А.И. Чавчавадзе и В.И. Орбелиани, которые стали жертвой вторжения отрядов Шамиля в Грузию. Вопрос об их освобождении обсуждался на самом высоком уровне. Чтобы освободить знатных невольников их обменяли на сына Шамиля – Джамалуддина, который в свое время был выдан российским властям в качестве заложника-аманата. Другим жертвам набега горцев повезло меньше, и они остались в плену[116].

После формального присоединения Кавказа к Российской империи практика работорговли хотя и была ограничена, но полностью изжить ее не удавалось. На неподконтрольных территориях по-прежнему томились сотни пленных, которых горцы, пользуясь услугами контрабандистов, пытались переправить в Турцию[117].

Зная об этом, контрабандисты стремились всячески скрывать информацию о том, какой товар они вывозят с кавказского побережья. Нередко, видя, что не успевают скрыться от преследования, они избавлялись от пленников и топили их в море[118]. Ни военные меры, ни дипломатические усилия России не могли пресечь эту деятельность, которая имела немало покровителей и тайных помощников среди знатных османских сановников[119]. Некоторые из них сами организовывали каналы по доставке контрабандного товара и занимались продажей людей.

Активно торговали рабами выходцы с Северного Кавказа, которые перебрались в Порту, но сохранили обширные связи среди соплеменников. Они готовы были нести любые издержки, вызванные русской блокадой, т. к. получаемая прибыль с лихвой перекрывали возможные потери груза. Если на кавказском побережье можно было приобрести женщину за 200–800 рублей, то на рынках Турции она уже стоила до 1500 рублей. По данным российских источников на 1837 г., «из Черкесии вывозят ежегодно до 4000 невольников и невольниц в разные места Турции»[120]. Вплоть до завершения военно-политического покорения региона и массового исхода горцев за пределы империи справиться с этой проблемой российские власти не сумели.

К началу 60-х гг. XIX в. кризис в русско-северокавказских отношениях в немалой степени удалось преодолеть, хотя его рецидивы и продолжали оказывать влияние на ситуацию в крае. Это стоило всем сторонам противостояния значительных демографических и экономических потерь, но – как ни парадоксально – стимулировало процесс межкультурной коммуникации, поскольку с выбыванием наиболее пассионарных приверженцев старины, разрушались социально-культурные крепости и ослаблялась иммунная устойчивость, в целом характерная для местных обществ. Последовавшая вслед за прекращением военных действий череда реформ стимулировала быстрое социально-экономическое развитие Северного Кавказа.

Оборотной стороной тотального обновленчества стал «культурный шок», который испытали местные народы Северного Кавказа, вырванные из привычного, традиционного мироустройства с его архаичным эгалитаризмом. В условиях региона, где еще недавно велись активные военные действия, это вылилось в рост уголовного насилия, которое долго дестабилизировало местную жизнь

Целый ряд причин препятствовал внутриэтнической консолидации северокавказского региона. Господствовавшие там «патриархально-родовые общественные институты не были предназначены для решения «общенациональных» задач. Они обеспечивали единство, управляемость и гармонию на микроуровне общины и ее разновидностей. В более крупных социумах (даже этнически гомогенных) эти архаические механизмы в качестве единого организующего начала не действовали»[121]. Для этого требовались государственно-политические институты, которые предстояло внедрить в местную почву Российской империи.

1.3. Кавказ в 30–50-х годах XIX столетия как средство борьбы с Россией

Кавказ, прежде всего, для Европы или Оттоманской Порты был средством и местом антироссийского влияния, сосредоточием антироссийской деятельности, орудием сокрушения ее государственности. Этому в немалой степени способствовало не только активное неприятие присутствия России в регионе со стороны местных горских обществ, но и то, что Кавказ сделался местом агрегации и аккумуляции многих беспокойных элементов: ссыльных преступников, старообрядцев, беспутных чиновников и оскандалившихся офицеров, непослушных воле помещиков крестьян, отданных в рекруты, которыми пополнялись батальоны Отдельного Кавказского корпуса (ОКК), беглецов всех мастей, разнородных злоумышленников, пройдох и авантюристов. Они, хотя и не представляли там большинства, но занимали заметное место в имперском сообществе, утверждавшемся в кавказском крае.

Недруги России ожидали, что, например, «непокорные поляки, принужденные служить в русской армии, или уроженцы России, признанные виновными в том, что придерживаются мыслей, неодобряемых правительством», и призванные в Кавказскую армию, что для них означало ссылку, должны были в таких обстоятельствах превратиться «в самых непримиримых врагов России»[122]. Сонм этих потенциальных недругов Российской империи могли пополнить дезертиры из казаков, солдат или поляков, искавших убежища среди горцев.

В британских политических или околополитических кругах (журналисты, публицисты) видели Кавказ острым и опасным оружием против России[123]. Они даже нашли подходивших для использования этого оружия людей. Там считали, что после 1831 г. многие поляки, странствовавшие без родины, без дела в Англии, Франции и других странах Европы, «кормясь жалкой пищей, предоставляемой из великодушия, несмотря на то, что это люди, отмеченные талантом и храбростью, ни один, имеющий высокое положение, все еще не нашел свой путь на Кавказ – пристанище исключительно пригодное для сражения против их давнего и непримиримого врага»[124]. Англичане надеялись без особенно больших затрат и без принесения жертв со стороны своих подданных нанести максимальный вред России, даже сокрушить ее, используя против русских озлобленных поляков.

Э. Спенсер подчеркивал, что если бы малое число этих людей приехало на Кавказ и добавило свои знания, опыт и военную тактику к мужеству и непримиримости черкесов, то «через несколько лет поляки могли бы перенести войну в самое сердце России, ослабить возможности ее правительства и, вероятно, в конечном счете, преуспеть в освобождении своей страны»[125]. Многим в британском политикуме этого очень хотелось, а потому они выходили в своих мечтаниях за пределы существовавших реалий.

Англичане подталкивали поляков думать и надеяться, что «одержав однажды победу, они могли обрести в качестве союзников донских и кубанских казаков, многие из которых признают общее свое происхождение с поляками»[126]. Малороссы, по мнению пристрастных наблюдателей, бывшие костяком и социальной базой кубанского казачества, мечтали о восстановлении Запорожской Сечи[127]. Они были уверены, что «казаки колеблются в своем верноподданничестве»[128] российской монархии.

Англичане также назначили поляков, казаков быть оружием против России, исходя из опыта отслеживания перебежчиков и дезертиров из ОКК, которые составляли половину общей численности беглецов, а также и черкесов, отмечая степень их непримиримости и ненависти к русским, существовавших и поддерживаемых в черкесских горах. Английская разведка, опираясь на сведения, подаваемые британскими агентами, находившимися в разное время среди черкесов (Э. Спенсер {Edmund Spencer}, Дж. Белл {James Bell}, Д. Уркварт {David Urquhart}, Дж. Лонгворт {John Longworth}, Найт {Knight}, Стюарт {Stuart}), подчеркивала, что случаи дезертирства происходили гораздо чаще и были гораздо многочисленнее, чем российские власти готовы то были признать. «Большинство дезертиров составляли рядовые солдаты и казаки, бежавшие от правосудия или притеснений со стороны командиров. Некоторые просто предпочитали несколько лет на воле двадцати пяти годам тяжелой военной службе»[129], а часть казаков или поляков, обращались в ислам, женились на местных горских женщинах и принимали активное участие в набегах на российское пограничье. Так, например, поступил бежавший к адыгам в 1841 г. казачий офицер Семен Атарщиков, сделавшийся одним из опаснейших злодеев, прятавшихся в горах[130].

Кавказ был удобным средством разведки для англичан, который они стремились задействовать в полной мере. Британский разведчик Артур Конолли {Arthur Conolly} в 1829 г. посещал Кавказ проездом из Москвы, оценивая все, что ему удавалось увидеть в Кавказской армии: «офицеров и солдат, их вооружение, выучку, мотивацию и моральные качества»[131]. В 1836 г. два английских агента появились среди натухайцев, приглашая их написать просьбу о помощи на имя английского короля и послать в Европу своих депутатов. Англичане прибыли из Трапезунда на турецком судне и сошли на кавказский берег в урочище Вардане[132]. На Кавказе англичане «развернули новый фронт шпионской войны», чтобы иметь возможность «ударить по русским тылам чужими руками, чтобы не дать России закрепиться в Азии… потому что Кавказ станет плацдармом для русской атаки на Индию»[133].

Помимо сухопутной разведки, британские агенты проводили ее и с моря. У российских берегов были замечены шхуна «The Lord Charles Spencer», под управлением шкипера Вильяма Мильварда {William Milward}, а также пароход «Плутония» – капитан Дринкватер {Drinkwater}[134], занимавшиеся промерами морского дна на рейдах крымских портов. Другая английская шхуна «Vizard» под управлением шкипера Лови {Lovey} искала и поднимала в Наваринской бухте потопленные в 1827 г. орудия, чтобы впоследствии отвезти их на Кавказ. Шхуна принадлежала Д. Уркварту в совокупности с другими лицами.

Д. Уркварт, сделав для черкесов знамя независимости собственного изобретения, собирался с ним прибыть и вручить его горцам для поддержки всеобщего восстания. Этот человек обладал одной отличительной чертой, так высоко ценимой тогдашним шефом английской секретной службы Джереми Бентхемом {Jeremy Bentham}: «абсолютной, глубокой и бесповоротной неприязнью к России»[135]. Повсеместное и постоянное противостояние России сделалось его навязчивой идеей. Он не переставал заявлять, что, «если ничего не будет противопоставлено этой злокозненной мощи, из российского лона вскоре возникнут политические катаклизмы, которые разорят Европу»[136].

Уполномоченный британской короной Д. Уркварт совершил несколько секретных миссий, прочесывая «географическое поле в центре мощного соперничества, противопоставляющего Великобританию Российской империи»[137]. Прожив определенное время в Константинополе, одном из центров антироссийской европейской и турецкой агентуры, он сделался туркофилом. Д. Уркварт, которого сами «коронованные головы» называли между собой «больным европейцем», в своих сочинениях и выступлениях в британской прессе «создает образ Турции как примера организации, цивилизации, терпимости и демократии»[138]. Сделавшись другом пашей и «самых высокопоставленных лиц оттоманского режима … он посвящает значительную часть своего времени для организации поддержки борьбы черкесов, пытаясь превратить их в верных союзников британских интересов»[139].

Благодаря рекомендациям Сефер-бея Зана он становится первым английским агентом, сумевшим проникнуть в Черкесию в 1833 г. Затем последовали еще несколько проникновений в горы в 1834 и 1835 гг. Д. Уркварт передавал черкесам письма от британских и турецких официальных лиц, в которых содержались призывы «упорствовать в мятеже, обнадеживая скорой подмогой как со стороны Высокой Порты, так и со стороны Англии»[140].

Д. Уркварт бомбардировал Лондон меморандумами через посредство британского посланника в Константинополе лорда Понсонби {Ponsonby}, в которых настойчиво повторял, что «если мы не остережемся, Россия завладеет Кавказом и всем влиянием, которое даст ей это, на Турцию и Персию»[141]. Горячность и пафос агента, пользовавшегося симпатией Букингемского дворца, даже встревожили шефа Foreign Office лорда Пальмерстона {Palmerston}, который стал опасаться возможностью войны с Россией из-за действий Д. Уркварта, этого «подожженного корабля, пущенного в Босфор»[142].

Агентурная деятельность позволила Д. Уркварту познакомиться с поляками, участниками восстания 1830 г. против русской власти. В Париже, в «Отеле Ламбер» {Hotel Lambert} у Адама Чарторыйского {Adam Czartoryski}[143] в 1834 г. он познакомился и подружился на общей почве ненависти к России с графом В. Замойским {Zamojski}, через которого и по протекции которого получил доступ к конфиденциальным документам русской дипломатии, найденным и вывезенным из Варшавы. Д. Уркварт стал месяц за месяцем публиковать их в журнале «Портфолио», «чтобы открыть миру истинные, безнравственные намерения Российской империи»[144].

В Смирне стояло несколько купеческих судов под английским флагом, нагруженных контрабандным товаром для черкесов[145]. На одном из них находился корреспондент лондонской газеты «Morning Chronicle», John Longworth в компании с уже известным русским Дж. Беллом, которого ранее арестовывали вместе со шхуной «Vixen» и который в мае 1837 г. пробрался к натухайцам, шапсугам и абадзехам и передал им знамя, якобы посланное им английской королевой[146]. Другая английская шхуна «Yarmouth», шкипер Тревильян (Trevilian), намеревалась завести к черкесам и абадзехам легкую пороховую мельницу[147]. В августе 1840 г. к кавказским берега прорывалась шхуна «Ariel» под командой шкипера Карла Блейдса {Charles Blaydes} с бочками пороха для черкесов.

Французы, их консолидированное мнение выразил Ф. Талейран в беседе с А. Чарторыжским, считали, что русские, которых они называли «московиты», «играют роль бича Господня над Европой… Дайте ему свободу, и он перенесет свою столицу в Константинополь, и граница его протянется с берега Адриатического моря под ворота Вены…»[148]. По этой причине Кавказ мог бы стать действенным средством сдерживания России.

Британцы также мечтали превратить Кавказ в неприступный барьер российским устремлениям на Востоке, способный остановить движение России в сторону Индии, так как в то время «русская угроза…казалась очевидной для любого, бросающего взгляд на карту»[149]. Они вместе с французами превратили Константинополь в центр антироссийских сил, наиболее близко расположенный к Кавказу, из которого можно было направлять подрывную деятельность не только европейских или турецких агентов и эмиссаров, но наладить тесное взаимодействие с представителями дворянских сословий, бывших элитой среди черкесов. Им удалось добиться того, чтобы Константинополь (Царьград) приобрел для черкесов значение столицы мира, «там они заимствовались манерами, там учились грамоте, утверждались в мусульманстве, узнавали о политике и заискивали протекции у Порты»[150].

Чтобы удерживать черкесов в сферах своего политического влияния, все участники политической интриги, европейцы и турки, раздавали постоянные заверения, что они сочувствуют черкесам и помогут им в борьбе с русскими. Доставка оружия и пороха на Кавказ из Самсуна и Трапезунда была делом в 1830–1840-х гг. вовсе не трудным несмотря на то, что Россия стала защищать Черноморское побережье Кавказа учреждением прибрежного крейсерства военными судами. Доставка людей точно также не представляла больших затруднений, хотя русские крейсера, бывало, захватывали до 50 турецких и английских судов контрабандистов в год (1835 г.)[151].

Не существовало каких-либо затруднений в получении рекомендательных писем у друзей Черкесии в Константинополе. Европейские и турецкие эмиссары запасались поручительными письмами у проживавших там черкесских дворян. Например, Сефер-бей Заноко, благодаря уважению, которым пользовалась в горах его семья, мог позволить себе издали действовать на Кавказе. При нем постоянно находились депутаты враждебных русским шапсугов, среди которых были Хаджи Хартул, Хаджи Бесленей и мулла Мегмет. Сефер-бей имел письменно подтвержденные полномочия, скрепленные печатями почти 200 горских узденей и начальников. По внушению английских своих доброжелателей он посылал от своего имени письма, которые расходились среди шапсугов и их соседей, в которых повторялись уверения, что «Англия и другие державы признают независимость горцев и расположены даже выслать им помощь»[152].

Рекомендательные письма давали европейским эмиссарам возможность иметь в горах покровителей, без которых пребывание чужаков там было бы невозможно. Поскольку «как бы хорошо европеец ни владел местным языком, путешествуя среди азиатов, ему чрезвычайно трудно избежать разоблачения. Его выговор, манера сидеть, ходить или скакать верхом … сильно отличаются от привычек азиатов»[153].

Э. Спенсер читал, что опасность добраться до Черкесии, «если действовать лишь с обычной осторожностью, не более чем страшилка, ибо в хорошую погоду и при попутном ветре маленькие турецкие суда способны проплыть от Трапезунда или любого иного порта в Лазестане до Верхней Абазии менее чем за 24 часа, не считаясь с русской блокадой»[154].

Лучшим временем для такой поездки была осень или зима, поскольку тогда устанавливались непогоды и штормы, и русские крейсеры уходили в порты приписки на зимовку. Но даже в такое время, чтобы гарантировать успех предприятия, такого агента должны сопровождать лица, обладавшие свободой передвижения по русским владениям. Часто в этой роли выступали караимы или армянские коробейники. «Благодаря торговым сделкам с жителями Кавказа, эти люди лично знакомы со многими влиятельными вождями различных племен и, что в равной степени важно для того, чтобы быть проводником, хорошо знают пути и тайные маршруты»[155].

Свой вклад в антироссийское противостояние на Кавказе внесли центры и представители эмиграции, вышедшие из польской инсуррекции. Во Франции таким центром был ранее упоминавшийся «Отель Ламбер», которым деятельно руководил Адам Чарторыжский, а в Константинополе его представителями и агентами поочередно были М. Чайковский, Вержбицкий, граф Костельский и полковник Иордан[156].

Там считали, что по естественному духовному сродству, воплощавшемуся в рыцарском духе, поляки и черкесы не могли не любить друг друга. Тем более, что к А. Чарторыжскому приходили письма, авторство которых приписывали неким «старикам правого фланга» – черкесским узденям и старейшинам[157]. Они желали иметь над собой человека, не связанного местным родством и не замешанного в местных распрях. Названные черкесы готовы были рассмотреть в качестве такого кандидата одного из сыновей князя Чарторыжского.

Проект не был реализован, что вызвало недоумение у современников, настроенных критически в отношении России. Так, Василий Кельсиев считал, что «…раз проложив дорогу польской эмиграции на Кавказ, устроив из нее отдельный отряд и даже земледельческие колонии, можно было смело рассчитывать на дезертирство поляков из Кавказского корпуса, можно было вести войну… систематическим образом, и если не отнять … Кавказ, то сделать его больнее чем он был»[158].

Кавказские реалии были все же несколько иными, чем о них думали в европейских кругах, неприязненных к русским. Рыцарства в горах не оказалось, как не оказалось какой-либо симпатии к чужакам. На Кавказе «преобладал полнейший феодализм». Черкесские князья ссорились между собой по всякому поводу, «племя ходило на племя, кровная месть поднимала целые войны»[159]. Северо-Западный Кавказ «кипел своими домашними делами, которые совершенно заслоняли от него всякие интересы цивилизации и всякие политические союзы с Доном, с Украиной и с Польшей»[160].

Черкесы по своей природной склонности были крайне подозрительны к чужакам и не выказывали радушия к дезертирам и перебежчикам, «опасаясь, что между ними притаился волк в овечьей шкуре»[161], т. е. русский шпион. Солдаты и офицеры из поляков, получив опыт взаимодействия с черкесами, не пошли к ним, потому что «горцы не делали ни малейшего отличия между поляками и русскими, и всех пленных одинаково обращали в рабство»[162].

Российские власти знали о настроениях и проектах, циркулировавших в среде европейской политической публики, а потому внимательно отслеживали передвижения враждебных им эмиссаров и агентов влияния на Кавказе и в сторону Кавказа. Это требовало большой и кропотливой совместной работы российской разведки, зарубежных консулов, контрразведки и полицейских властей. Из Константинополя весьма часто приходили сообщения от полномочного министра при Порте Оттоманской тайного советника А.П. Бутенева, который располагал там разветвленной агентурой и сообщал в июле 1837 г., что в течение месяца в г. Самсун собирались прибыть два офицера английской службы, полковник Конситейт (Konsiteit) и капитан Смит (Smith), которые намеревались посетить Черкесию с особой миссией[163].

Кроме того, А.П. Бутенев сообщал, что по распоряжению Дж. Белла, находившегося среди черкесов, строилась шхуна около пристани абадзехов. Строителем был некто Хаджи Актоган из Самсуна. Ранее, по заказу того же Белла, было доставлено из Трапезунда на черкесский берег пороха на сумму 5 000 турецких пиастров, который выгружен там благополучно[164].

Информация российским властям также поступала и от чрезвычайного посланника при Порте Оттоманской действительного статского советника барона Рикмана, который в ноябре 1837 г. предупреждал М.П. Лазарева, что в Константинополе находились два офицера английской службы капитан Маррин (Marrin) и лейтенант Иддо (Iddo), прибывшие из Черкесии морским путем до Самсуна, а оттуда в Константинополь. Их сопровождал принявший ислам поляк Полинский, состоявший при них переводчиком[165]. Немало ценных сведений поступало от графа М.С. Воронцова, который, благодаря своему происхождению и связям в европейских аристократических кругах имел там конфидентов, снабжавших его информацией, которую российская контрразведка использовала в противоборстве с недругами России. Русская контрразведка весьма точно знала, чем занимались английские агенты в горах Черкесии и пыталась разнообразными мерами пресекать их деятельность.

Суда Черноморского флота своим крейсерством вдоль восточных берегов Черного моря также должны были пресекать проникновение на Кавказ тех поляков, которые обвинялись в антироссийской деятельности и, по сведениям русской разведки, собирались прибыть в край, чтобы установить связь с «немирными» горцами. Таких агентов курировали «Отель Ламбер» и его представители в Константинополе, поскольку этот город в то время был переполнен поляками, которых всегда можно было встретить в местных кофейнях[166].

Не меньшее значение в качестве одного из центров перевалки людей, настроенных враждебно к русским, в 1830–1840-е годы имел Трапезунд. Там останавливались многочисленные группы черкесов и абхазов, направлявшихся в османскую столицу или возвращавшихся оттуда обратно. Трапезунд был также площадкой, куда съезжались работорговцы со своим живым товаром, который частично распродавался на месте, а частью переправлялся на другие рынки Востока. Там же собирались европейские авантюристы, нанимавшиеся на рискованные предприятия, направленные против России. Агенты европейских держав собирали там нужную им разведывательную информацию, а французский консул Клерамбо (Clérambault) тайно переправлял в Константинополь польских дезертиров из Кавказской армии[167].

На пограничные территории приезжал в 1836 г. генерал бывшей Польской армии Войцех Хржановский (Wojciech Chrzanowski) вместе с польскими офицерами Заблоцким (Zabłocki) и Пангловским (Pangłowski), где они старались склонить к дезертирству военнослужащих Российской армии польского происхождения[168]. В том же году в черкесские горы направлялась миссия майора Мариана Бржозовского (Marian Brzozowski) с заданием создать «подобие регулярной армии» из перебежавших от русских польских дезертиров и черкесов. В 1841–1844 гг. непокорных черкесов инструктировали в военных науках агенты Александер Верешинский (Aleksander Wereszyński), Людвик Зверковский (Ludwik Zwierkowski), Казимеж Гордон (Kazimierz Gordon)[169].

В 1840-е годы А. Чарторыйский замышлял создать на Кавказе грандиозный антироссийский союз из разнородных этнических групп. «У черкесов при помощи поляков, малороссов, линейных, донских, волжских и томских казаков, которые как народ рыцарский, тоже не приминут стряхнуть с себя петербургское иго, Кавказ освободиться, и деспотизму москалей на юге будет положен прочный предел»[170]. Также план предусматривал наступление союза антирусских сил: горцев – по Волге, донских казаков – по Дону и Воронежу на Тулу и Москву с параллельным и одновременным всеобщим восстанием Украины, куда должны были направиться черноморские казаки и контингенты войск, созданных из польских дезертиров Кавказской армии[171].

Как отмечала С.М. Фалькович: «Отель Ламбер тратил большие средства на пропаганду идеи освобождения Польши от власти царизма»[172] и стремился через своих агентов заразить ею кавказских горцев наряду со всеми теми, кого там считали потенциальными неприятелями русских. Эта польская сосредоточенность на собственной Idee Fix, не позволила им видеть и просчитать ситуацию, не впадая в иллюзии.

Все эти и иные усилия не имели большого успеха. Майор Бржозовский вообще не добрался до Черкесии, а Людвик Зверковский получил предательскую пулю в живот, был эвакуирован и скончался от ранения в Швейцарии. Казимеж Гордон в горах постоянно конфликтовал с убыхами из-за своего неуживчивого характера и непреодолимой подозрительности со стороны горцев[173]. Он был убит неустановленными лицами.

Не снискала большого успеха и миссия Адама Высоцкого (Adam Wysocki), доставившего черкесам машины и механизмы «для делания пороха». Химера А. Чарторыйского развеялась как дым при столкновении с реальностью, а М. Чайковский (Czajkowski) стал сильно сомневаться в необходимости союзничества поляков с черкесами, поскольку те «…готовы совершать набеги и разбои в соседних русских поселениях, но их никогда нельзя будет убедить двинуться на Россию, подобно Батыю, чтобы подать руку помощи полякам…»[174].

Кроме того, многие из поляков, съехавшихся в Константинополь, были настроены против легионов, которые формировал М. Чайковский, обзывали их ослами. Среди наиболее злых хулителей были Бржозовский, Мильковский (Miłkowski), Ширманский (Szirmański), а Калинка (Kalinka) и Иордан (Jordan) настраивали против Чайковского польские клубы и комитеты, бывшие в Константинополе, пытаясь повлиять на польскую молодежь[175].

Даже непримиримая к усилиям России на Кавказе Англия, вынуждена была искать новые подходы, поскольку сотрудничество с турками не только не приносило желаемого результата Лондону, но использовалось союзниками для укрепления, прежде всего, турецких позиций в регионе, которые «были полны решимости восстановить свою власть в Черкесии»[176].

С другой стороны, действия английских, турецких и польских эмиссаров, направленных на усиление среди кавказских горцев враждебности к России, попытки объединения и направление в солидарное русло антирусской борьбы, заставило самих русских действовать более изобретательно и вариативно – разрушать основания ненависти к себе и предлагать позитивные для горских жителей способы сосуществования. Это отметил польский исследователь Людвик Видершаль (Ludwik Widerszal), когда указал на то, что «Россия стала шире пользоваться методами социального лавирования»[177], что способствовало росту примирительных настроений среди черкесов, особенно среди натухайцев и шапсугов[178].

Российские власти также серьезно относились к любой информации, связанной с пребыванием на Кавказе или направлявшихся туда подозревавшихся в злоумышлении против России поляков. Из Петербурга приходили в регион циркулярные предписания о розыске таких злоумышленников. В Кавказской Области и станицах Кавказского линейного казачьего войска в 1838 г. городскими и земскими полициями активно разыскивали польского выходца Иосифа Дыбовского (Józef Dybowski), участника революционной организации и пропаганды Шимона Конарского (Szymon Konarski). Этот Дыбовский «в исполнение своих злонамеренных замыслов» разъезжал с революционной пропагандой под вымышленными именами и направился на Кавказ[179]. В предписании сообщались приметы разыскиваемого: росту среднего, сухощав, волосы темно-русые и когда скоро и с жаром говорит, то часто заикается[180]. Злоумышленника не нашли: или он был непревзойденный конспиратор, или у страха – глаза велики.

В 1839 г. по предписанию МВД снова все окружные кавказские начальники разыскивали поляков Райковского (Raikowski) и Цыбульского (Cybulski), которые укрывались под именами Жофруа и Годара[181]. Их также не нашли. Но в декабре того же года уже разыскивался рядовой Винцентий Мигурский (Wincenty Migurski), бежавший из Оренбургского линейного № 1 батальона. Для властей этот человек казался очень опасным, поскольку участвовал ранее в «польском мятеже». Означенный Мигурский был пойман в Саратовской губернии.

Таким образом, совместные усилия и планы противников российского присутствия на Кавказе, не смогли реализоваться в полном объеме, хотя имели определенный результат – способствовали продлению горского сопротивления. Европейским агентам, а равно и турецким эмиссарам, не удалось сплотить горцев ненавистью и направить ее разрушительную силу в целенаправленное русло, ведущее к сокрушению Российского государства. Европейские политики также не сумели преодолеть горской подозрительности к чужакам, поскольку намеревались использовать черкесов и даже поляков в своих собственных интересах, не считаясь с их устремлениями. Черкесы лишились иллюзий, связанных с обещаниями турок и европейцев подать им реальную военную помощь, «и это разочарование очень сильно повлияло на развитие событий на Кавказе во время кампаний 1853–1856 гг.»[182]. Россия же приобрела новый опыт и научилась большей вариативности в своих действиях, хотя не сумела избежать больших издержек в людях и материальных средствах.

Глава 2
Поляки на Кавказе

2.1. Обстоятельства появления поляков в крае

Пытаясь выяснить хотя бы примерное количество людей, имевших польские корни, ставших участниками событий XIX века на Кавказе, авторы столкнулись с проблемой поиска источников соответствующей информации. В имеющихся на сегодняшний день исследованиях недостаточно обращалось внимания на этнический состав кавказских войск или флотских экипажей Черноморского флота, состав чиновнического контингента и всех других социальных групп, формировавших социокультурный облик русского Кавказа. Отдельные упоминания или примеры не меняют общей картины.

В этом не было ничего противоестественного, поскольку для многонародной страны, какой была Российская империя, этническое происхождение подданных Российского императора не играло заметной роли в системе общественной социализации и статусности, уступая место социальному происхождению и вероисповедальной идентичности. Другим сплачивавшим началом выступала идея и практика монархизма и верноподданничества. Империя как система разнородного универсализма насыщала социентальными смыслами все пространства бытия имперского социума, оставляя этничность традиции, реализующейся в повседневности семейно-родовых отношений.

В то же время нельзя сказать, что этой проблемы не касались вовсе. В публикациях, посвященных Кавказу XIX в., всегда так или иначе упоминаются имена и фамилии бывших там поляков, но мало кто пытался составить их списочный перечень или произвести подсчет количества польских имен, связанных с теми или иными обстоятельствами жизни кавказского края.

Важным источником установления этнического происхождения могут быть формулярные списки военнослужащих или чиновников, но и они не дают полной информации, т. к. там отсутствуют указания национальной принадлежности, поскольку в XIX веке в первую очередь уделялось внимание социальному происхождению и подданству. Фамилия лишь отсылала к родовой принадлежности, но в случаях перехода в православие или длительного проживания в России и ассимиляции, она переставала соответствовать первоначальным родовым корням[183].

Весьма трудно идентифицировать национальную принадлежность людей с фамилиями, имеющими полонизированные окончания «-ий» или «-ич»[184] (Скаловский или Юркевич), если отсутствует прямое указание на этническое происхождение, вероисповедание или место рождения. Немалые трудности возникают также из-за традиции того времени записывать иностранные имена в российской адаптации и интерпретации (Юзеф – Иосиф; Франц – Федор, Анджей – Андрей и т. д.). В этой связи приходиться опираться на аналогию, а кроме того, искать подсказку в родовой истории того или иного персонажа. Например, Иван Васильевич Гудович (1741–1820), находившийся в военной службе с 1759 г. и возведенный в графское достоинство в 1797 г., имел польские корни, т. к линия его рода происходила от выехавшего в 1680 г. в Россию из Польши Павла Станислава Гудовича[185]. В 1790 г. И.В. Гудович был назначен на Кавказ командовать Кавказским корпусом и оставался там до 1798 г.

Обстоятельства появления поляков в крае связаны сразу с несколькими эпохальными событиями. Отдельные представители с польской родословной стали обнаруживаться и упоминаться среди членов российского общества в ходе разделов Речи Посполитой. Часть польской элиты добровольно или под давлением внешних сил решила связать свое существование с Россией и заполнила имевшиеся ниши при дворе российской императрицы. Многие сохранили свои дворянские (шляхетские) титулы, состояния и обширные имения на территориях, ставших частью Российской империи – отдельные ветви родов Радзивиллов, Потоцких, Браницких, Любомирских и многих других.

Поляки появились среди офицеров императорской гвардии и армии. Определенное количество людей польского происхождения находилось в составе Горского и Белорусского егерских батальонов, направленных в Грузию после подписания Георгиевского трактата (1783 г.)[186]. В 1776 г. рядовым поступил на русскую службу Иван Данилович Курнатовский из белорусского шляхетства, и тогда же прибыл на Кавказ, где в 1783 г. был произведен в прапорщики. В 1791 г. участвовал во взятии крепости Анапа. Закончил службу генерал-майором, будучи управляющим Имеретии, где его сменил полковник Иван Онуфриевич Пузыревский, командир 44-го егерского полка, офицер отличного усердия, расторопный и деятельный, погибший в Гурии в 1820 г. – был предательски убит (застрелен) князем Кайхосро Гуриели[187]. Предки Пузыревского происходили из смоленского шляхетства с 1657 г. находившиеся на русской службе. В 1795 г. после разгрома восстания Т. Костюшко и третьего раздела Речи Посполитой очередная группа офицеров польского происхождения поступила на русскую службу и объявилась в составе войск Кавказской армии. Император Павел I образовал в 1797 г. из уроженцев польских губерний, присоединенных в минувшее царствование, два 10-эскадронных легкоконных полка. При императоре Александре I эти полки были наименованы уланскими и преобразованы на общих основаниях с прочими полками русской кавалерии.

Следующим эпохальным событием, встряхнувшим поляков, были Наполеоновские войны в Европе, возродившие среди большого числа польской шляхты надежду на воссоздание при содействии французов Речи Посполитой в границах 1772 г. В 1812 г. поляки массово стали пополнять французскую армию. Во время вторжения в Россию в различных французских корпусах поляков насчитывалось до 90 000 человек[188]. 28 июня 1812 г. Сейм, объявивший об образовании «Генеральной конфедерации Королевства Польского» во главе Адамом Казимежем Чарторыским, обратился с воззванием к полякам Литвы, Белоруссии и Украины, чтобы «разбудить» шляхту и поднять ее на борьбу с Россией. Однако настроения в литово-белорусских губерниях не оправдали ожиданий Наполеона и конфедерации – патриотической ажитации не случилось. Оставались непроясненными ни исход войны с Россией, ни будущий статус Польши. Люди выжидали и опасались гнева русских.

В декабре 1812 г. конфедерация провозгласила созыв «pospolitego ruszenia», но его не услышали. Вместо ожидавшихся 30 000 активистов собралось только 400 человек. Дело Наполеона и конфедерации было проиграно[189]. В русской кампании 1812 г. польские войска понесли большие потери, прикрывая отступление «Великой армии». Остатки польских войск, возглавлявшиеся Юзефом Понятовским, были почти полностью разгромлены в Лейпцигском сражении 1813 г., а командующий польским корпусом погиб, утонув в водах реки Эльстер. Шляхетская аристократия и шляхетская масса высказались за соглашение с императором Александром I, объявившим амнистию полякам, воевавшим против русских, и согласившегося признавать польский характер присоединенных к России земель[190].

За время войны в плен к русским попало по официальным данным 216 000 солдат и офицеров из бывшей 600-тысячной Наполеоновской армии, в которой находилось немало поляков[191]. В исследовательской литературе по этому поводу нет согласия. По подсчетам исследователя А.И. Попова в армии Наполеона в 1812 г. их было 74000 человек[192], но авторы 3-х томной «Истории Польши» называли цифру в 90 000 человек[193], а в польском учебнике для средней школы (szkoła ponadgimnazjalna)[194] – 98 000. В книге Е.М. Болтуновой – 120 000 человек, притом, что этот контингент, по ее мнению, был «одним из наиболее боеспособных и преданных Бонапарту»[195]. В книге А.Б. Широкорада указывается, что в 1812 г. Наполеон располагал в своих войсках 85 тысяч польских войск, а после вторжения в Литву призвал местных поляков вступать в его армию. В июле 1812 г. он приказал сформировать национальную гвардию, жандармов, гвардейский уланский полк, 4 пехотных и 5 кавалерийских полков. В общем в армии Наполеона собралось не менее 120 000 человек поляков[196].

Большое количество пленных создавало проблемы для российской казны, поскольку на содержание пленных генералов предполагалось выделять в сутки 3 рубля, для полковников и подполковников – по 1,5 рубля, для майоров – по 1 рублю, для обер-офицеров – по 53 копейки, для унтер-офицеров и рядовых – по 5 копеек. Помимо обозначенных сумм им выдавался провиант как русским солдатам[197]. Данного содержания было более чем достаточно для удовлетворения всех насущных потребностей с учетом дешевизны съестных и прочих припасов и товаров в России того времени, особенно в уездных городах, в которых чаще всего размещались военнопленные[198].

В сентябре 1812 г. главнокомандующий Российской армией Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов просил Военного министра князя Алексей Иванович Горчакова обратиться к императору по причине того, что «число пленных столь значительно, что во избежание скопления оных в большом количестве, не разсудите ли, Ваше С-ство, доложить Государю Императору, чтобы пленных поляков отсылать на Кавказскую линию, где и можно употребить их в полки на службу … Если на сие последует Высочайшее соизволение, то следовать будет из Петербурга предписать г. г. губернаторам тех губерний, где пленные находятся, для отсылки их в означенные места…»[199].

Озабоченность главнокомандующего с пониманием восприняли в столице империи, и 16 октября 1812 г. он был уведомлен о Высочайшем утверждении его предложений[200]. При этом в манифесте от 12 декабря 1812 г. пленным полякам, взятым с оружием в руках, император обещал, что «плен их разрешится окончанием настоящей войны … и они в свое время вступят в право Нашего всем и каждому прощения»[201].

Командующий Отдельным Грузинским корпусом генерал-лейтенант Николай Федорович Ртищев и командующий Кавказской линией генерал-майор Семен Андреевич Портнягин получили предписание о распределении пленных поляков между 19-й и 20-й пехотными дивизиями, которые дислоцировались в крае[202]. Комитет министров, также занимавшийся проблемами, связанными с пребыванием пленных на территории России, постановил «сократить казенные издержки на содержание пленных и доставить им более удобностей жизни»[203].

Л.М. Артамонова отмечает в связи с данной проблемой, что «реальное положение отдельных групп военнопленных и просто конкретных людей в местах содержания, прежде всего, определялись их отношениями с местной властью и населением. Это был ключевой аспект, позволявший «узникам войны» выжить, получить приемлемые условия быта и жизнедеятельности, обрести нормальное психологическое состояние и душевное равновесие»[204]. С точки зрения В.А. Бессонова: «Выдаваемые пленным деньги, провиант, предметы одежды и обуви не могли спасти их жизни, пока они непрерывно, в течение нескольких месяцев, шли на восток, теряя силы и умирая от эпидемических заболеваний»[205]. Местные губернские власти в отношении военнопленных наполеоновской армии сообразовывали свои действия с циркулярными предписаниями, которые они получали из Особенной канцелярии главнокомандующего в Санкт-Петербурге графа Сергея Кузьмича Вязьмитинова, возглавлявшего одновременно Министерство полиции, начиная с середины августа 1812 г. Военнопленные препровождались по различным трактам военными конвоями до мест назначения.

Поляки, отправляемые на Кавказ, первоначально собирались в г. Георгиевске, а уже оттуда направлялись к непосредственным местам прохождения их новой службы. Среди них были не только нижние чины, но также офицеры и даже генералы, которым предстояло под новыми знаменами заниматься своей профессиональной деятельностью[206]. Благодаря такому притоку новых сил в Кавказскую армию, у Военного ведомства империи появлялась возможность компенсировать потери Главной армии, действовавшей против французов, русскими рекрутами[207].

В первых числах января 1813 г. из г. Вятки отправлялась партия военнопленных поляков, состоявшая из 75 человек, которую должны были препровождать от уезда к уезду и сдавать друг другу военные начальники конвоев. В случае недостатка военных по распоряжению губернского начальства партии пленных поляков препровождали гражданские чиновники, нанимая обывательские подводы для движения от селения к селению, согласно установленным маршрутам. При движении военнопленные обеспечивались провиантом из расчета на каждых 12 человек, размещавшихся на одной подводе. Под больных (если таковые случались) выделялись по одной подводе на 2-х человек заболевших. На границах губерний военнопленных принимали и препровождали далее по указанному маршрутному направлению местные уполномоченные начальники. В данном случае пленные поляки следовали из г. Вятки до г. Георгиевска через г. Казань. В маршрутном предписании имелся перечень всех населенных пунктов, через которые должны были проследовать конвои с указанием расстояния между ними и времени в пути[208].

В то же время, отправка пленных поляков на Кавказ постоянно откладывалась. Запрет на отправку пленных был связан с тем, что в декабре 1812 г. на территориях губерний, которые принимали пленных, стали обнаруживаться эпидемические заболевания, вследствие чего большое число местных жителей, заразились «прилипчивыми» болезнями от пленных. 16 декабря 1812 г. Медицинский департамент Министерства полиции направил циркулярное предписание графа С.К. Вязьмитинова губернаторам «с требованием оградить жителей от больных военнопленных и принять меры к ограничению распространения повальных болезней, возникающих от пленных и неубранных мертвых тел»[209].

Потому движение партионных команд военнопленных в назначенные губернии задерживалось на прежних местах «до того времени, пока они совершенно оправятся» от болезней[210]. В январе 1813 г. последовало повторное предписание с требованием остановить отправку военнопленных. Это вызывалось тем, что циркулярные распоряжения не успели вовремя довести до сведения всех, кого это касалось. По этой же причине первая партия военнопленных поляков из 19 человек прибыла в г. Георгиевск в конце января 1813 года. Офицеров разместили на жительство под надзором в домах обывателей, а нижних чинов определили в военнорабочие команды. По отсутствию дров, необходимых для обогрева людей, на первое время их взяли из садовых огородов близлежащей станицы, а 27 января генерал-майор Иван Петрович Дельпоццо, командовавший войсками на Кавказской линии, купил 5 сажен дров для всех находившихся на «открытом воздухе»[211].

Кроме того, командующий войсками на Кавказской линии обращался к Кавказскому гражданскому губернатору Марку Леонтьевичу Малинскому, опираясь на предписание Комиссариатского департамента, и просил озаботиться тем, чтобы все больные из проходящих воинских команд, «для содержания и пользования должны быть отдаваемы в больницы от приказов Общественного призрения, или в городские лазареты»[212]. Обращение генерал-майора И.П. Дельпоццо было вызвано беспокойством из-за постоянного роста заболевших, бывших в Кизляре и Моздоке в большом количестве. Особенно его беспокоила ситуация, складывавшаяся в Кизлярском поселении, где военнопленные работали на укреплении берегов реки Терек и где их насчитывалось более 100 человек. Находившиеся там гарнизонные лазареты уже не имели мест для размещения новых заболевших.

На обращение генерала по поручению М.Л. Малинского отвечала комиссия Дмитриевского комиссариатского депо, которая, исследовав проблему относительно снабжения поступавших в астраханский полковой лазарет от разных проходящих команд больных нижних чинов и снабжении их всеми нужными для них потребностями, которые получались от Военного министерства и Комиссариатского департамента по предписанию от 30 апреля 1813 г., постановила, основываясь на Высочайшем повелении, отправлять оставленных в губернии из-за болезни воинские чины в больницы от приказов Общественного призрения заведенные или в городские лазареты гражданского ведомства беспрепятственно[213].

Кавказская казенная палата предписала Кизлярскому казначейству отпускать на содержание таких больных по 5 копеек в день или «сколько будет следовать в тамошний лазарет»[214]. Но механизмы машины казенного ведомства вращались медленно, несмотря на получаемые предписания. Это вынудило кизлярского коменданта подполковника Казмина отнестись с жалобой к Кавказскому гражданскому губернатору на то, что «никакого еще разрешения не последовало и больные пришли в совершенное изнурение от того, что не имеют должного содержания и пищи, кроме получаемого провианта, но по неимению дров не могут печь хлеба и варить каш, лежали в холодных без отопления покоях»[215], а отпускаемая на военнопленных поляков, находящихся в лазаретах, сумма, которая по госпитальному положению издерживается на необходимые потребности, совершенно недостаточна. В таких условиях ежедневно из числа военнопленных умирали по 2–3 человека[216]. Дело сдвинулось в лучшую сторону только после того, как из Военного ведомства последовало строгое предписание Кавказскому гражданскому губернатору, чтобы Кавказская казенная палата отпускала потребные для содержания больных военнопленных из поляков, оставляемых различными командами в госпиталях «за болезнью», потребных лазаретных вещей, одежды, посуды и денег[217].

Следующая партия военнопленных поляков добралась до г. Георгиевска в начале марта 1813 г. В ноябре того же года из Харькова через г. Ставрополь проследовала партия военнопленных, численностью в 284 человека в сопровождении штабс-капитана Довбни и конвойной команды Витебского гарнизонного батальона, состоящей из 1 унтер-офицера, 10 рядовых и 18 человек воинов из ополчения[218]. Штабс-капитан Довбня сообщал Ставропольской градской полиции о прибытии в г. Ставрополь своего конвоя с партией военнопленных поляков 11 ноября 1813 г. и просил озаботиться приготовить соответствующее число квартир под состоящее у него число людей, приготовить 28 обывательских подвод, а также прислать 2 лошади с проводником для себя и передового, «имеющего отправиться прежде для занятия квартир»[219].

Всего ожидалось прибытие 6409 человек, которые направлялись на Кавказ из Витебской, Минской, Полтавской, Киевской, Черниговской, Московской, Костромской, Тверской, Тамбовской, Курской, Орловской, Саратовской, Новгородской, Смоленской, Лифляндской и Курляндской губерний[220]. Фактическое число прибывших военнопленных поляков оказалось больше, чем предполагалось. По официальным данным на май 1814 г. на Северном Кавказе и в Грузии находилось 8963 человека поляков[221], однако и эта цифра не была вполне достоверной.

В.А. Бессонов отмечает, что в течение 1813–1814 гг. было завершено создание системы содержания пленных военнослужащих бывшей наполеоновской армии в России и «разработаны положения, определявшие возможное участие военнопленных в жизни страны для уменьшения казенных издержек. Губернаторам было разослано более 70 предписаний, затрагивающих вопросы содержания и распределения пленных, доставления списков и поиска отдельных лиц, вступления в подданство и возвращения пленных на родину»[222]. На случай, если среди прибывших военнопленных окажутся женщины (жены, вдовы, незамужние), обсуждался вопрос об источниках их содержания.

Часть польских пленных офицеров были препровождены в сентябре 1813 г. из Георгиевской городской полиции в г. Ставрополь. В списке было представлено 20 фамилий: капитаны Мулин Редельский, Юзеф Здымнецкий, Ян Грабеньский; поручики: Горецкий, Деренгольский, Темненский, Игнатий Рудковский, Левицкий; подпоручики: Милодовский, Гуленба, Трешевский, Стужинский, Поморский, Якуб Плесневский, Казимир Кусловский[223]. Эту группу пленных польских офицеров сопровождали военнопленные польские нижние чины, которых назначили в услужение офицерам «быть им вроде денщиков» в г. Ставрополе: Осип Лукашевич, Станислав Василевский, Бонифаций Каспарский, Антоний Чарноцкий, Осип Прзоздецкий, Ксаверий Розжномский, Станислав Клянский, Якуб Браун, Михал Гудак, Ян Петрижак[224].

Военнопленные поляки прибывали на Кавказ в разном моральном и физическом состоянии. В назначаемых для них местах нового пребывания не всегда имелись для того подходящие условия или какая-либо вящая надобность принуждала переводить их в иное месторасположение. Случалось, при этом пленные имели настолько изможденный и изношенный вид, что местным военным и гражданским властям приходилось вмешиваться и наскоро исправлять ситуацию. Так, в ноябре 1813 г. комендант Моздокской крепости плац-майор Циклауров обращался к гражданскому губернатору Кавказской области действительному статскому советнику М.Л. Малинскому с отношением, в котором просил, «буде возможно», найти средства для обмундирования 18 пленных польских обер-офицеров, которые направлялись из крепости Моздок в станицу Екатериноградскую[225].

Кавказский гражданский губернатор предписал Суздальского пехотного полка майору Анисимову, в чьем распоряжении находились означенные военнопленные польской нации обер-офицеры в станице Екатериноградской, «кои не имеют способов одеть себя», выдать каждому из них по 100 рублей от правительства, из отпущенных 1800 рублей денег, взятых из Моздокского уездного казначейства. Указанные суммы предписывалось раздать каждому из военнопленных польских обер-офицеров под расписку и рапортовать об исполнении с приложением их именного списка, предоставленного Кавказской казенной палате и в канцелярию Областного гражданского губернатора[226]. В данном списке состояли капитаны: Ян Будишевский, Эдуард Домбровский, Юзеф Сераковский, Станислав Хмельницкий, Осип Блощинский, Игнатий Загоренский; поручики: Зигмунт Зелглицы, Александр Карпович, Казимир Скавронский, Антоний Марковский, Леонард Енградский, Ян Езель, Осип Штемборский; подпоручики: Фридерик Редер, Зигмунт Семенский, Ян Гвоздинский, Вецентий Ецевич, Петр Смочевский[227].

Майор Анисимов сообщил Кавказскому гражданскому губернатору, что деньги, предназначенные для военнопленных польских обер-офицеров, он получил и раздал каждому из находившихся тогда в Екатеринограде 15 обер-офицерам по 100 рублей под расписку. Оставшиеся у него 300 рублей, предназначавшиеся для капитанов Будишевскому, Домбровскому и Сераковскому, не выданы, так как указанные обер-офицеры при нахождении их в г. Георгиевске, по свидетельству георгиевского коменданта плац-майора Булгакова, получили по 100 рублей каждый от Георгиевского казначейства. Остававшиеся 300 рублей были сданы майором Анисимовым командующему Левым флангом Кавказской линии полковнику Иосифу Львовичу Дебу[228].

Для уменьшения издержек со стороны казны на содержание военнопленных, направляемых не в войска, а также для наискорейшего их водворения в местную жизнь предлагалось пленных, «среди которых находится великое множество художников, мастеровых и работников, которые с пользою могут быть употреблены на фабриках и заводах» определять на промышленные предприятия (как казенные, так и частные) по их желанию, причем с такой же оплатой, какая производится русским рабочим и мастеровым соответствующих специальностей[229].

Пленных поляков, обладавших профессиональными навыками, на Кавказе активно привлекали на различные работы: поляки служили инженерами, благоустраивали местные города, участвовали в строительстве общественных зданий, укрепляли берега своенравной реки Терек, обустраивали бюветы и возводили лестницы у минеральных источников Пятигорья, добывали камень в каменоломнях. Их труд оплачивался из расчета 15 копеек в сутки помимо выдаваемого провианта. Тем, кому не удавалось получить места на казенных объектах, дозволялось наниматься работать в партикулярной сфере, но в этом случае казенное содержание прекращалось. В партикулярной сфере, шили одежду, открывали парикмахерские, столярные мастерские и многое другое. Российский Кавказ предоставлял почти неограниченные возможности для людей, владевших как редкими, так и массовыми профессиями, по причине недостатка таковых в городах и сельских поселениях.

Приток в кавказские войска нового пополнения, состоявшего из военнопленных поляков, вызывал настороженную реакцию военного командования. Среди полковых и батальонных командиров были большие сомнения в надежности поляков, совсем недавно воевавших против русских под знаменами Наполеона. Сложно было убедить военнослужащих кавказских войск относиться к полякам без предубеждения, открытой или скрытой неприязни.

Император Александр I мог покровительствовать полякам и приказывать «обращаться с поляками, как с братьями и друзьями»[230], но это вовсе не означало, что все русское общество и особенно военные хотели делать то же самое. Указания из Санкт-Петербурга и жизнь общества не имели идентичных способов существования. Указы Александра I в русской армии воспринимались по меньшей мере как странность, хотя открыто эту позицию никто не объявлял. Далеко не все были готовы вдруг согласиться видеть и называть тех, кто творил бесчинства, мародерства и насилия в отношении женщин и раненых, придя в Россию, братьями[231]. Если в имперской столице этого не хотели или не умели понять, то население страны этого не могло не помнить и забыть. Апелляция к христианскому всепрощению не могла обмануть общество, которое хорошо усвоило, что поляки – враги русских. Потому несмотря на Высочайшие указы и распоряжения других главных начальников на местах пленным полякам «не давали возможности избежать сделанного им назначения»[232], к тому же поляков не воспринимали как представителей других враждебных регулярных армий, но смотрели на них, как на бунтовщиков и мятежников, заслуживавших наказания[233].

Не укрепляли доверия частые случаи бегства поляков из команд, следовавших к назначенным им местам новой службы или дезертирство из кавказских полков и переход на сторону неприязненных к русским горцам, а также массовые их отказы принимать присягу российскому монарху. Ситуация сложилась довольно напряженная, и императору Александру I пришлось распорядиться отправлять в Сибирь наиболее непримиримых из них[234].

Кавказские войска в условиях продолжавшейся войны в Европе не рассчитывали на массовое пополнение рекрутами из российских губерний, а потому не могли отказаться от польского контингента, несмотря на существовавшее к ним предубеждение. Польские военнопленные составляли тогда до четверти личного состава войск, прикрывавших Кавказскую кордонную линию[235]. Совместная служба в полках и батальонах, переживаемые вместе опасности постепенно ослабили настороженность в отношениях между русскими и поляками. Выказываемая большей частью поляков храбрость и расторопность в экспедициях против горцев переменяли отношение к ним со стороны командования и сослуживцев. Когда встал вопрос об освобождении бывших военнопленных и репатриации их в прежние места жительства из полков, кавказское военное командование старалось сохранять поляков в полках и батальонах под разными предлогами, по крайней мере, до прибытия пополнения, так как заменить этих людей было некем, а оголять беспокойное пограничье было нельзя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Клычников Ю.Ю., Лазарян С.С. «Набежавшими хищниками взят в плен…»: поляки в неволе у горцев Северного Кавказа. Пятигорск: ПГУ, 2018; Клычников Ю.Ю., Лазарян С.С. Польские инсургенты в рядах «немирных горцев». Пятигорск: ПГУ, 2019; Клычников Ю.Ю., Лазарян С.С. Люди фронтира: польский след в северокавказской повседневности. Пятигорск: ПГУ, 2021; Клычников Ю.Ю., Лазарян С.С. Польско-северокавказский кризис первой половины XIX века как вызов Российской государственности и пути его преодоления (Исторические очерки). Пятигорск: ПГУ, 2023; Лазарян С.С., Клычников Ю.Ю. Служба поляков в укреплениях Черноморской береговой линии и на судах Черноморского флота. 1830–1856 годы. Пятигорск: ПГУ, 2023.

Вернуться

2

Legieć Jacek. Powszechny obowiazek sluzby wojskowiej w armii carskiej jako element polityki rusyfikacyjnej w Krolestwie Polskim // Między irredentą a kolaboracją. Postawy społeczeństwa polskiego w latach niewoli. Warszawa: Wydawnictwo DiG Sp., 2013. S. 151.

Вернуться

3

Ткачев А.В. Лев Толстой. Кавказский роман. 1851–1904. Москва: Русскiй Мiръ, 2018. С. 459.

Вернуться

4

Дзидзария Г.А. Труды. Том II. Сухум: Дом печати, 2015. С. 233–234.

Вернуться

5

Гайворонская А. В. Поляки в этнокультурном пространстве Юга России (XIX – начало XXI вв.). URL: https://www.neizvestniy-geniy.ru/cat/literature/ocherki/194186.html (дата обращения: 20.05.2022).

Вернуться

6

Якубовски А. Поляки в Грузии. URL: https://dzeglebi.ge/rus/statiebi/istoria/poliaki_vgruzii.html (дата обращения: 20.05.2022).

Вернуться

7

Там же.

Вернуться

8

Там же.

Вернуться

9

Акты, собранные Кавказской археографической комиссией (АКАК) / под ред. А.П. Берже. Тифлис, 1881. Т. VIII. Документ № 912. Отношение графа Бенкендорфа к барону Розену от 12 апреля 1835 г. С. 963.

Вернуться

10

Лермонтов М.Ю. Кавказец // Сочинения в двух томах. Том второй / сост. и комм. И.С. Чистовой. Москва: Правда, 1989. С. 590–593.

Вернуться

11

Разрушу и построю (лат.).

Вернуться

12

Пушкин А.С. Сочинения: В 3 т. Москва: Худож. лит., 1985. Т. 1. С. 499.

Вернуться

13

Давыдов Д. Полное собрание стихотворений / Редакция, вступительная статья и примечания Вл. Орлова. Ленинград: Советский писатель, 1941. С. 105.

Вернуться

14

Халецки О. История Центральной Европы с древнейших времен до XX века. Кипящий котел народов и религий на территории между Германией и Россией / пер. с англ. Л.А. Карповой. Москва: Центрполиграф, 2019. С. 53.

Вернуться

15

Там же. С. 57.

Вернуться

16

Дерлугьян Г.М. Как устроен этот мир. Наброски на макросоциологические темы. Москва: Институт Гайдара, 2013. С. 60.

Вернуться

17

Там же.

Вернуться

18

Дерлугьян Г.М. Указ. соч. С. 63.

Вернуться

19

Дэвис Н. Сердце Европы. Москва-Вроцлав: Летний сад; Коллегиум Восточной Европы им. Яна Новака, 2010. С. 318.

Вернуться

20

Дерлугьян Г.М. Указ. соч. С. 63.

Вернуться

21

Там же. С. 64.

Вернуться

22

Там же. С. 67.

Вернуться

23

Монтескье Ш. Избранные произведения. Москва: Гос. изд-во политической литературы, 1955. С. 445.

Вернуться

24

Там же.

Вернуться

25

Цит. по: Пенской В.В. Великая огнестрельная революция. Москва: Яуза; Эксмо, 2010. С. 124.

Вернуться

26

Там же. С. 123.

Вернуться

27

Дерлугьян Г. Указ. соч. С. 69.

Вернуться

28

Липатов А.В. Шляхетская демократия эпохи Просвещения: национальная ментальность, культурно-государственная традиция и историческая необходимость // Польша и Европа в XVIII веке. Международные и внутренние факторы разделов Речи Посполитой. Москва: Институт славяноведения РАН, 1999. С. 215.

Вернуться

29

Польша от моря до моря.

Вернуться

30

Дэвис Н. Указ. соч. С. 321.

Вернуться

31

Дэвис Н. Указ. соч. С. 319.

Вернуться

32

Там же. С. 321–322.

Вернуться

33

Там же. С. 319.

Вернуться

34

Там же. С. 319–320.

Вернуться

35

Тымовский М., Кеневич Я., Хольцер Е. История Польши. Москва: Весь Мир, 2004. С. 250.

Вернуться

36

Тымовский М., Кеневич Я., Хольцер Е. История Польши. Москва: Весь Мир, 2004. С. 256.

Вернуться

37

Там же. С. 259.

Вернуться

38

Курукин И.В. История России. XVIII век. Москва: Дрофа, 2010. С. 215.

Вернуться

39

Медяков А.С. История международных отношений в Новое время. Москва: Просвещение, 2007. С. 59.

Вернуться

40

Тымовский М., Кеневич Я., Хольцер Е. Указ. соч. С. 266.

Вернуться

41

Халецки О. Указ. соч. С. 302.

Вернуться

42

Медяков А.С. Указ. соч. С. 59.

Вернуться

43

Медяков А.С. Указ. соч. С. 59.

Вернуться

44

Стегний П.В. Разделы Польши и дипломатия Екатерины II. 1772. 1793. 1795. Москва: Международные отношения, 2002. С. 409.

Вернуться

45

Брикнер А.Г. История Екатерины II. Москва: АСТ, 2002. С. 365.

Вернуться

46

Карнаухов Д.В. Средневековая Русь в историческом образовании Польши: истоки формирования стереотипов // Сибирский педагогический журнал. 2013. № 1. С. 60–65.

Вернуться

47

Польша и Россия в первой трети XIX века. Из истории автономного Королевства Польского. 1815–1830. Москва: «Индрик», 2010. С. 18–19.

Вернуться

48

Халецки О. Указ. соч. С. 306–307.

Вернуться

49

Акты, собранные Кавказской археографической комиссией (АКАК). Тифлис, 1881. Т. VIII. С. 817.

Вернуться

50

Там же.

Вернуться

51

Там же.

Вернуться

52

Там же. С. 818.

Вернуться

53

Там же.

Вернуться

54

Клычников Ю.Ю. Российская государственность и северокавказская архаика: в поисках преодоления противоречий (XVIII – начало XXI в.). Исторические очерки. Москва: ЛЕНАНД, 2015. С. 84.

Вернуться

55

АКАК. Тифлис, 1881. Т. VIII. С. 818.

Вернуться

56

Лапин В.В. Армия России в Кавказской войне XVIII–XIX вв. Санкт-Петербург: Европейский дом, 2008. С. 39–40.

Вернуться

57

Правилова Е.А. Финансы империи: Деньги и власть в политике России на национальных окраинах. 1801–1917. Москва: Новое издательство, 2006. С. 112.

Вернуться

58

АКАК. Тифлис, 1881. Т. VIII. С. 9.

Вернуться

59

Покровский Н.И. Кавказские войны и имамат Шамиля / под ред. В.Г. Гаджиева, Н.Н. Покровского. Москва: РОССПЭН, 2000. С. 103.

Вернуться

60

Покровский Н.И. Кавказские войны и имамат Шамиля / под ред. В.Г. Гаджиева, Н.Н. Покровского. Москва: РОССПЭН, 2000. С. 104.

Вернуться

61

Там же.

Вернуться

62

Там же. С. 105.

Вернуться

63

Лапин В.В. Указ. соч. С. 37.

Вернуться

64

Клычников Ю.Ю. Деятельность А.П. Ермолова на Северном Кавказе (1816–1827). Ессентуки, 1999. С. 100–111; Клычников Ю.Ю. Российская политика на Северном Кавказе (1827–1840 гг.). Пятигорск: ПГЛУ, 2002. С. 187–210; Лазарян С.С. Кавказ под управлением князя М.С. Воронцова (1844–1854 гг.). Москва: Проспект, 2022. С. 439–456.

Вернуться

65

Ламонов А.Д. Исторический очерк о заселении станицы Кавказской Кубанского казачьего войска // Кубанский сборник на 1914 год. Екатеринодар, 1914. Т. XIX. С. 473.

Вернуться

66

Данилевский Н.Я. Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения Славянского мира к Германо-Романскому. Издание пятое с посмертными примечаниями, статьей К.Н. Бестужева-Рюмина, и указателями предметов и имен. Санкт-Петербург, 1895. С. 52.

Вернуться

67

Кабузан В.М. Население Северного Кавказа в XIX–XX веках. Этностатистическое исследование. Санкт-Петербург: Русско-Балтийский информационный центр БЛИЦ, 1996. С. 85.

Вернуться

68

Васюков С.И. Русская община на Кавказо-Черноморском побережье // Вестник Европы. 1905. № 12. С. 562–563.

Вернуться

69

Соколов (Костромской) П. По Черному морю и его побережью (Воспоминания о поездке в 1898 г.) // Русское судоходство. 1904. № 12. С. 145.

Вернуться

70

Там же. С. 147.

Вернуться

71

Лапин В.В. Указ. соч. С. 37.

Вернуться

72

Хоскинг Дж. Россия: народ и империя (1552–1917) / пер. с англ. С.Н. Самуйлова. Смоленск: Русич, 2000. С. 33.

Вернуться

73

Фадеев Р.А. Кавказская война. Москва: Эксмо, 2003. С. 40.

Вернуться

74

Курукин И.В. Персидский поход Петра Великого. Низовой корпус на берегах Каспия (1722–1735). Москва: Квадрига, 2010. С. 360–367; Магарамов Ш.А., Чекулаев Н.Д., Иноземцева Е.И. История Дербентского гарнизона Российской императорской армии (1722–1735). Махачкала: Лотос, 2021. С. 180.

Вернуться

75

Фадеев Р.А. Указ. соч. С. 112–113.

Вернуться

76

Заместитель председателя ОВЦС: «Русский мир ‒ это цивилизационная общность, образованная общими ценностями и общим опытом общественного строительства» / URL: http://www.patriarchia.ru/db/text/26208.html (дата обращения 16.05.2022).

Вернуться

77

Клычников Ю.Ю. Из истории формирования российского Северного Кавказа во второй половине XVI–XVIII веках / под редакцией и с предисловием В.Б. Виноградова. Пятигорск, 2008. С. 13.

Вернуться

78

Русско-чеченские отношения. Вторая половина XVI–XVII в. Сборник документов. Москва: Восточная литература РАН, 1997. С. 55, 63‒65.

Вернуться

79

Кабардино-русские отношения в XVI ‒ XVIII вв. Документы и материалы: В 2 т. Москва: АН СССР, 1957. Т. 1. С. 8–10.

Вернуться

80

Потто В.А. Два века терского казачества (1577–1801) (Репринтное издание. Владикавказ, 1912.). Ставрополь: Кавказская библиотека, 1991. С. 23.

Вернуться

81

Клычников Ю.Ю. Из истории формирования российского Северного Кавказа во второй половине XVI–XVIII веках. Пятигорск: ПГЛУ, 2008. С. 27.

Вернуться

82

Документальная история образования многонационального государства Российского. В четырех книгах. Книга первая. Россия и Северный Кавказ в XVI–XIX веках / под общей ред. д-ра юридическ. наук Г.Л. Бондаревского и канд. юрид. наук Г.Н. Колбая. Москва: Норма, 1998. С. 126–140.

Вернуться

83

Курукин И.В. Персидский поход Петра Великого. Низовой корпус на берегах Каспия (1722–1735). Москва: Квадрига, 2010. С. 265.

Вернуться

84

Потто В.А. Кавказская война: В 5 т. Москва: Центрполиграф, 2006. Т. 1. С. 40; Гарунова Н.Н., Чекулаев-Братчиков Н.Д. Российская императорская армия на Кавказе в XVIII веке: История Кизлярского гарнизона (1735–1800 гг.). Махачкала: ДГУ, 2011. С. 60–63.

Вернуться

85

Блиев М.М. Осетинское посольство в Петербурге 1749–1752: присоединение Осетии к России. Владикавказ: Издательско-полиграфическое предприятие им. В. Гассиева, 2010. С. 130–131.

Вернуться

86

Дебу И.В. О Кавказской линии. Санкт-Петербург, 1829. С. 66; Наш край. (Документы и материалы. 1777–1917 гг.). Ставрополь: Ставропольское кн. изд-во, 1977. С. 19–20; Потто В.А. Указ. соч. Т. 1. С. 74.

Вернуться

87

Хакимов А. К феноменологии урбанистической культуры. URL: https://sanat.orexca.com/2002-rus/2002–2–2/history_art2–8/ (дата обращения: 20.05.2022).

Вернуться

88

Дударев С.Л., Клычников Ю.Ю. Города как пространство социокультурной адаптации населения Северного Кавказа в процессе осуществления российского модернизационного проекта. Пятигорск: ПГЛУ, 2014. С. 6–7.

Вернуться

89

Кер-Портер Р. Путешествия по Грузии, Персии, Армении и т. д. в 1817–1820 годы // Осетия глазами русских и иностранных путешественников (XIII–XIX вв.). Орджоникидзе: Северо-Осетинское кн. изд-во, 1967. С. 195.

Вернуться

90

Беланже Ш. Путешествие в Восточную Индию в 1825–1829 годы // Осетия глазами русских и иностранных путешественников (XIII–XIX вв.). Орджоникидзе: Северо-Осетинское кн. изд-во, 1967. С. 212–213.

Вернуться

91

Дударев С.Л., Клычников Ю.Ю. Указ. соч. С. 16.

Вернуться

92

Эсадзе С.С. Исторический очерк распространения русской власти на Кавказе. Тифлис, 1913. С. 42.

Вернуться

93

Цит. по: Гордин Я.А. Россия на Кавказе: поиски решения // Кавказ и Российская империя: проекты, идеи, иллюзии и реальность. Начало XIX – начало XX вв. Санкт-Петербург: Издательство журнала «Звезда», 2005. С. 556.

Вернуться

94

Страбон. География в 17 книгах / перевод, статья и комментарии Г.А. Стратановского, под общей редакцией С.Л. Утченко. Москва: Наука, 1964. С. 469–471.

Вернуться

95

Адыги, балкарцы и карачаевцы в известиях европейских авторов XIII‒XIX вв. / Составление, редакция переводов, введение и вступительные статьи к текстам В.К. Гарданова. Нальчик, 1974. С. 54, 66, 71, 81.

Вернуться

96

Гамрекели В.Н. Вопросы взаимоотношений Восточной Грузии с Северным Кавказом в XVIII в.: автореф. дис. … д-ра ист. наук. Тбилиси, 1972. С. 29–32.

Вернуться

97

Набеговая система «вольных» обществ горного Дагестана. Краткая историография проблемы. URL: https://kvkz.ru/history/war/1608-nabegovaja-sistema-volnykh-obshhestv-gornogo.html?ysclid=lh3i7edhwj220272843 (дата обращения: 30.04.2023); Гамрекели В.Н. Документы по взаимоотношениям Грузии с Северным Кавказом в XVIII в. Тбилиси: Мецниереба, 1968. С. 140–142.

Вернуться

98

Потто В.А. Кавказская война: В 5 т. Москва: Центрполиграф, 2006. Т. 2. С. 143.

Вернуться

99

Блиев М.М. Россия и горцы Большого Кавказа. На пути к цивилизации. Москва: Мысль, 2004. С. 16.

Вернуться

100

Потто В.А. Указ. соч. Т. 2. С. 144.

Вернуться

101

Акты, собранные Кавказской археографической комиссией (АКАК). Тифлис, 1866. Т. 1. С. 645.

Вернуться

102

Рейфилд Д. Грузия. Перекресток империй. История длиной в три тысячи лет. Москва: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2017. С. 300–301.

Вернуться

103

Там же. С. 315.

Вернуться

104

Иноземцева Е.И. Институт рабства в феодальном Дагестане. Очерки истории. Махачкала: ДНЦ РАН, Алеф, 2014. С. 52.

Вернуться

105

Грибоедов А.С. Горе от ума; Письма и записки. Баку: «Маариф», 1989. С. 208.

Вернуться

106

АКАК. Тифлис, 1875. Т. VI. Ч. 2. С. 9.

Вернуться

107

Дубровин Н.Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. Тифлис, 1888. Т. VI. С. 297, 300.

Вернуться

108

Гордин Я.А. Ермолов. Москва: Молодая Гвардия, 2012. С. 388–389.

Вернуться

109

Погодин М.Н. Алексей Петрович Ермолов. Материалы для его биографии. Москва, 1864. С. 333.

Вернуться

110

Щербина Ф.А. История Кубанского казачьего войска. В 2 т. Т. II. История войны казаков с закубанскими горцами. (Репринтное воспроизведение, Екатеринодар, 1913). Краснодар: Советская Кубань, 1992. С. 518.

Вернуться

111

Спенсер Э. Путешествие в Черкесию / Предисловие и перевод Н. Нефляшевой. Майкоп: Адыгея, 1994. С. 98.

Вернуться

112

Там же. С. 99.

Вернуться

113

Матвеев О.В. Кавказская война: от фронта к фронтиру. Историко-антропологические очерки. Краснодар: Эдви, 2015. С. 177.

Вернуться

114

Лапин В.В. Армия России в Кавказской войне XVIII–XIX вв. Петербург: Европейский Дом, 2008. С. 268–269.

Вернуться

115

Клычникова Н.Н., Клычников Ю.Ю. Исторические реалии событий, отраженных в поэме Д.Г. Гурамишвили «Бедствия Грузии» // Российская государственность в судьбах народов Северного Кавказа – IV. Материалы региональной научно-практической конференции. Пятигорск, 18–20 ноября 2011 г. Пятигорск: ПГЛУ, 2012. С. 173–175.

Вернуться

116

Мерлио Э. Воспоминания французской пленницы Шамиля. Нальчик: Эль-Фа, 2005.

Вернуться

117

Лавров Л.И. Убыхи: историко-этнографическая монография. Санкт-Петербург: Наука, 2009. С. 54.

Вернуться

118

Архив Раевских: В 5 т. / Ред. и примеч. Б.Л. Модзалевского. Санкт-Петербург: тип. М.А. Александрова, 1910. Т. 3: Письма 1839–1841 гг. С. 53.

Вернуться

119

Лазарев М.П. Сборник документов. Москва: Военное издательство Министерства обороны СССР, 1955. Т. II. С. 233.

Вернуться

120

Шамиль – ставленник султанской Турции и английских колонизаторов (сборник документальных материалов) / под ред. Ш.В. Цагарейшвили. Тбилиси: Гос. изд-во Груз. ССР, 1953. С. 127.

Вернуться

121

Дегоев В.В. Введение в политическую историю Северного Кавказа (XVI век – 1917 год). Москва: Навона, 2009. С. 8.

Вернуться

122

Спенсер Э. Описание поездок по Западному Кавказу в 1836 году / пер. с англ. К.А. Мальбахов. Нальчик: ГП КБР «Республиканский полиграфкомбинат им. Революции 1905 года», 2008. С. 198–199.

Вернуться

123

Дегоев В.В. Кавказ и великие державы 1829–1864 гг. Политика, война, дипломатия. Москва: Издательский дом «Рубежи XXI», 2009.

Вернуться

124

Спенсер Э. Указ. соч. С. 198–199.

Вернуться

125

Там же.

Вернуться

126

Там же.

Вернуться

127

Кельсиев В.И. Польские агенты в Царьграде // Русский вестник. 1869. Т. 81. № 5–6. С. 524.

Вернуться

128

Там же. С. 524.

Вернуться

129

Ходарковский М. Горький выбор: верность и преданность в эпоху российского завоевания Северного Кавказа / авторизированный пер. с англ. А. Терещенко. Москва: Новое литературное обозрение, 2016. С. 10.

Вернуться

130

Там же. С. 10–11.

Вернуться

131

Медведев А.А. Война империй. Тайная история борьбы Англии против России. Москва: Изд-во «Э», 2016. С. 263–264.

Вернуться

132

АКАК. Тифлис, 1881. Т. 8. С. 855

Вернуться

133

Медведев А.А. Указ. соч. С. 267, 273.

Вернуться

134

Лазарев М.П. Документы / под ред. полковника А.А. Самарова. Москва: Воениздат МО СССР, 1955. Т. II. Документ № 232. С. 247.

Вернуться

135

Осли Э. Покорение Кавказа: Геополитическая эпопея и войны за влияние / пер. с фр. Е.Д. Богатыренко; под науч. ред. и с предисл. Т.Н. Эйдельман. Москва: Плюс-Минус, 2008. С. 162–163.

Вернуться

136

Там же. С. 163.

Вернуться

137

Там же.

Вернуться

138

Там же.

Вернуться

139

Там же. С. 166.

Вернуться

140

Доклад российского консула в Трабзоне барону Розену // Шамиль – ставленник султанской Турции и английских колонизаторов: сборник документальных материалов / под ред. Ш.В. Цагайрешвили. Тбилиси: Архивное управление МВД Груз. ССР, 1953. С. 56.

Вернуться

141

Осли Э. Указ. соч. С. 168.

Вернуться

142

Там же. С. 169.

Вернуться

143

Здесь и далее можно встретить разные варианты написания фамилии – Чарторыйский/ Чарторыский/ Чарторыжский. Это объясняется отсутствием общего правила написания для данной фамилии. Вариант определяется источником, в котором она упоминается.

Вернуться

144

Осли Э. Указ. соч. С. 164.

Вернуться

145

Лазарев М.П. Указ. соч. Документы № 258, 262. С. 274, 278.

Вернуться

146

Там же. Документ № 271. С. 286.

Вернуться

147

Там же. Документ № 273. С. 289.

Вернуться

148

Кельсиев В.И. Польские агенты в Царьграде // Русский вестник. 1869. Т. 81. № 5–6. С. 531.

Вернуться

149

Хопкирк П. Большая игра против России: Азиатский синдром / пер. с англ. И.И. Кубатько. Москва: РИПОЛ КАССИК, 2004. С. 32.

Вернуться

150

Кельсиев В.И. Польские агенты в Царьграде // Русский вестник. 1869. Т. 81. № 5–6. С. 539.

Вернуться

151

Медведев А.А. Указ. соч. С. 269–270.

Вернуться

152

АКАК. Тифлис, 1881. Т. 8. С. 894–895.

Вернуться

153

Хопкирк П. Указ. соч. С. 168.

Вернуться

154

Спенсер Э. Указ. соч. С. 199.

Вернуться

155

Там же. С. 200.

Вернуться

156

Кельсиев В.И. Указ. соч. С. 542.

Вернуться

157

Кельсиев В.И. Указ. соч. С. 540–541.

Вернуться

158

Там же.

Вернуться

159

Там же.

Вернуться

160

Там же.

Вернуться

161

Спенсер Э. Указ. соч. С. 198.

Вернуться

162

Кельсиев В.И. Указ. соч. С. 541.

Вернуться

163

Лазарев М.П. Документы / под ред. полковника А.А. Самарова. Москва: Воениздат МО СССР, 1955. Т. II. Документ № 271. С. 286.

Вернуться

164

Там же.

Вернуться

165

Там же. Документ № 276. С. 291.

Вернуться

166

Записки Михаила Чайковского (Мехмет-Садык паши) // Русская старина. 1898. Август. С. 230.

Вернуться

167

Дегоев В.В. Кавказ и великие державы 1829–1864 гг. Политика, война, дипломатия. Москва: Издательский дом «Рубежи XXI», 2009. С. 475. 560 с.

Вернуться

168

АКАК. Тифлис, 1881. Т. 8. С. 968.

Вернуться

169

Фалькович С.М. Польская политическая эмиграция в общественно-политической жизни Европы 30–60-х годов XIX века. Москва; Санкт-Петербург: Нестор – История, 2017. С. 139.

Вернуться

170

Кельсиев В.И. Указ. соч. С. 540.

Вернуться

171

Widerzal L. Sprawy Kauraskie w polityce Europejskiej w latach 1831–1864. Warszawa, 2011. S. 93.

Вернуться

172

Фалькович С.М. Указ. соч. С. 146.

Вернуться

173

Widerzal L. Op. cit. S. 97–100.

Вернуться

174

Записки Михаила Чайковского (Мехмет-Садык паши) // Русская старина. 1898. Август. С. 444.

Вернуться

175

Записки Михаила Чайковского (Мехмет-Садык паши) // Русская старина. 1900. Апрель. С. 230.

Вернуться

176

Дегоев В.В. Кавказ и великие державы 1829–1864 гг. Политика, война, дипломатия. Москва: Издательский дом «Рубежи XXI», 2009. С. 503.

Вернуться

177

Дегоев В.В. Кавказ и великие державы 1829–1864 гг. Политика, война, дипломатия. Москва: Издательский дом «Рубежи XXI», 2009. С. 143.

Вернуться

178

Widerzal L. Op. cit. S. 94.

Вернуться

179

Государственный архив Ставропольского края (ГАСК). Ф. 444. Оп. 1. Д. 714. Л. 1–4 об.

Вернуться

180

ГАСК. Ф. 444. Оп. 1. Д. 714. Л. 3.

Вернуться

181

ГАСК. Ф. 444. Оп. 1. Д. 849. Л. 1.

Вернуться

182

Аллен У., Муратов П. Битвы за Кавказ. История войн на турецко-кавказском фронте. 1828–1921 / пер. с англ. Е.В. Ламановой. Москва: Центрполиграф, 2016. С. 60.

Вернуться

183

Безотосный В. М. Генералы российской армии польского происхождения в 1812 году // Вестник НГУ. Серия: История, филология. 2019. Т. 18. № 8. С. 40.

Вернуться

184

Там же.

Вернуться

185

Биографии – Граф Гудович. URL: http://wars175x.narod.ru/bgr_gud.html?ysclid= limtz8avce278473181 (дата обращения: 20.05.2022).

Вернуться

186

Дубровин Н.Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. Георгиевский трактат и последующее присоединение Грузии. Москва: Центрполиграф, 2019. Т. 3. С. 19.

Вернуться

187

Попова О.И. А.С. Грибоедов в Персии. 1818–1823 гг. Москва: Жизнь и Знание. Б. г. С. 76.

Вернуться

188

История Польши: В 3 т. / под ред. В.Д. Королюка, И.С. Миллера, П.Н. Третьякова. Москва: АН СССР, 1954. Т. 1. С. 404.

Вернуться

189

Там же.

Вернуться

190

Тымовский М., Кеневич Я., Хольцер Е. История Польши / пер. с польск. Москва: Весь Мир, 2004. С. 301.

Вернуться

191

Пантелеев А.Н. Пленные 1812 г. в России и обращение с ними царского правительства // Вестник Тамбовского государственного университета. 2011. Вып. 10 (102). С. 249.

Вернуться

192

Попов А. И. Иностранные контингенты Великой армии // Отечественная война 1812 г. Энциклопедия / под ред. В. М. Безотосного, А. А. Васильева и др. Москва: РОССПЭН, 2004. С. 306.

Вернуться

193

История Польши: В 3 т. / под ред. В.Д. Королюка, И.С. Миллера, П.Н. Третьякова. Москва: АН СССР, 1954. Т. 1. С. 404.

Вернуться

194

Kopczyński Michał, Przybyliński Maciej. Poznać przeszłość zrozumieć dziś. XIX wiek. Warszawa, 2014. Część I. S. 27.

Вернуться

195

Болтунова Е.М. Последний польский король: коронация Николая I в Варшаве в 1829 г. и память о русско-польских войнах XVIII – начала XIX в. Москва: Новое литературное обозрение, 2022. С. 277.

Вернуться

196

Широкорад А.Б. Давний спор славян: Россия, Польша, Литва. Москва: АСТ; ХРАНИТЕЛЬ, 2007. С. 506–507.

Вернуться

197

Иванов К.В. Система финансирования военнопленных 1812–1814 гг. // Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы: Материалы IV и V Всероссийской научной конференции (Бородино, 1995–1996 гг.). Бородино, 1997. С. 190.

Вернуться

198

Артамонова Л.М. Военнопленные армии Наполеона и русское провинциальное общество: проблемы изучения повседневности, социальных отношений, культурных контактов // Вестник Санкт-Петербургского государственного института культуры и искусства. Научный журнал. 2013. № 1 (14) март. С. 161.

Вернуться

199

Труды Московского отдела Императорского русского военно-исторического общества. Материалы по Отечественной войне: Подробный журнал исходящих бумаг Собственной канцелярии Главнокомандующего соединенными армиями генерал-фельдмаршала князя Кутузова-Смоленского в 1812 году / под ред. В.П. Никольского. С толкованиями и приложениями, составленными В.П. Никольским и Н.П. Поликарповым. Москва, 1912. Т. II. С. 359.

Вернуться

200

Кутузов М.И. Сборник документов / под ред. полковника Л.Г. Бескровного. Москва: МО СССР, 1955. Т. IV. Ч. II. С. 236.

Вернуться

201

Полное собрание законов Российской империи (ПСЗ РИ). Собрание 1-е. Санкт-Петербург, 1830. Т. XXXII. № 25289. С. 482.

Вернуться

202

Бессонов В.А., Миловидов Б.П. Польские военнопленные Великой армии в России в 1812–1814 гг. // Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы: Материалы XIII Всероссийской научной конференции (Бородино, 5–7 сентября 2005 г.). Москва: Полиграф сервис, 2006. С. 290.

Вернуться

203

Цит. по: Пантелеев А.Н. Пленные 1812 г. в России и обращение с ними царского правительства // Вестник Тамбовского государственного университета. 2011. Вып. 10 (102). С. 250.

Вернуться

204

Артамонова Л.М. Указ. соч. С. 162.

Вернуться

205

Бессонов В.А. Военнопленные Великой армии в Калужской губернии в 1812 году. URL: https://history.wikireading.ru/hFSTtejo8Y (дата обращения: 11.06.2023).

Вернуться

206

Пантелеев А.Н. Указ. соч. С. 251.

Вернуться

207

Бессонов В.А., Миловидов Б.П. Указ. соч. С. 290.

Вернуться

208

Государственный архив Ставропольского края (ГАСК). Ф. 87. Оп. 1. Д. 304. Л. 1–1 об.

Вернуться

209

Бессонов В.А. Нормативные документы, определявшие содержание военнопленных в Российской империи в 1812 г. URL: http://www.adjudant.ru/captive/bes02.htm?ysclid=lirdfnrub0415323429 (дата обращения: 11.06.2023).

Вернуться

210

Там же.

Вернуться

211

ГАСК. Ф. 87. Оп. 1. Д. 633. Л. 1.

Вернуться

212

ГАСК. Ф. 87. Оп. 1. Д. 408. Л. 1.

Вернуться

213

Там же. Л. 2 об.

Вернуться

214

Там же. Л. 8 об.

Вернуться

215

Там же. Л. 10.

Вернуться

216

Там же. Л. 13 об.

Вернуться

217

ГАСК. Ф. 87. Оп. 1. Д. 408. Л. 17.

Вернуться

218

ГАСК. Ф. 8. Оп. 1. Д. 840. Л. 2.

Вернуться

219

Там же. Л. 2 об.

Вернуться

220

Бессонов В.А., Миловидов Б.П. Указ. соч. С. 293–294.

Вернуться

221

Там же. С. 300.

Вернуться

222

Бессонов В.А. Нормативные документы, определявшие содержание военнопленных в Российской империи в 1812 г. URL: http://www.adjudant.ru/captive/bes02.htm?ysclid=lirdfnrub0415323429 (дата обращения: 11.06.2023).

Вернуться

223

ГАСК. Ф. 8. Оп. 1. Д. 1398. Л. 3–3 об. Пять фамилий и имен прочтению не поддаются.

Вернуться

224

Там же. Л. 4.

Вернуться

225

ГАСК. Ф. 87. Оп. 1. Д. 512. Л. 3.

Вернуться

226

Там же. Л. 6–6 об.

Вернуться

227

ГАСК. Ф. 87. Оп. 1. Д. 512. Л. 4.

Вернуться

228

Там же. Л. 8–8 об.

Вернуться

229

Бессонов В.А. Потери Великой армии в Отечественной войне 1812 года (к вопросу определения численности военнопленных) // Эпоха 1812 года: Исследования. Источники. Историография / Тр. Гос. Ист. музея. Москва, 2002. Вып. 132. С. 181.

Вернуться

230

Чарторыйский А. Мемуары князя Адама Чарторижского и его переписка с императором Александром I: В 2 т. / пер. с фр. А. Дмитриевой; под ред. и вступ. ст. А. Кизеветтера. Москва, 1912–1913. Т. 2. С. 283.

Вернуться

231

Бумаги, относящиеся до Отечественной войны 1812 года, собранные и изданные П.И. Щукиным. Москва, 1905. Ч. IX. С. 80; Листовки Отечественной войны 1812 года: Сборник документов / Сост. Р.Е. Альтшуллер, А.Г. Тартаковский / отв. ред. Л.Г. Бескровный. Москва: АН СССР, 1962. С. 98; 1812 год в воспоминаниях современников / Отв. ред. А.Г. Тартаковский. Москва: Наука, 1995. С. 167–168.

Вернуться

232

Бессонов В.А., Миловидов Б.П. Польские военнопленные Великой армии в России в 1812–1814 гг. // Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы: Материалы XIII Всероссийской научной конференции (Бородино, 5–7 сентября 2005 г.). Москва: Полиграф сервис, 2006. С. 302.

Вернуться

233

Там же. С. 301.

Вернуться

234

Бессонов В.А., Миловидов Б.П. Польские военнопленные Великой армии в России в 1812–1814 гг. // Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы: Материалы XIII Всероссийской научной конференции (Бородино, 5–7 сентября 2005 г.). Москва: Полиграф сервис, 2006. С. 294.

Вернуться

235

Там же. С. 301.

Вернуться