Нина Пономарёва
Марийкины рассветы. Повести. Дилогия

Повести «Марийкины рассветы» и «Марусенька» о детстве и юности, опалённых войной, установлении характеров, о трагизме человеческих судеб. В дилогии точно отражены черты военного времени.

Взрослому читателю повести будут интересны своей хроникальностью, документализмом и, вместе с тем, лиризмом и романтическим восприятием жизни. Герои повестей – как глоток чистой воды из лесного ручья. А соприкосновение со светлым и чистым всегда полезно всем.

Такие произведения сродни лекарству для сердца и души. Они напоминают нам о том, о чём забывать никак нельзя, чтобы оставаться человеком.

Марийкины рассветы

Зенитки

Светало. Солнце всходило медленно и лениво. Марийка хорошо знала расписание авианалётов, поэтому подготовилась заранее. Мама не узнает, что вместо подвала каждый авианалёт она переживала на втором этаже дома. Даже при обстреле мама не могла выйти из госпиталя – режимный объект. Марийка была полностью свободна и самостоятельна весь и каждый день напролёт.

В школу, как и другие дети в военной Астрахани, она давно не ходила, потому что город бомбили каждый день, а иногда и по нескольку раз. Немцы, как оголделые, рвались к Волге.

Из окна второго этажа своего дома Марийка видела, как в их саду оживились зенитки. Всё разом задвигалось, зашевелилось. Скоро в небе появятся немецкие бомбардировщики.

– Не подведите, родные, – подумала Марийка о зенитках и легла на кровать, вытянула руки и ноги, как оловянный солдатик, открыла рот, чтобы меньше болели уши от страшного гула самолётов, зенитных очередей и взрывов. В подвал идти было страшно. И здесь страшно – и там страшно. Не понятно, где всё-таки страшнее.

– Ничего, – думала она, – пусть, пусть бомбят. Я всё равно не умру, буду жить долго-долго. Папа Костя вернётся с фронта, мама Поля не будет больше болеть, вылечит всех раненых в своём госпитале. Будем жить долго, будем жить все. Когда наши солдаты разобьют фашистов, то сразу же настанет новая, счастливая жизнь. Будет много хлеба, и никто не будет никого убивать.

Так она обещала себе не бояться, не сойти с ума от ужаса и просто выжить в этом кошмаре.

Как только всё вокруг накрывал надрывный гул немецких бомбардировщиков, Марийка тут же начинала думать о своей дальнейшей жизни. Она ей представлялась очень простой, доброй, светлой, а потому желанной и счастливой:

– Когда я вырасту, мне встретится солдат. Он будет русоволосый и голубоглазый, весёлый и добрый. Он возьмёт меня за руку, посмотрит мне внимательно в глаза и скажет:

– Пойдём, Марийка, со мной!

– Куда? – спрошу я его, а он мне ответит:

– Как куда? Ты не знаешь?

– Не знаю, – скажет Марийка

– Как это не знаю – к счастью!

Об этих тайных мыслях девочка никогда никому не рассказывала. Это была её тайна. И, в самом деле, она ведь школьница, семиклассница, как-то неловко. Однако мысли шли сами по себе, остановить их было решительно невозможно. Да и не хотелось расставаться с ними. С ними она была не одна. С ними было не так сильно страшно, верилось в жизнь. Марийка думала, что если мысли появились, то они пришли не просто так, а по делу. Что же ходить попусту? Пришли – значит сбудутся.

Гул самолётов становился давящим, густым. Вот тут-то всегда и вступают зенитки. Они лупят почём зря так, что голова становится, как пустое ведро. Весь воздух вокруг превращается в сплошной металлический рёв, и даже кажется, что на свете не существует ничего, кроме этого ужасного металлического издевательства над живым человеком и всем миром.

– Не бояться, – командует себе Марийка, – подумаешь, какие, разлетались тут со своими бомбами. Зенитки-то у нас молодцы, хоть куда! Они быстро отгонят самолёты с бомбами, выбросят их вон из города. Далеко-далеко, чтобы и не видно, и не слышно их было.

Чтобы не было ужасающе страшно, Марийка думает снова о будущем.

Солдат возьмёт меня замуж, мы будем жить в доме, где нет войны. И, самое главное, – тихо-тихо. У нас родятся две девочки, Валя и Нина. Они будут играть в тишине и без всякого затемнения окон. Будет много-много хлеба, просто сколько хочешь. И даже будет сахар, и даже будет масло. У них всё будет, и их никогда-никогда не убьют, и не разбомбят. Зенитки не напугают их и не оглушат. У них будет много игрушек. Они будут гулять по улице, когда захотят, потому что никто никого не будет убивать. В школе им будет радостно и интересно.

Всё это тоже, конечно, было большой тайной.

Наконец-то закончилась бомбёжка, теперь можно встать. Это ничего, что уши почти не слышат, и голову ломит. Это пройдёт. Так всегда бывает, а потом проходит.

Марийка подошла к окну, сжала худые кулачки и погрозила ими в небо:

– Вот вам, вот, гады, всем!

Так она грозила воображаемым немецким бомбардировщикам после каждого авианалёта, грозно насупив лицо и сдвинув брови.

Почти сразу же она с нежностью смотрела на зенитки, расположенные в саду их дома. Они были спрятаны в зелени яблонь и груш. Разве в прежней, довоенной жизни Марийка могла об этом подумать? Нет, конечно, даже в страшном сне не приснилось бы.

– Ох, и горластые вы у меня, горластые. Или нет, негорластые, а защитники, родные мои. Не подвели, дали жару этим гадам! Ишь, повадились летать сюда каждый день со своими бомбами! Люди ведь живые гибнут! А им хоть бы что. Одно слово – гады! – думала Марийка. Иногда она то же самое говорила вслух. Разницы не было – всё равно почти всегда одна в этом кошмаре.

А зенитки в саду были зелёные, отливали нежным блеском на утреннем солнце. Теперь казалось, что они тихие и кроткие и не верилось, что могут сбивать вражеские самолёты и разрывать голову своей пальбой. Стоят теперь себе скромно и молчаливо, тихо и безобидно.

– Отдыхайте, – подумала удовлетворённо Марийка. – Отдыхайте. Я тоже пойду, лягу, сожмусь калачиком и усну. Ещё так рано. Теперь прилетят не скоро. У них всегда всё чётко, по точному расписанию. Все свои пакости творят в строго отведённое время.

Марийка погружается в лёгкий и счастливый сон. Легко и мгновенно, как только голова её касается подушки, она засыпает. Теперь можно спать, не убьют. Она видит во сне, что бежит по солнечной улице. А в самом её конце стоит папа Костя. Он смеётся, счастливо обнимает, ловит её на лету:

– Куда это ты так разбежалась, Марийка?

Папа Костя кружит её и смеётся. А Марийка так просто заливается счастливым и радостным смехом. Она счастлива. Ей так хорошо, как вообще может быть хорошо на белом свете.

Папа Костя вдруг поставил Марийку на землю и сказал:

– Пойду-ка я, Марийка, у меня дела! Ничего не поделаешь, надо идти. К сожалению – пришло время.

– Можно я пойду с тобой, – умоляла Марийка, сложив руки на груди крестом.

– Нет, тебе нельзя. Тебе надо маму Полю беречь. Это очень важное поручение.

Папа Костя неожиданно растаял, и Марийка проснулась.

Она подошла к окну, уставилась на зенитки и сказала им:

– Ну, что ж – беречь, так беречь. Будем беречь маму Полю, как велено. Теперь она постоянно разговаривала с зенитками, так как ей было от этого спокойнее, да и других собеседников, как правило, всё равно не было.

Рынок

Астраханский рынок до войны – совершенно особый мир изобилия: фрукты и овощи, сладости, рыба. Да, какая тут была рыба! Ещё живая, она лежала на прилавке, мирно открывая и закрывая рот, словно говоря Марийке:

– Прощай, я засыпаю.

– Прощай, – тихонько говорила засыпающей рыбке Марийка.

Теперь рынок был другим: здесь безнадёжно появлялись, толкались женщины, предлагая всё, что осталось от мирной жизни: одежду, обувь, посуду, книги, меха, драгоценности. Каждый надеялся продать или поменять на хлеб муку, картошку, крупу. Муку продавали и меняли деревенские полные женщины гранёным стаканом. Если Марийка устанавливалась напротив их прилавка, то они тут же отгоняли её:

– Проходи, девочка, проходи! Нечего здесь стоять!

Они поправляли свои цветастые платки, хмурили брови, надували губы, будто обижались за что-то на Марийку или на всех, кто был рядом.

Порой, Марийке казалось, что по какой-то неведомой причине какая-то неведомая сила подняла все богатства довоенного рынка вверх, в небо, да там и оставила. Пусть там, на высоте пока будет.

Марийка невольно поднимала лицо вверх, к небу, но утраченные богатства рынка там были не видны и даже не думали водворяться назад. Рынок, как был пустой, так таким и оставался.

Вздохнув, она направилась к окошку неприметного, дощатого киоска. Это только на вид он был облезлым и неприглядным. На самом же деле сейчас он здесь был главным. В этом киоске работала тётя Катя. Она выдавала хлеб по карточкам. На каждую карточку она отрезала маленький кусок от большой булки хлеба.

Бледными и худыми руками она брала огромный нож и ловко, быстро отрезала им хлеб кому сколько положено, кто сколько карточек подаст.

– Зачем нужен такой большой нож, если хлеба отрезает так помалу? – думала всегда Марийка.

Карточки у неё были всегда во внутреннем кармане, заколотом булавкой, чтобы не потеряла. Марийка думала о том, как хорошо пахнет хлеб, только что отрезанный от большой, роскошной булки. До самого дома она будет нюхать его, вдыхать этот аромат, наилучший во всём мире. Марийка всегда бдительно придерживала хлеб рукой в кармане, чтобы не выпал. Да и, вообще, приятно было к нему прикасаться и знать, что он есть.

Бережно спрячет в кастрюльку и накроет крышкой мамину долю. А свою съест сразу, не раздеваясь. Ни одной крошечки, даже самой маленькой, Марийка не уронит на пол.

Долго будет думать о том, как было вкусно. Вздохнёт, что больше хлеба нет, даже крошки все съедены.

Предвкушая хлебный запах и вкус, Марийка подала карточки тёте Кате. Та горестно и жалко улыбнулась, поправила на голове сползший на лоб платок, почему-то пожала плечами и тихо, и грустно сказала:

– Нет хлеба, девочка, закончился. Приходи завтра пораньше. Ты опоздала сегодня. Всё разобрали, хотя и привезли очень мало почему-то. Меньше положенной нормы.

Куда-то исчез у Марийки из памяти хлебный запах, хлебный вкус тоже пропал, как казалось, – безвозвратно. Хлеба нет и сегодня не будет. Что может быть ужаснее этого?! У Марийки защипали глаза, она даже хотела заплакать, но вдруг подумала:

– Интересно, получил ли хлеб Павлик? Обитатель соседнего дома и верный товарищ Марийки, Пава, был лёгок на помине. Марийка с отчаянием поняла, что и у него сегодня нет хлеба.

– Пойдём, Пава, хлеба нет сегодня и не будет. Рано утром завтра будем занимать очередь, чтобы хватило. Мы опоздали. Хлеб кончился. Привезли мало. Так сказала Катя.

Говорить ни о чём не хотелось, хотелось только есть. Об играх, как раньше, не было даже и мыслей. Они остались в прошлой, счастливой, довоенной жизни, когда не было войны, зато остальное всё было. Марийка думала о том, как мама Поля наливала каждый вечер дымящийся, ароматный суп сначала папе в большую тарелку, а потом и ей, в маленькую, с зайцем на донышке. Папа хвалил Марийку, когда она доедала всё, и на дне тарелочки появлялся весёлый заяц.

Во рту как-то заломило, видно, от голода. Павлик, похоже, думал о том же.

На следующий день, утром, в четыре часа утра, Марийка и Павлик уже стояли у ворот Астраханского рынка. Ворота были огромные и закрыты на большой, висячий замок. Ажурный металл величественно взметнулся в небо, горделиво охраняя несуществующие теперь богатства рынка. Было прохладно и зябко.

– Давай встанем спинами друг к другу, так будет теплее, – предложил Пава.

Стоя, они дремали, приваливаясь друг к другу. Всё вокруг покачивалось, плыло куда-то и в том числе Астраханские рыночные ворота тоже. Незаметно собрались люди. Они приходили по одному, но в какой-то момент Павлик и Марийка осознали, что они не только прижаты, но и приплющены огромной толпой к металлическим воротам. Двинуться самостоятельно они теперь никуда не могут. Нельзя было двинуть ни рукой, ни ногой. Как будто огромный, страшный пресс давил и давил ребят со всех сторон со страшной силой. Было тревожно и страшно.

Толпа гудела и раскачивалась, и вместе с ней раскачивались огромные, рыночные ворота и Марийка с Павликом, прижатые к ним. Павлик и Марийка ничего не могли более, чем следовать этому движению. Казалось, что это будет длиться вечно и никогда не закончится.

Вдруг неожиданно за спинами ребят оказалась пустота. Это сторож и смотритель рынка открыли ворота. Падая, Марийка повалила на себя Павлика. Сначала она не поняла, что произошло с ними: теперь она видела перед собой только ноги в старой изношенной обуви и подолы. Павлик закрыл плечом и локтем её голову, а Марийка обхватила руками голову Павлика и утопила её между своими плечом и головой. Они лежали, как сиамские близнецы, тесно прижавшись друг к другу.

Когда вся толпа пронеслась по ним, устремляясь к хлебному ларьку, они поднялись, сели и долго бессмысленно смотрели друг на друга.

Ничего не говоря, они с удивлением думали об одном: как же они остались живы, когда столько людей пробежали по ним. Конечно, болело и саднило всё тело. Но ведь они остались живы, и это было огромным счастьем, и это было большой удачей.

Безмолвно, не договариваясь, они медленно встали и побрели потихоньку к хлебному киоску, где притихла огромная очередь. Павлик и Марийка встали в самый её конец. Другого места им не было. Никто бы не стал слушать никаких объяснений, да на это и сил-то не было.

– Карточки не потерял? – поинтересовалась Марийка. – Проверь.

– Нет, не потерял. Вот они.

– Ну, и молодец! Хорошо! Прислонись ко мне и поспи, торопиться теперь некуда. Долго стоять придётся. Очередь огромная. Да это ладно, лишь бы хватило.

Павлик уткнулся в плечо Марийки и тут же уснул. Ему снились голуби и голубятня, отец и брат. Отец свистел, и голуби взлетали, гулили гортанно, брат счастливо смеялся, а Павлик размахивал фуражкой. Небо было голубым, и солнце заливало все окрестности.

– Пава, подавай карточки, – услышал Павлик Марийкин голос.

– Какие карточки? А где голуби? – изумился Павлик.

– Нет здесь никаких голубей! Давай скорее карточки, – тётя Катя ждёт.

– Давай-ка, голубок, я тебе помогу, – засмеялась добрая Катя, и сама достала из кармана Павлика карточки. – А то ведь очередь ждёт. Устали люди столько стоять на ногах, а силы – то у всех не те.

Теперь только Павлик понял, что всё это время он спал, а Марийка держала его на своих плечах.

– Как же я во сне переставлял ноги? – изумился про себя Павлик. – И не свалился, и как-то дошёл до Кати.

– Дай руку, а то упадёшь! Ты ещё не проснулся толком, – проговорила Марийка, – да хлеб держи крепче! Не потеряй спросонья.

Марийка отвела Павлика от киоска.

Хлеб был съеден почти сразу же. Не договариваясь, Марийка и Павлик молча и сосредоточенно достали одновременно свои пайки. Когда подошли на выход к рыночным огромным воротам, хлеба уже не было у обоих. Мамину пайку Марийка нежно поглаживала руками – не потерять бы. Ей так приятно было касаться к хлебу. Даже на расстоянии, из кармана он излучал самый прекрасный запах во всём мире. Как же вкусно он пах!

Как по команде, оба остановились на том самом месте, где были сбиты толпой. Разом вспомнилось всё, и Марийка хотела заплакать.

– Ну-ну, что это ты надумала? – проговорил серьёзно Павлик. – Да что это у тебя?

– Где? – переключилась со слёз на удивление Марийка.

– Да везде! Ты вся в траве, земле и ещё в чём-то. А, ну-ка, давай я отряхну тебя – вот так, вот так. Вот теперь получше.

А ты-то, ты-то! – закричала Марийка, – давай-ка быстренько всё уберём, отряхнём! Вот теперь лучше! Вот теперь хорошо, – причитала заботливо Марийка.

Довольные собой, побрели домой, без конца проверяя – на месте ли хлеб.

Сад

– Марийка, пойдём работать в городской сад! Сегодня там сбор яблок для фронта. Яблок наедимся, – прокричал Павлик через забор, для убедительности размахивая руками.

– Конечно, это было бы здорово. Лучше бы ещё хоть чуточку хлеба, но яблоки – это тоже неплохо, – громко ответила Марийка.

Уже холодало, правда, только утром. Днём ещё было тепло – середина сентября. В саду у Марийки яблок давно не было. Удивительно, что деревья ещё стояли.

Марийка предусмотрительно надела простые, хлопчатобумажные чулки, подтянула их резинками выше колена, подвязала косынку. Вот, кажется, всё готово.

Павлик уже ждал у ворот. Они были чем-то похожи, как брат и сестра: худые, как тростиночки, темноволосые, кудрявые от природы.

До сада дошли быстро: торопились, хотелось вернуться до авианалёта. Пунктуальные немцы бомбили ежедневно приблизительно в одно и то же время, после обеда, хотя бывало и всякое. Бывало, что бомбили и с утра, и по нескольку раз в день. Волга была транспортной артерией.

Яблоки в этом году удались на славу: краснобокие, душистые, огромные, просто праздничные. Казалось, что они не понимали, что кругом беда и горе, что кругом война. Росли себе и росли, хорошели и хорошели, и не помнили, и не знали ни о чём плохом. И во всём этом ужасе они одни радовались жизни и, казалось, были счастливы.

Жёлтые листочки уже кое-где проглядывали, напоминая об осени. А трава стояла ещё весёлая, зелёная и радовалась жизни.

Павлик и Марийка ушли в самый конец ряда, чтобы досыта поесть яблок. Конечно, носить корзины тяжело и далековато, зато надсмотрщиков рядом нет. Работали без отдыха, быстро выполнили норму, стали собираться домой. Яблок уже не хотелось, наелись с самого начала. Когда пришли, то улеглись под деревом и ели, и ели, и ели.

Теперь, когда наелись, и наработались, ели самые вкусные, неторопливо откусывая маленькими кусочками.

Марийка ела крупные, белые, приплюснутые яблоки. Они были абсолютно сладкими, сок из них тёк по лицу и рукам. Павлик облюбовал красные, с жёлтой мякотью. Снизу, через колыхающуюся листву, мир казался беззаботным и добрым. Солнечные блики успокаивали, лучи становились то яркими, слепящими, то нежными, игривыми. Хотелось думать, что в жизни всё хорошо, радостно и счастливо, что нет никакого горя, никакой войны.

С собой яблоки брать было нельзя. На выходе за норму давали один талон на хлеб и обыскивали. Павлик и Марийка подошли к охранникам, сдали пустые корзины, получили по талону на хлеб, послушно растопырили руки для обыска.

– А это что? – грозно спросил охранник, вытаскивая из под резинки панталонов дрожащей и бледной, как полотно, Марийки огромное, приплюснутое, белое яблоко.

– Это для мамы. Она очень сильно болеет, – прошептала умирающим голосом несчастная Марийка.

– Это для спецшколы для малолетних преступников, в которой ты уже отбываешь наказание с сегодняшнего дня в самый раз, – спокойно заявил охранник.

Павлик стоял, открыв рот. Когда она успела? Зачем? Как могла, если знала, что обыщут? Почему не посоветовалась с ним?

Марийка стояла виноватая, отрешённая и даже какая-то чужая всем. Ей казалось, что она уже ничего не чувствует. С удивлением Марийка обнаружила, что ногам почему-то изнутри стало горячо, и чулки стали тёмного цвета и мокрые.

– Что это? – отрешённо подумала она. – Да хоть что теперь. Пусть. Теперь всё равно, потому что всё равно всё пропало. Марийке казалось, что это всё происходит не с ней, а с какой-то другой девочкой. Может быть, и с ней, но в страшном сне, который никак не закончится.

Охранник приглушённо спросил надсмотрщика:

– Ну, что будем с ней делать, вызываем конвойных?

– Нет! Отпусти, пусть идёт домой.

Марийка не слышала ничего и не понимала, что с ней происходит.

Павлик почти насильно выволок её из сада, потащил по улице. Ноги у Марийки почему-то не слушались, не гнулись и были, как палки, как ходули.

– Давай снимем чулки, – сказал Павлик, усаживая Марийку на лавочку у дома.

– Зачем? – как во сне спросила Марийка.

– Давай, давай, я тебе помогу, так надо.

Чулки Павлик снял быстро, точно так же, как снимал он не раз чулки и гольфы со своей младшей сестры. Павлик ухаживал за ней постоянно, потому что мама сутками работала на заводе.

Марийкины чулки Павлик туго свернул сухой частью наверх и засунул себе в карман.

У ворот расстались молча, Марийка даже не глянула на Павлика, не до того было. Не помня себя, она упала одетая на кровать и моментально уснула.

Ей снилось, что она совсем маленькая, а папа Костя подбрасывает её высоко – высоко, нежно ловит сильными, добрыми, родными руками, и они оба смеются счастливо, звонко и беззаботно, как до войны. Прозрачные, белые шторы колышутся от лёгкого тёплого ветерка, а в окно из сада заглядывают цветы. Им тоже хорошо, светло и радостно от того, что и у них нет войны.

Марийка проснулась от прикосновения. Рядом сидел Павлик. Оказывается, Марийка проспала весь день, не услышав ни сирен, ни зениток, ни разрывов бомб, ни гула самолётов.

– Ну, проснулась? На, возьми, – проговорил Павлик, протягивая Марийке чулки, аккуратно свёрнутые кругляшком. Он не только постирал их, но и успел хорошо высушить.

– Что это? – удивилась Марийка рассматривая свои чулки. – Зачем ты это?

– Ты не переживай. Я никому ничего не скажу, – опустив глаза, тихо прошептал Пава.

Только теперь Марийка вдруг вспомнила всё. Она в ужасе схватила руки Павлика и закрыла ими своё лицо. Ей казалось, наверное, что это единственная её защита. Сейчас она закрывала его ладонями свои глаза, чтобы ничего не видеть вокруг, не помнить ничего и не вспоминать никогда.

Павлик прислонил голову Марийки к груди и стал мерно покачивать её, гладил тихонько по волосам. Так он всегда успокаивал свою младшую сестру, когда она сильно плакала.

– Больше не пойдём в горсад, – одновременно спросила и приказала Марийка.

– Нет, нет, не пойдём, а вот на рыбалку – собирайся, – спокойно и уверенно сказал Павлик, попутно, как бы невзначай, вытирая Марийкины слёзки, выступившие в уголках глаз.

– На какую рыбалку? – встрепенулась Марийка.

– А вот завтра и узнаешь, тебе понравится.

Хорошо, что было завтра и можно было думать о нём, а не о том, что произошло в городском саду. Марийка повторяла слова Павлика – а вот завтра и узнаешь – и ей было от этого хорошо и спокойно.

– Завтра, так завтра, – думала Марийка.

Сом

Утро удалось на славу: свежо, солнечно, ясно и тихо. Ни ветерка, ни сирены, ни взрыва, ни зениток.

Павлик покорно стоял у ворот, ждал, когда Марийка выспится.

– Пойдём, – тихо сказал Павел, и они оба, не сговариваясь, направились в сторону Волги.

Хлеб на сегодня выдали ещё вчера. Как самая большая драгоценность, он был спрятан обоими, упакован так далеко и надёжно, как не хранят даже изумруды. Теперь он значил больше, чем золото. Он обозначал теперь для всех и каждого просто жизнь.

В обход порта и охраняемых причалов юные добытчики отправились на пологий, дикий берег Волги, где долго-долго можно идти по воде, по колено закатав штаны и подоткнув одежду. Волга кормила всегда: какой только рыбы не было на рынке. Сейчас улов осуществлялся для фронта. Рыбзавод работал тоже в том же режиме.

Рыбу теперь ловили не удочками, а кто чем. Пава, например, – сачком для бабочек, Марийка ситом с длинной ручкой. Других инструментов тут и не надо было.

Оглушённая и убитая взрывами рыба плыла вверх животиками оставалось только дотянуться до неё и проворно зачерпнуть. Долго ждали, никакой рыбы не было. Наверное, где-то выше такие же рыболовы орудовали сочками или чем-то подобным. Всем хотелось кушать.

Марийка и Пава уже полчаса стояли по колено в воде, напряжённо всматриваясь в водную поверхность. С самого начала какая то коряга дубасила Марийку по ноге. Она не обращала на эту мелочь никакого внимания, не отрывая взгляд от водной глади. Если течением принесёт рыбу, то надо успеть дотянуться и захватить её ситом. Однако ни одной, даже мелкой рыбёшки не было видно.

Наконец Марийка потеряла терпение:

– Пава, посмотри, что это там за коряга хлобыщет меня по ноге, так она мне надоела.

Вода была мутноватая, поэтому Павлик, расставив руки, подошёл поближе к Марийке, низко наклонился и стал шарить около её ног руками.

– Какая же это коряга, это же сом, огромный и неповоротливый. Странно, что он не отплывает от тебя, а жмётся к твоей ноге, как к родной, – размышлял вслух Павлик.

– Хватит рассусоливать! Хватай сома и тащи на берег! – обрадовалась Марийка.

– Это не так-то просто, он чуть-чуть меньше тебя!

Вдвоём ребятишки выволокли рыбину на берег, а она и не сопротивлялась. Тяжело раненая, она словно беззвучно жаловалась им, открывая и закрывая рот, поводя хвостом, шевелясь с трудом, будто во сне.

– Как понесём, чтобы не отобрали?

– Замаскируем, – так переговаривались кратко и отрывисто заговорщики. Они оба прекрасно понимали, что в голодной Астрахани с ними особенно церемониться бы не стали.

Павлик снял рубашку. Огромного сома тщательно завернули в неё и понесли довольные рыболовы свою добычу, как сумку, за две ручки.

К их радости, удовлетворению и удаче, никто не встретился, не отнял драгоценную добычу. До дома дошли быстро, молча. Только дома, у Марийки на кухне рассмотрели сома: не менее десяти килограмм, истинный богатырь, красавец. Теперь они сами изумлялись – как они добежали с ним до дома, как с пушинкой, вообще не заметив его веса. Как такое могло быть?

Только сейчас они поняли, что весит он много. Осознали, какой он тяжёлый. На столе они вдвоём его еле-еле переворачивали с бока на бок.

– Накормим всех, – как бы между прочим тихо размышлял Пава.

– Конечно, пусть едят, – вторила Марийка, устало вытирая пот со лба.

– Надо не забыть унести кусок рыбины Карповне. Её маленькая внучка говорить ещё не умеет, а пальчиком показывает на открытый ротик – всегда кушать хочет.

Марийка молча кивнула головой и почему-то ничего не сказала, хотя знала, что эта маленькая девочка уже неделю, как умерла.

Павлик, как взрослый, быстро разрезал рыбу, разделил её ровно пополам. Он помог Марийке унести ведро с разделанной рыбой в подвал на ледник, чтобы не испортилась. Марийка боялась подвала и не могла туда идти одна.

– Чудная ты! Ну кто тебя здесь съест? Смотри – никого нет, кругом порядок, ну чего тут бояться? Ну кто тебя здесь тронет? – изумился Павлик.

– Ага, кто! Вот тронет и съест! Боюсь и всё тут! – горячо отвечала Марийка.

– Ну, ладно, – примирительно проговорил Павлик, – надо будет в подвал – меня позовёшь. Пойдём наверх, скоро работники наши явятся, мамы. Наварим им рыбы.

Довольные собой, добытчики принялись за дело, одинаково и одновременно думая:

– Вот – повезло!

Отделённые куски быстро закипали и становились душистыми и аппетитными, немыслимо было дождаться. Так хотелось есть, но всё-таки сварили, дождались, наелись, и это было так прекрасно и радостно.

Поэт

Деревянные заборы в военной Астрахани были все уже давно разобраны. В холодное время каждый обогревался, как мог. Приближалась осень, холода. Поэтому Павлик и Марийка этим утром решили запастись хворостом. Они связывали его в вязанки на одну растопочку и аккуратно складывали в сарае. Пригодится.

Когда похолодает, закрываются все комнаты в доме, кроме одной, где буржуйка и печь. Печь берёт много топлива и выстывает быстро, потому как тяга. А вот буржуйка быстро обогревает, раскаляя свои металлические бока, всё кипятит, парит, варит, жарит, если есть что парить, варить и жарить.

Начинает разгораться огонь в буржуйке робко, медленно. Пламя будто облизывает веточки хвороста, а потом лижет, лижет, да и сожрет ярко и с гулом. Но прежде, чем положить хворост в буржуйку, его надо найти и принести домой.

Для этого лучше пойти чуть за окраину, в сторону посадки. Сухостой обнаруживается легко, даже если на деревьях нет листьев. Он ломкий и лёгкий, потому что сухой.

Обо всём этом думали Марийка и Павлик, пока шли через весь город. Сирена застала врасплох. Как её не жди, как не готовься – всё равно вздрогнешь, растеряешься, опешишь. Почти вместе с сиреной – гул самолётов, разрыв бомб, пулемётные очереди сверху.

Марийка и Павлик, схватившись крепко за руки, чтобы не потеряться, помчались вперёд.

– Ложись! – кто-то кричал им громко и командно.

Но это было абсолютно бесполезно: ноги, которые оба не чувствовали вообще, несли их со скоростью ветра. Правда, куда и зачем – неизвестно. Впереди бежал, прихрамывая, пожилой мужчина. Вдруг его так полоснула осколком, что на глазах ребят он буквально впечатался в стену ближайшего здания, приобрёл абсолютно плоский нечеловеческий вид.

В этот момент кто-то сзади и сверху придавил ребят всей своей тяжестью, они больно ударились о землю газона, собирая ртом траву, ничего не видя, не помня, не понимая от ужаса. Это тяжёлое сверху подхватило их, легко оторвало от земли, куда-то поволокло, не разбирая дороги. Это был патруль, который спас им жизнь. Всё это они поняли, сидя в земляной щели – окопе, которыми была перерезана теперь вся военная Астрахань.

– Ну, что, бегуны, очнулись? – засмеялся спаситель, бравый военный – здоровяк и красавец, – ничего, очухаетесь.

Какое-то время Марийка и Павлик бессмысленно и молча смотрели друг на друга. Потом Марийка многозначительно указала пальцем на место гибели старичка, как немая при этом издавая гортанные звуки.

– Да, – единственное, что мог сказать Павлик. Он взял руки Марийки и прижал их к своим, чтобы не видеть, как они у неё страшно трясутся.

Объявили отбой тревоги. Можно было идти домой. Военные не стали отчитывать ребят за то, что они бежали под бомбами вместо того, чтобы прыгать в ближайший окоп. Ясно всем – бесполезно. Так в опасности ведут себя даже взрослые, не то что дети. Павлик хорошо понимал, что Марийка не в себе и чтобы не пугать её дополнительно повёл подругу другой дорогой, где не видно было разорванного, несчастного старичка. Она ещё долго поворачивалась, оглядывалась, указывала туда рукой, на что Павлик, соглашаясь, всё же настойчиво вёл её домой, не позволяя вернуться и переживать заново весь ужас.

Он следил за тем, чтобы по пути не было пугающих моментов, так как обоим уже более пугаться было некуда. Павлик сам снял с Марийки боты, в которых она всегда ходила за сухостоем, надел на ноги старые, но тёплые шерстяные носки. Марийка молчала и смотрела на него отсутствующим взглядом.

– Неудивительно, – подумал Павлик, – не каждый день такое увидишь, как же её привести в себя?

Решение пришло само собой: Пава сел на корточки напротив Марийки и тихо – тихо спросил её:

– Ты знаешь кто я?

– Да.

– Кто?

– Пава.

– Нет, не только Пава, а поэт.

– Не может быть! Какой поэт?

– А вот смотри!

Павлик стал читать свои стихи, написанные этой ночью, тихо, только для Марийки, но с интонациями настоящего поэта:

Тихо в душе, как утром,

когда небо целует землю.

Главное – не быть обутым,

росу на ноги приемля.

Не зашуметь, не крикнуть,

когда Солнце встаёт над миром.

Молча любить девчонку,

ставшую твоим кумиром.

А если настанет время, когда тишина разбита,

возьми её осколки, чтобы

совсем не была убита.

Спрячь их под свои крылья,

согрей их теплом сердечным.

И опять настанет утро,

когда небо целует землю

и тихо уходит в вечность.

Марийка по-прежнему молчала, но в глазах появилась мысль, что несказанно порадовало Павлика

– Ещё, – почти беззвучно, без голоса, одними губами попросила она.

Павлик замер, закрыл глаза и, как истинный поэт, размеренно и воодушевлённо стал читать стихи. Они были свежи в памяти, так как от роду им было – несколько минут.

Весна души приходит, не спросясь, внезапно,

берёт в охапку каждого из нас.

Даёт нам счастье в меру, поэтапно.

А лучше бы всё разом, как в последний час.

Планировать его нам бесполезно,

оно растёт без плана, как сорняк:

захочет-выскочит подснежник поднебесный,

захочет поле перекатит кое-как.

А всё же жду, оно придёт, посмотришь.

Так тихо, что никто и не поймёт,

что ты плывёшь на лодке,

рядом кормщик, которого никто нигде не ждёт.

Марийка задвигалась. Павлик открыл глаза:

– Понравилось?

Очарование поэзии куда-то улетучилась. Марийка недовольно нахмурилась:

– Пава, а где герои войны?

– Какие герои войны?

– Обыкновенные, которые воюют на фронте.

– Как где? Где им положено, там и есть. Только в этих стихах их нет.

– Тогда ты не настоящий поэт. Настоящие поэты пишут про войну и героев войны.

– Я пойду, – сказал Павлик.

Теперь Пава был абсолютно спокоен: Марийка вошла в норму, если начала критиковать.

– Не обижайся, стихи очень хорошие, но я почему-то думала, что если стихи, то обязательно про героев и про войну. А ты можешь написать про папу Костю, про то, как он воюет?

– Конечно могу.

– Напишешь?

– Напишу, обязательно.

– Молодец, буду ждать, – успокоилась окончательно Марийка. – А ты иди, тебя дома ждут, иди.

– Надо же, Павлик, оказывается, – поэт! А я и не знала, – размышляла Марийка

Пёнька и Князь

Раз в неделю Марийка и Павлик были артистами. Они выступали в госпитале, где работала диетсестрой Марийкина мама Поля. Там она была Пелагея Ивановна.

Утянутая в тонкой талии белым халатом, она казалась совсем юной и какой-то прозрачной. Встречала она ребят всегда одинаково, приговаривая:

– Проходите, проходите, мы вас давно ждём!

Даже в этих обычных словах Павлик почему-то чувствовал, что мама Поля действительно закончила Институт благородных девиц. Когда он видел маму Полю, он всегда думал:

– Да, мама Поля – точно, без всякого сомнения, – благородная девица.

Осеннее утро было довольно свежим. Павлик замер, ловя солнечные лучи лицом и наслаждаясь ими, словно солнечные зайчики, они каким-то невообразимым образом становились точечно жгучими.

Стоило чуть повернуть лицо, и его обдавало прохладой. Артисты в сумках мирно спали, привыкнув за это непростое время решительно ко всему. Павлик не ставил сумки на землю, так как на весу было теплее. В сумке были Пенька и Князь.

Пёнька – добрейшей души, небольшого роста дворовый пёс. Он не только окрасом, мордой, но и нравом был похож на лису. Он любил вся и всех, весь мир и, конечно, главным для него в этом мире был Павлик. Именно Павлик вытащил его корягой из Волги, куда его предусмотрительно поместили сразу после рождения. Правда, вместо благодарности Пёнька иногда, как истинный лис, хитрил. Но это только изредка, иногда.

Князя, серого пушистого кота – аристократа, как и положено, – ленивого и высокомерного, Павлик нашёл в таком же состоянии, почти там же. Но Князь, в отличие от Пеньки, решительным образом не собирался об этом помнить и вёл себя как настоящий Барин, никого не жалея, не желая благодарить ни за что и никогда. Такая уж у него была кошачья натура. Павлик всё равно любил Князя. Что делать – у каждого свой характер.

Кот не просил никогда кушать, потому что знал, что за него это сделает Пёнька. Более того, всегда отдаст ему лучшее. Сейчас он тоже не просил кушать, потому что бесполезное это занятие. Кушать было нечего всем.

После выступлений Пёньку и Князя кормили всегда и в обязательном порядке. Чем же накормят сегодня? В прошлый раз все уплетали борщ. Он дымился, благоухал, был просто великолепен. У Павлика от голода заломило всё внутри. Лучше бы не вспоминал.

Появилась Марийка. В госпиталь она являлась всегда нарядная: густые, волнистые, тёмные волосы прибраны заколкой. Белые туфельки, белые чулки, белое платье превращали её в настоящую артистку. Павлик не наряжался, просто надевал всё чистое – в люди всё же.

На проходной старший солдат – инвалид открыл шлагбаум, приветливо пригласил:

– А, артисты пришли, проходите, проходите, вас ждут.

Маленьких артистов здесь все знали и любили. Мама Поля подхватила ребят:

– Проходите, проходите, мы вас давно ждём! Добрая мама Поля обнимала сразу всех гостей.

И вот уже звучит, казалось бы, на весь госпиталь, божественный Марийкин голос, то тоненький и детский, то глубокий и взрослый. Она поёт о взрослой, настоящей любви, о верности, преданности, доме. Марийкин голос и аплодисменты – они разделялись паузами. Это Марийка подходила и каждому раненому говорила:

– Ты – поправишься! Всё заживёт.

Тем, кто был без сознания, она тоже говорила свои спасительные, добрые слова, но и ещё гладила по руке. Она была свято уверена, что её слышат и понимают, даже без сознания.

Павлик читал стихи собственного сочинения и показывал чудеса дрессировки. Стихи глубоко трогали раненых и часто Павлика спрашивали:

– Неужели сам написал? Ну, ты даёшь! Молодец! Ты просто настоящий поэт!

Особую радость всем доставлял Пёнька, когда по команде Павлика он притворялся мёртвым, раскинув лапы в разные стороны и запрокинув голову. Так живописно он показывал, что ждёт немецкую сволочь. Пёнька поднимал передние лапы вверх, зажмуривался и скулил – так фашисты будут сдаваться по всем фронтам. Потом маленький Пёнька безропотно возил на спине здорового Князя, который передней лапой погонял его. Ещё несколько несложных трюков приводили всех раненых в восторг и умиление.

Благодарные зрители одаривали артистов, чем могли: Марийке и Павлу даже перепадало иногда по кусочку колотого сахара, а Пёньке Князю – по горбушке хлеба. Всё съедалось молниеносно, по законам военного времени – так пояснял Павлик.

Главное, конечно, борщ. Его запах Павлик отличал из тысячи. И вот – четыре миски артистам: две на столе, две под столом. Ели молча и деловито, не отвлекаясь.

Казалось, сил теперь идти домой – просто не собрать, разморило. Павлик и Марийка раскраснелись. Князь и Пёнька скромно спали под столом, довольные своей участью. Громко сказано: раскраснелись. Это Павлик весь пылал румянцем, а вот у Марийки только заалели скулы, да губы стали чуть ярче, а в остальном – по-прежнему: лицо её было мраморно-белое, красивое, самое родное во всём мире и во всей Астрахани, в крайнем случае, – для Павлика.

– Ну, что же, артисты, собирайтесь домой, только Будьте осторожны. Павличек, посмотри, пожалуйста, за Марийкой, – проговорила мама Поля.

– Это обозначало, что праздник закончился, а уходить не хочется.

– Может быть, что-нибудь помочь? – робко спросил Павлик.

– Неужели нет? – громко, не дожидаясь реакции Пелагеи Ивановны заявляла всегда сестра – хозяйка, – марш бинты стирать!

Артисты были согласны и на другую работу, если ещё раз покормят. Марийка в прошлый раз сразу упала в обморок, когда увидела целую кучу бинтов в крови, поэтому в этот раз ребятам доверили только развешивать их.

– Не смотри туда, – предусмотрительно предупредил Павел Марийку. Ну, как же, не смотреть, если нельзя. Это понесли санитары человека, накрытого с головой простынью. Беспомощно и безжизненно висела рука. Её бы Марийка узнала бы из сотен рук: час назад она дала ей кусочек сахара.

Марийка не плакала, но и не разговаривала. Молча дошли домой. Марийка уже не была похожа на артистку – это был нахохленный, сгорбленный, несчастной воробей.

– Пёнька, слушжи,– скомандовал Павлик

Пёнька так старался, что Марийка оттаяла и улыбнулась.

Князь почувствовал себя вне коллектива, отошёл в сторону и наблюдал за всеми отчуждённо и отстранённо, очевидно думая:

– Ну и хочется им кривляться? Если хочется, – пожалуйста, а я нисколько не собираюсь.

На пароходе

Долго собираться не пришлось, потому что билет на пароход, который увозил из голодной, разбомблённой Астрахани на Урал в эвакуацию детей, достали внезапно. Мама Поля собирала Марийку к двум своим сёстрам, Марфе и Олимпиаде, на Урал, плохо понимая, как будет жить без доченьки.

– Как ты там без меня? – эту фразу она повторяла беспрестанно, потому что ни о чём другом думать просто не могла.

Сборы были недолгими ещё и потому, что собирать-то, по сути дела было почти нечего: все вещи и мамы Поли и Марийки давно поменяли на рынке на продукты. За стакан муки последний раз отдали Марийкино зимнее пальто, которое купил в универмаге папа Костя ещё в далёкой, мирной жизни. Марийка так полюбила это пальто, что целый вечер бегала в нём по дому – очень уж понравилось. Правда, поносить – не пришлось.

Ранним утром провожал Марийку на пароход Павлик вместе с Пёнькой. А Князь посчитал, что проводы – дело необязательное. Маму Полю с работы не отпустили: по законам военного времени, госпиталь – режимный объект.

Марийка не хотела уезжать, и, вместе с тем, она понимала, что учиться всё-таки надо, что от недоедания уже опухают ноги, а сил нет совсем, что на месте их дома и вместо дома, в любой момент может оказаться огромная яма. И тогда не будет ничего вообще.

Она знала также, правда со слов мамы Поли, что Уральские тёти, мамины сёстры, очень хорошие и любят, и ждут Марийку, но всё равно очень не хотелось уезжать. Марийка любила маму, Павлика, всё, к чему привыкла и приросла душой в родной Астрахани. Марийка верила, что тёти непременно окажутся хорошими, но маму и Павлика заменить никто не мог.

Павлик понимал, что Марийка не хочет уезжать, да и самому ему жгуче хотелось, чтобы она осталась. Сначала он и сам не знал толком, почему ему так хочется, чтобы эта худая, темноволосая, соседская девочка была рядом. Сначала Павлик думал, что просто привык. Ну, а что, действительно, сколько лет всё время рядом, вместе.

А вот именно сегодня ночью, накануне отъезда Марийки, он, наконец-то понял, что он просто любит эту хрупкую, с тонкими ногами, длинными ступнями, бледную, кудрявую и несуразную девочку. Он понял, что он любит в ней всё: и её беззащитность, и её молчаливость, и её доверчивость, и её доброту, щедрость, заботливость, умение сочувствовать и сопереживать и, особенно, какую-то внутреннюю чистоту. В эвакуации ей будет сытно и безопасно, там ей будет лучше, а это главное. Так уговаривал себя Павлик.

– Конечно, пусть едет! – решил наконец Павлик и только после этого уснул.

Ему казалось, что утро настало сразу после того, как он прикоснулся головой к подушке. Размышлять было некогда, надо было бежать к Марийке. Она его ждёт, волнуется, наверняка переживает обо всём.

–Марийка, – сказал Павлик, – немцы рвутся к Волге. Наш город им непременно надо захватить. Вот сволочи, навязались! Если, не дай-то Бог, город займут, то тебя убьют первую, расстреляют сразу, даже не спросят, как твоя фамилия и как тебя зовут. И так всем всё ясно: они убивают еврейских детей в первую очередь. А ты на вид типичный еврейский ребёнок. Так что – езжай. О маме не беспокойся, я за ней присмотрю. Когда сядешь на пароход, проплывёшь немного и тебе станет грустно, то прочитай вот это. Он подал Марийке свёрнутый конвертиком лист бумаги. Марийка сунула его в карман и сказала послушно:

– Ладно, хорошо, прочитаю.

Она привыкла слушаться Павлика, потому что он лучше знает. Заплакать ей не дал Пёнька: он встал на задние лапы и уморительно стал служить. Невольно ребята рассмеялись.

Трап оказался не где-нибудь, а прямо у Марийкиных ног. Серьёзный, пожилой матрос взял Марийку за руку и деловито сказал:

– Проходи, проходи, девочка, не создавай очередь, видишь, сколько народу много!

– Я не могу, там мой брат, – вдруг очнулась от оцепенения Марийка, – там мой брат Павлик!

– Верю, верю, родная моя, успокойся! Иди себе, иди, сейчас всем трудно, всем нелегко. Кругом одно горе и расставание, на то и – война. Война она и есть война.

Марийка покорно пошла по трапу, оглядываясь на Павлика.

В этот самый момент Павлик понял, что они расстаются навсегда. Он почему-то почувствовал это всем своим существом. Всё его худое от недоедания и подросткового возраста тело билось и страдало. Сам Павлик внутренне удивлялся, как это он ещё жив и стоит на ногах. Павлик улыбался, чтобы не испугать Марийку своим отчаянием, а в горле уже стоял плач и крик, отчаянный и безнадежный.

– Ещё успею дома наплакаться, – подумал Павлик, сохраняя внешнее спокойствие и приличия. Он смотрел на удаляющееся судно до тех пор, пока оно не превратилось в маленькую точку. А из глаз потекли слёзы от напряжения.

– Теперь можно, – разрешил себе Павлик. – Теперь всё можно.

Как наступил вечер, Марийка не помнила. Она очнулась от того, что женщина, сидящая рядом, тормошила её, тревожно заглядывая ей в лицо:

– Девочка, ты живая? – без конца повторяла она одно и то же, легонько потряхивая Марийку за плечи.

– Нет! – ответила Марийка, – потому что у меня нет теперь ни мамы Поли, ни Павлика, ни дома, даже моих зениток теперь нет.

– Успокойся, тут ни у кого ничего теперь нет, а жить всё равно надо. Ты должна жить и дождаться всех, кто тебе дорог.

Жить и дождаться. Снова обнять папу Костю, маму Полю, Павлика, Пёньку и Князя. Эти слова застряли в сознании девочки. Теперь в душе Марийки существовали только они. Только эти слова – жить и дождаться. Да, именно так: жить и дождаться!

А женщине – соседке было не до Марийки – многодетная мама. В отличие от Марийки, её дети не впадали в ступор, а расползались в разные стороны со страшной силой и в прекрасном настроении. Она их постоянно собирала и водворяла на место. Все повторялось снова и снова. Дети были маленькие и ничего толком не понимали. Они и не знали, что такое война.

Марийка и многодетная мать с целой кучей ребятишек сидели на хорошем месте -прислонившись спинами к тёплой в трубе. От воды тянуло прохладой, да и ветерок уже был свежим. Так хоть спина была в тепле.

– Почему пароход не гудит? – подумала Марийка. – Вот молчун какой.

Только она так подумала, как раздался оглушительный гудок прямо надо головой. Привыкнув к зениткам, сиренам, взрывам, Марийка только вздрогнула, немного подпрыгнула от неожиданности и замерла. Соседские же дети, испуганные гудком, разлетелись вокруг, как пули.

– Как же их всё-таки много! – подумала Марийка, – а собирать надо, делать нечего – потеряются.

Когда все были собраны, и Марийка вновь, опираясь спиной о тёплую трубу, закрыла глаза и засунула для тепла руки в карманы, на самом дне самодельного, глубокого, как сумка, кармана нащупала послание Павлика. Тут она вспомнила, что надо раскрыть конверт и прочитать, когда будет грустно и плохо на душе.

– Сейчас мне плохо, очень плохо. Да, теперь мне грустно, очень грустно и даже больше, чем очень грустно. Более того, мне теперь грустно всегда, – безутешно думала Марийка. Она всё-таки развернула Павину бумажку: ну, конечно, – стихи. Марийка слабо улыбалась:

– Поэт ты мой, дорогой ты мой поэт.

Имя её знает ветер,

он зовёт её, шелестя листвой.

Разговаривает только при детях,

а иногда – со мной.

Имя её знает речка.

Она говорит мне о ней:

–Как велит тебе сердечко.

Медленно воду мою пей.

Огонь тоже её имя знает,

потрескивая и шипя,

обгорая дерево тает

оно произносит: “Маша”.

Я это имя тоже знаю.

Оно живёт в душе.

Сердцем, как облаком, таю

только вернись, Марийка, ко мне.

Крепко зажав в кулачок бумажку, засыпая, Марийка с удовольствием думала:

– Кажется Пава влюбился в меня. Надо же, а я раньше за ним этого не замечала. Вот Павлик чудак!

Всю ночь Марийка спала каким-то, как ни странно, счастливым, спокойным и добрым сном. Ей казалось, что всё время голос Павлика шептал ей тихонько, спокойно и по-доброму, ласково: Имя её знает ветер, только вернись ко мне…

Блины

Как добралась до Красногорска, Марийка почти не помнила, потому что спала и плакала всю дорогу или находилась в каком-то забытьи от голода.

Вполне очнулась она уже в доме тёти Марфы, той самой Уральской тётушки, родной сестры мамы Поли.

Несколько человек сидели рядком напротив Марийки и молча смотрели на неё, тихо и не часто переговариваясь:

– Маня похожа на Костю, просто вылитый отец.

– Да нет, что ты, на Польку. Разве не видишь? Вылитая мать!

– Кто эта Маня, которую все так обсуждают? Кто они все сами? – размышляла Марийка, но на всякий случай ничего не говорила, молчала.

Она бы ещё долго была в тумане, если бы не блины. Они стояли на столе прямо напротив Марийки: дымились, главное, – пахли. Ах, как они пахли! Пахли! Да так пахли, что можно было вполне потерять сознание и свалиться под стол.

– Маня, ешь, – пригласила тётушка Марфа, – ешь, дорогая! Вот тебе и чай, и сахар, и маслице.

Тётушка Марфа оказалась совсем не похожей на маму Полю, но всё-таки – такая родная и близкая. Добрая тётушка была такой уютной. Казалось, что Марийка знала её тысячу лет: большая, полная, широколицая, улыбчивая, голубоглазая.

Марийка неожиданно для себя встала, обняла её за шею и приникла к новой родной душе всем своим худеньким, невесомым тельцем:

– Ты меня не выгонишь?

– Я никому, никогда тебя не отдам, деточка моя дорогая, – тихо и от всего доброго сердца прошептала на ухо марийке Марфа.

– Ну, что вы трескался, балда неси скорее полотенце! Видишь дитя плачет! – прикрикнула на толстощёкого и румяного пацана тётушка. Полотенце надо было и ей, потому что и по её лицу в два ручья текли слёзы.

– А ну-ка идите-ка вы все по домам, – неожиданно властно распорядилась тётушка Марфа, обращаясь к своим гостям, сидевшим напротив Марийки. – Дитя с дороги ещё устало, совсем не в себе.

Дом быстро опустел. Марийка теперь только узнала, что правильно её называть Маня, и что блины можно кушать столько, сколько влезет. Причём каждый день. Ей в это во всё совсем не верилось до конца, но тем не менее – это было так.

Марийка с удовольствием отзывалась на имя Маня и не верила своему счастью. Когда Марийка доела пятый блин и уже присматривалась к шестому, тётя Марфа позвала её в спальню:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.