# Территория памяти

Денис Безносов

В романе Дениса Безносова «Территория памяти» обитают реальные исторические персонажи. Ясперс разглядывает пропагандистскую листовку в дождливом Гейдельберге. Арендт блуждает по залитому солнцем Иерусалиму в поисках зала, где состоится суд. Эйхман дожидается интервью в тюремной камере. Бернхард беседует с фотографом в венском кафе накануне премьеры своей последней пьесы. Четыре персонажа, запертые в индивидуальных ситуациях, посреди закругленно-спиралевидного времени, на «территории памяти». Здесь же проживают собственные сюжеты педагоги-экспериментаторы Милгрэм и Джонс, журналист Ширер и художник Тэнгли, режиссеры Ланг и Параджанов. Каждый – в пространстве, сконструированном из многочисленных киноцитат Годара, Хитиловой, Рене, Антониони и других. «Территория памяти» – о коллективной вине и бесконечном повторении истории – вторая книга «Трилогии бессилия», отчасти продолжающая «Свидетельства обитания».

## Денис Безносов. Территория памяти


© Д. Д. Безносов, 2024

© А. В. Скидан, послесловие, 2024

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2024

© Издательство Ивана Лимбаха, 2024

* * *

> It was the nightmare of real things

> Don Delillo

> Uns trennt von gestern kein Abgrund, sondern die veränderte Lage

> Alexander Kluge


## Пролог

Отныне-вы-будете-говорить-только-когда-вам-скажут, ее слух извлекает фразу из мешанины голосов, eh bien, сомнамбулически произносит она, глядя в сторону стеклянной двери, je vous préviens que si vous ne me dites pas que nous avons la guerre, je ne vous connais plus[1], услышав отныне-вы-будете-говорить, она машинально замолкает, оглядывается в поисках источника звука, она не уверена, что это действительно произнесли.

Ей чуть больше двадцати, правильные черты лица, за столом напротив двое молодых мужчин, похожих друг на друга, на ней темно-серый свитер с чересчур длинными рукавами, серая клетчатая юбка, ее темные волнистые волосы собраны в хвост, подвязаны черной лентой.

Один из мужчин в серой рубашке с галстуком и свитере в ромбик, на другом белая рубашка, черный галстук, полосатый пиджак, оба сосредоточенно курят, глядя на девушку немного исподлобья, выжидательно, моргают, как в замедленной съемке.

Они сидят в людной кофейне, в пространстве сложной конфигурации, кажущемся прямоугольным, однако на поверку составленном из полых параллелепипедов различной формы либо криволинейном, возможно, подобный эффект обусловлен наличием взаимоотражающихся зеркал, покрывающих серые стены, внутри которых среди прочего видны спины мужчин, одна в ромбик, другая в полоску, их остриженные по линейке затылки.

Поверхности столешниц отливают глянцем, повсюду одинаковые квадратные столы на металлических ножках с алюминиевой каймой, некоторые составлены вместе, для больших компаний, вдоль стен тянутся диваны, обшитые серой шершавой тканью с неразличимым узором, сиденья вздуты, кое-где протерты на углах, потрескались, напротив, через столы, привычные деревянные стулья, сиденья из серой искусственной кожи, по три горизонтальных рейки на спинке под тупым углом, высота от пола около восьмисот миллиметров.

Отныне-вы-будете-говорить, кажется, это произнесли мужским голосом, на выдохе, громко, но как бы издалека, кривляясь или изображая чужую интонацию, слова кажутся ей знакомыми, она где-то их слышала, только-когда-вам-скажут, она невольно морщится, так морщатся, разжевав что-то кислое или горькое, ей представляется, что фраза изначально принадлежала рослому человеку в шляпе с широкими полями в униформе блекло-желто-зеленого, как подгнившая листва, цвета.

Перед каждым из сидящих стоит по круглому металлическому подносу с белой чашкой на белом блюдце и прозрачным стаканом воды, на ее чашке заметны темные следы от помады, стаканы выглядят нетронутыми.

Кофейня гулко шумит, мужские, женские голоса сливаются в сплошную звуковую массу, в отсутствие фоновой музыки сквозь вязь разноголосицы проступает монотонный голос диктора из невидимого радио, кажется зачитывающий последние новости, Отто Адольф, сын Карла Адольфа Эйхмана и Марии, в девичестве Шефферлинг, в пригороде Буэнос-Айреса, его никто не слушает, одиннадцатого мая тысяча девятьсот шестидесятого года, никто не обращает внимания, голос диктора, зачитывающий новости, кажется атавизмом, чем-то вроде хвостовидного придатка у человека или привычки использовать в повседневной речи архаичные обороты.

Бетонный пол устлан битой плиткой, кусочки кафеля преимущественно в форме неправильных трапеций составлены друг с другом грань к грани, кое-где прерываясь целостным рисунком с симметричными завитками, примерно такой же рисунок, зажатый между параллельными линиями, несколько напоминающий капитель античной колонны, можно разглядеть на фасаде барной стойки.

Позади нее, на стеклянных полках, стоят стеклянные предметы, по верхним ярусам распределены бутылки с красновато-коричневой либо прозрачной жидкостью, на нижних полках пустые графины с шероховатыми боками, стройные бокалы, стаканы различной формы, с пятнами света на округлостях.

Все трое долго молчат, неспешно осматривают окружающих, неловко встречаются взглядами, вертят в руках зажженные сигареты, мнут салфетки, как если бы их принудили, против воли заставили присутствовать здесь, им нечего сказать друг другу, потому они вертят в руках зажженные сигареты, мнут салфетки, смотрят по сторонам, на руки, на чашки, подносы, стаканы, на пепельницу, на человеческие фигуры, распределенные по гулкому помещению, изредка вдыхая-выдыхая густой табачный дым.

Внутри зеркальных стен силуэты людей, среди которых одинаковые черно-белые официанты периодически выплывают из двустворчатых кухонных дверей, как манекены из-за кулис или из-за пределов кадра.

В ее голове вертится несколько фраз, произнесенных спокойным мужским голосом, пожалуйста, продолжайте, эксперимент требует, чтобы вы продолжали, абсолютно необходимо, чтобы вы продолжали, у вас нет иного выбора, вы обязаны продолжать, и дальше снова, будто бы само собой, отныне-вы-будете-говорить-только-когда-вам-скажут.

За окном время от времени вдоль зданий, построенных по образцу, проплывают одинаковые автомобили, автобусы, трамваи, мелькают прохожие, по асфальту стелется тусклый свет от расфокусных фонарей, улица за окном похожа на шевелящуюся декорацию, на другой стороне тлеет неоновая вывеска, содержание которой не разглядеть, некоторые буквы слегка подрагивают, слева от вывески, прислонившись к исписанному оборванными буквами ограждению, курит силуэт человека в куртке и головном уборе, похожем на кепку.

Трое слушают монотонный гулкий шум, не различая внутри его ничего отдельного.

Каждые несколько минут, скорее всего, интервалы можно при желании высчитать, радио продолжает трансляцию, кажется, из здания суда, Эйхман чувствует вину перед богом, но не перед законом, непонятно, кто теперь слушает радио, тем более в кафе, равнодушно размышляет девушка, одновременно в ее голове навязчиво звучит, у вас нет иного выбора, вы обязаны продолжать, мужским голосом в шляпе и в униформе блекло-желто-зеленого цвета.

Если никому из нас нечего сказать, внезапно предлагает мужчина в полосатом пиджаке, приминая окурок в пепельнице и вытаскивая из пачки новую сигарету, давайте устроим минуту молчания, он делает небольшую паузу, пристально по очереди смотрит в глаза собеседникам.

Только по-настоящему, чтобы действительно замолчать хотя бы на минуту, настоящая минута молчания может длиться вечно.

Девушка смотрит на него, затем на другого мужчину озорным взглядом, сосредоточенно щурится, тот по-прежнему безучастно курит, будто никого и ничего вокруг не замечая, девушка едва заметно улыбается, слегка приподнимает уголки губ, потом кивает, ставит локти на стол, почему бы и нет, давайте, она по-детски растопыривает пальцы на левой руке, демонстрирует их мужчинам по очереди, как демонстрировал бы фокусник публике карточную колоду, принимается бодро считать, раз, два, три.

На цифре три шум резко прерывается, как по щелчку, будто нажали на выключатель или обесточили помещение, больше не слышно ни проникающего отовсюду гула, ни бубнящего сквозь него радиодиктора, ни отныне-вы-будете-говорить, ни звона тарелок, стука ложек, вилок, ножей о тарелки, ни походки черно-белых официантов, ни дверных кухонных створок, ни даже чьего бы то ни было дыхания, повисает абсолютная и всеобъемлющая тишина.

Девушка внимательно изучает свои пальцы, она чувствует, что после невинной считалки в помещении как будто что-то непоправимо изменилось, но не до конца понимает, что именно.

Она оглядывается вокруг, всматривается в людей, изучает их лица и позы, смотрит в окно с одинаковыми автомобилями, автобусами, трамваями, прохожими, докурившим и исчезнувшим из поля зрения силуэтом в куртке и кепке, как будто желая убедиться, что в кофейне и в пространстве за ее пределами по-прежнему присутствуют другие, что присутствующие здесь и там продолжают подавать признаки жизни.

## I. Вена. Хождение. Строение города. Четверо

Вряд ли это когда-нибудь закончится.

Такое ощущение возникает всякий раз, когда видишь следы изуродованной истории.

Наглядный пример сколотый зуб кайзера Вильгельма на берлинской Кудамм, сооруженная в конце девятнадцатого столетия, некогда самая высокая церковь города, сто тринадцать метров, двадцать третьего ноября сорок третьего, спустя несколько часов после проповеди, род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки, была разрушена во время бомбежки и ныне стоит нетронутая с тех пор, сохраненная на платформе, специально для нее сконструированной.

Венские фонари зажигаются синхронно, будто по щелчку, при тускнеющем дневном свете, где-то вдалеке между сгрудившихся прямоугольных построек еще висит желтое солнце, но слоистые оттенки цвета расплываются вокруг сгущенной окружности, кажется, будто люди на улицах растворяются, тускнеют, исчезают из поля зрения.

Мы идем по пустеющему переулку, вдоль трамвайных путей, мимо овощной лавки, крошечного кафе с книжными шкафами, другого крошечного кафе с книжными шкафами, витрины с очаровательной кухонной утварью.

Мимо четырехэтажного дома с огромной каменной птицей на углу, его окна, развернутые черно-прозрачной лентой по фасаду почти от основания до самой крыши, напоминают кинопленку, должно быть, это кинотеатр, хотя скорее библиотека или архив, сквозь прозрачные стеклянные квадраты, как сквозь магазинные витрины, виднеется неподвижный силуэт человека, склонившегося над пухлой папкой с документами.

Минуя помпезное здание с колоннами, старый вестибюль метро, сквер неправильной формы с каменными скамейками, пожилыми женщинами и собаками на поводках, несколько магазинов одежды, серию более-менее похожих между собой витрин, трамвайные остановки, чувствуя замедляющееся коловращение города, постепенно засыпающего.

Мимо проходит мужчина лет шестидесяти с сигаретой в зубах, густая седая борода, длинные, слегка растрепанные волосы, мешковатая одежда превращают его в подобие Уитмена, узнаваемый типаж, он встречается повсюду, на венском Ринге, ереванском Маштоце, набережной Триеста, в гинсберговском супермаркете, в нем распознается сквозной сюжет, генетическая типология, сквозь закономерности внешнего облика проступает универсальность, эйдос бородатого человека с растрепанными волосами, который, будучи размножен, идет по улице, проходит мимо, он навечно связан с определенным контекстом, как остроносый человек в очках, банальный в своих будничных проявлениях.

Зрение стремится к классификации, распределяет увиденное, в том числе мимоходом, по соответствующим категориям, будучи избирательно пристрастно к чему-то одному, например к изображению конкретного человека, и безразлично к другому, например к разрушительным событи-ям, относящимся к иной географической местности, захлебывается от любопытства при встрече с одним, например со зрелищным истреблением следов цивилизации, и зевает, когда истребление избыточно и длится чересчур однообразно.

Мы идем дальше, трамвайные пути сворачивают вправо, мы движемся поперек, вглубь, к шершаво-мощеной сердцевине города, где открыточные виды, собор с недостроенной башней, толпы с фотоаппаратами.

По кольцевой улице перпендикулярно нашей траектории в сторону здания местного парламента движутся люди.

Они идут, переговариваясь, вдоль металлических заграждений и одинаковых полицейских с громкоговорителями, среди них много семей с детьми, даже с колясками, стариков, кого угодно, про них скажут, что их не было, такова традиция, скажут, что вместо них было другое, другие, что количество преувеличено, что это монтаж, подделка, происки.

В нескольких сотнях метров отсюда, в старой части, есть бронзовый памятник человеку с большой щеткой в морщинистых руках, в память о том, как мыли венские мостовые в тридцать восьмом, он стоит на четвереньках, распластавшись на брусчатке, исподлобья разглядывая свежие афиши Альбертины, хотя нет, он помещен к ней боком, вместо афиш приходится смотреть в трещину, зияющую между двумя частями расколотого пополам белого камня, не знаю, почему его руки кажутся мне морщинистыми, морщины сообщают об усталости, как седина или длительная попытка откашляться.

Его тоже не было, как других неудобных, чье отсутствие регламентируется нормативно-правовыми актами, запрещающими отклонение от прописанных качеств, как нет нас, по крайней мере пока мы не переменимся в допустимую сторону, иные же обязаны идти на поводу у истории, вне зависимости от справедливости, которая целиком никчемный конструкт, даже отгородившись попутно от здравого смысла, в основном мешающего обрести вожделенное спокойствие.


Такой же обыкновенный день, как этот, проживают четверо, каждый в своем времени и пространстве, внутри своего сюжета, похожего на повторяющуюся короткометражку.

Ясперс в Гейдельберге, он стоит на трамвайной остановке, перебирая пальцами пожелтевшую бумагу приблизительно вполовину альбомного листа, тревожно всматривается сначала в заголовок на листовке, затем в фасады на противоположной стороне улицы, магазин обуви, плакат с рекламой шампуня на стене слева, кафе с потушенным светом и здание кинотеатра с кособокими буквами над входом, у него не получается додумать название фильма, разве что он почти уверен, что оно начинается с буквы м, нам еще предстоит разобраться, насколько отсутствие мысли пачкает мысль, произносит чей-то мужской голос поблизости, пахнет табачным дымом.

Ханна в Иерусалиме, она блуждает по городу весенним утром, кажется, времени вокруг и внутри ее больше нет, она движется целую вечность, пытаясь отыскать здание театра, временно переоборудованного под судебные нужды, способного вместить необходимое количество слушателей, она не может сойти с кольцевой траектории, она видит скопированных друг с друга людей, мужчина в бежевом пиджаке, женщина в синем платье, парень с сигаретой, двое мужчин возле газетного киоска, один говорит, другой слушает, кажется, она знает лицо человека с заостренным носом на газетной фотографии, палец мужчины вдавлен в изображение посередине, отчего по знакомому ей лицу проходит волнообразная складка.

Эйхман в камере тюрьмы Аялон, его руки скрещены на груди, длинные тонкие пальцы правой впиваются в предплечье, указательный, средний, безымянный прижаты вплотную к мизинцу, он прохаживается взад-вперед, глядя на свои ступни, облаченные в некое подобие клетчатых тапок, мысленно проигрывая имена, Моше Ландау, Беньямин Халеви, Ицхак Равех, интересно, произносится ли последняя буква, молодой журналист сидит на стуле, терпеливо ждет начала интервью, его глаза наподобие объектива следят за движением заключенного.

Бернхард на венской улице, на широком тротуаре неподалеку от трамвайных путей, возле прямоугольной площади, где-то поблизости от нас, но на несколько десятков лет раньше, он сначала стоит, глядя в пустоту, раскачиваясь от каблука к мыску, затем полусонно бредет в сторону театра, кутаясь в шарф, сунув руки в карманы, на его седых волосах поблескивают капельки дождя, он ощущает поблизости нечто враждебное.


В каком-то смысле Вена страшнее Берлина, здесь пышное барокко, похожее на торт с кремовыми украшениями, там промозглая, но честная городская геометрия с поднывающей фантомной болью на каждом повороте, вместо целостного облика из руин торжественно восстает, что можно было собрать из камней, где угадывается прежний архитектурный ансамбль, не хватает одной из двух симметричных построек, одной из построек, которые когда-то держали равновесие, вероятно, после бомбежки дешевле и практичнее было сладить голый параллелепипед с лысым фасадом, выкрашенным чем придется, потом одеть его в лозунги, набившие оскомину лица, рекламу, неоновые вывески, афиши.

Берлин компенсирует лакуны стеклом и бетоном, фасады Вены в разной степени украшены, приближены, насколько это возможно, к исконному облику.

Одно из заброшенных венских зданий, некогда исписанная граффити руина банкетного зала, полностью восстановлено, превращено в отель с роскошным рестораном на первом этаже, у двери очередь из болтливых иностранцев, темно-бордовые портьеры на больших окнах и красивые люди перед красивыми большими тарелками, примерно таким было, надо полагать, это место изначально.

Почти каждая постройка воплощает исконное предназначение, в жилых домах кипит повседневная жизнь, на аукционах распродается второсортная живопись, в кафе варится посредственный и чересчур дорогой кофе, каждая постройка, будь то подземный общественный туалет на Грабене, скромный павильон Вагнера или уютный Бройнерхоф с размашистой цитатой Бернхарда на форзаце меню, осталась в значительной степени такой же, какой была, чудесным образом вписалась в настоящее, не обернувшись обаятельным анахронизмом, почти как ни в чем не бывало.

Впрочем, дело в наблюдении за обыденностью, обретаемой вопреки содержанию, так налаживается механизм возрождения через переобретение прежнего быта, следовательно, посредством преодоления, не столько в угоду чудаковатым туристам и жадным до исследований историкам, сколько ради всеобщего успокоения, окончательного изживания болезненных последствий вины, но это, пожалуй, все-таки иная, более сложносочиненная категория успокоения.

Вена преодолевает прошлое, прячась в привычных нарядах, обращаясь к уясненному представлению о том, из чего создается повседневность, Берлин в своих попытках переобретения перекликается с Лондоном, фасадная часть, выходящая на Темзу, сбивает с толку подавляющей эклектикой, поздними, часто безвкусными постройками вдоль воды с внезапной доминантой Святого Петра посередине.

Архитектура никогда не забывает того, что забывает человек.

Здание с проломленной, впоследствии залатанной крышей либо с искалеченным фасадом чрезвычайно злопамятно, утрачивая исконный облик, оно обретает функции палимпсеста, от содержания которого можно скрыться разве что при помощи фоторетуши.

Едва ли в угловатых руинах, ослепленных фасадах, в самих домах можно разглядеть прошлое, которому не оказался свидетелем, снесенные здания, как скошенная трава, перегнивают в почве, а город постепенно меняет облик, я представляю себе, как это делается, так или иначе, город как комната, загроможденная предметами, в него пробираешься по сухожилиям поскрипывающей половицы, булыжной мостовой, мраморных плит, пропаханного подошвами асфальта, по музейным залам, заваленным хламом, сомнительными плодами существования, вдоль витрин с экспонатами, из-за которых чучела живых существ следят за тем, как проползает день вдоль статичного интерьера, движущихся предметов, ощупывая пространство, чтобы ощутить зыбкую принадлежность.


Ясперс смотрит на приближающийся трамвай, машинально комкая листовку и засовывая ее в правый карман серого пиджака.

Ханна стоит на перекрестке и смотрит на велосипедистов, которых видела пятнадцать минут назад, они синхронно поворачивают головы.

Эйхман поднимает глаза, смотрит на молодого журналиста, будто только что его заметил.

Бернхард что-то слышит у себя за спиной, останавливается, оборачивается.


Пространство всякого города имеет границы и некоторое количество объектов, чья расстановка может меняться, толком не меняя общей структуры, отчего приходится всматриваться в постройки, стараясь увидеть что-то, чего, разумеется, в них нет, любое место в городе закономерно, как сам город, река вдалеке от центральной площади, плывущие трамвайчики, мосты с бортиками, наблюдающие с них одушевленные существа, между тем предметы постоянно передвигаются, с утробным, но незаметным грохотом, последовательно приходя в негодность, разваливаясь, срастаясь, дробясь, чтобы срастись, я ничего такого прямо сейчас не слышу, но почему-то чувствую, как, наверно, свойственно чувствовать героям Саррот, прислушиваясь друг к другу, к окружающим предметам, друг к другу как к окружающим предметам.

Любое познание, даже самое ничтожное, требует усилий, приходится следовать по циклопическому пространству, где нагромождение зачастую до того сгущено, что каждый вдох дается с трудом, однако человек встает с утра, идет в ванную, приводит себя в порядок, одевается, выходит из дома, ходит, возвращается, чтобы уснуть и, проснувшись, продолжить движение, повторение ради повторения, ритуальное хождение, ритуальное бездействие, ритуальный сон, ритуальное истребление инаких, ритуальную смерть.

Мы сомнамбулически, как надрессированные, бредем за людьми по гудящей голосами кольцевой улице, окаймляющей пышный центр, движемся и молчим, нам, в сущности, нечего произнести вслух, ничего убедительного, огромное малиновое солнце, лишенное лучей, в опаловом дыму, в тот день, но годом раньше, было объявлено, нам, в сущности, нечего сказать друг другу.

Я многое не хочу помнить, что-то не могу задержать в памяти, скажем, некоторые испанские слова, терминологию постструктуралистов, стихи Пушкина, имена случайных знакомых, многое мне не нужно, потому что не приносит ничего, кроме растерянности и, позднее, неминуемого разочарования, иногда я представляю, не буквально, изнутри, на уровне подкожных ощущений, каким образом мог бы избавиться от определенных сюжетов в голове, представляю, как утрачиваю сначала имена разобщенных объектов, затем содержание и в конце концов даже очертания, я ничего в связи с этим не испытываю.

В итоге память сводится к очередной аберрации, когда, вернувшись в какой-нибудь город, где был в последний раз лет десять назад, поворачиваешь направо, потому что уверен, что именно там находятся кафе или магазин, хотя на самом деле они несколькими кварталами левее, когда пытаешься вспомнить лицо, принадлежавшее человеку, без которого невозможно представить прошлое, но видишь лицо с фотографии, заготовленное заведомо, вроде тех, что вставляют в фоторамки для продажи, чтобы покупатель примерил ее на свое лицо, на лицо ближнего.

Фиксация неподвижных изображений строится на вероломном обмане, к которому вожделенно стремилось человечество от камеры-обскуры, говорят, таким образом писал Вермеер, до гелиографии Ньепса, дагеротипов, вогнутого зеркала, цельнометаллической ганцметалкамеры и так далее вплоть до Прокудина-Горского на покатом валуне возле бурлящего Кивача, где алмазна сыплется гора.

В конце концов убеждаешься в подмене, лицо оттуда, с фотографии, неподвижное, плоское, искусственное, не имеющее никакого отношения ни к пространственной геометрии, ни к течению времени, и лицо изнутри, из прошлого, размытое, как тетя Марианна на картине Рихтера, когда приходится наново пересобирать отдельные черты в сколько-нибудь единое целое, как венскую улицу, это звучит как бестолковое обобщение, но не получается выразить иначе.

Едва ли мне удастся распознать в случайной толпе многих, с которыми, пускай и весьма тесно, общался в разные периоды жизни, они покажутся одинаковыми, плохо между собой различимыми, метонимией множества, какие-то лица навсегда останутся обыкновенным прошлым.


Ясперс в трамвае возле окна.

Ханна закуривает, прислонившись к стене.

Эйхман на стуле, сосредоточенно смотрит сквозь собеседника.

Бернхард посреди пустой улицы.

## II. Фотографии. Ясперс на улице. Сведения о Ринге. Толпа

На одной из фотографий Ясперс в Гейдельберге, за два года до переезда в Базель, сидит за столом, надо полагать, у себя в кабинете, в более-менее классической для мыслителя или писателя позе, глядя как бы невзначай мимо кадра, отрешенно либо равнодушно, сжимая пальцами дужки очков, явно постановочно, ему шестьдесят два или шестьдесят три.

Чтобы разглядеть открыточно-старый Гейдельберг со средневековым замком и черепичными крышами, нужно пересечь Неккар по Старому мосту и подняться на небольшой холм, густо поросший деревьями.

Осенью здесь особенно красиво, разноцветные, но преимущественно рыже-зеленые кроны, спускающиеся по склону.

Эту дорогу называют тропой философов.

Предполагается, что Ясперс в череде других ему подобных, философов и не вполне, взбирался сюда, чтобы умиротворенно прогуляться, поглядывая сверху на город Лютера, и поразмышлять о человеческих цивилизациях, болезненном искажении представления о нормальном, о растущих ценах на продукты и коммунальные услуги, захудалости местного климата.

Изредка, прохаживаясь по тропе, он, скорее всего, вспоминает об университетских годах, невольно морщится при мысли о занятиях юриспруденцией.

Ясперс стоит наверху и всматривается сквозь пожелтевшие кроны деревьев, дрожащие от ветра, во влажные от дождя черепичные крыши.

Он умер в девяностый день рождения жены, Гертруды Майер, с которой прожил пятьдесят девять лет, сначала до тридцать третьего, когда ее братья Густав и Эрнст бросились врассыпную, потом дальше, сквозь саднящую катастрофу, из года в год по лезвию бритвы, пока миром правили сумасшедшие.

Из-за жены-еврейки его сторонятся в начале тридцатых, в тридцать седьмом вынуждают бросить преподавание, в тридцать восьмом перестают публиковать, временами показательно брезгуют, но чудом не трогают вплоть до прихода американцев.

В апреле сорок пятого их с Гертрудой должны депортировать в Ревенсбрюк, говорят, они даже готовились к самоубийству, но вскоре Гейдельберг освободили.


Годы сливаются у него в голове в единое целое, он больше не может отделить один от другого, точно определить хронологию событий, несколько черных птиц пересекают небо над городом слева направо, шумит, опадая, омертвелая листва, снова накрапывает дождь.

Издалека город исходит рассеянно-сплошным шумом, периодически его прерывает заостренный грохот трамвая.

Diese Schandtaten, Eure Schuld[2] выкрикивают листовки американской оккупационной зоны в теплом апреле сорок пятого.

Ясперс идет по тротуару в сторону моста, смотрит вглубь города, затем на перекопанную брусчатку, обходит рытвину, наполненную дождевой водой, поверхность испещрена каплями, случайно замечает что-то у себя под ногами, скомканный прямоугольник, наклоняется, поднимает с брусчатки пожелтевшую от влаги бумажку вполовину альбомного листа, щурится сквозь стеклышки очков, Ihr seid mitverantwortlich für diese grausamen Verbrechen[3], частично.

Это слово легко входит в моду, эвфемизм неизбежного разрушения, частичное ожирение, частичные меры, частичное отступление, частичная информация, частичное поражение конечностей, частичные подсчеты, частичный осмотр.

Частичное истребление.

Как если бы при помощи специфического термина, словосочетания, можно было обратить процесс разложения вспять или запрятать куда-то осколки стекла и гниющую на асфальте материю, в мусорный бак, под ковер, за пределы кадра, поскольку происходящее за пределами кадра не предполагает виновности, тем более ответственности, не является документальным подтверждением, частичное недоказуемо, в нем не определено соотношение долей, проценты, частичное всеобъемлюще, эластично, без лишнего труда подстраивается под контекст.

Прямоугольный клочок пожелтевшей бумаги вполовину альбомного листа, еще влажной на ощупь.

In Buchenwald, in Dachau, in Belsen, in Gardelegen, Nordhausen, Ohrdruf, Erla, Mauthausen, Vaihingen[4].

Ясперс внимательно его изучает, перечитывает, пристально смотрит на семь потемневших от влаги фотографий, полуголые тела, сваленные в кучу, голые тела, сложенные наподобие манекенов, голые тела, сложенные штабелями и присыпанные землей, сваленные в кучу, беспорядочно разбросанные вдоль ограждения, вдалеке возвышается деревянная вышка, похожая на деревянную избушку на ходулях, ему кажется, что пугающе худощавый мужчина с бритой головой и ввалившимися щеками уставился прямо на него, ему в глаза, Ясперс видит голые коленки, на левой ссадина или дефект фотопечати.

Ihr seid mitverantwortlich.

Ему начинает не хватать воздуха.

Частично мутнеет зрение, пропадает резкость.

Он ощущает удушье, как будто легкие частично парализовало, как если бы мешок с воздухом сдавили посередине веревкой, проволокой, пластиковым жгутом, и воздух ни набрать, ни выпустить наружу.

Ясперс поднимает взгляд и смотрит на геометрические постройки, на столбы с фонарями, мимо с грохотом-лязгом проезжает трамвай.

Не знаю, было ли это на самом деле и ходил ли в Гейдельберге трамвай, но эта картина кажется мне более чем правдоподобной.

Его взгляд скользит по статичным предметам, по шевелящимся прохожим, женщина с коляской, уставившись под колеса, немного наклоняя голову вправо-влево, объезжает лужи, рытвины, вспухшую брусчатку, мужчина с газетой под мышкой на трамвайной остановке, другой мужчина, моложе, с короткой стрижкой, серая рубашка с галстуком, поверх нее свитер в ромбик и плащ нараспашку, полы слегка развеваются при ходьбе, рядом с ним девушка в темно-сером свитере, клетчатой юбке, в плаще, тоже нараспашку, волнистые волосы собраны в хвост, подвязаны черной лентой, он что-то эмоционально объясняет, она безучастно смотрит пустыми глазами перед собой, бездомная собака, от фонаря к фонарю, обнюхивая, двое рабочих с банками краски, на них заляпанные куртки, смеются, женщина в переднике выходит на порог магазинчика с ведром в руках, выливает серую жидкость на асфальт, вода, пузырясь, стекает в решетку.

Ясперс такой же, как на фото, изрядно поседевший, с аккуратно зачесанными назад волоса-ми, но в очках, на нем даже точно такой же пиджак, серый, поскольку цветных фотографий еще не изобрели.

Они с Гертрудой женаты тридцать шесть лет, Ясперс все время за нее тревожится, не находит себе места, когда она куда-то уходит в одиночестве, он будет так волноваться до конца жизни, пусть и в каком-то другом мире, на другой земле, без желтых звезд, в других политических границах, но среди такой же жажды насилия, пульсирующей в глазах у случайных прохожих.

В конце концов, именно случайные прохожие приводят приказы в исполнение, случайные среднестатистические прохожие, трамвайные кондукторы, продавцы, банковские служащие, какие-то люди, спешащие по улице, сбивая все у себя на пути, вежливые официанты, работники госучреждений, парикмахеры, школьные учителя, особенно школьные учителя, и другие неотъемлемые части каждодневной декорации.

Примерно эти люди ничего не могут поделать, приблизительно эти люди разводят руками и до последнего доказывают, что иначе быть не могло, что не-мы-значит-нас, что в Судетах притесняют родных и близких, что историческая справедливость, духовность, нравственность и тому подобное.

Но особенно школьные учителя, которым по определению свойственно проявлять инициативу.

Поэтому Ясперс смотрит на прохожих с некоторой опаской, ему иногда кажется, что они замечают, как он на них смотрит, хотя я понятия не имею, как он смотрит на прохожих, скорее всего, не смотрит вовсе либо равнодушно, не испытывая к ним ничего особенного.

Мне вспоминается йельский эксперимент Милгрэма, его многие годы интересует поведение случайных прохожих, в шестьдесят третьем он рассаживает участников, ученика и учителя, по разным комнатам, ученик заучивает пары слов, а учитель, если тот ошибается, наказывает ученика электрическим разрядом, говорят, в действительности при проведении эксперимента настоящее электричество не применялось.

Я представляю, как Ясперс медленно поднимает глаза от листовки, скользит зрачками по предметам и постройкам, некоторое время изучает светло-серое небо, несмотря на то что апрель жесточайший из месяцев, ему нравится, как постепенно вверху вызревает весеннее теплое солнце, он ощущает тепло на щеках, слышит доносящиеся откуда-то детские крики и проезжающий мимо транспорт, трамвайный лязг.


Я совсем мало знаю о них, о Ясперсе, он попал под руку, оказался поводом, чтобы задаться во-просом, о какой вине следует говорить, политической, моральной, метафизической, не все понятия, первоначально закрепленные за словами, оседают в мозгу, скажем, мне понятна ответственность, но тягостно всерьез размышлять о приглянувшейся случайному прохожему морали как об исторической либо иной справедливости, ведь ни то ни другое не может стать основанием для юридического либо политического действия, очевидно, ничто не может быть продиктовано исторической справедливостью, поскольку, как и мораль, и набившие оскомину представления о нравственности, неоднородно, изменяемо от одного исторического обстоятельства, совокупности обстоятельств, к другому, а юридическое определяет последствия поступков, но не решает никакой глобальной проблемы, как ни постыдно твердить о глобальном.

Проще говоря, определяющие процессы пролегают далеко за пределами этих городов, Нюрнберга и Гааги, довольно безликой, с причудливым артиклем в названии, всемирно известным Вермеером и с некоторых пор примечательным Фабрициусом, я бывал там проездом, между перелетами, в феврале, сперва передвигался пешком, потом на трамваях, из всего городского транспорта мне больше прочего нравятся трамваи.

Неподалеку, на берегу Северного моря, минут пятнадцать езды, расположен городок с труднопроизносимым названием Схевенинген, бытует легенда, что во время немецкой оккупации местные опознавали соотечественников по умению правильно произносить это название, непроглядные, густые, как молоко, туманы в окрестностях Схевенингена я встречал только там, в Сараеве и в Ереване, на излете осени, такие туманы, когда в нескольких метрах проходит человек или пробегает собака, но ты видишь лишь сплошное всеобъемлюще-молочно-белое, однажды по дороге в Гюмри такой туман сиюминутно прервался, не рассеялся, а буквально по щелчку остался позади машины, как монтажная склейка, я обернулся и увидел вдалеке склубившуюся мутно-бледно-серую границу, сараевский туман, кажется, был еще гуще, он заполнял пространство между горами сплошной бледной массой, похожей на снег, с высоты города не было видно, ни построек, ни тем более пешеходов.

Ясперс, позднее Бёлль, Грасс, кто еще, не ограничиваются юридической стороной, хотя человечество не умеет исследовать мир по-другому, рациональное обращается вспять, когда смотришь в глаза худощавому мужчине с бритой головой и ввалившимися щеками, на тело человека со связанными за спиной руками и черным полиэтиленовым пакетом на голове, на разбросанные, как фантики от конфет, тела с пустотой на месте голов, на плотный пакет, похожий на мусорный, величиной с детское тело.

Ссадина на коленке или дефект фотопечати.

Приблизительно в такой момент начинает проламываться восприятие мира, как брусчатка под грузом военной техники, продавливаться, проминаться, как размякшая от влаги вата, обретать иную, доселе неведомую форму, до неузнаваемости искажая зримое вокруг, либо не происходит ничего, чаще всего не происходит ничего.

Как правило, не происходит ничего.

Такова действительность, а ты чего хотел, только представь, что было бы, если бы мы и дальше сидели сложа руки, они ведь сами начали, у нас просто не было иного выбора, что еще мы должны были делать, очевидно же, что нас вынудили, ни я, ни отец не поддерживаем никого, но тут либо мы, либо нас, это было подстроено, вы же видели, что показывали по телевизору, а по-вашему мы должны были и дальше терпеть.


На другой фотографии подсудимые за высокой деревянной кафедрой, в наушниках, слушают перевод приговора, процесс ведется на английском, они переглядываются, растерянно улыбаются, перешептываются, это явно какая-то ошибка, затем приглушенно смеются, потому что ничего такого на самом деле не было, не знаю доподлинно, как обстояло дело на самом деле, но мне кажется, что на той фотографии немецкие военнопленные смеются, потому что не способны поверить в предъявленные им обвинения, или, как теперь дозволено их называть, факты.

Потому что цифры преувеличены, говорит один из них, с седой щетиной, другие кивают, источники сомнительны, заявления оскорбительны и абсурдны, говорит второй, гладковыбритый, в очках, другие кивают, все, что нам предъявляют, мифология, дискредитация, позорная травля невинных героев, стремившихся к прекращению катастрофы.

Зал суда или площадь перед зданием, журналисты, камеры, толпа, множество людей, съемка плывущей камерой сверху, кажутся копошащимися насекомыми, Ясперсу мерещится Брейгель, не конкретный, метонимия Брейгеля, разбросанное по сторонам пространство, в котором с каждой секундой тел становится больше, между ними, как в толпе, ползущей по кругу, нет пауз, скупая стесненность толком не позволяет пошевелиться.

Вряд ли это когда-нибудь закончится, пять, нет, десять, двадцать, семьдесят лет, сколько, от какой точки вести отсчет, что следует понимать под завершением, вряд ли это когда-нибудь.


Мы идем по полукруглому Рингу, проложенному на месте бывших городских стен и упирающемуся окончаниями в Дунайский канал.

По решению Франца Иосифа Первого, Es ist Mein Wille[5], в середине девятнадцатого столетия стены убрали, ров засыпали, а не вполне кольцевую дорогу застроили разномастными фасадами, с элементами престарелого барокко и глянцевого модерна, тогда Ринг стал образцом вычурной безвкусицы, теперь, скорее, выступает классической нарядно-витринной артерией с дорогими ресторанами, отелями, магазинами, наподобие парижских бульваров.

Мы движемся в распластанном свете многочисленных фонарей, глядя им в спины.

Все же вину, думает Ясперс, умозрительную для осязания, едва ли следует размывать, делать общественным достоянием.

Понятно, что речь о политической ответственности, но это другое, когда парализует легкие, стоит хотя бы попытаться заговорить, когда смотришь в глаза человеку, когда кто-то поблизости разговаривает, выплевывая ключевые слова, когда звучат шум или музыка, когда произносят, когда умирают люди, поют песни, когда умирают статуи, они становятся искусством, мы называем ботанику смерти культурой.

Когда женщина в римском автобусе разговаривает с отцом по телефону и внезапно произносит, как сегодня, не было взрывов, да, я смотрела новости, вы, пожалуйста, будьте аккуратней, если тревога, спускайтесь вниз, хорошо.

Когда в братиславском ресторане в конце февраля официантка обращается по-словацки, потом, чувствуя замешательство и не дожидаясь ответа, переходит на неуклюжий английский, что-то спрашивает, слышит знакомый акцент, так вы по-русски, чего мы язык ломаем, говорит с другим знакомым акцентом, здесь наших много, да и день сегодня такой.

Когда кишиневский таксист ни с того ни с сего начинает рассказывать, когда все потухло, город обесточило, улицы, светофоры, ехал медленно, километров, наверно, тридцать в час, боялся во что-нибудь въехать, люди на улицы повыходили, было жутко и ничего не видно.

В сыром воздухе вызревает нечто вроде тумана, чувствую, как постепенно все сильнее намокают волосы у меня на голове.

Это и прочее бессмысленно, как разговор с психоаналитиком или церковная исповедь, частный случай графомании, несдержанность, ментальный эксгибиционизм, невольно провоцирующий брезгливость, страшно утомляют люди, говорящие чрезмерно много, внезапно переходящие на лекцию посреди беспорядочного разговора, я вынужден остановиться, не могу продолжать, продолжаю, цитаты наступают на пятки, без лишних оговорок ввязываются в речь с тем, чтобы обстоятельно выкачивать из нее пустоту.

В конечном итоге невысказанное обретает дополнительное содержание, хотя тоже лишено побочного смысла, написанное и прочитанное, даже переведенное, ни на что не влияет, Der Zug war pünktlich[6], персонаж спускается в преисподнюю, напуганный польской топонимикой, или Örtlich betäubt[7], персонаж скороговоркой бубнит историю двадцатого века в кресле у дантиста, о том, что происходит, неоднократно сказано, на разных языках, но это не имеет ни малейшего значения.

А на земле как будто ничего и не случилось.

Как на последней странице у Кафки, где семейство Замза непринужденно отправляется за город на пикник.

But the world didn’t notice[8], пишет Тед Хьюз.

Schtzngrmm, говорит Эрнст Яндль.


Длина Ринга чуть больше пяти километров, мы проходим неполный полукруг, потому как начали с середины, свернув сюда со Шварценбергплац, обойдя слева Карла Филиппа Шварценберга на коне, и, как карусельные лошадки, движемся по бесконечному полному кругу.

Неизбежная, доступная, чрезвычайно удобная метафора, одновременно апеллирующая к безысходности и цикличности, отсылающая к Вико и скандинавам.

Эйхману нравится прогуливаться по Рингу, его завораживают фасады домов, чистота тротуаров.

В некоторой степени Вена страшнее Берлина, последствия здесь хорошенько упрятаны под резную лепнину, прихотливые украшения, витринные окна гостиниц, очереди ряженых и зевак, нельзя проследить переход от одного к другому, остается передвигаться внутри лабиринта, ведущего со всех сторон вглубь себя.

Впрочем, механизм упрятанности отчасти схож с присущей зрению тягой к классификации, каждому компоненту пейзажа, эркеру, телеграфному столбу, автобусной остановке, кофейне, галерее, собору, площади, библиотеке соответствует нечто аналогичное либо подобное в другом городе или в этом же, но в другом времени, будто имеется опись, анкета с обязательным списком, которому надлежит соответствовать, каждый элемент пейзажа должно содержать в порядке, поэтому люди реставрируют, достраивают город, адаптируя его под нынешние нужды, каждый элемент пейзажа зависим от наблюдающего и банален для коренного обитателя, они смотрят на нас, не понимая, что нас удивляет.

По той же причине мы убираемся у себя в домах, делаем ремонт, рефлекторно устраняем следы собственной жизнедеятельности, пятна, чешуйки кожи, пыль, запахи, жаждем избавить помещение от всякого намека на присутствие другого, неодушевленные вещи в нашем представлении парадоксальным образом безупречнее человека, приносящего хаос, загрязнение, стерильное помещение преподносится как основа здорового существования, норма, от которой должно отталкиваться при формировании представлений о месте человеческого обитания.

Не исключено, что это сродни бегству от смерти, из которого нас надрессировали черпать всполохи витальности.

Не исключено, что никакого бегства от смерти не существует, но есть одержимость, патологическое влечение к умиранию, в которое хочется, нет, не то слово, необходимо вовлечь всякого себе подобного.

Боюсь, что именно подобие дарует жажду насилия, порождая таким образом цивилизацию, ситуацию, когда примат, вдохновленный возможностью истребления себе подобного, но по некоторой причине инакого, хватает палку и истребляет копию себя, к Ницше такие размышления имеют отношение скорее опосредованное.

Получается, что порядок в квартире, в более-менее полной мере олицетворяющий сущность цивилизации, строится на истреблении результатов человеческой жизнедеятельности.

Порядок зиждется на истреблении порядка.

В толпе перед зданием парламента я не думаю ни о чем, это похоже на гулкий вакуум, как внутри летящего самолета.

## III. Ясперс

Поезд снова замедляется, интересно, почему поезда не могут проехать весь путь с одинаковой скоростью.

Хвойные деревья за окном, столбы с проводами, фонари, накрапывает тихий дождь, по стеклу наискосок стекают крошечные капли, Ясперс фокусирует взгляд на каждой, все остальное становится размытым, на одной, потом на другой, прежде чем скатиться куда-то за пределы стекла, капля проползает по косой траектории.

Через двадцать четыре минуты он должен выйти в Ганновере и пересесть на поезд до Ольденбурга, теперь поезда стали комфортнее, чем прежде, на пересадку отводится десять минут, этот поезд, скорее всего, опоздает, около получаса назад объявили, что обнаружены какие-то неполадки, ему бы не хотелось ждать на платформе, он надеется, что ему хватит времени на пересадку.

Накануне он чудовищно не выспался, за окном всю ночь лаяла собака, и не смог уснуть в поезде, он никогда не мог спать в поездах, тем более он никогда не берет ночных поездов со спальны-ми местами, купе кажется ему чересчур тесным и грязным, он подолгу трет слезящиеся глаза, он слишком часто трет глаза, отчего кожа на левом нижнем веке все время шелушится.

Он не понимает, зачем ему дальше заниматься юриспруденцией, он больше не испытывает к ней ни малейшего интереса, когда отец рассказывал о великой силе закона, он уже тогда ловил себя на мысли, что подобная работа тотчас заставляет его зевать, задумавшись об этом, продолжая сосредоточенно следить за дождевыми каплями, Ясперс невольно зевает.

Целые поколения писали законы, многие написаны буквально кровью, если бы не это, показывает на книгу, не было бы никакой цивилизации, отец говорит безэмоционально, отрешенно, как будто сам не верит в собственные слова, Ясперс слушает и все время поправляет на шее галстук, он слишком туго его затянул, неплохо бы перевязать.

Ясперс сидит на лекции в зале-амфитеатре, в третьем с конца ряду, он слушает, как преподаватель рассказывает об античном праве, он рассматривает лицо, обращает внимание, что губы преподавателя периодически подергиваются, морщатся между репликами, интересно, каким образом сформировался у него нервный тик, вне всяких сомнений, какая-то крошечная патология, Ясперс записывает слово патология, его губы беззвучно произносят слово по слогам, насколько преподаватель осознает, что его губы периодически подергиваются.

Можно ваш билет, кондуктор смотрит на Ясперса безучастно, механически, Ясперс достает билет из внутреннего кармана пиджака, протягивает, кладет обратно, благодарю, тоже механически и безучастно, за шесть часов, кажется, его билет проверили уже в четвертый раз, неужели я кажусь подозрительным, неужели я похож на человека, который патологически не платит за проезд.

Медицина, в отличие от юриспруденции, изучает процессы, по-настоящему влияющие на жизнь, в ней есть место маневру, философии, этическому конфликту, разумеется, в юриспруденции многое связанно с этическим конфликтом, ему интересна философия, но, очевидно, это не может стать профессией.

Германия издавна славилась мыслителями, говорит отец, в том году он перешел на должность директора банка, разумеется, немецкая классическая философия, метафизика, умозрительные конструкции, а что, если есть только слепая воля и абсолютный дух, небо над головой и божественный закон, праздная гуманитарная ересь, однако, например, из Гофмана получился превосходный юрист, отцу явно нравится этот пример, он приводит его всякий раз, когда у них возникают противоречия.

После того разговора и нескольких ему подобных Ясперс прекрасно понимает, что не сможет посвятить свою жизнь философии, во всяком случае в ближайшее время, ни он, ни его отец не видят перспектив, я буду преподавать, говорит он, глядя в глаза отцу, преподавание не принесет тебе и десятой части того дохода, который ты можешь получить, работая в суде или, как я, в банке, они сосредоточенно смотрят друг на друга и молчат.

Ты же понимаешь, что это более чем стандартная ситуация, когда отец говорит сыну о целесообразности карьеры, а сын противостоит отцу и настаивает на своем призвании, он говорит рассудительно, даже чересчур, отец улыбается, более чем стандартная, поэтому я не ругаюсь и не настаиваю, а просто пытаюсь тебя убедить, хотя бы попробуй поучиться в Гейдельберге, если не понравится, перейдешь на другой факультет, и потом, немного помолчав, добавляет, только очень прошу тебя, не выбирай философию, никто же не мешает тебе ею заниматься, получи для начала приличную специальность.

Интересно, медицина считается приличной специальностью, думает Ясперс, когда поезд наконец набирает скорость, хвойные деревья вперемешку со столбами начинают мелькать в окне, капли дождя слетают в сторону хвоста состава, оставляя на стекле почти параллельные влажные линии.


На подъезде к Ганноверу громкая связь писклявым мужским голосом приносит извинения за вынужденное опоздание, объявляет, что поезд прибывает на четвертую платформу, после чего следует стандартное перечисление ближайших поездов с соответствующими платформами, для тех, кто пересаживается, вслушиваясь, Ясперс невольно щурится, ольденбургский отходит с восьмой, скорее всего, ему придется пробежаться, он стоит у двери первым, сжимая в правой руке кожаные ручки отцовской дорожной сумки.

Отыскав свое место, возле окна, он всегда старается брать место у окна, чтобы наблюдать за пейзажем, от чтения в дороге у него болит голова, Ясперс убирает сумку на полку, садится, тяжело дышит, он не любит физических нагрузок, он ослабляет галстук, расстегивает пуговицу на воротнике, достает носовой платок из кармана пиджака, промокнуть лоб, лысеющий мужчина в аккуратном пиджаке в мелкую клетку улыбается напротив, задержали поезд.

Да, пришлось немного пробежаться, Ясперс отвечает, по-прежнему тяжело дыша, мужчина смотрит в окно, после паузы продолжает, почти бормоча под нос, раньше они такого себе не позволяли, ходили строго по расписанию, тут всего-то пять минут, говорит Ясперс, даже на пять минут, бормочет мужчина, Ясперс смотрит в окно, поезд трогается, он понимает, что едет спиной, он ненавидит ездить спиной, его от этого укачивает.

На вокзале в Ольденбурге он заходит в небольшую кофейню, садится за столик в углу, у зеркальной стены, можно, пожалуйста, кофе покрепче, стакан воды и что-нибудь из выпечки, что-то сладкое, обращается Ясперс к молодой русоволосой официантке, снизу вверх, из сладкого у нас есть пирог со сливами и тимьяном, она говорит с едва уловимым акцентом, он не может разобрать с каким.

Некоторое время он смотрит на свое отражение, я думаю заняться изучением медицины, он делает паузу, смотрит на отца не сразу, отец стоит у окна, опершись на правую руку, в левой почти незаметно дымится черная трубка, медицина, благородное дело, не столь прибыльное, как право, но лучше философии, по интонации понятно, что отец говорит с облегчением, в Гейдельберге же есть медицинский факультет, произносит и оборачивается.

Есть, Ясперс сидит в кресле, не прислонившись к спинке, локти на коленях, уставившись в пол, есть, и хороший, замолкает, в таком случае тебе просто нужно поступить на другой факультет, что-то сдать, думаю, это быстрый процесс, кажется, его тон становится благосклонней, хотя он чувствует, что сын не договаривает, какая сфера медицины, хирургия.

Нет, психиатрия, мне было бы интересно изучать психиатрию, он выговаривает это скороговоркой, на выдохе, отец некоторое время молчит, нельзя сказать, что он удивлен, не могу сказать, что удивлен, это сейчас модно, психоанализ.

Нет, именно психиатрия, перебивает Ясперс, психопатология, изучение симптоматики, взаимоотношения пациентов с симптомами, структура, форма поведения, отец смотрит на него с интересом, ему нравится, когда отец смотрит на него с интересом.

Ваш кофе, горячее молоко, если пожелаете, и сливовый пирог, с тимьяном, очень вкусно, официантка обаятельно улыбается, когда говорит, Ясперс благодарно кивает, любопытно, тимьян в сладкой выпечке, и тоже улыбается, то есть не очередной извод философии, говоря это, отец явно пытается его аккуратно уколоть.

Нет, меня занимают формы диагностики, пирог действительно оказывается вкусным, впрочем, он сегодня ничего не ел, то есть тебя интересует скорее теория, практиковать ты не планируешь, на этот раз отец говорит серьезно, без малейшей усмешки, пока нет, я так далеко не загадываю, пока мне бы хотелось освоить теорию, отец улыбается, он не будет возражать, в понедельник Ясперс подаст бумаги на медицинский.


Вы любите современную музыку, Ниссль сидит за массивным столом из черного дерева, справа от него, на углу столешницы, кипа бумаг, исписанных мелким почерком, придавленных чугунным пресс-папье, две мохнатые собаки с длинными ушами, такие смешно волочатся по полу во время ходьбы, на подушке с кисточками, верхние листы немного подрагивают от сквозняка, не могу сказать, что разбираюсь в ней, слева от него фоторамка, обратной стороной, не видно, что изображено, кажется, он не женат, поговаривают, даже принципиально.

А я стал забывать имена композиторов, иной раз слушаю, узнаю мелодию, а кто написал, не помню, это, наверно, сенильная деменция, читали Альцгеймера, Ясперс кивает, там все начинается с незаметных симптомов, не помнишь, куда положил очки, говоря это, он поправляет левую дужку, или поставил чашку, или вот, например, имена композиторов, Ясперс вежливо улыбается.

Знаете, почему меня прозвали Пунктатор Максимус, Ниссль хитро улыбается, Ясперс знает ответ, из-за пункции Квинке.

Из-за пункции Квинке, люблю, знаете ли, делать людям уколы в поясницу, хотя я не садист, конечно, а люди обычно боятся уколов, ведь ничего такого в них нет, в уколах, не в людях, смеется, впрочем, я сам ненавижу уколы, с детства, врачи, вроде меня, обманывают, комарик укусит, а ведь какие комарики так кусают, разве что какие-то древние ископаемые комары, величиной с курицу, закуривает, вы курите, Ясперс кивает, пожалуйста, угощайтесь, французские.

Ясперсу нравится самая первая затяжка, как самый первый глоток пива, когда пена только осела, но не до конца.

Когда прочитал про деменцию, так и сказал Алоису, если у меня что-то такое вдруг начнется, хочу, чтобы меня исследовал именно ты, чтобы описал мой случай, хоть так войду в историю, а не только как мастер болезненных уколов, смеется, у него приятный голос, домашние интонации, в его кабинете всегда сквозняк, Ниссль никогда не мерзнет и не простужается, простите за холод, говорит он, приветствуя студентов в аудитории, предпочитаю все время проветривать, я, знаете ли, никогда не мерзну и не простужаюсь.

Ну давайте к делу, Ниссль опирается на локти, сосредоточенно всматривается в Ясперса сквозь овальные линзы, я хотел предложить вам место в клинике, вы же знакомы с работами Крепелина, Ясперс кивает, разумеется, он как раз там практиковал, Ясперс делает удивленные глаза, я многое у него почерпнул, блестящий специалист, таких мало, в Гейдельберге, скорее всего, не осталось вовсе, то есть вы согласны, Ниссль приятно улыбается, постукивая пальцами левой руки о столешницу, да, я с радостью возьмусь за работу, не знаю, как вас благодарить, Ясперс искренне рад предложению, никак не благодарите, ну и славно, в таком случае жду вас в понедельник в восемь по этому адресу.


Смотри, вышла, теперь есть материальное доказательство моих многолетних мучений, Ясперс игриво улыбается, он только что вбежал в квартиру и захлопнул за собой дверь, его каштановые волосы, как обычно зачесанные назад, растрепаны, ей нравится, когда он выглядит немного неряшливо, поскольку такое ему не свойственно, он держит в руках небольшую книжку в синем переплете с золотыми буквами, Dr. Karl Jaspers, Allgemeine Psychopathologie[9], из правого кармана пиджака, светло-серого, как на фотографии, торчат обрывки почтовой упаковочной бумаги.

Из Берлина прислали, Ясперс кивает, на почте столько народу, и ужасно душно, дышать нечем, и очередь, Гертруда давно не видела его настолько счастливым, она стоит в прихожей, скрепив перед собой руки в замок, опершись правым плечом о стену, Ясперс по-детски вертит в руках книгу, листает, изучает титул, корешок, тихо приговаривает, мне, правда, казалось, будет потолще, но все равно выглядит внушительно.

Они сидят за столом, едят тушеную свинину с печеным картофелем, над тарелками вьется пар, я запекла в кожуре, потом добавила масла, как ты любишь, но почти не солила, книга лежит в центре стола, между ними, они о чем-то разговаривают, увлеченно, весело, периодически он оставляет вилку на тарелке и берет ее за руку.

Я, в сущности, не выдвигаю тут никаких оригинальных идей, ничего революционного, он ходит взад-вперед по комнате, он всегда ходит по комнате, когда размышляет о работе вслух, скорее обобщаю знания, она сидит в кресле, нога на ногу, смотрит на него, не прекращая улыбаться, но ты же предлагаешь метод, Ясперс бросает на нее краткий взгляд, я предлагаю метод на основе уже разработанных концепций, то есть я изучил, что написано на тему, сделал выводы и предложил своего рода метод, ради него и затевалась работа.

Уверена, твой метод заинтересует, он останавливается, стоит с руками в карманах, по-прежнему чрезвычайно доволен, ты так говоришь, потому что меня любишь, произнося это, он слегка наклоняет голову влево, я так говорю, потому что знаю, какими талантами обладает мой умный муж, и потом, я уже четвертый год слушаю твои рассуждения, я, можно сказать, имею самое прямое отношение к этой книге.

Напишу в Берлин, попрошу поставить твое имя рядом с моим на обложке, смеется Ясперс, уж пожалуйста, напиши, иначе я стану с тобой судиться, он садится на подлокотник, прислоняется к спинке, обнимает Гертруду, она прижимается к нему, у тебя опять вся одежда пахнет табачным дымом, мне кажется, ты слишком много куришь.


Вебер сидит на деревянном стуле, облокотившись о спинку, безучастно смотрит куда-то в сторону, сквозь окружающих, Лукач о чем-то сбивчиво рассказывает, Ясперс ловит себя на мысли, что в какой-то момент упустил ход разговора, отвлекся на пару минут, задумавшись, сколько человек единовременно может вместить помещение трактира.

Так вот он мне сказал, что пишет грандиозную книгу, великий немецкий роман, что-то по-настоящему значимое, и я там якобы есть, то есть присутствует персонаж, списанный с меня, мне это, конечно, чрезвычайно льстит, даже если он напишет про меня какую-то несправедливую пакость, хотя сомневаюсь, что он на это способен, при любом раскладе мне приятно, делает глоток, ну, что я невольно проник в литературу, хотя мне бы больше хотелось к Толлеру, в виде какой-нибудь абстракции, политической аллегории.

Вебер, воспользовавшись внезапной паузой, все так же безучастно глядя в сторону, я вам говорил, что моя мать из французских гугенотов, Ясперс качает головой, Лукач улыбается, то есть вы унаследовали строгость не от немцев, а от французов, глоток, звучит весьма любопытно.

А кальвинистам свойственна обостренная рациональность, даже некоторая зацикленность, Вебер лениво изучает пустой бокал, наливает вина, роняет несколько темных капель на бежевую скатерть, наверно, поэтому я почти всегда сторонился излишней эмоциональности, чтобы смотреть холодным взглядом, так ведь больше пользы, но и заблуждения неизбежны, Лукач улыбается, я ведь поначалу поддерживал это безумие, Вебер говорит, символически указывая себе за спину, хотя там ничего нет, кроме двери в подсобное помещение, Ясперс понимает, о чем он, но из соображений вежливости делает удивленный вид.

Добровольно напросился на фронт, считал своим долгом, они изучили бумаги, из-за возраста записали в резерв, я, конечно, изрядно сопротивлялся, размахивал руками, говорил про гражданский долг, при этом, конечно, поддерживал исключительно рационально, с прагматичной точки зрения, на лбу и висках у него поблескивает испарина, в помещении душно, Ясперс ощущает, как у него по спине сползает капля за каплей, мол, экспансия была неизбежной, полностью обоснованной, вынужденные действия, на которые непременно следовало пойти, меня тогда оставили здесь, в тылу, а понимание реальной ситуации пришло постепенно, потом, пока кайзер творил черт знает что, я однажды очнулся, по-другому взглянул на ситуацию.

С прагматичной точки зрения, Лукач задает вопрос, слегка склонившись над столом, Вебер смотрит ему в глаза, пожалуй, с прагматичной, как-никак это в крови, но и с этической тоже, впрочем, здесь интересно другое, я был уверен, что всегда исходил из целесообразности, но сейчас все чаще мне представляется, что, сам того не сознавая, я руководствовался преимущественно эмоциями, Вебер замолкает, повисает пауза, что скажете, Ясперс, Вебер внезапно смотрит на него, это можно отнести к психическим патологиям.

Ясперс улыбается, мы с вами обитаем внутри хаоса, многие решения спонтанны, не думаю, что всякое заблуждение следует относить к патологиям, он произносит это с нарочито легкомысленной интонацией, ему кажется, что собеседники заметили, Ясперс чувствует, как, наплывая с затылка, к нему возвращается утренняя мигрень.


Ясперс стоит на трамвайной остановке, под навесом, на нем светло-серый плащ, шляпа на два оттенка темнее, черные брюки, портфель в правой руке, намокшая газета под мышкой, поблизости никого нет, несколько сутулясь, он смотрит перед собой, его лицо ничего не выражает.

Не хочу иметь с ним ничего общего, теперь везде говорят, что у людей расходятся мнения, какие тут могут быть мнения, он рассеянно окидывает взглядом предметы, говорит сбивчиво, запинаясь, делая ненужные паузы, он никогда не повышает голоса, он чувствует, что с каждой фразой говорит громче, как можно допускать мысль, как можно хотя бы теоретически, это та же евгеника, они называют это расовой гигиеной, расовые различия структуры нижней челюсти, он взмахивает правой рукой, хотя ему несвойственна излишняя жестикуляция, ты же понимаешь, к чему все это ведет, а он уже в партии, и риторика у него такая же, как у них, мне все равно, что он там себе на самом деле думает, это ему кажется, что надо перетерпеть, и потом он сможет дальше копаться в своем Ницше, писать великомудрые труды, преподавать, ну да, смахивает со лба пот, сейчас присягнет нужным людям, не побрезгует пропагандой, а потом это будет повсюду преследовать, мне противно даже говорить о нем, стыдно, не предполагал, что мне будет стыдно, они ведь неспроста его назначили ректором, он, быть может, не рад, но это не имеет никакого значения, ты же понимаешь.

Ясперс останавливается, тяжело дыша, всматривается в черное окно, молчит, потом продолжает, тише, охрипшим голосом, это ведь никакое не совпадение, он увольняет людей, они говорят про сокращение штата, но очевидно же, почему это делается, расовая гигиена и чтобы избавиться от неудобных, так всегда начинается.

Одиннадцатый трамвай подъезжает к остановке с характерным грохотом-звоном, двери распахиваются, навстречу Ясперсу выходит женщина с полупустой кожаной сумкой, пропустив ее, он поднимается на ступеньку, иду в депо, машинист, пятидесятилетний лысеющий мужчина с окурком в зубах, даже не поворачивает головы, Ясперс пятится, машинист дергает за рычаг, двери захлопываются, Ясперс встает обратно под навес.

Гертруда смотрит на него снизу вверх, она сидит на кровати, опершись локтями о колени, она чувствует себя парализованной, называют частичным, увольнения у них тоже частичные, частичные меры, все всегда такое отрешенное, канцелярское, как будто терминологией можно защититься от сути, как будто если назвать по-другому, сразу изменится значение, опять смотрит в окно, и всегда все неоднозначно, у них теперь на все случаи есть списки, меры, нормативы, получат новое распоряжение, собирают совещание, обсуждают, что можно, что нельзя, пауза, некоторые стали уезжать.

Но мы же никуда не поедем, она проговаривает фразу неуверенно, с вопросительной интонацией, как будто случайно произнося мысли вслух, Ясперс смотрит на нее, сосредоточенно, долго, молчит, потом снова смотрит в окно, не поедем, пока.

Очередной одиннадцатый, Ясперс поднимается на ступеньку, двери захлопываются за его спиной, в салоне никого.


Интересно, почему поезда не могут проехать весь путь с одинаковой скоростью, Ясперс сидит у окна, густые облака, зависшие в воздухе над темно-зеленым лугом, серые горы в прозрачной дымке на фоне, пейзаж кажется размытым, как расфокусное фотоизображение, не хватает зернистости, поезд замедляется, незаметно останавливается.

Ему нравится перемещаться на поездах, в особенности по Швейцарии, состав периодически заходит в короткий тоннель, выныривает по другую сторону горы, всякий раз пейзаж меняется, пасмурно, солнечно, накрапывает дождь, облака, расстеленные по склонам, как снег, облака, нависающие низко над плоскостью, как сейчас, облака, разбросанные пятнами по рельефу, облака, рассредоточенные по небу, облака, собранные в концентрированный туман, в основном его завораживают облака, после каждого тоннеля они выглядят по-разному, даже на коротком расстоянии от Базеля до Цюриха, где толком нет гор, изображение постоянно меняется.

Коллективное значит ничейное, он видит себя в пустой аудитории, как бы со стороны, обобщая то или иное понятие, мы лишаем его конкретного смысла, что-то в этом роде, нет, каждый по отдельности, не все вместе, хотя и это тоже, но каждый по отдельности, мне труднее всего принять эту мысль, он видит себя с разных ракурсов, как если бы снимали с нескольких камер, с так называемых голландских углов, говоря, он обращается к отсутствующей публике, то ли проговаривая мысли вслух, то ли репетируя подобие публичной речи.

Коллективное никого не касается, мы все повинны, но суд вершится индивидуально, поэтому по отдельности, в том числе наедине с собой, различная система, одним уготовлен военный, дру-гим гражданский суд, третьим моральный, наконец, суд совести, при всей умозрительности.

Поезд трогается, лениво набирает скорость, если не обращать внимания на мелькающие столбы, картинка не движется, как будто поезд едет по кругу, игрушечный, в детстве он мечтал об игрушечной железной дороге, Ясперс смотрит на облака, поезд заходит в тоннель с приглушенным грохотом, будто ныряет под воду.

Эти процессы вершатся параллельно, я говорю об этом изнутри, я был там все эти годы, меня лишили звания профессора, я даже не хочу вспоминать, что мне говорили о Гертруде, я писал в стол, разумеется, ничего не поддерживал, я несу моральную ответственность за поступки, которые совершаю, я несу ответственность за любые свои действия, я понимаю, что мной будут брезговать, потому что я там родился, потому что не уехал оттуда, хотя меня накажет совесть, наконец, метафизическая виновность, совершенное во время моего пребывания поблизости, пока я спал, пока заваривал чай, пока гладил рубашку, я не сделал того, на что теоретически был способен, даже если я живу в то же самое время, когда это происходит, Diese Schandtaten, Meine Schuld[10], я смотрел ему в глаза, на фотографии, они ничего не выражали, просто были вынужденно перемещены в сторону объектива, его существование тоже оказалось вброшенным в ситуацию, которую я наблюдал со стороны, ракурсы незначительно разнятся, движения его губ не всегда совпадают с произносимыми словами, монтажные склейки создают эффект прыжка во времени, кадр постоянно перескакивает, существование обнаруживает себя во враждебном мире, не им выбранном, существование заброшено в мир, за который неизбежно приходится нести ответственность, поскольку человек прямо или косвенно примиряется, разумеется, у него нет и не может быть иного выбора, я понимаю, что происходит, но продолжаю заваривать чай и гладить брюки, я допускаю происходящее своим бытием, крупным планом лицо, отдельно глаза, отдельно губы, движение губ не совпадает с произносимыми фразами, затем кадры чередуются, я косвенно, невольно, ничего существенного не делая, допускаю ситуацию, значит, я принимаю условия, значит, это делает меня виновным, должно повлечь за собой раскаяние, разумеется.

Поезд замедляется, в поле зрения вплывает бетонная платформа с невысоким заборчиком позади, затем редкие фигуры людей, расставленные наподобие столбов или деревьев, Ясперс не успевает прочесть название станции, не сказать, что ему интересно, как называется станция, до конечной тридцать четыре минуты, когда поезд останавливается, он видит в окне женщину с потертой коричневой сумкой в левой руке, правой она держит за руку маленькую девочку, прежде чем пара сворачивает в сторону дверей, девочка на несколько секунд встречается с ним взглядом, через пару минут после того, как поезд трогается, к нему заглядывает кондуктор, смотрит на него, бормочет шепотом, у вас я уже проверял, исчезает, Ясперс по-прежнему один в купе.

Я не хочу нести ответственность, я не хочу осматриваться, стыдиться себя, я не способен перечеркнуть того, что произошло, в том числе от моего имени, иногда движения его губ совпадают с произносимым, я вынужден буду принять во всей полноте, пожалуй, так, я буду заново учиться смотреть в глаза, мы не отдельны, мы не по Штирнеру, как ни прискорбно, глаза крупным планом, на самом деле то, что я говорю, звучит убедительно, на самом деле я толком не знаю, как теперь быть, очевидно, что не все вели себя одинаково, что когда началось сокращение штатов, списки, рекомендательные меры, воспитательные беседы, когда потом я никуда больше не отпускал Гертруду, когда повсюду была эта риторика, что по-другому было нельзя, что вынужденные меры, и мы косвенно согласились, стали опять ходить на работу, с работы, пить чай, гладить рубашку.

Всякий раз, когда поезд заходит в тоннель, резко гаснет свет, зрение привыкает не сразу, и на несколько секунд кажется, что примерно так выглядит слепота, потом также внезапно в окне повисает новый пейзаж, все это время, в том числе внутри тоннеля, Ясперс, не переводя взгляда, смотрит сквозь стекло, ему нравится, когда темнота резко сменяется цветным кадром.

Ясперс стоит посреди пустой аудитории, ряды ступенями уходят вверх, кажется, будто над ним нет потолка, скамьи бесконечны, ему не видно ни задней стены, ни окошка с проектором, он молчит, тяжело дыша, не двигаясь.

Господин Ясперс, здравствуйте, я из газеты, вы не могли бы прокомментировать, он отворачивается, не желая дослушивать вопрос, он не знает этого человека, ему не интересно ничего комментировать, кажется, мужчина что-то сбивчиво, как пишущая машинка, тараторит ему вслед.


Ясперс сидит у себя в кабинете на Плёк, шестьдесят шесть, вертит в руках пожелтевшую листовку, потом снимает очки, кладет на стол, трет пальцами переносицу, веки, он слышит, как на кухне Гертруда гремит посудой, дверцами шкафчиков, ему нравится домашний звук.

Понимаешь, им вроде как все равно, говорит ей Ясперс, он снова нервно ходит по гостиной из стороны в сторону, все закончилось, и они не желают больше ни о чем думать, будто ничего, он закашливается, будто ничего не было, он молчит и выжидательно на нее смотрит, надеясь, что она что-то возразит, ты же понимал, прерывает молчание Гертруда, что твои лекции расценят как оскорбление невинных, которые не совершали никаких преступлений, она делает паузу, потом добавляет, либо проигнорируют, и неизвестно, что в нашем случае лучше.

Но ведь и мы с тобой, перебивает Ясперс, имеем самое непосредственное отношение, хотя, казалось бы, жертвы, я не отрицаю причастности, то есть я в первую очередь в таком случае оскорбляю сам себя, он останавливается, стоит молча посреди комнаты, в тишине стучат настенные часы, студентов раздражают мои лекции, продолжает он, и, кажется, преподавателей тоже, мы как будто с тобой по-прежнему в опасности, как будто ничего на самом деле не закончилось или снова повторяется сначала.

Они болтают про меня всякое за спиной, говорит Ясперс Ханне по телефону, коммунисты обвиняют в нацизме, обозленные неудачники зовут предателем, она слушает его молча, не перебивая, я ведь рассуждаю в первую очередь о самом себе, хотя мы с Гертрудой были в списках на депортацию, мы даже думали о совместном, я знаю, перебивает Ханна, я до сих пор, продолжает Ясперс, не понимаю, как нам удалось выжить, но все равно исхожу в первую очередь из себя, я не отгораживаюсь, мы все в той или иной степени имеем отношение, он молчит, что вы будете делать, спрашивает Ханна, после короткой паузы, уезжать, вздыхает Ясперс, все-таки, наверно, на этот раз уезжать.

Он стоит, сунув руки в карманы, у окна, смотрит, как под проливным дождем по улице проходят редкие фигуры с зонтиками, на нем серое пальто и серая шляпа, я готова, он оборачивается, Гертруда, тоже в пальто, стоит возле чемоданов в прихожей, она очень красива.

Ясперс сидит в кресле на Аусштрассе, сто двадцать шесть, на фоне кое-как сваленных на комоде книг, надев очки, немного склонившись, он внимательно вчитывается в список продуктов, которые Гертруда попросила его купить, он силится разобрать ее почерк, кое-где она явно спешила, и слова превратились в кардиограммы.

На фотографии шестьдесят восьмого года Гертруда смеется на фоне книжных полок, задорно приоткрыв рот, глядя немного поверх кадра, ее глаза сощурены, волосы собраны в хвост, слегка растрепаны, на ней черное платье с блестящими пуговицами и белым воротничком, она сидит на краю кушетки, опершись левой рукой о покрывало, ее лицо светится радостью.

Ясперс в темно-сером костюме-тройке лежит позади, на кушетке, положив голову на подушку, его седые волосы тоже слегка растрепаны, он что-то поправляет левой рукой у себя на груди, из-за движения запястье вышло размытым, он довольно улыбается, смотрит на нее, на фотографа, одновременно на нее и за пределы кадра, над его головой, приблизительно повторяя направление его взгляда, светится закрепленная на полке лампа.

## IV. Вико. Заседание. Ясперс наблюдает. Vous les entendez[11]

Люди кажутся ему похожими, друг на друга, на каких-то других людей, увиденных, встреченных, дававших интервью, на людей, которых он никогда не встречал и не видел, но откуда-то знает.

Люди расставлены по безжизненному пространству улицы, алжирской пустыне, Липарскому острову, Долине смерти, прямоугольной венской Хельденплац, как куклы или иные неодушевленные предметы, согласно прихотливой схеме, умышленной последовательности, с соблюдением определенных интервалов.

Чисто оптическая либо звуковая ситуация, пишет Делёз, оказавшись внутри которой персонаж не понимает, как отвечать, пространства, изъятые из употребления, где он перестает испытывать какие бы то ни было чувства, бездействует.

А что, если есть определенное количество человеческих особей, прототипов, которые бесконечно приумножаются, щепетильно копируя первоисточники, случайно говорю об этом вслух, а собеседник снисходительно улыбается, знаю, насколько наивны эти размышления со стороны, насколько бессвязным может показаться текст.

Ясперс идет по улице сквозь движущихся ему навстречу людей.

Нелепое единение масс, обусловленное территорией, нелепое ощущение ответственности по территориальному признаку, сверка на основании места рождения, нелепая тяга к самоограничению ради умозрительного большинства, между тем ценность остается разве что в пределах культуры в широком смысле, остальное побочно, обеспечивает определенные, благоприятные, но чаще препятствующие условия.

В некоторых случаях единение масс может оказаться менее нелепым, но по-прежнему отвратительно ощущение ответственности по территориальному признаку, пренебрежение культурой, снаряд, разносящий в щепки здание картинной галереи, при любых условиях лишен смысла, несет разрушение, превентивное насилие напоминает ампутацию головы во избежание залысин.


Размышляя под неаполитанским солнцем о разнице между точными и гуманитарными науками, хотя научность последних весьма сомнительна, и последовательно критикуя картезианский рационализм, философ Вико заговорил об истории как о продукте человеческой деятельности.

То есть для анализа того или иного периода полезнее изучать плоды человеческой культуры, закрепленные в поэзии, обычаях, законах, религии, нежели строить исключительно математические модели.

Правда, Вико не обошелся без тройственности, продиктованной подсознательным, ибо что может быть совершеннее тройственности, но важно не это, а пресловутая цикличность, откуда среди прочего вызревает беккетовская мысль о Вико и Джойсе.

Неаполитанец, заразивший тройственностью не слишком близкого Гегеля, выделял три основные ступени развития цивилизации, длящиеся corsi e ricorsi[12], иными словами, вечным коловращением одних и тех же явлений.

Согласно Вико, всеобщая история развивается циклично и поступательно, все народы и прочее сущее в ней преодолевают некоторый жизненный цикл одинаково и бесконечно.

Вращающиеся боги, герои, человеки.

Мифология и теократия, феодализм и насилие, демократия и только потом всеобъемлющий рационализм Декарта.

Цикл бесконечного взросления от наивно-сказочного детства к взрослому рацио через бунтарский пубертат, переход от одного к другому кажется плавным, но только если находиться на достаточной дистанции.

Процессы corsi e ricorsi бесконечны, поскольку ничего никогда не завершается, но переходит в следующее, и человечество стремится, как запутавшийся Юпитер, к пожиранию самого себя, но не по кругу, по спирали.

Не знаю, насколько такое противоречит модели Вико, но теоретически каждая из трех фаз может замкнуться в локальную спираль, и отдельно взятая цивилизация станет блуждать в одних и тех же траекториях, покорно маршировать по концентрическим, концентрационным, кругам, захлебываясь саморазрушением, беспочвенным представлением о собственном превосходстве.

То есть безапелляционное превосходство становится обусловлено саморазрушением и наоборот, чем вернее я умею разрушать и саморазрушаться, тем скорее мир склонится перед моим величием, ибо что может быть нагляднее, чем руины, сходное состояние в некоторой степени свойственно пубертатной одержимости, но в то же время сродни старению, маразматическому угасанию.

Видел Кумскую Сивиллу в бутылке, дети спрашивали ее, чего тебе надо, Сивилла отвечала, надо помереть.

Она превращается в такой же размноженный эйдос бородатого уитмена, которого нет-нет да и встретишь в произвольном месте, на улице, в метро, на экране транслирующего устройства.

Цивилизация-Сивилла, ее голова и тело скукожились, представляются лица индейских высушенных голов тсантса, никак не может выбраться из спирали, сомнамбулически волочит по кругу ноги либо висит, ухватившись за выступ чистилища.

Или сидит за огромным овальным столом, кряхтя, встает, взбирается на трибуну под торжественную музыку, приглаживает рукой лысину и, поглядывая исподлобья на журналистов и подчиненных, долго говорит, покашливая, в микрофон о своей духовности, о своей нравственности, об исторической справедливости или сидит на неудобном стуле напротив и слушает сама себя, в большом декорированном зале, силясь не уснуть посреди собственного выступления, по очереди прикрывая то один, то другой глаз, переговаривается сама с собой, отпускает язвительные комментарии, едва заметно усмехается в ответ.

Если продолжать о сущности цикличного саморазрушения, следуя тройственным пристрастиям Вико, имеет смысл выделить три причины.

Недоверие к другому, который не сумеет разрушить меня настолько же правильно и основательно, как это сделаю я сам.

Подсознательное стремление во что бы то ни стало прекратить устоявшийся и наскучивший ход событий, пойти ва-банк ради завершения, но не отступая при этом от алгоритмов, подсознательное самоубийство с уверенностью в незавершаемости, и они, выйдя, пошли в стадо свиное, и вот все стадо свиней бросилось с крутизны в море и погибло в воде.

Наконец, исключительно родное и генетиче-ски понятное наслаждение страданием, как у Достоевского, замаскированное под основополагающую идею.

Проще говоря, недоверие, обида, страх.

Corsi e ricorsi, снова и снова, даже не могу разглядеть, где именно новая спираль прорастает сквозь старую, уместно ли вообще говорить о прорастании нового-старого, уместно ли вообще говорить.


Ясперс видит кипы заполненных бумаг, слышит слова, добрая часть которых не то чтобы непонятна, избыточна, тяжеловесные фразы, призванные делать речь прозрачной, емкой, основательной, путаются в траекториях, ничего не обозначая, кроме процесса говорения, не нужны никому, только самим себе и правилам умножения, разрастаются подобно раковым опухолям на голосовых связках, но почему-то должно слагать одинаковые письма, открывать одинаковые двери в одинаковых коридорах, отыскивать за ними одинаковые комнаты, одинаковых людей, походящих на кукол, дернул такую, перевернул, повторяет заученное наизусть, толковать с ними, задавать конкретные вопросы, бережно взвешивая каждый слог, опираясь исключительно на логику, обретать расплывчатые ответы, предназначенные для разъяснения, так, пожалуй, устроен порядок, медитативно циркулирующий механизм, запущенный без живого существа, смалывающий в пыль отобранные из соображений тождества громадные булыжники, покорно вверяя себя ему, свидетель свидетеля, экспонат, следящий за экспонатами, устало бредущий наблюдатель, увлекшись самоповторением, пережевывает собственную речь.

Ясперсу мерещится или снится специфический персонаж, он стоит, послушно вытянув руки, беззащитно-затравленно-звериный взгляд, нагое тело, на стульях вокруг сидят они, пристально осматривают его с ног до головы, с любопытством, как некое диковинное животное, с высокомерием, неминуемо сознавая бесспорное над ним превосходство, впрочем, их интерес невелик, дряхлое, тощее, неприглядное тело, обвисшая кожа, смехотворная поза, осунувшееся лицо, восковым чулком натянутое на череп, бледно-серая щетина, сморщенный лоб, редкие зубы.

Персонаж зауряден, потому их интерес иссякает, они принимаются за оживленную беседу, вскоре уже его не замечают, не пренебрегают или брезгуют, именно забывают о нем, а он послушно продолжает дожидаться в той же позе, неподвижно, потом они встают и, весело беседуя, удаляются, он продолжает стоять, уходя, они гасят в помещении свет, он продолжает стоять, не шелохнувшись, в темноте, одна за другой хлопают двери, издалека доносится смех, персонаж не двигается, напрашивается крупный план на его истощенном лице.

Чуть позже люди, похожие на тех, что рассматривали персонажа, собираются в большом деревянном зале за длинным овальным столом с громоздкими креслами по периметру и дополнительными стульями позади, для сопровождающих.

Ясперс видит их будто сверху, из угла, его взгляд, как объектив камеры наблюдения, медленно карабкается по помещению.

Они делятся на тех, чье имя внесено в протокол, и тех, кто будет исполнять прописанные в протоколе поручения, первые ведут непринужденные светские беседы, вторые подобострастно молчат, изредка произнося короткие фразы, кивая в специально отведенных для них паузах, записывают.

Через некоторое время, как всегда с небольшим опозданием, в зал входит остроносый, очки в роговой оправе, от горла тонкий галстук в полоску, он здоровается, пожимает послушные руки, молчаливо разрешает всем занять места, распределенные заранее, согласно системе либо сугубо индивидуальным пристрастиям.

Перед каждым положен протокол, принятые всеми, разумеется единогласно, решения и поручаемые виды работ, сочиненные сопровождающими заблаговременно, перед некоторыми специально заготовленные монологи, предназначенные для прочтения во время заседания либо для приближенного пересказа, ради эффекта произвольной импровизации, очередность выступлений определяется протоколом, регулируется остроносым в очках, последствия выступлений не имеют значения, результат предопределен, обсуждения условны и требуются для воспроизведения нужной атмосферы.

Действие начинается со вступительного слова, развивается по сценарию-протоколу, когда дело доходит до воспроизведения монологов, видно, как некоторые из сопровождающих, сидя позади, полузаметно шевелят губами в унисон говорящим, любопытно было бы представить эту сцену в виде оперы или мюзикла, тогда бы действующим лицам пришлось не произносить, но выпевать заготовленные реплики.

Основным и главным ответственным лицом за соответствующую работу в учреждении является соответствующее ответственное лицо, представляю, как женщина с избыточным макияжем и намертво зафиксированными волнистыми волосами выпевает каждое слово.

Они обсуждают, что допустимо, что нет, извлекают из себя безопасные фразы, заученные аргументы, понимающе соглашаются с новыми запретительными мерами, с ограничениями, соглашаются с чем-угодно, лишь бы их позвали на следующее заседание, и тем временем, как заводные игрушки, бубнящие заведомо сочиненное, сами того не замечая, невольно обретают веру в высокую ценность происходящего, в потребность новых запретительных мер, в допустимость и недопустимость определенных явлений и, что особенно показательно, определенных персоналий.

Сначала таких оставляют за скобками, смущенно обходят в разговоре, вы же сами все прекрасно понимаете, затем включают в списки, а вы видели, что он написал, видели, как он выглядит, затем педантично вычеркивают, давайте-ка не будем лишний раз рисковать, затем, уже ничего не стесняясь, осуждают вслух, значит не надо было так себя вести, одеваться, высказываться, тем более он ничего в этом деле не смыслит, ну и пусть уезжает.

Смотрю на их лица и точно знаю, что думает каждый из них, теоретически могу воспроизвести их мысли на бумаге, знаю, что будет дальше, представляю, как, опоздав на пятнадцать минут, например, из-за пробок на дорогах, в зал тихонько входит Ясперс, аккуратно прикрывает за собой дверь, проходит налево, по заднему ряду, садится на свободный стул возле одного из сопровождающих, извинительно улыбается, тем временем он следит за собой со стороны, будто сверху, из угла, наподобие камеры слежения, на нем серый костюм, зачесанные назад седые волосы, очки, некоторое время от сидит и вроде бы внимательно слушает, как выступающие обмениваются заготовленными репликами, стараются избегать противоречивых вопросов, аккуратно пересмеиваются, стоит кому-то упомянуть неуместного человека, он периодически немного прикрывает глаза, то ли от усталости, то ли от скуки, затем роется в правом внутреннем кармане пиджака, вытаскивает пожелтевшую, сложенную пополам бумагу, разворачивает.

Ihr seid mitverantwortlich.

Он снова смотрит в глаза человеку, на ссадину на его коленке либо дефект фотопечати, потом поднимает взгляд, эти люди пишут непонятные вещи, раньше такое звалось поэзией, произносит мужчина, его ровесник, он говорит, склонившись над микрофоном и изредка запинаясь, о необходимости сохранения культуры для подрастающих поколений, какая-то часть культуры нуждается в сохранении, другую ее часть, не соответствующую призрачным нормативам, должно исключить из употребления, придать забвению, признаки, по которым следует определять часть культуры, требующую скорейшего истребления, будут сформулированы людьми, не имеющими к культуре никакого отношения, но уполномоченными принимать решения, такая структура зарекомендовала себя как наиболее эффективная.

С этих решений все начинается, размышляет Ясперс, когда понимаешь, насколько абсурдно то или иное произнесенное либо пропетое на оперный манер умозаключение, та или иная бумага, даже случайная шутка, оброненная в вестибюле.

После совещания некоторое их количество собирается в коридоре, слышно, как кто-то смеется, рассуждая о новых правилах, мол, так было всегда, ради порядка можно и потерпеть, в конце концов, сами виноваты, а что, если по стене возле входа в зал развесить документы, статьи, интервью, в хронологическом порядке, как на стенах в Яд Вашем, чтобы можно было проследить, что кажущиеся теперь необратимыми изменения назревали незаметно, что рекомендации постепенно превращались в обязанности, нарушение которых предусматривает ныне регламентированное законом наказание, отчего человек, которого негласно постановили избегать, собирает вещи и увозит с собой выведенную из употребления культуру.

Непонятно, зачем я здесь присутствую, зачем слушаю, сверяясь с протоколом, смотрю на одинаковые лица, на их пальцы, нервно перебирающие листы бумаги, несколько секунд мы с Ясперсом смотрим друг на друга, безучастно, будто друг сквозь друга, действительно сквозь, его здесь, разумеется, нет, в сущности, здесь нет ничего, кроме интерьера, предметов мебели, прочих предметов, я привыкаю к предметам, подолгу храню им верность.


Скажем, старый бумажник, пара стоптанных ботинок, кружка с отколотой ручкой, содержимое промерзшей квартиры, из которой вынужден навсегда уехать, билеты на самолет и билетики на метро, оставшиеся от прогулок по разным городам, старые вещи, купленные на барахолках, в конце концов вещи, как литература, долговечнее, чем мы, произведенное человеком выносливей и прочнее человека, они могут быть исправлены, возвращены в обиход, мы по отношению к ним вторичны, мы отражаемся от предметов, как молекулы света, вполне уместными здесь оказываются Роб-Грийе, шозизм, Перек с его многоквартирными романами и псевдоавтобиографиями, где жизнь вещей гораздо увлекательней, чем протагонисты, шевелящиеся, как солнечные зайчики на поверхности вещей.

Живопись, по-ларионовски фиксирующая не предмет, а отраженные от него цветовые лучи, то есть имитация процессов внутри глаза, основание для абстракции, как паровоз Тёрнера, галлюцинация в раскаленном воздухе пустыни.

Vous les entendez, два немолодых собеседника обсуждают древнюю статуэтку, где-то наверху звонко смеются дети-тропизмы, больше ничего нет, только импульсы, реакции клетки на раздражитель, в том числе световой, не непосредственно на предмет, но оттолкнувшиеся от него светошумовые волны, мы распределены вокруг древней статуэтки, подобно отраженным от нее лучам, спровоцированным психическим реакциям на статичный раздражитель, мы, по всей видимости, наделены умеренной хаотичностью, вы слышите их, детей наверху, они звонко пересмеиваются, переговариваются, мы вторичны и по отношению к звуку, хотя можно ли быть наверняка уверенным, что действительно наверху смеются, даже в том, что там кто-то есть, насколько целесообразно самосознание света или звука, допустим, оно переоценено, как переоценена смерть, чтение книг или утренние хлопья с молоком.

Говорят, Саррот, урожденная Черняк, некогда сумевшая построить неплохую адвокатскую карьеру, но вынужденная в сороковые покинуть должность из-за происхождения, много времени проводила в уютных парижских кафе, где маленькие круглые столики принято расставлять почти вплотную друг к дружке, она сидела за таким столиком, украдкой подслушивая, выхватывая нечаянные реплики из чужих разговоров и сочиняя из них пьесы, где, например, компания друзей за столом что-то оживленно обсуждает, пока Жан-Пьер молчит, несколько подобных пьес.

Она сидит перед пустым неразлинованным блокнотом, пьет давно остывший кофе с молоком и, едва заметно посматривая на окружающих, бережно нащупывает l’usage de la parole[13], она слышит монолитное жужжание голосов, вакуумный гул, как в толпе на площади возле парламента или в салоне летящего самолета.

Голосам неведомо, что вместе с ними, среди них, в помещении наличествует чужак, черпающий из шума, производимого их мозгом, легкими, связками, языками, губами, нечто исключительно для себя, строительный материал, сродни художественному тексту, чье наличие вроде бы не подразумевалось, но они не придают значения, поскольку их слова не несут ценности, будучи единожды исторгнутыми, слова вполне воспроизводимы, эфемерны, безропотны, без труда игнорируемы.

Саррот завораживает изысканная беспомощность речи, она может расположить ее фрагменты в любом порядке, сконструировать нечто вроде ассамбляжа из вербальных обломков, она вольна делать с собранным материалом что ей заблагорассудится.

## V. Вращение. Милгрэм. Аберрации. Площадь

Согласно хронологической таблице Вико, цивилизация началась со Всемирного потопа, не зря Атанасиус Кирхер чах над расчетами ковчега, поскольку мифологема наводнения присутствует чуть ли не во всех мировых культурах.

Семь цикличных народов, евреи, ассирийцы, скифы, финикияне, египтяне, греки, римляне, Ной, Сим, Иафет, Хам, прочие, пропитанная влагой земля, сухие огненные испарения, молния в небесах, первый ужас гигантов, человечество на стадии детства, пытающееся как-то объяснить все, что с ним происходит, ужас, породивший бога, ауспиции, гаруспиции, закругленная, как венский Ринг, история с куклами-богами на нитках, карусельными лошадками на подставках.

В тысяча семьсот пятьдесят втором, когда юлианский календарь сменяется григорианским, вместо третьего сентября сразу наступает четырнадцатое, это такая замедленно вращающаяся петля, объясняет пинчоновский Мэйсон пинчоновскому Диксону, бесконечно самоповторяющаяся воронка из одиннадцати дней, ходят слухи, некто Макклсфилд, астроном, нанял отряд пигмеев, чтобы колонизировать утраченную одиннадцатидневку, я и сам побывал там накануне, второго, в Оксфорде, время тогда застыло, быть может, его никогда не было, вместо него всегда было это вращение.


Четыре персонажа в поисках выхода, Ясперс за громоздким столом в кабинете, Ханна на раскаленной площади, Эйхман на стуле в тюремной камере, Бернхард в театральном зале, во втором ряду.


В детстве я плохо понимал, как устроена хронология, никоим образом между собой не связанные отдельные события были рассредоточены по времени-пространству, их порядок отчасти определялся последовательностью узнавания, отчасти степенью пускай и сомнительной, но важности.

Исторические личности мысленно помещались в одну категорию, исторические события, в том числе те, в которых фигурировали исторические личности, в другую, примечательные, но небольшие события в третью, сюжеты из семейной истории в четвертую и так далее, это напоминало хитроумный конструктор, детали которого разложены по ячейкам согласно внешним признакам, теоретически его нужно было собирать, но я ленился, меня не то чтобы занимала подлинная хронология событий.

Точно так же позднее, слишком поздно по меркам образованных людей, я увлекся литературой, читал вне всякой исторической последовательности, выхватывая имена и названия книг из комментариев к предыдущим, обнаруживая Гёте у Набокова, Кафку в статье о Шопенгауэре, имена группировались в схемы, наново раскладывались по ячейкам, я понимал, что они существовали и существуют в некоторой последовательности, но меня устраивало их бытование вне хронологии, в таком очевидном невежестве, надо полагать, содержится иррациональное стремление к освоению цикличности, где хронология вращается, как время на стыке календарей, и многое на следующем повороте слоится, совпадая с предыдущим, как если смотреть на изображение сквозь другое изображение, отпечатанное на кальке, и еще одно, и еще.

Персонажи, оказавшиеся в разных точках спирали, выполняют одинаковые сюжетные функции, почти по Проппу, герой покидает дом, герой вступает в брак и воцаряется, герой и вредитель вступают в борьбу, последствия их действий тоже предопределены, разве что имеются инварианты, вторичные признаки, основные сюжетные формулы при этом нисколько не меняются, но создается иллюзия преобразования одного в другое, смены действующих лиц, размышляя об этом, самоповторяюсь, путаюсь, слышу в Мужене тех же птиц, которых слышал Пикассо, которых слышит Пикассо.

Подхожу к забору вокруг дома, где он провел последние двенадцать лет, вижу черепичную крышу на фоне изогнутого ландшафта, вилл, рассеянных белыми пятнами по зеленым склонам, иду к церкви, кажется, семнадцатого века, куда он частенько захаживает, всякий раз оказываясь в крошечном городке, задаюсь вопросом, как там можно было жить, чем изо дня в день, например, занимался Бунин в Грассе, допускаю, что у него были какие-то иные потребности, допускаю, что у Пикассо тоже были иные потребности, в противном случае он попросту двенадцать лет ходил по одной и той же тропинке, взбирался на холм, спускался с холма, попутно рассматривая один и тот же пейзаж, пересохший канал в лесу, но в разное время дня и года, как на выставке устаревших импрессионистов.

Сквозь художника просачивается облик другого художника, сквозь диктатора его предшественник, необязательно непосредственный, поскольку все так или иначе существуют одновременно.

Старики в инвалидных креслах, обрюзгшие, беззубые, морщинистые мужские тела, облаченные в костюмы, военные формы, в головные уборы, в одежду, предназначенную для трибун и телевизоров, частично или полностью парализованные, лысеющие головы, беспорядочно торчащие седые бороды, пигментные пятна по щекам, вискам, на рыхлой коже, равнодушный взгляд, кто-то дремлет, запрокинув назад голову или облокотившись о руку, сгорбленные фигуры, их кресла, как насекомые, под наблюдением посетителей хаотично кружат по белому выставочному залу, время от времени сталкиваясь, изредка собираясь вместе, в нечто вроде окружности, ударяясь, беспомощные, ни для чего более не пригодные главнокомандующие, нелепые, испражняющиеся под себя скорченные организмы, копии одного и того же, рассаженные по разным креслам, их мозг, некогда наслаждавшийся истреблением, ныне ничего не выражает, только изредка бредит о толпе, о продолговатых снарядах, о больших овальных столах и подобострастных подчиненных, хаотично переползая из угла в угол под механическое вращение колес, дети спрашивали, чего тебе надо, надо помереть.

Сквозь Ханну проступает Ясперс, можно заметить, как совпадает мимика, когда по телефону она говорит ему, что не совсем согласна с терминологией, он принимается пересказывать ей содержание листовки, которую нашел на улице пятнадцать лет назад, это же очевидная пропаганда, говорит она, я понимаю, но мои формулировки с ней отчасти совпадают, говорит он, она молчит в ответ, но потом еще долго, почти до утра, в голове у нее вертятся размышления о том, что можно и что нельзя вменить сразу всем, без разбора, она не уверена, что в подобных масштабах уместно говорить именно о вине, она долго не может уснуть, утром ей нужно ехать в аэропорт.

Сквозь случайного посетителя венской кофейни или человека в гардеробе Бургтеатра проступает Бернхард, он поправляет волосы, проводит по ним ладонью правой руки, затем открывает дверь кофейни или театра, чтобы выйти или войти.


То, что играет у Вико роль изящной метафоры миропорядка, упрощается в моем сознании, оборачивается буквальным сюжетом, фотография Бернхарда за столиком наслаивается на семейную пару за тем же столиком, он сидит, повернув голову вправо, к окну, сквозь его лицо проступает лицо женщины, что-то увлеченно объясняющей мужу по-немецки, к сожалению, я не знаю немецкого, к столику подходит официант в белой рубашке и черном пиджаке, его изображение двоится, сквозь него проступает другой официант в белой рубашке и черном пиджаке из восемьдесят восьмого, интерьер с тех пор не менялся.

Сквозь случайного человека за министерским столом проступает Эйхман, его существование вращается по спирали, приобретая по пути побочные качества, во имя цикличной банальности, исправно выполняя поручение руководства, Эйхман едет в Минск, Белжец, Хелмно, Аушвиц, польский язык кажется ему уродливым, в Линце из-за носа и темных волос его звали маленьким евреем, их язык тоже кажется ему уродливым, изуродованным немецким.

В его обязанности входит инспекция, проверка бумаг, он осматривает местных обитателей, как предметы мебели, столы, стулья, койки, ничего к ним не испытывая, даже ненависти, разве что некоторую брезгливость, особенно когда дети принимаются громко плакать, их устранение не требовало большого труда, в апреле здесь солнечно, как на площади в Линце, рано утром он прогуливается вдоль лесной опушки, выискивает грибные шляпки, слушает птиц, их пение завораживает.

Он не знает, что прогуливается по бесконечной спирали, он не доволен выполнением плановых показателей, через полчаса назначено совещание с местным руководством по вопросам совершенствования действующих механизмов и увеличения показателей, he does his duty[14], ему бы хотелось выслушать отчеты, посмотреть на дорожные карты, сметы, прогнозы производительности, он специально выделил на совещание целых два часа, начальник лагеря, невысокий, пузатый, с расстегнутой под кадыком пуговицей и поцарапанными сапогами, почему-то кажется ему подозрительным.

Первые двадцать минут совещания Эйхман, не поднимая головы, вдумчиво изучает бумаги, ощущая, как нервничают остальные присутствующие.


Поведение случайных прохожих давно занимает Милгрэма.

По его замыслу действующих лиц в эксперименте предполагается трое, руководящий экспериментом, учитель и ученик, однако в цепочке взаимодействия ключевой фигурой выступает учитель, роли распределяются по жребию, но с заведомо подстроенным результатом, учителю дается для демонстрации один удар электрическим током, чтобы он был беспрекословно уверен, что удар вполне реален, и, следовательно, был непререкаемо и полностью послушен, ученик заучивает слова из прочитанного списка, учитель при возникновении ошибок наказывает ученика электрическим разрядом.

Всякий раз перед экспериментом Милгрэм проводит подробный инструктаж самостоятельно, формулируя правила, он вальяжно прохаживается по комнате, самому себе напоминая нечто вроде надсмотрщика или старшего охранника.

На генераторе в изолированной комнате, es ist ein eigentümlicher Apparat[15], усмехается Милгрэм, следит за лицами, но никто из персонала не узнает цитаты, его блуждающий взгляд застревает на молодой девушке с правильными чертами лица, в темно-сером свитере с длинными рукавами, закрывающими запястья, серой клетчатой юбке, ее волнистые волосы собраны в хвост, повязаны черной лентой, она стоит слева, равнодушно смотрит в пустоту перед собой, скорее всего, она тоже не узнала цитату.

Предусмотрено тридцать переключателей, продолжает Милгрэм, с нарастающими цифрами, от пятнадцати до четырехсот пятидесяти ватт, однако каждый переключатель дополнительно подписан словами, в зависимости от силы электрического удара, поскольку учитель может не знать, что обозначают цифры, для учителя также проводится подробный инструктаж, разъясняющий правила проведения эксперимента, систему нажатия переключателей, значение надписей на двух последних переключателях, маркирующих предельную силу удара.

Учитель зачитывает ученику заготовленный список словесных пар, Милгрэм указывает на стопку бумаг на столе, он составил списки собственноручно, ученик обязан запомнить услышанный материал, при возникновении ошибки учитель сообщает ученику, что ответ неверен, нажимает поступательно на переключатели, затем сообщает правильный ответ, при нажатии ученик вздрагивает от электрического разряда, руководящий экспериментом требует, чтобы при возникновении ошибок учитель без промедления нажимал на выключатели, вплоть до показателя в четыреста пятьдесят ватт.

После трехкратного нажатия на последний выключатель эксперимент прерывается, при избыточном количестве ошибок руководящий экспериментом настаивает, чтобы учитель начал читать список сначала, создавая таким образом иллюзию, что процесс никогда не прекратится, даже при завершении списка.

При наличии малейшего промедления руководящий экспериментом произносит одну из четырех фраз, пожалуйста, продолжайте, эксперимент требует, чтобы вы продолжали, абсолютно необходимо, чтобы вы продолжали, у вас нет иного выбора, вы обязаны продолжать, фразы произносятся дословно и именно в таком порядке, говорит Милгрэм, продолжайте, эксперимент требует, необходимо, у вас нет иного выбора, исключительно в таком порядке, если учитель отказывается продолжать после четвертой фразы, эксперимент прерывается.

А что делать, если учитель забеспокоится о здоровье ученика, встревает невысокая аккуратная женщина с нарисованными бровями, электричество все-таки, как на этом, на электрическом стуле.

Милгрэм улыбается, да, такое может случиться, если учитель спрашивает, насколько опасно воздействие электрических разрядов на тело ученика, ему сообщают, что удары током несомненно причиняют боль, но они ни в коем случае не приведут к существенным повреждениям организма, если же учитель говорит, что ученик отказывается продолжать, ему сообщают, что мнение ученика не имеет значения, поскольку важен только результат, допускаются и другие формы убеждения, но исключаются любые угрозы, по крайней мере на этом этапе.

У Кафки, вдруг перескакивает Милгрэм, он все-таки обязан разъяснить смысл цитаты, есть такая новелла In der Strafkolonie[16], там особого рода аппарат выцарапывает на теле преступника нарушенный закон, затем выцарапывает его же, но глубже, и так далее, процесс длится до двенадцати часов и традиционно завершается смертью провинившегося, эта система до того хороша и необходима, что при отсутствии ее внедрения с должной степенью щепетильности попросту не имеет смысла продолжать.

Милгрэм замолкает, осматривает лица.


Учитель изолирован, не видит ученика, но слы-шит, как тот изо всех сил стучит в стену, учитель не видит ученика, но слышит, как ученик изо всех сил скребется, как собака, стараясь процарапать бетон, учитель не видит ученика, но слышит, как после воплей и грохота тот перестает издавать звуки.

У ученика проблемы с сердцем, ученик кричит, ученик требует немедленно прекратить эксперимент, ученик кричит, что тоже имеет права, что он не соглашался участвовать в происходящем, что его обманули, что его не ввели в курс дела, ученик плачет, ученик орет, ученик умоляет, чтобы его выпустили, ученик никого не ругает и не оскорбляет, ученик просит учителя, ученик умоляет учителя, пожалуйста, продолжайте, эксперимент требует, чтобы вы продолжали, абсолютно необходимо, чтобы вы продолжали, у вас нет иного выбора, вы обязаны продолжать.

Двадцать шесть из сорока учителей продолжают увеличивать напряжение, беспрекословно слушаясь руководящего экспериментом, только пятеро прерываются на трехстах ваттах.

При повторном эксперименте результаты оказываются прежними.

Невзирая на крики и жалобы ученика, учителя по-прежнему послушно следуют указаниям руководства.

У вас нет иного выбора, вы обязаны продолжать, мы действуем в ваших интересах, если бы мы не прибегли к таким действиям, нам бы пришлось иметь дело с разрушительными последствиями.

У вас нет иного выбора, вы обязаны продолжать, это не мы инициировали происходящее, но мы пытаемся это прекратить.

У вас нет иного выбора, вы обязаны продолжать, они не оставили нам иного выбора.

У вас нет иного выбора, вы обязаны продолжать, мы имеем дело с предателями, мы должны действовать в интересах наших родных и близких.

У вас нет иного выбора, вы обязаны продолжать, ваш сын поступил как мужчина.

У вас нет иного выбора, вы обязаны продолжать.

У меня не было иного выбора, говорит Эйхман, я был обязан продолжать.

He did his duty, I’ll go on[17].

Милгрэм прекрасно помнит слегка побледневшую татуировку с шестизначным номером на предплечье троюродной тети, когда та приехала к ним в Бронкс, ее имени он вспомнить не может, но помнит, что удивился, когда увидел побледневшую татуировку с шестизначным номером, он спросил, глядя на ее предплечье, что татуировка означает, и тетя сначала замешкалась, отвернулась, но потом сказала, что это ее прошлое имя, так ее совсем недавно звали.

В шестьдесят первом Милгрэм видел это лицо в телевизоре, залысина, несколько заостренный нос, очки в роговой оправе, наушники с ободом, пиджак, выглаженная рубашка, галстук, Эйхман стоял по пояс в телеэкране и, глядя немного вбок, умиротворенным голосом говорил в три микрофона, Отто Адольф, сын Карла Адольфа Эйхмана и Марии, в девичестве Шефферлинг, господин Эйхман чувствует вину перед Богом, но не перед законом.

Позднее Милгрэм видел его лицо в газете.


Вспоминается неаполитанский нулевой ритм Абрамович, на столе семьдесят два объекта, роза, перо, флакон парфюма, баночка с медом, хлеб, виноград, графин с вином, ножницы, скальпель, гвозди, хлыст, пистолет с патроном, прочее, семьдесят третий объект сама художница.

Поодаль либо сбоку, возле стола, не помню, где именно располагалось тело, инструкции, на столе семьдесят два объекта, которые можно использовать как угодно, я объект, в указанный период я принимаю на себя полную ответственность.

Длительность шесть часов, с восьми утра до двух, я тогда отчетливо поняла, что, если оставить решение за публикой, меня могут убить, я ощу-тила насилие, они резали одежду, втыкали шипы в живот, один целился в меня из пистолета, другой его остановил, через шесть часов художница идет прямиком на публику, демонстрируя противостояние, публика бросается врассыпную, вероятно ощущая подсознательную вину, Eure Schuld, либо попросту испугавшись последствий, как нашкодившая кошка.

После Абрамович признается, что, когда все закончилось, они не могли смотреть ей в глаза.

Это приблизительно те же люди, среди которых прогуливается Вико, ему жарко от длинных волос, периодически он приподнимает их сзади и вытирает платком шею, он старается идти от одной тени к другой, от навеса к навесу.

Ему было тридцать два или тридцать три, когда началась долгая война, длившаяся почти тринадцать лет, из-за которой, никуда не перемещаясь из города, Вико временно стал гражданином Австрии, хотя едва ли это как-то сказалось на его повседневной жизни.

Это был единственный, вынужденный, раз, когда он побывал в Австрии.

Уверен, его не интересовали путешествия, в закругленном времени достаточно стоять на месте, и мир сам будет поворачиваться, лениво ползти по спирали, как по конусу чистилища, достаточно стоять на месте, и вращение времени, подобно оптическому театру или живым картинам братьев Люмьер на углу Думской и Крещатика, само переместит наблюдателя в иную ситуацию, невзирая на предпочтения.

Пока происходит нечто непрерывное и отчасти одинаковое, Вертов с Кауфманом выходят на киевскую улицу, они произвольно движутся по городу, мысленно монтируя и склеивая реальность, как кинопленку, они идут по универсальной модели города, какой потом сошьют из Киева, Одессы и Москвы, внутри потока, цикла, последовательности, о которой не имеют ни малейшего представления, тем временем брат Вертова, тоже Кауфман, вместе с Виго выходит на Английскую набережную, хотя нет, это уже в Ницце, годом позже.


Ханна сворачивает, но улица не меняется, те же люди, те же здания вдоль проезжей части, скрываясь от жары под навесами, слишком много машин повсюду, на улицах теперь слишком много машин, они будто бы вытесняют человека, возле табачного киоска, прислонившись к запертой двери магазинчика, курит парень, на нем бежевая рубашка с подвернутыми рукавами, женщина моет шваброй порог овощной лавки, мужчина в бежевом пиджаке с собакой, рабочие с банками краски, трое велосипедистов не могу разобраться, где я свернула не туда, она проделывает путь не впервые, но не может отыскать нужное место, она останавливается на перекрестке, она представляет, как смотрит Вальтеру в глаза, он добрался до пограничного пункта раньше времени, всего на пару дней, она могла бы успеть, я бы успела, произносит она мысленно, глядя ему в глаза сквозь круглые стекла очков.

Однажды, рассказывает Ханна, я читала о человеке, который поджег в деревне соседский дом, когда кто-то оттуда пытался выбраться, он стрелял из ружья по окнам, дверным проемам, когда люди внутри затихли, он встал по стойке смирно, свидетели рассказывали, там приводились отрывки из показаний, что он стоял так, руки по швам, смотрел перед собой, пока ему не выстрелили в спину, на фотографии был горящий дом и тело на животе, будто ползком в сторону дома, там еще приводились реплики очевидцев, соседей, дочери, все говорили, таким вернулся, смастерил деревянный флагшток возле крыльца, каждое утро поднимал флаг, подолгу под ним стоял, дочь рассказывала, он скучал по фронту, говорил, там он был кому-то нужен, что нельзя было останавливаться, мне кажется, такие люди повсюду, они ощущают свою никчемность, сидят по квартирам, ждут, когда произойдет что-то такое, когда их навыкам найдется применение, до тех пор они тоскливо бродят по улицам, у них нет никакой большой идеи, никаких особых ценностей, у них нет ничего, кроме какой-нибудь работы, иногда семьи, детей, друзей в гараже, автомобиля или велосипеда, церкви, иногда больных родителей, они обретают смысл через уничтожение, неважно, на каком основании, они испытывают удовлетворение не от самого убийства, это ошибочно связывают с сугубо психическим расстройством, фанатизмом, им необходимо единение, а единение чаще и проще всего обретается через насилие, он испытывает смысл и причастность, глядя на горящий дом, он целится, стреляет не в людей, они становятся метафорами, обязательным этапом инициации, без которого он не сможет почувствовать себя частью великого целого, мне это стало понятно потом, не тогда, в Гейдельберге, когда я читала статью, а сейчас, когда такие люди снова остались не у дел, не только в Германии, они разбрелись повсюду, их подавляющее большинство, и они бессознательно ждут разрешения снова примкнуть к общности, пожалуй, эти механизмы нерушимы и обоюдно выгодны, без них непонятно, что такое общество, в противном случае нечем будет управлять.

Племенной национализм, записывает Ханна, настойчиво доказывает, что всякий народ окружен преимущественно врагами, что между ними и нами есть фундаментальная разница, что в отличие от прочих свой народ уникален, обладает исключительным знанием, поэтому мы сразу, еще не приступив к истреблению, отрицаем даже теоретическую возможность существования человечества как единого целого, национализм с его особой миссией извращенно подменяет множество равнозначных иерархической вертикалью, где разница исторических контекстов неверно толкуется как различие народов самих по себе.

Говорят, записывает Ханна, во всем виноваты евреи и велосипедисты, а почему велосипедисты, а почему евреи.


Мы идем по Рингу к зданию парламента, прирастая людьми из соседних переулков, но не испытывая чрезмерной тесноты, мы движемся в некоем подобии толпы, лишенной характерного для толпы удушья, не исключено, что это не хроника, но субъективная интерпретация, диктующая конкретные ощущения и в дополнение к тому конкретные формулировки, формулы, согласно которым формируется текст.


Пожалуй, рассуждает Милгрэм, труднее всего понять послушание жертвы, оголтелую добровольность во имя иллюзорной цели наподобие мифологического либо религиозного сознания или вовсе бесцельно, что сродни специфически детскому убеждению в сверхъестественных причинно-следственных связях между явлениями и предметами, Милгрэм представляет себе нечто вроде сюжета, умозрительной притчи, сатирической сценки о смещении привычной реальности и безропотном послушании среднестатистического человека.

Когда кафкианский офицер, до глубины души пораженный производительностью аппарата, процарапывающего нарушение на теле провинившегося, сознавая совершенство машины и несовершенство здравого смысла, самостоятельно и с некоторым наслаждением предает себя казни или когда одна из жертв, кудрявый молодой человек с почти симметричным лицом, накануне ослепления смотрит исподлобья в глаза палачу и улыбается с явным наслаждением, его руки связаны за спиной пластиковыми жгутами.

Кафка называет сборник новелл Strafen, кары, наказания, хотя речь, конечно, об амбивалентных наказаниях, в обе стороны, причем больше всего пугает стремление к самонаказанию, намеренное причинение боли себе и в то же время другому, изощренный садомазохизм, обоснованный историческим контекстом, вымышленной справедливостью и сохранением ценностей.

# Примечания

1

Ну что… я вас предупреждаю, если вы мне не скажете, что у нас война, я вас больше не знаю (фр.).

2

Эти гнусности, ваша вина (нем.).

3

Вы несете частичную ответственность за эти зверские преступления (нем.).

4

В Бухенвальде, в Дахау, в Бельзене, в Гарделегене, Нордхаузене, Ордруфе, Эрле, Маутхаузене, Файхингене (нем.).

5

Такова моя воля (нем.).

6

Поезд прибыл по расписанию (нем.)

7

Под местным наркозом (нем.).

8

Но мир и не заметил (англ.).

9

Общая психопатология (нем.).

10

Эти гнусности, моя вина (нем.).

11

Вы их слышите (фр.).

12

Бесконечно повторяясь (ит.).

13

Дар речи (фр.).

14

Он выполняет свой долг (англ.).

15

Это особого рода аппарат (нем.).

16

В исправительной колонии (нем.).

17

Он выполнял свой долг, я продолжаю (англ.).