Томас Уортон
Книга дождя

Активистам и зоозащитникам, которые показали нам, что, спасая братьев наших меньших, мы спасаем себя.

Природа видит тебя.

Горилла Коко

Перевод с английского языка

Ксении Чистопольской

© 2023 by Thomas Wharton This edition is published by arrangement with The Bukowski Agency Ltd and The Van Lear Agency LLC

© Чистопольская К., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2024

Другие

Прежде чем тут появились мы, это был их мир. Они проживали трепетные, не описанные никем жизни, каждое безымянное поколение уходило в небытие, так и не уловив нескончаемую рифму продолжения своих клеток. Не раз пожары, льды, засухи и смерть, разящая с небес, доводили их почти до полного истребления, но они выживали, прирастали числом и вновь радостно заселяли небо, и воду, и землю.

Время было океаном настоящего. Не существовало ни истории, ни будущего.

А потом пришли мы. И теперь настоящее – это вечер вторника.

Без предупреждения вся связь исчезает. При внезапном безмолвии гаджетов болтовня в наших головах звучит оглушительно. В отчаянной попытке бегства мы покидаем квартиры, офисы, аудитории и собираемся на дорожках и газонах городского парка. На улицах брошены притихшие автомобили – похоже, то, что вырубило наши сигналы и экраны, ударило и по ним. Люди передвигаются медленно, неуверенно, как нерешительные пловцы в странной новой стихии. Это был привычный рабочий полдень, но теперь остаток дня, да и всей недели, словно трейлер, внезапно сорвался с ручника и покатился по обочине. Все незавершенные проекты, задачи, которые мы отодвигали на потом, отчеты, которые мы должны были подготовить к пятнице, но еще даже не начинали, и все остальное, что нужно сделать до конца недели: давно откладываемые визиты к врачам и удаление зубного камня; поездка в строительный магазин, чтобы вернуть те лампочки, что не подошли размером; беседа с учителем, в результате которой мы надеялись понять, как наш умный и способный отпрыск умудрился запороть одновременно и математику, и английский, – все это еще актуально и срочно, но теперь уже по другую сторону немыслимой пропасти, и никто не знает, как ее преодолеть.

Мы хотим знать, что пошло не так. Хотим знать, как долго нам придется ждать, пока все не вернется в норму. Слухи и домыслы хлещут, как из пробитого нефтепровода, но никто пока не владеет подлинной информацией. Поначалу люди нервничают и ворчат, ругают виновных за сбой, но понятно, что никто особо не рвется возвращаться к груде ждущих их дел. Ниточки, которые связывают нас, слабнут в теплом послеполуденном воздухе под идеально голубым небом после недель серой мороси. Мы чувствуем, что уже давно заслужили передышку.

Для начала мы расстегиваем пуговицу-другую, скидываем пиджак, решаем выпустить из брюк рубашку. Мы не хотим заходить слишком далеко, если это ненадолго. Но, позволив этому начаться, мы постепенно покидаем привычных себя. И вот уже галстуки развязаны, ботинки сброшены, носки и чулки стянуты. Босые ноги касаются травы с каким-то первобытным трепетом. Люди потягиваются, стряхивают напряжение, пританцовывают от радости. Они садятся или ложатся прямо на газоны. Друзья и приятели находят друг друга в толпе и принимаются болтать о вчерашнем матче или летних поездках. Кто-то выносит мяч, и случайные знакомые внезапно решают сыграть в футбол.

Фургон с мороженым припаркован у обочины, и водитель лихорадочно сбивает цены, пока его товар тает. Через считаные минуты и стар и млад уже прогуливаются, поедая пестрые прохладные лакомства. Вскоре показывается и тележка с попкорном, а за ней – продавец воздушных шариков и жонглер на одном колесе. Выходят люди с гитарами, трубами, барабанами бонго, начинают играть. У всех на глазах расцветает спонтанная уличная вечеринка.

И вот мы здесь. Как долог вечер, когда не делаешь ничего полезного? Мы и забыли, как подобные часы способны уводить нас в теплую, сонную страну, которую мы вечно мечтаем посетить, но все находим отговорки. В этом ином исчислении и впрямь кажется, будто тени офисных небоскребов не удлиняются. Время возвращения домой никогда не настанет. И сегодня всем некуда спешить.

Но чего-то не хватает, и это мешает нам расслабиться полностью, даже если мы не понимаем, чего именно нет.

А потом кто-то спрашивает: Где птицы?

Мы задираем головы. Прислушиваемся. Верно. Нет щебета. Нет пения. Нет воробьев, снующих друг за другом по веткам в листве. На фонарных столбах должны сидеть чайки, терпеливо выжидая, когда кто-то бросит в сторону рожок или другой лакомый объедок. Мимо могла бы пролететь ворона, хлопая крыльями, призывая своих сестер подивиться странному зрелищу: люди сбиваются в стаи в тот час, когда их обычно нигде не видать.

Но везде, где могли бы сидеть птицы, тихо. В небе пусто.

Мы не понимаем, как обойтись с этим фактом. Эта тишина гораздо непривычнее молчания наших телефонов. Без птичьих трелей мы начинаем замечать и другие странности. Солнце светит чуть ярче, чуть жарче, чем обычно в это время года. Мы осознаем, что эти приветливые лучи прямо сейчас обжигают клетки на поверхности нашей обнаженной кожи.

И облако. Одинокое облако, которое висит в зените безупречно голубого купола неба, – какое-то оно неправильное. Или все дело в том, что оно выглядит абсолютно правильным. Такое облако рисуют дети – белый ватный шарик. Оно слишком идеальное, чтобы быть настоящим.

И тут кто-то кричит, что поймал сигнал.

С нетерпением мы все проверяем девайсы. Верно. Наши карманные мирки озаряются, жужжат, дрожат в наших руках, как потерявшиеся питомцы, нашедшие дорогу домой. Невидимая архитектура восстанавливается вокруг нас. И словно по щелчку пальцев возвращается остаток недели, приближается к нам, как корабль, который несет на себе весь груз наших жизней.

Те из нас, кто удосужился взглянуть вверх, замечают, что облако тоже исчезло. Никто не говорит о его отсутствии. В конце концов, это было всего лишь облако. Они появляются и исчезают.

Большинство не медлит ни минуты. Мы спешим назад на работу, домой, надеясь обменяться новостями позже, чтобы узнать, что же тут стряслось и как нам все это понимать. Если мы и вспоминаем о молчании в ветвях деревьев, то решаем, что это одна из тех загадок природы, которая имеет вполне разумное объяснение, если мы потрудимся его поискать. Кто-то где-то знает, что это значит. Это не наша забота. Завтра, разумеется, птицы вернутся.

Алекс

Он просыпается после дозы ативана под рев самолета. Остаток дня гаснет на краю земли. В иллюминаторе видно темное полотно леса, прерываемое тут и там бледными прорезями дорог, несколько одиноких фонарей мерцают в сумерках. Должно быть, уже близко.

Где-то под ним дом, в котором он жил когда-то. Хотя ему и не верится. Его взрослая жизнь проходит далеко отсюда, и у него не было планов возвращаться.

Но потом позвонила мать насчет Эмери.

– Я говорила ей, что это не ее дело – исправлять чужие ошибки, – сказала она в трубку.

Он пытался ее ободрить. А может, просто не хотел, чтобы ему мешали.

– Я уверен, что все хорошо, мам. Возможно, она просто занята и забыла позвонить.

– Нет. Она никогда не забывает, Алекс. Мы созваниваемся каждые выходные. Я настояла на этом, и она никогда не пропускает звонок. Пусть она не говорит мне, чем занимается или как она, но она всегда звонит. Ты точно ничего от нее не слышал?

– Я бы запомнил. Вряд ли нам стоит спешить с выводами. Может, она не оплатила телефон. Мы оба знаем, что у нее нет денег.

– Я не спешу с выводами. Что-то случилось с твоей сестрой.

Загорается знак «пристегнуть ремни». Пилот объявляет, что они приземлятся в Пайн-Ридж через десять минут. Пожилая женщина рядом с Алексом откладывает в сторону книжку с головоломками и стискивает руки на коленях, большие пальцы вращаются вокруг друг друга, словно какой-то автономный механизм. Алекс не заговорил с ней за весь полет, и, кажется, даже взглядами они не встретились. Или, скорее, он избегал смотреть в глаза. Он очень хорошо научился этому за последние несколько лет – избегать людей и сосредотачиваться на работе. Пандемия превратила эту склонность почти в монашескую привычку, и даже теперь, когда ограничения сняли и мир устало погружается в то, что следует дальше, ему приходится совершать над собой усилие, напоминать себе, что за пределами его головы тоже существует жизнь.

Что ему только что снилось? Порой во сне он осознает, что спит, но это был обычный сон, который принимаешь за правду, пока не проснешься, какими бы ни были абсурдными или невероятными события в нем. Он снова был маленьким, сидел в лодке с отцом на тихом озере, обрамленном кружевом утреннего тумана, поплавки с погруженными в воду наживками едва качались на зеркальной поверхности. Они забыли взять с собой ланч, который мама собрала для них, и теперь шутили, что им придется есть то, что удастся поймать, прямо здесь, в лодке.

– А вдруг это будет резиновый сапог? – спросил он отца.

– Придется тщательно его разжевывать, – ответил Бен Хьюитт из его сна, гораздо более мудрый и невозмутимый, чем при жизни.

Алекс огляделся и увидел, что туман рассеивается. Они были в облаке, понял он удивленно, и теперь бесконечно малые капли вновь превращались в невидимый пар. Вот-вот эти призрачные, зыбкие стены поднимутся, словно занавес, и все станет видно. Они поймут, где находятся.

Его голос дрожал от восторга, он схватил отца за руку.

– Ты только посмотри, пап.

Взгляд Бена Хьюитта оставался прикован к воде, словно отец не расслышал, и Алексу ничего не оставалось, кроме как посмотреть туда же, куда и он. И тут он увидел их в прозрачной зеленой глубине. Разных размеров, оттенков, видов. Они двигались в потоке собственных непостижимых грез – грез, в которых никогда не возникало столь невозможное существо, как он.

– Нужно вести себя тихо, – сказал отец, – если хочешь, чтобы они клюнули.

Пока самолет снижается, Алекс убирает в рюкзак записную книжку, ручку и перетянутую резинкой колоду карточек, которую взял с собой, чтобы развлечься в полете. Не помогло. «Альманах песка» – самая сложная игра, над какой ему доводилось работать, целый мир со своими законами, обычаями, историей. Теперь она кажется по-детски простой по сравнению с тем, к чему он возвращается – к жизни своей сестры.

Он заселится в гостиницу и позвонит этому Митио Амано, другу Эмери, о котором рассказала ему мать. Возможно, придется взять напрокат автомобиль, доехать до Ривер-Мидоуз или до того, что осталось от городка. Он знает, что именно там Эмери проводит почти все свое время. На развалинах местечка, в котором они когда-то жили, – теперь это запретная зона. Долгое время сестра отрицала это, но мать наконец выудила из нее правду: она ходит за проволоку. Это ее одинокий подвиг по спасению животных.

Появляются посадочные огни, они мелькают в иллюминаторе все быстрей и быстрей. Алекс стискивает подлокотники, напрягаясь от столкновения с реальностью: так бывает при каждом приземлении, когда внезапно сжимаешься до мчащегося объекта в уравнении времени, пространства, массы и гравитации, в котором твои надежды и планы никак не влияют на происходящее.

И вот он проходит сквозь это мгновение, а может, мгновение проходит сквозь него. Самолет дребезжит и содрогается, замедляясь до человеческой скорости. Они прибыли.

Самое странное, вдруг понимает Алекс, что он может ткнуть пальцем в точку, когда его жизнь отклонилась от предполагаемого пути. Этот далекий край не должен был стать их домом. Его семья всего лишь проезжала мимо. А потом реальность нарушила один из собственных законов.

Был летний северный вечер: небо – глубокого синего цвета, все еще пронизанное светом, даже в столь поздний час. Они остановились на ночлег по дороге в город, до которого оставалось ехать еще три дня на машине, – в крупный центр на востоке, их новый дом. Они нашли номер в мотеле «Сонный медвежонок», побросали чемоданы, а затем пересекли шоссе, чтобы поужинать в ближайшем ресторане, который показался их матери похожим на семейный.

Алекс помнит их вещи, сваленные в кучу сразу за дверью убогой комнатенки с узкими бугристыми кроватями. Остальное их добро: мебель, светильники, кухонная утварь, отцовские инструменты и мамины книги, его комиксы и игрушки-трансформеры, плюшевые зверушки его сестры Эмери – все было в фургоне, летящем сквозь ночь, что уже опустилась на трассу впереди и только начинала вступать в свои права здесь, в Ривер-Мидоузе, в городе, ему незнакомом, вид и кисловатый запах которого ему не нравился. У Алекса голова закружилась, когда он представил себе, как трясущийся, грохочущий фургон несется сквозь мрак.

В этом тесном, ярко освещенном ресторане у трассы он почувствовал, что они уже выпали из своих жизней – словно фантики, выброшенные из окна мчащегося автомобиля. Алексу было двенадцать, почти тринадцать, он злился из-за того, что пришлось оставить дом и друзей. Но когда отец доверил ему карту и попросил следить за расстоянием, которое они проезжают в путешествии по стране, он ощутил, как внутри него растет противоречивая увлеченность. Его всегда завораживали карты, но только спустя два дня отслеживания дорог и городов, которые они проезжали, он по-настоящему начал понимать, как огромна эта земля. Имена местечек, где им еще предстояло побывать: Портидж-ла-Прери, Лейк-оф-де-Вудз, Острова Маниту, превратились в заклинания, и он повторял их про себя в пути снова и снова. Ему не терпелось приехать туда и проверить, соответствуют ли они манящему очарованию своих названий.

«Звездная забегаловка» была почти пуста в этот поздний час. Скучающая девушка за кассой предложила им занять любой приглянувшийся столик. Одинокая пожилая пара сидела, благоговейно склонив головы над красными керамическими блюдами с лазаньей, будто в молитве. Бледная темноволосая девочка примерно его возраста в темной футболке и джинсах с дырками на коленках сидела одна за столом напротив. Перед ней лежала книга, но девочка смотрела прямо перед собой, усердно грызя ноготь большого пальца так, словно это было заказанное ею блюдо. Ее глаза были тщательно прорисованы жирной подводкой. Она напомнила Алексу кого-то, но он не мог понять кого.

Когда он проскользнул на холодную изогнутую пластиковую скамейку, знакомое пустое пространство открылось внутри него – одиночество, которое одолевало его даже в кругу семьи. Ему пришло на ум, что человеку всегда приходится есть, неважно, кто ты и куда направляешься. Даже если ты убийца, колесящий по шоссе, и только что убил кого-то, тебе все равно придется притормозить и поесть, как едят все остальные. Когда он повзрослеет и будет жить один, думал он, возможно, он тоже поедет куда-то, остановится вечером в незнакомом городке, как этот, гадая: что он тут делает вдали от тех, с кем ему предстоит жить в том туманном будущем?

Из окна забегаловки виднелся освещенный рекламный щит у дороги. Три человека стояли на зеленом залитом солнцем лугу: белый в охотничьей кепке и камуфляжной куртке, сбоку от него юная азиатка в лабораторном халате и с планшетом и индеец с косичками, в шлеме и желтом сигнальном жилете. Их запрокинутые лица светились гордостью. Ниже крупными жирными буквами значилось: «НОРТФАЙР»: «МЫ НЕ ПРЕКРАТИМ ИССЛЕДОВАТЬ».

«Нортфайр». Незнакомое слово напомнило Алексу, как далеко уже они от дома. Они даже не должны были ехать по этому шоссе, но отец настоял на том, чтобы сделать крюк, потому что, когда он был маленьким, его отец однажды взял его с собой сюда порыбачить. Сегодня в нескончаемо долгом кружном пути они узнали все о той незабываемой поездке. Отец Алекса даже закашлялся, вспоминая о своем папе, который умер, когда сам он был еще подростком.

Официантка, дородная женщина с рыжими кудряшками, представившаяся как Бонни, принесла им бокалы с водой и приняла заказ. Всякий раз, когда она возвращалась на кухню, они слышали бойкий голосок мальчишки, задававшего ей странные вопросы.

– Откуда трава знает, когда ей расти?

– Может ли скала думать, как люди?

– А облака живые?

Мать Алекса решила, что это ее сынишка торчит в забегаловке, пока у мамы смена, а она заодно помогает ему с домашкой.

Вскоре Бонни вернулась с их заказом. Они ели быстро, не слишком-то разговаривая за едой. После второго дня в минивэне вместе они уже подустали друг от друга. Вид тыльной стороны морщинистой загорелой отцовской шеи все еще непрошено стоял у Алекса перед глазами, ведь ему приходилось пялиться на нее часами. И теперь, когда отец сидел напротив, Алекс не хотел смотреть и на эту его сторону тоже. Возмущение вновь росло в нем. Этот человек увез их из дома. Он забрал Алекса от друзей. Он сделал это с каждым из них.

Даже Эмери, его жизнерадостная девятилетняя сестренка, которой трудно было сидеть смирно во время еды, была необычайно тиха. Мать мягко уговаривала ее поесть, но, раз-другой вяло поковыряв макароны с сыром, Эмери отказалась от них. Легонько вздохнув, почти всхлипнув, она сникла на пластиковом сиденье и завалилась набок, головой прислонившись к окну. В это время она обычно уже спала и, должно быть, устала, как и все они после долгого дня в тесной машине. Мать и отец Алекса взглянули на нее, потом друг на друга и улыбнулись. Алекс закатил глаза.

Бонни пришла их проведать.

– Вы тут новенькие? – спросила она.

– Мы проездом, – сказал отец. Алекс заметил, как непринужденно тот растягивает слова, стараясь подражать Бонни, и его это разозлило. – Я был здесь много лет назад ребенком. С тех пор город здорово вырос. Видимо, благодаря тому, что добывающая промышленность процветает.

– Это уж точно, – сказала Бонни, покачав головой.

Двери ресторана распахнулись, и внутрь неспешно вошли трое старшеклассников в спортивных куртках и бейсболках. Один из них улыбнулся Бонни, и та кивнула ему, поджав губы, – едва заметное узнавание.

– Город уже не тот, что прежде, – подтвердила она.

– Рост – это не всегда хорошо, – сказал отец Алекса.

– Что ж, некоторые богатеют, да и город живет, – возразила Бонни. – Так что это хорошо, пожалуй.

Двое парней заняли столик, в то время как третий – высокий улыбчивый блондин – стоял у кассы и болтал с девушкой, которая смеялась и накручивала на палец прядку волос. Алекс тут же определил, что это за парень. Довольно таких, как он, насмехались и издевались над ним в школе.

Алекс переключился на еду. Он заказал чизбургер с картошкой фри, хотел к ним вдобавок рутбир, но мать сказала, что уже скоро спать, а в напитке слишком много сахара, и попросила Бонни принести ему стакан молока, будто он малышок. Когда стакан этой белой скукотищи прибыл вместе с едой, Алекс вяло отодвинул его к краю стола, твердо намерившись не притрагиваться к питью. Но, проглотив соленую пищу, почувствовал жажду. Забыв о своем решении, что происходило с ним довольно часто и в те дни без лишних сожалений, он потянулся к стакану и отпил, глядя на темноволосую девочку в углу в надежде, что та не смотрит на него.

Она не смотрела. Она уставилась на блондина у кассы, но и это Алекс тоже не хотел видеть. Его огорчало, когда девочки игнорировали его ради тех, кто не заслуживал их внимания. Но это чувство исчезло через мгновение, когда реальность объявилась и показала им свое новое лицо.

Пока самолет катится к терминалу аэропорта Пайн-Риджа, Алекс вспоминает рябь, которая пробежала тогда сквозь предметы в закусочной, – так воздух дрожит над асфальтом в жаркий день. Он услышал пронзительный визг, похожий на звук, который издают крошечные насекомые. Все в поле его сознания: запах горячего жира и жарящегося мяса, грязные жалюзи на окнах, постеры почивших кино- и рок-звезд на стенах, старая поп-музыка, игравшая из жестяных колонок, – все это осталось, но в тот же миг изменилось. Или дело было в нем. Он видел эту забегаловку из какого-то иного места, и это место было время. Очень отдаленное. Глубокая боль проснулась в нем, тоска, которую он не мог назвать, будто чувство пришло гораздо раньше события, его вызвавшего. Оно возникло на пороге его восприятия, это событие, которое случится, гора, маячащая в темноте.

Но что бы то ни было, он был не одинок. Темноволосая девочка тоже это почувствовала. Она не смотрела на него, но по ее замершей позе и застывшему взгляду он понял, что она тоже это уловила – что-то, что грядет, разворачивается с этого мгновения, пусть даже ни он, ни она не могли знать, как или когда это наступит.

Годы спустя в студии головоломок в Праге Алекс увидит картину – увеличенную гравюру художника М. К. Эшера «День и ночь». На ней две стаи птиц, утки или, может, гуси, абсолютно одинаковые, за исключением того, что одна стая черная, а другая – белая, как будто обретают форму из темного и светлого пространств между ними. Две стаи летят непонятно откуда в противоположных направлениях над ландшафтом, который тоже представляет собой негатив самого себя: те же река, поля, средневековый городок отражаются друг от друга в противоположных оттенках черного и белого. Белые птицы летят идеальным клином через ночную половину гравюры, а черные птицы точно так же летят по левой, дневной стороне. Еще больше в картине сбивает с толку то, что ландшафт и птицы возникают друг из друга: птицы и мир, над которым они парят, порождают друг друга.

От картины у него перехватило дыхание. Если оставить в стороне строгую математическую гармонию композиции, этот момент в закусочной содержал в себе невозможную, не поддающуюся расшифровке двойственность. Но чтобы по-настоящему удвоить мгновение, нельзя быть просто отстраненным наблюдателем, нужно находиться внутри образа, двигаться, как те птицы, тем же неуловимым узором: два твоих «Я» – то, что представляет тебя сейчас, и то, что грядет, – разделенные непостижимой пропастью, которая тоже ты.

В закусочной тем вечером он видел себя одним и одновременно другим, вместе с темноволосой девочкой. А потом все закончилось. Рябь исчезла. Знакомый целостный мир вернулся. Яркое освещение, звон тарелок, запах подогретого жира и кетчупа.

И никаких нитей. Никакого узора. Только предметы как они есть.

Девочка за столиком смотрела теперь на Алекса, ее взгляд был яростным и испуганным. Затем она фыркнула, выскользнула из-за стола и направилась к двери.

– Эй, привет, – тихо окликнула Алекса мать.

Она изучала его со смутной озабоченностью, словно только очнулась, мать, которая знает, что с ее ребенком что-то не так, но не понимает, что именно.

Она пробормотала:

– Ты был…

Он тряхнул головой.

– Нет, – сказал он, боясь того, что она может сказать. – Нет, не был.

Она поглядела на него еще более пристально, затем тихонько рассмеялась.

– Ну ладно, – сказала она.

Бонни подошла к столику, принесла еще воды.

– Как вы тут? – спросила она.

– Мы хорошо, – ответил отец Алекса слегка неуверенно. – Эй, только что… что это было…

– О, да, – сказала Бонни, пожав плечами. – У нас это бывает. Парни из лаборатории в «Нортфайр» называют это «рассогласованиями». Но большинство здешних зовут их просто «рябью». Это странно, но безвредно. Вам еще что-нибудь принести?

– Только счет, спасибо.

– Оставлю его на кассе. Оплатите, когда будете уходить. Хорошего вечера.

Когда Бонни ушла, отец Алекса со сдавленным вздохом вытащил портмоне. Все, что касалось денег, вызывало у него такую реакцию.

– Так, народ, – сказал он, поднимаясь из-за стола. – Заводим мотор. Алекс, буди сестру.

Эмери свернулась клубочком в уголке скамьи, глаза закрыты, рот слегка приоткрыт. Он не понимал этого тогда, но Эмери была красивым ребенком, с тонкими светлыми волосами, молочной, почти прозрачной кожей, большими светло-голубыми глазами. Для него она была всего лишь младшей сестренкой, скорее надоедой, чем кем-то еще, особенно в эти дни. Ему хотелось убраться отсюда, поразмыслить над тем, что произошло. Наедине с собой, как он обычно делал, когда жизнь и мир сбивали его с толку. Эмери, как всегда, его задерживала.

– Ну же, – сказал он, тряся ее за руку. – Мы уходим.

– Ты должен разбудить ее, милый, – сказала мать.

– Я пытаюсь.

Он тряхнул руку Эмери сильнее.

– Прекрати притворяться, идем.

Отец стоял у кассы, расплачивался. Мать обошла стол с его стороны, помогла ему выбраться, нагнулась над дочерью и откинула назад ее волосы. Эмери порой прикидывалась спящей, когда не хотела участвовать в семейных делах или когда было уже поздно и ей говорили идти в постель. Однако она не слишком-то умела притворяться, поскольку была очень подвижной. Легкий толчок локтем или щекотка вынуждали ее закончить игру. На этот раз она не просыпалась.

Эмери все еще спала или была без сознания, когда они принесли ее в местную больницу. Ее забрали в смотровую, а потом дали койку. Мать Алекса убедила врачей, чтобы ей разрешили остаться на ночь, на случай если Эмери очнется.

Алекс с отцом вернулись в мотель. Бен Хьюитт все повторял, что они делали с тех пор, как прибыли в Ривер-Мидоуз. Ему требовалось понять. Решить эту загадку. Ему всегда нужно было решать загадки. И чинить сломанное.

– Ты выпил стакан молока за ужином, – хрипло произнес он из ванной с полным ртом зубной пасты. – И Эмери тоже, полагаю. Да, наверняка. Мама не позволила бы ей газировку так поздно. Ни за что. Малышка и так словно заводная.

Алекс не ответил. Он лежал на одной из двух кроватей, подложив под голову подушку повыше, и смотрел серию «Космопсов». Он ее уже видел, но все равно сосредоточился на ней, потому что хотел, чтобы отец перестал разглагольствовать и оставил его в покое. Он тоже беспокоился за Эмери, но хотел держать отца на расстоянии, насколько это возможно. В конце концов, это была его вина, это он привез их сюда.

Отец сплюнул в раковину.

– Но от молока такого не бывает, – сказал он, споласкивая зубную щетку. – Да и от любой еды. Это не… То, что случилось с Эмери, – не пищевое отравление. Пожалуй, и не аллергия. Нет, у нее никогда не было аллергии, насколько я помню. Нет, это не оно. Я слыхал всякое про этот город. Руда, которую здесь добывают, – призрачная руда или как тут ее зовут. Она, похоже, очень редкая, но вряд ли так уж отличается от остальных ископаемых. Угля. Нефти. Газа. Верно? Если подойдешь к ним слишком близко, вдохнешь их, они могут проникнуть в твои поры, легкие, навредить тебе. Разумеется. И все же места разработок в милях отсюда, сюда ее частицы не долетают. Как руда могла спутать чье-то сознание здесь? Так ведь? Нет, как-то не складывается. Это тоже можно исключить. И еще эта рябь. Как там, Бонни сказала, ученые ее называют? Разбивания?

– Рассогласования, – Алекс не удержался и поправил его.

– Верно. Она сказала, это безвредно. И с нами ничего не случилось. Так что опять не сходится. А ты что думаешь?

Отец вышел из ванной и принялся распаковывать свои вещи, все еще болтая, рассуждая вслух, как он делал всегда, когда требовалось решить проблему. Алекс знал, что отец пытается не замечать свои страхи, оставаться оптимистом и мыслить рационально в кризисе, изо всех сил старается придерживаться рутины: поддерживает беседу, чистит зубы, раскладывает рубашки и носки, но Алекс презирал его за это – и еще за то, что ужас, звучавший в оттенках отцовского голоса, подкрадывался и к нему, усиливал его собственный страх.

– Я не знаю, – наконец ответил Алекс. Он не отрывал взгляда от телеэкрана, от яркой суматохи любимого мультфильма, безумной получасовой рисованной звериной буффонады с элементами сатиры, по правде говоря, не совсем детской, даже если сперва и могло так показаться: она была напичкана остроумными отсылками к поп-культуре и политике, которые Алекс по большому счету не понимал, хотя часто смеялся, делая вид, что просек. Чтобы поспевать за сюжетом, требуется внимание.

Но он не поспевал. Он все еще думал о том мгновении в закусочной, гадал, повторится ли оно еще, превратит ли знакомый мир в странное отражение самого себя. И его самого тоже. И его ужасала мысль, что Эмери может так и не очнуться. Мы даже не должны были сюда приезжать, в этот дурацкий странный городок, думал он. Мы должны были ехать, куда ехали. Нет, мы должны были повернуть домой. И все же в это же самое время больше всего на свете он хотел вернуться в ту, иную реальность, в которую он ненадолго вступил, снова встретить иного себя. И узнать, если это возможно, кем была для него та девочка. Или кем она могла бы для него быть.

– Когда я почувствовал, как эта рябь прошла сквозь меня на секунду-другую, то подумал только: «Эй, что за…», – сказал отец Алекса. – И все. С тобой ведь тоже ничего не случилось?

– Нет.

Отец сложил покрывало на своей постели.

– Мама сказала тебе что-то, перед тем как Бонни подошла с водой.

– Ничего она не говорила, – ответил Алекс.

Один из космопсов, Баркли Ровер, отправился в космос на прогулку и провалился в черную дыру, которая растягивала его, как мягкую ириску.

– Нет, говорила, – настаивал отец. – Она ведь сказала что-то про тебя?

Алекс пожал плечами.

– Не помню.

Баркли спасли из черной дыры, теперь он лежал бесформенной кучей, клубком собачьих спагетти.

Отец Алекса выдавил из себя ухмылку.

– Ладно, я заметил, как ты поглядывал на ту девочку за соседним столиком. Она ведь хорошенькая, а?

Произнеся это, он сразу нахмурился и отвернулся. Пытаясь разрядить обстановку, он дал Алексу возможность огрызнуться: у них не принято было обсуждать такое. Хотя начиналась новая серия «Космопсов», которую Алекс очень хотел посмотреть, он выключил телевизор, перевернулся на бок лицом к двери, натянул на себя одеяло. Он был вынужден оставаться с отцом в этом душном, тесном номере мотеля, пропахшем сигаретным дымом и чистящими средствами, но он хотя бы мог повернуться к нему спиной. Постельное белье было жестким и пахло незнакомо, не как домашнее. Подушка грубо касалась его щеки и в то же время была слишком тонкой, чтобы поддерживать голову. Совсем не как его подушка, которую оставили на заднем сиденье фургона в суете из-за Эмери. Но ему не хотелось выходить за подушкой, ведь тогда пришлось бы просить у отца ключи – ни за что!

– Да, пора на боковую, – сказал отец после долгой паузы. – Уверен, завтра все наладится. Нужно быть оптимистами. Все разрешится само собой.

Алекс не ответил. Отцовский матрас по-дурацки заскрипел, когда Бен тяжело опустился на свою кровать и завертелся, укладываясь. Он выключил светильник, громко вздохнул.

– Доброй ночи, сынок, – сказал он.

Алекс решил выдержать достаточно долгую обвиняющую паузу, а потом уже было поздно отвечать.

Он лежал, прислушиваясь к отцовскому дыханию, стараясь и сам дышать как можно тише. Ему хотелось, чтобы отец его даже не слышал, как будто обычные звуки засыпания стали бы своего рода уступкой. Пусть слушает тишину и гадает, не один ли он в комнате. Но в итоге впечатления от долгого дня и того, что случилось в закусочной, разрушили остатки его угрюмой решимости. По мере того как сонливость просачивалась сквозь трещины, несвязанные слова и образы всплывали из темноты, осколки и вспышки дня смешивались с искорками мысли, которая появлялась и исчезала так быстро, что он едва мог ее уловить.

Из этих обломков начала складываться история. «Космопсы». Он с семьей попал в эпизод «Космопсов» – с мамой, папой и Эмери. Они помогали семейству Роверов, после того как их корабль разбился на улице перед мотелем. Хотя мотель был больше похож на их прежний дом. Вообще-то это и был их прежний дом, теперь он это видел, – тот, в котором они жили, пока отец не потерял работу и не нашел новую на другом конце страны. Семейство Роверов переезжало вместе с ними, Баркли и Колли Роверы с детьми, Фетчем и Лулу, и их робокотом Спамом. Но что-то случилось со Спамом. Его процессоры поломались, если судить по его походке: она была дерганой и неправильной и из него выпадали обломки металла. Алекс следовал за Спамом, подбирая за ним детали, пока тот шатался по комнате. В его руках блестящие металлические обломки чернели и начинали дымиться, как раскаленные угли. Было больно, но Алекс не мог их бросить. От него зависело спасение Спама. Кто-то спросил его, нужна ли ему помощь, и это была та темноволосая девочка из закусочной, но она уже изменилась. Она стала старше и дружелюбнее. Алекс ответил, что все хорошо, но добавил, что не знает, что происходит со Спамом, и он очень устал, и спросил, не поможет ли она предотвратить его распад. Девочка не ответила, но подтащила к нему складной стул, и Алекс сел. Затем она дала ему стакан воды. Он бросил в него горящие кусочки металла один за другим. Вода шипела и испарялась, а детальки вновь становились идеально блестящими.

– Это должно помочь, – сказала девочка.

Она заговорила с ним. А потом он понял.

– Это ведь сон, – сказал он.

Он огляделся. Девочки не было. И всех остальных тоже. Вдали в коридоре обнаружилась комната, которую он прежде не заметил. Из открытой двери лился удивительный голубой свет, от одного вида которого его переполняло счастье. В комнате журчала вода, словно с этой части дома сняли крышу и вместо потолка было небо.

А потом Алекс вновь оказался в номере мотеля, внезапно проснувшись. Он слышал мерное дыхание отца. Неоновая вывеска отбрасывала голубой свет на оконные занавески. Снаружи в ночи шел дождь.

Дневник на любую погоду № 25

17 июня, 15:10, подъездная дорога к разработкам «Нортфайр»

Ливень не стихает. Пережидаю его в заброшенном бьюике «Скайхок». Дверей в нем нет, как и стекол в окнах. Я смогу вовремя услышать или увидеть то, от чего нужно убежать.

Едва забравшись на переднее сиденье, я подумала о брате. Сначала не поняла почему, а потом вспомнила: эта машина была здесь еще до того, как все пошло не так. Мы наткнулись на нее еще детьми, в то лето, когда приехали в Ривер-Мидоуз. В одну из наших вылазок. Ну, моих вылазок. Алекс шел за мной, ему приходилось. Родители настаивали, чтобы он следил за мной, куда бы я ни пошла.

Нас восхитила эта ржавая развалина. Алекс притворился, будто ведет машину, будто мы едем в отпуск. А потом мы услышали звук из бардачка, глубокий, низкий гул, который отдавался у меня в животе и в груди. Он словно исходил из меня самой.

Помню, я потянулась к ручке ящика. Алекс закричал, чтобы я этого не делала. Но я открыла. Я знала, что производит этот звук, и хотела это увидеть.

Алекс сбежал. А я осталась.

Ни одна пчела меня не ужалила. Они ползали и жужжали возле своего улья, будто не зная о том, что я рядом, а может, им это было неважно. Думаю, тогда я впервые ощутила это: вокруг нас целый мир, который не знает о нашем существовании, а может, ему просто нет до нас дела.

Только что снова проверила бардачок. Пусто. Пчел уже давно нет.

Клэр

Когда она, сонная, с остальными пассажирами покидает самолет, ее внимание привлекают два человека впереди на телескопическом мосту. Она не заметила их в самолете: женщину средних лет и мальчика-подростка. Они держатся за руки, что кажется ей странным. Другой рукой мальчик сжимает ручку маленькой переноски для животных, в которой кто-то сидит. На мгновение заслонявшие их фигуры смещаются, и Клэр удается присмотреться. Это крошечный песик, он положил голову на лапы. Малыш не гавкал и даже не скулил весь одиннадцатичасовой полет. Потом она приглядывается получше: есть в этом спящем псе какая-то чрезмерная неподвижность, – и Клэр понимает, что это необычайно реалистичная мягкая игрушка. У мальчика, видимо, сильный страх полетов, может, и аутизм. Так его успокаивают в незнакомой, пугающей обстановке – дают ему о ком-то заботиться. И это объясняет, почему они с мамой держатся за руки.

Клэр гадает, каково это – путешествовать с кем-то, кто настолько от тебя зависит, с кем-то, кого никогда нельзя упускать из виду, о ком нельзя перестать беспокоиться. Но она устала, и к тому же вряд ли стоит усилий воображать ситуацию, в которой она никогда не окажется.

Сквозь усеянное каплями дождя окно монорельса она смотрит вниз на каньоны промышленных комплексов, рынки под открытым небом, железнодорожную станцию, синусоиду канала. В узких промежутках, разделяющих перенаселенные многоэтажки, она замечает море – гладь тусклого, помятого листа металла. Рельс парит над шоссе, забитым машинами, которые, похоже, не движутся, будто время замерло в мире под ней. Юноша с обнаженным торсом танцует на крыше автомобиля, а может, машет кулаками в приступе бешеной ярости – трудно разобрать с такой высоты.

Слишком много объектов для восприятия. Для осмысления. Она отворачивается от окна и листает путеводитель, в который почти не заглядывала, хотя она здесь, чтобы его обновить. В нем есть все, что современный путешественник привык ожидать от путеводителя, и все, что ему, казалось бы, надо: глянцевые страницы с обилием цветных фотографий, искусно нарисованные карты разного масштаба, лаконичные содержательные вставки о любопытных местных обычаях, достопримечательностях, флоре и фауне. Если б только такие книги действительно готовили вас к тому, что случится по прибытии.

Одна из вставок привлекает ее внимание.

Некоторые островитяне до сих пор носят на шее маленький полый предмет, называемый «квит», – глиняный или медный, на кожаном шнурке. Квит напоминает шарик для заваривания чая, и обычно в нем содержится щепотка земли из местности, где родился человек, хотя кто-то хранит в нем крохотные косточки животных или части растений – семена или высушенные лепестки цветов. Изначальное предназначение квита – предмет этнографических споров, но, возможно, это талисман, защищающий от утопления.

Она не видела никого, кто носил бы такое, – пока нет, но, может, местные скрывают их от чужих взглядов, чтобы избежать неловких вопросов иностранцев.

Поезд мягко останавливается – раньше, чем она ожидает, но оказывается, они еще не достигли района гостиниц. По громкой связи объявляют, что дальше пути закрыты на ремонт и все пассажиры должны пересесть в автобусы.

Клэр с рюкзаком катит за собой чемодан и вместе с остальными выходит на слишком узкую платформу. Повсюду развешаны указатели, информирующие, какие автобусы едут к каким гостиницам, и вокруг шумно, тесно, нервно: люди кричат и толкаются, протискиваются к заветной цели. Клэр старается, насколько возможно, держаться в стороне.

Остаток пути проходит в тряском, пропахшем плесенью старом автобусе, который, похоже, вывели со стоянки специально для этой задачи. Из окон в разводах ничего не видно, кроме тротуаров, по которым текут ручейки дождевой воды, да толп сгорбленных, безликих людей, спешащих под зонтами. Разгар дня, но уже темно, как в сумерках.

Она сидит рядом с пожилым британцем, который моментально принимается с ней беседовать. Где бы она ни путешествовала, люди, совершенно ей незнакомые, решают, будто ей можно довериться. Они подсаживаются к ней в залах ожидания аэропортов, на автобусных станциях, в хостелах, в кафе и тут же начинают рассказывать свои истории. Может, она слишком хорошо научилась быть пустой страницей. Раз нечего прочесть, люди начинают писать.

Старик говорит, что приехал навестить бывшую жену, Эбигейл. Они развелись несколько десятков лет назад, и она эмигрировала сюда с их сыном к новому мужу, главному редактору на ТВ. Он был неплохим человеком и хорошим супругом, но умер три года назад от рака поджелудочной железы. Старик поддерживал дружеские отношения с бывшей женой все эти годы. Теперь у нее болезнь Паркинсона, она живет в доме престарелых и больше не может путешествовать, хотя когда-то очень это любила. И чем более далеким и непредсказуемым оказывалось путешествие, тем ей было лучше. Сам он уже на пенсии, работал в инженерно-строительной компании, которую помогал основать сорок лет назад (они разработали Барьер Темзы, но это отдельная история), и теперь навещает Эбигейл, когда выдается возможность. Ей сейчас одиноко. Их сын переехал в Кейптаун, у него напряженная, важная работа в сфере морского права и молодая семья, о которой нужно заботиться.

– Бурные деньки Эбби уже в прошлом, – вздыхает старик. – Но она любит слушать о моих приключениях. Хоть это я могу ей дать. Хорошую историю.

Он принимается рассказывать Клэр одну из таких историй, из путешествия по Южной Африке несколько лет назад, когда он навещал сына и двух внуков. Они чудесно провели время, наблюдая за китами возле Хермануса, но потом дети его чересчур утомили, и он решил в одиночку поехать в Зимбабве, к водопаду Виктория. В конце концов, может, это его последний шанс увидеть это чудо природы. Давний пункт в списке «Что мне хочется повидать», верно?

Он забронировал рейс до Ливингстона и заселился в старый охотничий домик в колониальном стиле, переоборудованный в роскошный отель. Гостиница стояла так близко к водопаду, что постояльцы слышали его раскатистый рев днем и ночью. Его можно было даже почувствовать, если положить ладонь на один из камней, которыми вымощен дворик гостиницы.

Однажды вечером после восхитительного обеда (жареный куду и отбивные из вепря) он вышел на террасу, где выпивал и смотрел на реку. Он просидел там довольно долго и уже начал клевать носом над закатным коктейлем, когда кто-то закричал: «Там слон!» Что ж, это тут же его взбодрило. Он еще не видал диких зверей в этой дорогостоящей поездке. Взглянул туда, куда смотрели и тыкали пальцами остальные.

Слон переходил реку.

Туристы повскакивали с кресел и поспешили вниз, на аккуратно подстриженный газон, к берегу, некоторые еще держали в руках напитки. Он пошел с ними, конечно, уже прикидывая, как превратит это в увлекательную историю для Эбби, когда увидит ее снова.

– И вот он стоял, – говорит старик. – Во всей красе.

Слон медленно переходил бушующую Замбези на расстоянии меньше поля для крикета от брызг и грохота величайшего водопада Африки.

Позже старик узнал, что слон пытался перейти в Замбию, – река разделяла здесь две страны. Скорее всего, он стремился убежать от браконьеров, которых стало больше в последние годы социальных потрясений и экономических кризисов (ружейные выстрелы со стороны Зимбабве стали привычным звуком в этой местности, одним из немногих, способных заглушить постоянный рев водопада). Двое слонов поменьше и помоложе ждали на берегу старшего, более опытного спутника, пока тот искал брод. Слоны переходили здесь реку с незапамятных времен, но в тот день уровень воды значительно поднялся, а течение ускорилось. А на замбийской стороне новехонький пятизвездочный отель построили прямо на тропе, по которой ходили дикие звери, и животные, пытавшиеся пересечь реку, были вынуждены отклоняться и идти менее знакомым и более опасным путем.

Старик наблюдал за слоном, выжидал с остальными постояльцами, персоналом гостиницы и сотрудниками службы охраны животных, которые прибыли, когда началась суматоха. Слон топтался, выходил из воды и пробовал брод снова, нырял, барахтался, находил твердую почву под ногами и снова ее терял, его сносило течением, но он удерживался на краю пропасти. Люди фотографировали, подбадривали слона, гневно кричали, что нужно что-то делать. Кто-то плакал.

Понимал ли несчастный зверь свое положение? Знал ли он, что ждало его, если у него не получится найти брод? Должно быть, да, иначе бы он просто нырнул и поплыл.

Но слон так не сделал.

– Думаю, он считал, что у него нет выбора, кроме как перейти здесь, на виду у людей, – сообщает старик Клэр. – В смысле, людей без ружей. Будто он знал, что наше присутствие – хоть какая-то защита.

Когда слон прочищал от воды хобот, он трубил младшим, ждавшим на берегу, – утомленный рев, почти вопль, и те отвечали ему пронзительными криками. Должно быть, он наставлял их держаться подальше от воды. Или сообщал, что еще не сдался.

Слон добрался до последнего каменного островка у замбийского берега, нырнул в последний поток, за которым ждала безопасность. Люди обрадовались и зааплодировали. Но долгая борьба далась слишком нелегко. У него больше не осталось сил сражаться с течением.

Все они в ужасе увидели, как слон беспомощно перевалил через край водопада в бурлящий хаос, прозванный Кипящим котлом.

Несколько дней спустя труп слона нашли ниже по течению реки, его прибило к стороне Зимбабве, уже без бивней.

Когда старик заканчивает рассказ, Клэр отвечает уместными фразами сожаления, но изучает его пристальнее, после того как он поделился этой трагической историей о напрасной смерти животного. Она гадает, случайная ли это встреча в маршрутном автобусе по пути в гостиницу или же нечто большее.

– Никогда не видела слона, – говорит она вежливо, словно этот пробел в своем опыте ей неинтересно заполнять. – В смысле, вживую.

– Никогда?

– В городке, где я выросла, не было зоопарка, да и после я их не посещала.

Он спрашивает, откуда она. Она называет настоящий город на случай, если кто-то сидит у нее на хвосте. В этих поездках она поняла, что лучше сводить ложь к минимуму, чтобы тебя не поймали на ней и ты не попалась в свои же сети. Он слышал о ее родном городе, как и большинство людей, даже если они не смогли бы найти его на карте. Он удивленно моргает, но ведет себя сдержанно и не продолжает тему.

– Итак, что привело вас на этот топкий остров? – спрашивает он.

– Я обновляю туристический путеводитель, – отвечает Клэр, затем решает раскрыть больше подробностей, – редактор хочет добавить в новое издание материал об опасном туризме.

Она надеется, что этого хватит. Чтобы поддерживать легенду о себе как о писательнице, ей стоит быть поразговорчивее, задавать вопросы, даже разнюхивать, но сейчас ей не удается найти на это силы. Начнет стараться, когда прибудет на место. А пока говорит себе, что она еще в пути, так что это не в счет.

Старик поднимает белые пушистые брови.

– Ах да. Полагаю, это и впрямь опасное место, хотя я приезжаю сюда уже много лет и мне не приходило это в голову. Конечно, сейчас ведь нигде не спокойно? Беды случаются постоянно и повсюду, и все они так или иначе связаны между собой. Мы живем на одной планете, нравится нам это или нет. От этого не убежать. И ко всему прочему, эти облака. Те, что состоят из наноботов или как их там, созданные для починки нарушенной атмосферы. Боже правый. Облака, которые можно хакнуть, – это была блестящая идея. Посылаешь их куда нужно, заставляешь проливаться дождем тогда и так, как хочешь, искусственно осветляешь их, чтобы они отражали свет и жар обратно в космос. Что же могло пойти не так?

Он фыркает.

– Наконец-то они признают, что некоторые облака перестали отвечать на команды диспетчеров. Кто-то удивился? У воздушного змея оборвалась нить, и теперь эти боты, эти одичавшие облака, как их называют, бродят по небу, делают, что им вздумается. Они могут вызывать больше бурь или усиливать их. Они могут задерживать испарения воды или менять состав газов в атмосфере. Никто не знает.

Она слыхала об этом в своих путешествиях, но не обращала внимания. Для нее идея об устойчивых, нерассеивающихся облаках с собственными загадочными мотивами звучала как очередная безумная теория заговора.

– Конечно, я ничего в этом не понимаю, – говорит старик. – Вся эта облачная заваруха для меня весьма туманна.

Он усмехается собственной шутке, его глаза влажнеют от старческих слез.

– При этом не то чтобы, – добавляет он, – у нас не получалось успешно решать проблему разрушительных приливов. Можно сказать, что Барьер Темзы – весьма дальновидное дело.

Он находит способ свести беседу к своему очевидно величайшему жизненному достижению и продолжает в утомительных подробностях описывать трудности и преимущества знаменитого проекта по защите города от наводнений. Когда он заканчивает, Клэр решает, что это все же была случайная встреча.

В фойе гостиницы «Регентский трезубец» по-монастырски тихо. После дождя и тряски в автобусе Клэр кажется, будто она забрела в зачарованный грот.

За стойкой ожидает портье – весь в черном, склонился к компьютеру, словно священник над молитвенником.

Пока Клэр регистрируется, по мраморной столешнице к ней подъезжает небольшой стенд с туристическими картами. Над головой раздается перезвон, она оглядывается и видит, как дрожат на люстре капельки хрусталя. Клэр вспоминает, что она на острове, по которому часто прокатываются землетрясения, и ее сердце сжимается. Она хватается за край стола. Это и впрямь происходит. Возможно, это оно.

Когда дрожь стихает, портье говорит, даже не взглянув на нее:

– Уже неделю так.

Клэр старается выровнять дыхание.

Он передает ей ключ-карточку, а также плоский квадратный пластиковый конверт, похожий на упаковку презерватива.

– А это?..

– Пластырь на кожу, мэм, вам следует наклеить его, когда заселитесь, – речь портье искажает смутный местный акцент. – Это обязательно для всех, кто остается дольше недели. Приносим извинения за неудобство.

– Хотите сказать, я должна носить это. На своем теле.

– Все время визита, да. Это абсолютно безопасно. Большинство людей говорят, что даже перестают замечать его спустя время. Это поможет привыкнуть к воде из-под крана и к частицам в воздухе. Иная среда, понимаете. Всего лишь мера предосторожности. Инструкция на упаковке.

Она где-то слышала о том, что такое может стать правилом в ближайшие годы, по мере того как планета приближается к экологической катастрофе. Это называется прайминг. Она и не думала, что кто-то это уже практикует.

Она сует упаковку в сумку и проверяет стенд с картами. Пожалуй, хорошая мысль. Берет одну.

– Они устарели, – говорит портье. – Недавно произошло много изменений. Некоторые прибрежные дороги закрыты.

– Из-за ремонта?

– Из-за воды.

Древняя цивилизация острова исчезла примерно за 4 тысячи лет до нашей эры в результате геологических сдвигов и изменения дна океана. Утверждается, что жестко стратифицированная империалистическая культура ускоряла свое уничтожение, вырубая деревья на острове и истощая остальные и без того скудные природные ресурсы ради бесконечных войн с соперничающими приморскими странами в Северной Африке и Средиземноморье. Пока не произошло землетрясение, из-за которого быстро затопило большую часть острова.

Только вообразите: цивилизация на головокружительной высоте своей гордыни, могущества и влияния вдруг полностью исчезает. Земля содрогается и прогибается. Разверзаются пропасти, проглатывая целые здания и улицы. Языки пламени взметаются до небес, формируя душные кучевые облака, осыпающие землю градом. Крики умирающих раздаются в наполненном пеплом воздухе. И когда горстке выживших кажется, что худшее уже позади, приходит Великая волна. Когда все заканчивается, треть острова навек уходит под воду.

Единственное сохранившееся свидетельство об этом легендарном катаклизме содержится в двух философских диалогах, записанных греческим философом Платоном, который сообщает дату трагедии – 9 тысяч лет до нашей эры, ошибочно утверждая, что море затопило весь остров. Однако остров оставался почти необитаем многие столетия вследствие вулканической активности, за исключением небольшого сообщества коренного населения – у’Йой – на северном берегу. Легенды об этой затерянной атлантической цивилизации существовали и в классическую эпоху, пока остров не открыли заново португальские мореплаватели в XIV веке, назвав его Joia Verde (Зеленое сокровище) и заявив права на него от имени своего короля.

В следующие века остров становился разменной монетой в колониальной игре в духе «музыкальных стульев»: за него сражались, его оккупировали и переименовывали по очереди Испания (Тритон), Нидерланды (остров Кальмара) и на непродолжительное время Франция (Наслаждение). В период Наполеоновских войн два главных порта, Атлантическая гавань и Астерия, были разбомблены и практически разрушены британским флотом. В 1821 году остров наконец перешел к Британии в рамках мирного договора Корво, и его изначальное имя было восстановлено. Колония оставалась изолированным стратегическим форпостом с преимущественно аграрной экономикой, пока в 1946 году не была обретена независимость: тогда к власти пришла партия «Новое возрождение», выступавшая за развитие острова. Его экономический и технологический подъем за последние несколько десятилетий поразил весь мир.

И в течение всего этого времени продолжались землетрясения, ураганы и извержения вулканов – вечные напоминания о смерти, которые воспитали этот народ, сделали его таким, каков он есть. Риск и непостоянство помогают островитянам лучше ценить жизнь, стремиться к невозможному.

– Все рушится, – сказал недавно новая знаменитость Афродэдди Элеганза, – и это и есть в своем роде наша религия.

Оставшись в одиночестве в своем номере, она тут же бежит блевать в туалет. Это нервы, так с ней случается всякий раз на новом задании. Она приучила себя справляться с тревогой сразу и двигаться дальше. Она знает, зачем она здесь, но это все. Может пройти несколько часов или дней, прежде чем кто-то свяжется с ней и даст координаты и время передачи товара. Ей остается только ждать и занимать себя делом – обновлением путеводителя.

Вид с балкона скрывает туман – лишь редкие красные огоньки мерцают на крышах неразличимых небоскребов. Ей не видно моря, но она слышит его или воображает, что слышит, в кратких затишьях городского шума. Она напрягает слух и чувствует, как длинная ледяная игла проникает в ее мозг сквозь темя. Долгие перелеты всегда заканчиваются для нее так. Лекарство от этого – горячий душ.

Она включает краны в душевой кабинке, и из труб раздается стон, словно мертвец пробуждается ото сна. Она отступает в испуге. Затем придвигается ближе. Вода светло-медного оттенка то хлещет, то течет тонкой струйкой. А может, в такой окраске виновато до странности приглушенное освещение ванной. Клэр зачерпывает в ладонь брызжущую воду, нюхает. Металлический солоноватый запах. Раздумывает, не позвонить ли портье, попросить, чтобы прислали кого-то взглянуть. В итоге не звонит, а просто встает под неровный поток, настолько горячий, что едва терпит.

Фен сломан. Она может попросить работающий, но сейчас не хочет даже краткого контакта с человеком, который доставит прибор к двери. Пока волосы сохнут, она проверит почту. Клэр растягивается на кровати и открывает ноутбук, но связи нет. На этот раз она все же звонит портье, и ей говорят, что вайфай не работает. Похоже, буря повредила где-то важный кабель.

Этот город знаменит технологическими чудесами, но пока ей кажется, что она вернулась в далекое прошлое.

Одеваясь к ужину, она вспоминает о маленькой упаковке, берет ее из ящика и прищуривается, разбирая мелкий шрифт.

Кожный защитник

Акклиматизирует и помогает привыкнуть к среде.

Рекомендован при визитах дольше недели. Вымойте кожу перед наклеиванием пластыря. Снимите защитный слой и наклейте пластырь на плечо, внутреннюю поверхность бедра или живот. Не наносить пластырь на лицо или гениталии. Не глотать. Возможно временное обесцвечивание кожи. Не снимать: пластырь отпадет сам через 4–6 недель.

Никакого описания действующих веществ, только телефонный номер и URL для более подробной информации или помощи в случае аллергической реакции.

«Аллергическая реакция». Да они издеваются! Как эта штука действует? Клэр бросает упаковку на покрывало. Ни за что. Акклиматизируется по старинке, просто находясь здесь.

Заканчивая одеваться и поправляя прическу перед зеркалом в ванной, Клэр бросает взгляд на ручеек воды медного цвета на полу душевой кабины. Ты в этом мылась. Находит конвертик, разрывает его и вынимает квадратный пластырь. На одной его стороне голубая гелевая поверхность. Клэр снимает прозрачный защитный слой, подносит гелевой стороной к носу и нюхает. Пахнет как обычный пластырь – один из вечных запахов детства, которые сразу погружают тебя в далекие воспоминания. Вот ты весь день играешь на улице коротким северным летом. Бегаешь, прыгаешь, падаешь с велика, царапаешь коленки. Кем она была тогда, да и она ли это? Она не может связать ту маленькую девочку с человеком, которым стала.

Она прижимает пластырь к левому плечу. Чувствует прохладу, потом – легкое онемение, будто нанесла на кожу крем после укусов насекомых.

Она ужинает в ресторане гостиницы, положив возле тарелки раскрытый путеводитель и записную книжку с проволочным переплетом, чтобы набросать расписание на следующие несколько дней. В качестве основного блюда она выбирает амбари, которое рекомендует ей величавый седеющий официант: тушеный морской анемон, фаршированный муссом из палтуса и рисом, окрашенным в иссиня-черный цвет чернилами кальмара. Это не похоже ни на что из того, что она пробовала где-либо прежде, и потому она ест медленно, гадая, что эта еда говорит ей о живущих здесь людях. Все, что приходит ей на ум, – безотчетная тоска, которая, как она подозревает, в основном принадлежит ей самой. В ее голове возникает образ замерзшего океана. Покров серого льда, будто твердый металл, а под ним – черные глубины.

Она заказывает второй бокал домашнего вина. На нее это не похоже. Она себя балует. В путеводителе есть заметка, способная напомнить Клэр, зачем она все-таки здесь, но она избегает смотреть туда с тех пор, как приземлилась. Ей и не нужно – она читала ее так часто, что знает почти всю наизусть.

В древнем тропическом лесу, еще растущем на западном склоне вулкана, живет сапфировая лягушка, редкая амфибия красивого оттенка: она обитает у ручьев и во влажной гниющей листве на лесном войлоке. Этот вид относится к семейству Hylidae, квакш, взрослые особи достигают от 3 до 6 сантиметров в длину, с короткими лапками, расположенными под прямым углом от туловища, с тупоконечной головой и рудиментарным хвостом, который часто остается после стадии головастика. Главная отличительная черта лягушки – отметины цвета индиго, зачастую усыпанные мелкими золотистыми или медными веснушками. Это долгожитель среди амфибий: предполагается, что некоторые особи доживают в дикой природе до двадцати пяти лет и даже более.

Хотя сапфировой лягушке и так грозит потеря ареала обитания, она уже оказалась на грани исчезновения в результате незаконной торговли частями животных. Яркая кожа лягушки (отпугивающая других зверей, но лишь слегка ядовитая для людей) ценится как компонент народных снадобий в Юго-Восточной Азии и в других регионах. Шкурки сушат, растирают в порошок и добавляют в эликсиры, которые, как считается, способствуют долголетию. В результате численность популяции значительно сократилась, несмотря на новые строгие законы, направленные против контрабанды животных: одно из недавних дел завершилось приговором к тюремному заключению на семь лет.

Клэр замечает, как колотится ее сердце. Она залпом допивает остатки вина, оплачивает счет и, когда возвращается в фойе, решает совершить вечернюю прогулку. Осмотреться, по-настоящему поговорить с людьми, уделить время работе, ради которой она якобы приехала, пока ждет дальнейших инструкций с той стороны. В фойе она вспоминает, что должна позвонить Артуру, издателю, сообщить, что она на месте.

Но телефон не ловит сигнал.

Клэр останавливается посреди фойе, внезапно растерявшись. Свет снаружи – блекло-зеленой морской волны. Она перебрала вина. Или недобрала. Который час? Час, когда сверка с наручными часами ни о чем тебе не скажет.

Внезапно перед ней открывается бездна. Она балансирует на краю, едва дыша.

Кто-то узнал, зачем она здесь. Для чего она сюда прибыла. Должно быть, ее вычислили. Тот старик в автобусе с неожиданным рассказом о слонах и контрабандистах. О фауне под угрозой исчезновения и людях, которые наживаются на ней. Это не может быть случайностью. Наверно, кто-то уже сидит у нее на хвосте, следит за каждым ее шагом.

Она опускается на один из красных кожаных диванов. Спина прямая, стопы твердо стоят на полу. Глаза закрыты. Дыши.

Что, черт возьми, происходит? У нее порой слегка пошаливают нервы, и она научилась отгонять тревогу, не задумываясь. Но это. Что бы то ни было, это чувство накатывает волнами, одна за другой. Дыши. Она всегда говорит себе, что ей нужно быть слегка взвинченной, чтобы оставаться собранной, наготове. На своих первых заданиях она принимала таблетки, когда ее потряхивало, но ей не понравилось, что лекарство затуманивало сознание, замедляло реакцию, делало ее склонной к бесполезному витанию в облаках. Она не взяла таблетки в эту поездку. Пожалуй, это ее ошибка.

Осмотрись. Веди себя нормально. Дыши, черт бы тебя побрал!

Мужчина и женщина входят в фойе с улицы. Возможно, местные, судя по одежде и по тому, как по-хозяйски они двигаются, словно это их собственная гостиная и в ней никого больше нет. Они спорят на повышенных тонах: совершенно очевидно, что она не хотела сюда приходить и он пока победил. У стойки он говорит с портье, указывая на дверь, пожимая плечами. Клэр не слышно, о чем он говорит. Женщина стоит в стороне, смотрит в окна на улицу. На ней длинное блестящее зеленое платье, будто они только что из оперы. А может, так и есть. В городе новый потрясающий концертный зал, построенный прямо на берегу, и Клэр приходит в голову, что она должна его посетить ради путеводителя. Она слышала, что местный композитор сочинил какую-то совместную «человечье-дельфинью» оперу. Дельфины сами создают и исполняют часть музыкального произведения.

Почему-то эта мысль порождает еще один приступ тревоги. Она впивается ногтями в подлокотник дивана.

Портье развернул монитор, чтобы смотреть на него вместе с посетителем, и, похоже, терпеливо объясняет что-то, производя медленные скользящие жесты, словно длинный лист подводного растения качается в такт течению. Мужчина наконец пожимает плечами и отходит к двери, даже не оглядываясь на женщину. Она ждет немного, бросает быстрый, злой и униженный взгляд ему в спину и идет за ним вслед.

Даже местные теряются…

Сердце Клэр вновь начинает колотиться. Ей нужно подумать. Эта гостиница. Факты. Ее прикрытие – обновление путеводителя. Блог, который она ведет на веб-сайте издателя. Как бы то ни было, все это здесь законно. Пока она ждет, что с ней свяжутся, она может выйти наружу и исследовать остров, найти пару хороших историй для заметок о том, как местные справляются с извечной угрозой природной катастрофы. Она читала про бурный рост, последовавший за открытием и разработкой нового месторождения орихалка в прибрежной зоне, а с ним и пугающее учащение землетрясений, наводнений, вулканической активности и очень странных погодных явлений. Единственный плюс – бум привел к расцвету инноваций в науке, медицине, искусстве – ренессанс, который местные прозвали Всплеском. Ходят слухи о новой загадочной энергетической технологии, тайных разработках. Это практически бесплатный источник неиссякаемой энергии. Очевидно, они еще не используют ее для фенов и вайфая.

А это еще что за толчки?

Она вскакивает так поспешно, что приступ головокружения вынуждает ее покачнуться. Прислонившись к колонне, она ждет, пока сердце вновь угомонится, а дыхание выровняется. Люди, проходящие через фойе, бросают на нее странные взгляды.

– Я работаю над путеводителем, – сообщает она бармену в зоне отдыха гостиницы.

Он кучеряв, его глаза завораживающе зеленые, как море. Он настолько хорош, что приходится вновь и вновь поглядывать на него, чтобы убедиться, что он ей не мерещится, чтобы насладиться его симметрией классической статуи. Он как минимум на десять лет младше нее, отмечает она. Его бледная кожа имеет слабый аквамариновый оттенок, особенно заметный у запястий и связок шейных мышц, когда он поворачивает голову. Это значит, вспоминает она прочитанное, что он, возможно, один из тех редких местных жителей, чья родословная восходит к первым обитателям острова. Не чистокровный у’Йой, но происходит от них.

– Так вы писательница, – говорит он, искажая английские гласные еще мягче, чем портье за стойкой. Обычно она избегает общаться с барменами и прочей обслугой. Такие непринужденные беседы в итоге звучат так, словно их заранее срежиссировали. В ее случае обычно так и происходит, просто ей не нравится это замечать.

– Можно и так сказать, полагаю. По правде, это красивое слово для проверяльщика фактов. Я здесь, чтобы обновить материал для переиздания.

– Уже бывали на острове?

– Я тут впервые. Издатель хотел иную точку зрения. Ну, чтобы кто-то посмотрел на все свежим взглядом. И вот я тут.

Раздраженная собственной нервной болтовней, она отпивает впопыхах заказанный коктейль. «Коралловый закат», что бы это ни значило. Ром, лайм, возможно, манго и какое-то рыбное послевкусие на языке. Напоминает воду в ее душе. По идее, отвратительное сочетание, но, как ни странно, оно работает – разворачивается постепенно, как медленно всплывающее воспоминание. И действует коктейль, как ей нужно. Бездна еще здесь, но теперь Клэр может заглянуть в нее, не чувствуя почти ничего.

Бармен спрашивает ее, где еще она побывала. Они болтают какое-то время о его и ее работе. Он аспирант на кафедре прикладной физики в университете. Работа барменом помогает ему платить по счетам.

Когда он наклоняется вперед, чтобы протереть стойку, она замечает маленький серебряный квит на цепочке у него на шее. Она гадает, что он хранит там.

Он отворачивается, чтобы обслужить другого клиента, а затем возвращается к ней и замечает, что напиток ослабил ее защиту.

– «Коралловый закат», – ухмыляется она. – Похоже, он уже догорает.

– Хотите еще?

– Не стоит.

– Я Андрос, – говорит он, и она удивляется, как быстро он уходит от анонимности. Зря она ему улыбнулась, вечно так.

– Клэр.

Они пожимают руки, и она быстро выдергивает пальцы из его спокойной прохладной ладони.

– Пожалуй, мне пора на боковую, – говорит она. – Завтра длинный день.

В его глазах проскальзывает странное выражение. Он встревожен или нет, печален. Будто он уже видел ее завтра и оно не оказалось хорошим. Затем его лицо проясняется.

– Я не работаю следующие пару дней. Буду рад показать вам остров, если хотите. Весь этот ремонт, объезды – тут настоящий лабиринт.

«Он всего лишь пытается быть гостеприимным», – говорит она себе и отвечает:

– По правде говоря, я предпочитаю погружаться в новую атмосферу самостоятельно. Первые впечатления и все такое. Но, возможно…

– Разумеется, это понятно, – говорит он, пожав плечами. – Надеюсь, все пройдет хорошо.

Пока они болтают, входят трое здоровяков в костюмах, усаживаются на барные стулья и смотрят по сторонам непроницаемо холодными глазами, будто проверяют возможные угрозы. Андрос подходит обслужить их. С сильным акцентом они спрашивают у него, какое есть пиво, и Клэр абсолютно уверена, что они обсуждают друг с другом, что будут пить, на русском. Они похожи на провинциальных мясников, которых запихнули в дорогую одежду, и Клэр решает, что они, должно быть, новоиспеченные нефтемагнаты, разнюхивают возможности для инвестиций в ставший сенсацией энергетический сектор острова.

Она следит за Андросом, столь стройным и гибким рядом с этими угрюмыми и тучными людьми с их чувством собственной важности, захватившими так много места. Еще больше, чем его кожа, ее занимает легкая, мягкая раскованность его движений. «Он так свеж», – думает она, удивляясь самой себе. Как существо, которое выбралось из океана и делает первый вдох.

Местная валюта взлетает и падает, находясь в такой же зависимости от сейсмической активности, как и от экономических показателей. Когда обменный курс благоприятен, североафриканцы, европейцы и американцы с обоих полушарий стекаются на остров на короткие визиты, которые называют между собой «заскочить в магазин».

Прилетай, делай свое дело и быстро сматывайся. Целее будешь.

Наутро она просыпается до восхода солнца. Как пташка. Что бы там ни накатывало на нее вчера, оно уже исчезло. Ну разумеется. Она вновь обрела самообладание, как обычно.

После кофе в ресторане гостиницы (все еще никаких сообщений о том, где и когда состоится передача) она посещает крытый спортивный центр по соседству. Чтобы добраться туда, проходит по стеклянной галерее – даже под ногами стекло, так что вокруг только дождь и туман. В дымке под ней фары ближнего света и заднего хода медленно едущих по улице машин горят, как фонарики рыбы-удильщика.

Достопримечательность центра – огромный бассейн с волнами, как утверждается, крупнейший в мире. Она надевает купальник и выходит в просторный, залитый светом зал. Бассейн явно украшен так, чтобы напомнить о прошлом острова: вдоль него художественно разложены разбитые классические колонны и другие элементы допотопной архитектуры. Стены украшены мозаикой под старину, изображающей выпрыгивающих из моря дельфинов и китов, пускающих фонтанчики.

Водные горки ярких неоновых оттенков закручиваются спиралью посреди искусственных руин и ведут в бассейн, уже полный людей, в основном в нем дети и подростки – прыгают, плещутся, визжат. На изгибе бетонного пляжа, раскрашенного в цвет теплого розоватого песка, молодые матери следят за малышами в лягушатнике, а пожилые пары нежатся в шезлонгах с тропическими напитками и книжками в мягких переплетах. Спасатель, взобравшийся на высокий стул, дует в свисток и указывает на двух мальчишек, увлеченных дуэлью на полотенцах. В дальнем конце бассейна возвышается массивная стена, раскрашенная под скалу с почерневшим штормовым небом и молниями. Каждые несколько минут рев береговой сирены пронзает воздух, а мгновения спустя волны вздымаются из-под скалы, быстро вырастая до пенных гребней. Преодолев бассейн и достигнув лягушатника, они стихают, превращаясь в нежный прибой.

Все это, понимает Клэр, отчего ей становится трудно дышать, – разбитые колонны, штормовой мурал, вой сирены, тела в воде, прыгающие и кричащие посреди волн, – воспоминания о давнем катаклизме, который сломил этот остров. Или репетиция следующего. Клэр вспоминает свой родной город: она покинула его как раз вовремя, до местного апокалипсиса. И приняла это как предупреждение. Не останавливайся. Не привязывайся. Все равно все сгорит синим пламенем. Или утонет в море. А пока делай, что требуется, чтобы оставаться на плаву.

В любом случае это точно стоит описать в путеводителе. Люди, примиряющиеся с концом света, резвящиеся в нем.

Притихшие волны подкатывают к ее босым ногам и отползают обратно. Она делает несколько шагов, и вот вода уже омывает ее лодыжки. Поначалу холодно, но это ощущение сменяет приятная прохлада.

Клэр заходит в прибой. По колени, по бедра, по грудь. Отталкивается, разводит руки в стороны, чтобы плыть вперед, пока не оказывается среди купальщиков с их надувными мячами, аквапалками и досками для плавания – все они смотрят в дальний конец бассейна, с нетерпением ждут сирену и следующую волну. Клэр плывет дальше, нацелившись прямо в темное пространство под искусственной скалой, в пещеру, откуда приходит волна.

Она достигает ярко-желтого троса с поплавками – знака, запрещающего купальщикам заплывать дальше. Клэр останавливается тут, подпрыгивая и разводя руками. Оглядывается, видит, что за ней наблюдает спасатель. Если она поплывет дальше, он засвистит и прикажет вернуться. Не стоит привлекать к себе столько внимания. Она остается на месте.

Вода на глубине раскачивает ее и тянет в сторону, сбивая с ног. Она чувствует желание сдаться, позволить стихии, которая гораздо сильнее, нести ее, куда та пожелает. В конце концов, они ведь с ней почти одно. Человек – это же по сути вода, снабженная ощущением осмысленности.

Сирена ревет, отдаваясь в ее костях. Спустя мгновение зыбкая поверхность вздымается, поднимается, скользит вперед, катится к ней, растет по пути, превращается в скат, в холм, в гору, белая пена кипит на гребне, а внизу открывается студенисто-зеленая бездна. Дети вопят позади нее, мальчишки-подростки ревут, как берсерки перед битвой. Волна смыкается над ней, отбрасывает назад и влечет вниз, на молчаливую глубину. Поспешно барахтаясь, она обретает контроль, выталкивает себя на поверхность, отплевываясь и задыхаясь, не понимая поначалу, куда она смотрит и откуда придет следующая волна. Она обнаруживает, что ее отнесло туда, где прыгают, извиваются, мечутся и ныряют в разные стороны остальные. Слишком много людей слишком близко.

Довольно. Клэр позволила себе расслабиться, и вода упрекнула ее за то, что она забыла, зачем она здесь. Она плывет назад, прочь от троса, в безопасную зону к другим купальщикам, оглядываясь на скалу.

Выходит из бассейна, ноги шлепают по розовому бетону. Все, что ей сейчас хочется, – убраться отсюда.

В спешке она ныряет не в ту дверь и оказывается в незнакомом месте: узкий коридор и лестничный пролет, который ведет к другому бассейну, с низким потолком и без окон, вода освещена снизу голубыми подводными лампами. Воздух влажен от пара.

Некоторые мужчины и женщины голые. Детей нет. Никто не прыгает и не плещется в голубой воде, такой тихой и неподвижной, будто это иная, экзотическая стихия. Люди греются на влажных камнях у кромки бассейна, молодые и старые. Ее взгляд замечает асимметрии: горбатые спины, искаженные лица, обрубки конечностей.

Она присматривается и видит, что одни ухаживают за другими. Поглаживают им руки, подбадривают. Поддерживают в воде.

Она медленно отступает, чувствуя себя незваной гостьей, настоящей туристкой, но продолжает смотреть. Ее взгляд наконец находит пожилую женщину с длинными седыми волосами и безмятежными серыми глазами: руки опираются на край бассейна, челюсть висит.

Сердце Клэр начинает бешено биться.

Женщина видит Клэр и улыбается. Автоматическая универсальная улыбка просто на случай, если незнакомка – та, кого она должна знать. Затем она отталкивается от края в воду, которая ей по талию. Поворачивается и идет вперед, вода поднимается выше по спине и рукам к плечам и шее, ее длинные седые волосы веером ложатся на поверхность, словно фата невесты, а потом она полностью скрывается под водой.

Они сидели вдвоем в комнате отдыха в доме престарелых. Это был конец пандемии, и Клэр позволили навестить мать впервые за долгие месяцы. Она и сама так долго сидела на карантине в своей крохотной квартирке, что уже сходила с ума, наблюдая, как испаряется сумма на банковском счету.

Она вспоминает, как утренний свет проникал сквозь открытые жалюзи большого эркерного окна. Впервые мать, увидев ее, не расплакалась. Она просто сидела с выражением нерешительности, словно в театре, гадая, окажется ли она на сцене или в зрительном зале, когда поднимется занавес. Клэр держала мать за костлявую руку, чувствовала ее мерный пульс и просто наблюдала. Старик в углу ронял в аквариум кубики сахара – один за другим, оглядываясь всякий раз после плюха, проверяя, не заметили ли это сиделки.

Мать что-то пробормотала.

– Прости, мам, что?

Мать нежно положила свободную руку на живот Клэр.

– Какой у тебя срок, милая?

Она произнесла это тоном медсестры, доброжелательным, но четко профессиональным. Клэр не слышала этот голос долгие годы, и он никогда прежде не был обращен к ней самой, насколько она могла вспомнить. Не было никакого смысла в том, чтобы отвечать на вопрос, но она не могла удержаться.

– Я не беременна, – сказала она.

– Хм, – проговорила мать.

За месяц до этого, устав от заточения из-за нескончаемого локдауна, Клэр в нарушение всех запретов ускользнула в ночной клуб. Там она встретила мужчину и провела с ним в туалете несколько безумных, отчаянных минут. Невероятное нарушение собственных правил выживания.

Слов ее матери хватило, чтобы купить тест по дороге домой. Несколько мгновений холодного ужаса ожидания, но результат был отрицательным.

С тех пор она путешествовала вот уже полгода. Она не возвращалась в дом престарелых все это время, убеждая себя, что так лучше. Мать только расстраивается при виде нее или, точнее, когда вспоминает, кто же такая Клэр. Все ошибки, все ссоры, все неприятные переживания тут же возвращаются. К ним обеим.

В лифте, поднимаясь в свой номер, Клэр наконец-то остается одна. Она прислоняется к стенке, следит, как цифры ползут вверх, напоминает себе о том, чем занимается все эти годы и почему у нее нет выбора. Это стало ее историей, сценарием, который она разыгрывает в своей голове, чтобы собраться в редкие минуты сомнений или когда все грозит рухнуть. Это история о том, как все начиналось, что с ней сделали и к чему все пришло. Мать изменяла отцу с тем жутким Рэем, владельцем строительного бизнеса в городе, – у него находилось для нее время, в отличие от отца Клэр. Отец узнал об этом, уехал и больше не вернулся. Родители перестали заботиться о ней, когда она была еще ребенком, погрузились в собственные жизни.

Мать пыталась загладить вину или хотя бы отвлечь Клэр, подарив ей щенка. Ясноглазого лохматого дворнягу – Клэр назвала его Шустриком. Она прекрасно понимала, что это подкуп, эмоциональная уловка, но, боже, как она полюбила этого пса. Он спал в ее постели. Они всюду ходили вместе. Их любимой игрой было, когда Клэр бросала резиновый мяч на крышу дома так, чтобы он отскакивал, и Шустрик пытался поймать его, когда мяч скатывался с края. Глупый пес никогда не знал точно, откуда покатится мяч, и весь дрожал и скулил, пока желанный предмет наконец не возникал в поле зрения, и тогда пес стремглав бросался за наградой, словно от нее зависела его жизнь. Однажды Клэр специально забросила мяч подальше, чтобы тот перелетел через крышу на лужайку перед домом. Шустрик каким-то образом понял, что мяч не вернется, и бросился на ту сторону дома. Мгновение спустя Клэр услышала визг и скрежет тормозов. Медленно обошла дом, выйдя к лужайке. Она уже знала, что там, и не хотела этого видеть, но ей пришлось. Почтовый грузовик был припаркован неправильно, наполовину заехал на тротуар. Почтальон шел по дорожке перед домом и плакал, держа на руках ее пса, словно посылку, которую ей отправили, не предупредив.

Дети должны понять, что жизнь несправедлива, – услышала она, как Рэй говорил ночью ее матери.

Очень скоро после этого он начал клеиться к ней, пока мать работала в вечерние смены в больнице.

Ну, она хорошо усвоила урок. Все, кто тебе дорог, рано или поздно тебя бросают. Так что и она сбежит. Из этого дерьмового городишки с его рябью, плохим воздухом и чванливыми мужиками, помешанными на своих тачках, квадроциклах и яхтах.

Первым пунктом ее плана было скопить достаточно налички. Работа няней или официанткой не помогла бы ей быстро получить нужную сумму, так что Клэр начала воровать у Рэя, зная, что тот не осмелится обвинить ее. Она брала деньги из его бумажника, сначала по паре мелких купюр. Потом целыми пачками. Затем она вскрыла его машину и вынула дорогое стерео. После он бросал на нее гневные взгляды, догадываясь, что это ее рук дело, но молчал. Она продала стереосистему парню по соседству, который заплатил всю назначенную ею цену, затем попытался уговорить ее покататься с ним ночью и проверить колонки. И не мечтай, приятель.

После она перешла к продаже наркотиков старшеклассникам, и это в итоге свело ее с человеком, который браконьерил в местном лесу и торговал медвежьей желчью, – он нанял ее курьером. Это оказалось гораздо прибыльнее и менее рискованно, чем сбывать десятидолларовые дозы на школьной парковке.

Природа жестока, – как-то объявил ей контрабандист. – Выживают сильнейшие, верно?

Выживают быстрейшие, как ни крути. Ей сошло с рук и это, все это, и она открыла в себе талант попадать в сложные ситуации и ускользать из них незамеченной, сосредотачиваться на цели и отключать все остальные мысли и чувства, пока не выполнит задачу.

Скопив достаточно налички, она исчезла и больше не возвращалась. Мать переехала в Эдмонтон после катастрофы в «Нортфайр» и эвакуации. Рэй был дерьмом, но насчет одного оказался прав: жизнь несправедлива. Нужно силой брать у нее желаемое, причем безжалостно. Когда мать умрет, у Клэр не останется связей с другими людьми – лишь те узы, которые она сама допустит, и их будет немного.

Когда у нее заканчиваются средства, она путешествует в далекие страны, как эта, и добывает предметы, которыми никто не должен обладать: животных и части животных, – и привозит их людям, которые платят за это огромные деньги. Взамен она получает единственную ценность – свободу делать то, что ей нравится. Ездить туда, куда хочется. Не принадлежать никому.

Единственное но? Свобода стоит дорого.

Архив Ривер-Мидоуза

Построй себе ковчег. Времени мало – начинай сейчас. Если у тебя есть лишь слова, построй его из слов.

Руми

ХРОНОЛОГИЯ

175 лет назад. На берегу Колдовского ручья на канадских Северо-Западных территориях индейский охотник, чье имя не сохранилось в записях, показывает торговцу из компании Гудзонова залива Элайдже Бэйну загадочный темный крошащийся камень. Торговец отламывает кусок, чтобы рассмотреть получше. Охотник сообщает Бэйну местное название этой странной руды, и тот записывает вечером в журнал компании, хотя и не уверен, что правильно перевел с местного диалекта: «Призрак, танцующий в небе».

Бэйн добавляет в журнал следующую запись: «Мне было трудно найти дорогу назад к своей палатке из-за непривычной сонливости, которая напала на меня после того, как я покрутил в руках кусок этой руды. У нее необычный пьянящий запах, как у сырой нефти. Что бы это ни было, я полагаю, “призрак” не представляет ценности для проектов компании на этой земле».

130 лет назад. Мимолетные упоминания о темном вязком минерале под названием «призрак» появляются в дневниках других европейских исследователей и торговцев пушниной в этой местности. Если поднести кусок сырой руды к огню, она начинает испускать газы, которые вызывают головокружение, учащенное сердцебиение, даже галлюцинации.

79 лет назад. Формация Колдовского ручья, крупный подземный пласт призрака обнаружен возле крошечной деревушки Ривер-Мидоуз в провинции Альберта, бывшей пушной фактории.

71 год назад. После первой крупной нефтяной забастовки в Альберте в 1940-х годах в регионе активизировалась разведка ископаемого топлива. Нанятый правительством для поисков залежей битума, подобных тем, что были найдены в нефтяных песках Атабаски, геолог Айра Соломон живет в палатке в лесу возле Колдовского ручья, пока исследует местность возле Ривер-Мидоуза. Он натыкается на выход породы, которую местные называют «призраком», и берет образец в свою полевую лабораторию для изучения. Он чуть не сжигает лабораторию в ходе опытов и убеждается, что руда может быть мощным, хотя и опасным, источником энергии.

Щурясь на каплю вытяжки из призрачной руды в линзе микроскопа, Соломон отмечает странный эффект: «Минутное головокружение. Я ощутил себя до странности малым и незначительным. Будто смотрел в глубины ночного неба, испещренного звездами».

Каждую субботу он приходит в соседнюю индейскую деревню Файр-Нэрроуз, чтобы пополнить запасы.

Там Соломон знакомится со старым траппером по имени Чарли МакКиннон и начинает с нетерпением ждать их встреч. Неожиданно для себя почувствовав потребность в человеческом общении, он приглашает Чарли на выходные порыбачить на Громовом озере неподалеку.

Под вечер, после ловли крупного судака и форели, мужчины разводят огонь, готовят и едят пойманную рыбу, беседуют и пьют горький чай. Чарли – прирожденный рассказчик. Когда спускаются сумерки, он принимается прясть нити зачарованных историй о легендарной охоте на лосей и о людях, что обращаются в волков, и Соломон невольно вспоминает своего деда, прославленного антрополога. В далеких экспедициях к коренным народам Восточной Сибири он собирал мифы, которыми делился с юным Айрой много лет спустя зимними вечерами у камина в старом доме, продуваемом сквозняками, в Монреале. Герои побеждали громадных рыб и дурачили великанов-людоедов, встречали опасных духов, меняющих облик, способных стать любым зверем по своей воле: гусем, нарвалом, лисой, медведем, – но вознаграждавших тех, кто обращался с живыми существами уважительно. Лишь одну историю Айра так и не смог вытянуть из деда – ту, что больше всего хотел услышать: о реальном великане-людоеде, от которого дед бежал в новые земли за морем, о чудовище по имени Иосиф Сталин.

Пока Чарли ткет свою словесную магию, Соломон задумывается о том, что ему следовало бы записывать эти рассказы. На случай, если когда-нибудь у него будут свои внуки, чтобы он мог поделиться с ними.

Но он здесь не ради историй, сколь бы они ни были убедительны. Соломон решает наконец задать вопрос о руде, который тревожил его с тех пор, как он поджег образец в полевой лаборатории и смотрел, как голубовато-зеленые языки пламени танцуют над его поверхностью, словно крошечное северное сияние. Люди, живущие здесь примерно так же, как жили их предки, понятия не имеют, что у них под ногами. Когда Чарли наконец смолкает, Соломон сидит какое-то время тихо в знак уважения, а затем признается старику: весьма вероятно, что обнаруженное им свойство призрачной руды привлечет сюда больше белых. Намного больше.

Чарли принимает эту новость без возражений. Он потягивается, выплескивает остатки чая из кружки в огонь.

– Этого не будет, если ты никому про нее не расскажешь, – наконец произносит он.

Соломон смеется. Он все крутит и крутит в руках жестяную кружку.

– Полагаю, что так, – отвечает он.

В угасающем свете сумерек что-то промелькнуло между ними и исчезло во тьме под деревьями. Все, что Соломон успел заметить, – вспышку удивительно голубого цвета.

Стремясь устранить возникшую неловкость, он спрашивает Чарли, что это была за птица. Чарли отвечает словом из своего языка, который геолог не знает, и добавляет:

– Говорят, она летит дальше всех, туда, откуда родом все птицы.

– Я знаю похожую историю, – с готовностью подхватывает Соломон. – Дед рассказывал ее мне, когда я был мальчишкой. Он слышал ее от сказителя, которого встретил на севере. Ну, на севере, но на другой стороне света. Не здесь. Это было очень давно.

– На другой стороне света, – повторяет Чарли.

– Да. Не знаю, где именно. И кто это был. Но звучит она так…

И он начинает рассказ, неуверенный в себе перед мастером, жалеет, что вообще упомянул эту историю. Но уже слишком поздно сдавать назад. Чарли поделился своими легендами, теперь настал черед Соломона. Внутри себя он слышит дедушкин мягкий низкий голос в доме, где зимней ночью свистят сквозняки, и уносится мыслями в призрачный мир…

Говорят, что дальше, чем кто-то когда-либо бывал, на краю мира лежит далекий океан. Из самой глубины этих вод растет могучее древо, достающее до облаков. В древе огромное дупло, а в дупле живет недремлющий дух, он высовывается и пожирает любую живую душу, которая оказывается слишком близко. На другой стороне этого широкого, коварного океана лежит иная земля, куда никогда не ступала нога человека. Невидимые существа, которые живут там, заставляют небо падать на землю, как громадный камень, который ударяется о поверхность и отпрыгивает, так что небо и земля стали вратами, они вечно открываются и смыкаются.

Эта земля, которую не видел ни один живой человек, – Недостижимый край птиц. Птицы должны пролететь сквозь эти врата, если хотят вернуться к себе домой. Но небо опускается так быстро, что многие птицы не успевают. Несчастные оказываются пойманы между створ, словно в ловушку, и гибнут. Земля у врат покрыта ворохом раздавленных птиц, эта груда превышает человеческий рост. В этой юдоли смерти перья вечно парят в воздухе, разносятся ветром.

Соломон умолкает. Он вспомнил эту мрачную сказку, не подумав о том, как она заканчивается или как отразится на том, зачем он сюда пришел. Что станет с этой землей, когда деньги и машины прибудут по его следам? Он глядит на столб дыма, поднимающийся от костра, мягко вьющийся в темнеющем небе, на котором горит несколько слабых звезд. Он не тот – или уже не тот, – кто склонен к полету фантазии, но на мгновение ему кажется, что он почти видит то место, которое пытается описать словами. Этот недостижимый край земли не так уж далек. Ужасные врата столь близко, что он слышит шелест перьев.

Наконец Соломон отсылает образцы в правительственную лабораторию в Оттаве. Призрачную руду анализируют, и его открытие подтверждается.

Начинаются геодезические работы и мелкомасштабная добыча руды.

63 года назад. Из отраслевого отчета:

«Призрак» – полужидкое углеводородное соединение с весьма необычными молекулярными решетками. Известные месторождения неопределенного происхождения, возможно, возникли в результате падения метеоритов в позднем мезозое, около 70 миллионов лет назад. Обнаружено в следовых количествах по всему миру, рентабельно для добычи только в трех известных на данный момент месторождениях: на Новой Земле, в нефтеносном поясе реки Ориноко в Венесуэле, и крупнейшие пока залежи найдены рядом с городком Ривер-Мидоуз на северо-востоке провинции Альберта в Канаде. Здесь огромный пласт руды (формация Колдовского ручья) смешан со слоем песка, воды и кислой глины, расположен в нескольких метрах под поверхностными слоями, на которых произрастает тайга.

54 года назад. Обнаружено, что коренное население Файр-Нэрроуза проживает над частью формации Колдовского ручья, теперь полностью исследованной и оказавшейся гораздо обширнее, чем раньше предполагалось. Добыча начнется на земле провинции, которую жители Файр-Нэрроуза тоже считают своей.

39 лет назад. Попытки сделать призрак рентабельным товаром давно зашли в тупик вследствие технических проблем, из-за которых процесс отделения руды от песчано-глинистой основы становится ненадежным и опасным (обогащение должно выполняться сразу после извлечения, чтобы избежать взрывного горения и снижения активных свойств руды). Спустя годы неудач и отсутствия прибыли корпорация «Нортфайр» разрабатывает запатентованную технологию, которая успешно обеспечивает безопасную и надежную поставку очищенного продукта. Начинается эра крупномасштабной добычи призрака.

Городок Ривер-Мидоуз переживает поразительно быстрый рост, туда отовсюду стекаются мастера и рабочий люд: водители грузового транспорта, трубоукладчики, слесари, сварщики, котельщики, электрики, механики малых и больших двигателей, плотники, стекольщики, сантехники, маляры, повара.

28 лет назад. Ривер-Мидоуз, настоящий хаб новой промышленности, превратился в небольшой, но шумный город с населением в пятьдесят тысяч человек, и предполагается, что он продолжит расти, поскольку ожидается еще минимум семьдесят лет полномасштабной добычи призрака. Добрая половина взрослого населения Ривер-Мидоуза работает на объектах добычи/обогащения руды или во вспомогательных отраслях, связанных с переработкой и поставкой обогащенной руды.

Свыше трехсот квадратных километров тайги над вскрышными породами уже срублено или потревожено вследствие реализации семи крупномасштабных проектов по добыче.

Один грамм призрака стоит в двадцать восемь раз больше грамма золота.

Некоторые исследователи связывают добычу и обогащение руды с малопонятным феноменом рассогласования. Через непредсказуемые интервалы времени термальная взвесь (промежуточная стадия между сырой и обогащенной рудой) производит то, что ученые называют волной АРП (аномального рассогласования пространства-времени), которую связывают с различными состояниями у местного населения: головокружениями, дезориентацией, нервным возбуждением и кратковременными зрительными и слуховыми галлюцинациями. И представители «Нортфайр», и государственные ученые опровергают широко распространенное мнение, будто волны АРП, по словам давнего жителя Ривер-Мидоуза и активиста, выступающего против добычи руды, «вмешиваются в реальность».

25 лет назад. Черноногий хорек. Северный тетерев. Лесной карибу. Растет число видов в регионе, которые исчезли либо находятся на грани вымирания вследствие потери ареала обитания и деятельности человека.

Хвостохранилища, наполненные ядовитой жидкой слизью, становятся смертельной ловушкой для тысяч уток, гусей и других животных.

Экоактивисты выступают за немедленное прекращение всей деятельности по добыче, указывая на огромный ущерб, который разработки наносят лесу, атмосфере и водной системе, а также биоразнообразию и в конечном итоге поддержанию жизни на Земле.

24 года назад. Семейство Хьюиттов приезжает в Ривер-Мидоуз.

21 год назад. Ужасная катастрофа на крупнейшем месторождении призрака знаменует собой, как считают эксперты, закат этой добывающей отрасли. Множество домов и хозяйств эвакуируются из города в качестве меры предосторожности, большинство людей верит, что это временно и скоро они смогут вернуться.

Но добывающая промышленность призрака приходит в упадок, начинается массовый отток населения из региона.

18 лет назад. Несколько сотен гектаров возле месторождения, включая большую часть бывшего города Ривер-Мидоуз, огорожены, названы «природоохранной зоной», небезопасной для человеческого проживания. Жителям эвакуированных районов не разрешается возвращаться. Большинство домов и зданий остаются в том же состоянии, в каком их покинули. Город начинает зарастать лесом.

Сообщают о необъяснимых явлениях, происходящих в запретной зоне, хотя местные власти опровергают эти заявления.

7 лет назад. Эмери Хьюитт возвращается в Ривер-Мидоуз.

5 лет назад. Недавно возникший религиозный культ, Церковь Колдовского ручья, начинает собираться для молебнов возле «природоохранной зоны». Ее адепты утверждают, что аномалии, которые там наблюдают, – это знаки Божьи, указывающие, что конец света близок и новый Эдем будет создан здесь для истинно верующих. Приверженцы этой веры стекаются к зоне со всего мира в ожидании Судного дня.

Настоящее время. Алекс Хьюитт возвращается в Ривер-Мидоуз.

Алекс

Юноша в очках с внушительной черной оправой садится напротив. Коротко стриженный, в отглаженных бежевых чиносах и белой хлопковой рубашке. Алексу представляется, что он похож на тех, кто ходит по округе от дома к дому и спрашивает людей, не найдется ли у них минутка поговорить о Господе нашем Спасителе.

– Митио Амано, – представляется юноша.

Они с Алексом пожимают друг другу руки. Алекс присматривается и понимает, что Митио, пожалуй, лишь на год-два моложе него, ему за тридцать. Мальчишеский голос по телефону ввел его в заблуждение.

Они встречаются в кофейне при гостинице «Охотничья» в лесном городишке Пайн-Ридж, в часе езды на юго-запад от того, что осталось от Ривер-Мидоуза. Мать дала Алексу телефон Митио, попросив слетать туда, где сын не был уже лет двадцать. Мать давно настояла, что, раз Эмери не собирается бросать свое опасное дело, она должна дать семье имя и телефон человека, с которым можно связаться, если с ней что-то случится. И вот, похоже, что-то случилось.

Они заказывают кофе.

– Спасибо, что встретились со мной, – начинает Алекс. – Мама очень волнуется.

Почему он не может сказать, что и сам волнуется? По правде, когда мать попросила его отправиться на поиски Эмери, он упирался.

– Уверен, с ней все хорошо, мама, – пытался он ее переубедить. – Она уже поступала так с нами прежде.

– На этот раз все иначе, Алекс. Что-то не так. Прошу. Мне нужно, чтобы ты это сделал.

– В смысле, – добавляет Алекс, – сестра никогда не отличалась общительностью, но прошло уже три недели, как она не связывалась с мамой.

Митио кивает, но молчит. Вчера, когда они созвонились, он сообщил только, что тоже не видел Эмери и не получал от нее вестей, а потом предложил встретиться лично. Он явно не хотел обсуждать это по телефону, и Алекс предположил, что все оттого, что Митио знал о незаконности посещений Эмери «природоохранной зоны». Периметр охранялся военизированным отрядом полиции. Если проникнешь на территорию или тебя поймают при попытке перелезть через забор, можешь оказаться в тюрьме. Если выживешь.

А может, он хотел убедиться, что Алекс действительно тот, за кого себя выдает. В каких отношениях состоит его сестра с Митио Амано, для него загадка.

– Ваша мать сказала мне то же, – наконец произносит Митио. – Она сказала, что Эмери редко пропускает условленные звонки.

Официант приносит им кофе.

– Так вы тоже не получали вестей от Эмери, – говорит Алекс.

– Нет. Уже больше недели. Хотя для нее это обычное дело, как по мне. Она пропадала на несколько дней и раньше, не выходила на связь.

– Но… на этот раз вам кажется, что-то случилось?

– Меня это беспокоит, да.

– Видите ли, я понятия не имею, с чего начать, – говорит Алекс. – Поэтому я хотел встретиться с вами. Я даже не знаю, где сейчас Эмери живет.

Еще один факт, который звучит как признание. Всякий раз, открывая рот, Алекс показывает Митио – и себе тоже, – как мало он знает о собственной сестре.

– Она живет у меня, – смущенно признается Митио. – Бросила работу уборщицы пару месяцев назад, и ей не хватало денег на жилье.

– Не знал, что она потеряла работу, – отвечает Алекс. – Это не в первый раз. Она ничего не оставила у вас дома, что могло бы подсказать, куда она делась?

– Нет. Ничего.

Митио осторожно отпивает из чашки. Он так тих и спокоен, думает Алекс. Нет, скорее владеет собой. Он явно решил сообщать как можно меньше информации, будто это допрос, а Алекс – тот, кого следует опасаться. Наверно, так и должно быть. А может, Эмери была для него обузой с этой своей незаконной деятельностью и жизнью впроголодь. Может, ему легче оттого, что она исчезла из его жизни, и он старается не показывать этого.

– А возможно ли, что она уехала из города? – спрашивает Алекс. – Эмери ведь была перекати-поле на протяжении многих лет, пока не вернулась в Ривер-Мидоуз. Она кочевала по миру и никогда нигде не задерживалась надолго. Порой вдруг звонила маме из Европы или Южной Америки… Не знаю, может, она просто решила оставить и этот город.

– Она сообщила бы мне, что уезжает, – отвечает Митио, будто тут нет места для сомнений.

От приступа гнева у Алекса сводит челюсти, хотя неясно, на кого направлена эта ярость. Мать ждет дома новостей, и Митио Амано в курсе. Почему он прикрывает Эмери? Они оба знают, куда она ходит, каким безумным делом занимается, что выбрала своей величайшей жизненной задачей. Она и не задумывалась о том, как тревожится их мать. Алексу просто нужно найти ее, убедиться, что она жива и здорова, а затем вернуться к собственной жизни.

Для начала он оглядывается, чтобы убедиться, что их не могут подслушать. В кофейне почти никого нет в этот суетливый утренний час, пожалуй, это что-то говорит о состоянии местной экономики. Еще несколько посетителей заняты беседой или уткнулись в телефоны.

– Полагаю, вы знаете, куда ходит Эмери, – мягко произносит Алекс. – Что она посещает…

Алекс колеблется, внезапно ощутив нежелание называть то место, будто, умолчав о нем, он не даст ему проникнуть в реальность. Как он поступал уже много лет.

Митио долго смотрит ему в глаза. Затем моргает и поправляет очки, словно старается получше разглядеть человека напротив. Похоже, он сейчас принимает решение, можно ли доверять Алексу.

– Да, я знаю, – наконец говорит он. – Здесь некоторые называют это Заповедником.

– Заповедником. Ладно. Как бы то ни было, она мало нам рассказывала о визитах туда. Если вы что-то знаете…

– Знаю, – говорит Митио. – Мы общались утром, пока я собирался на работу, восемь дней назад. Она сказала, что собирается уйти на день. С тех пор я ничего о ней не слышал.

– Собирается уйти. Может, это не мое дело, но кем вы приходитесь моей сестре? Она никогда мне про вас не рассказывала.

Юноша поджимает губы, и Алекс гадает, не собирается ли тот сказать: «Мне она тоже про вас не рассказывала».

– Мы дружим вот уже несколько лет, – говорит Митио. – Это все, если вас это интересует. Она пришла в университет на мою лекцию о нечеткой математике предсказания погодных явлений. Осталась, чтобы задать хорошие, вдумчивые вопросы. Экология – это как ругательство для многих здешних. Было… приятно встретить человека, которого волнуют те же проблемы. В общем, мы стали общаться. С тех пор я просил ее сообщать мне, когда она планирует посетить «природоохранную зону».

– А по возвращении она тоже вам сообщает?

– Обычно да. Не всегда. Поэтому я не сразу понял, что что-то не так. Послушайте, мистер Хьюитт…

– Зовите меня Алекс.

– Алекс. Есть и другие, кто занят тем же, что и Эмери. Они проникают в Заповедник, чтобы спасти раненых животных, попавших в ловушки. Не могу вам назвать их, но они уже искали ее.

– Правда? А… когда? То есть…

– Три дня назад. Они искали так тщательно, как только можно в таком месте, особенно там, где, как они считали, она может оказаться. Где она обычно бывает. Они ее не нашли.

– Кто эти люди? Я должен связаться с ними.

Митио смотрит вниз, на стол.

– Простите, не могу вам их назвать.

– Почему?

– Не могу. И все. Но тот факт, что они ее не нашли, еще не значит, что она не вернется. Или что она погибла. Эмери пропадала надолго и раньше, не давала о себе знать.

– Митио, послушайте, кем бы ни были те люди, пожалуйста, спросите их, не возьмут ли они меня на поиски. Скажите, что мне нужно туда. Я могу заплатить много денег.

– Они не возьмут ваши деньги. Дело не в этом.

– Но тогда в чем? Просто скажите, что хочу поговорить с ними. И все.

– Думаю, пока лучше просто подождать и…

Алекс вскидывает руки.

– Тогда, наверно, я пойду к копам. Если вы мне не поможете, если эти люди мне не помогут, что мне еще остается? Я ни для кого не хочу неприятностей, прежде всего для себя, но мне не справиться в одиночку.

– Разговоры с полицией ни к чему хорошему не приведут, – замечает Митио. – Они патрулируют периметр, и только. Когда они ловят того, кто пытается проникнуть туда или выйти оттуда, его арестовывают. Но сами они и шагу не сделают за забор. Для них это тоже под запретом. Они примут у вас заявление о пропаже человека и закончат на этом.

Алекс смотрит в окно. Легковушки и пикапы пролетают мимо по дороге – обычный день. Он делает глубокий вдох, пытаясь обрести хоть какое-то подобие равновесия.

– Да, я это знаю, – наконец произносит он. – Тогда, видимо, я пойду туда один.

Митио моргает и вновь поправляет очки.

– Эмери рассказывала вам, что там?

– Как я и говорил, мы никогда это не обсуждали. По-настоящему.

Алекс вспоминает последнюю встречу с сестрой несколько лет назад. Они собрались втроем отпраздновать мамино шестидесятилетие в ее квартире в Оканагане.

– Зачем? – спросил он Эмери. Вопрос касался и возвращения в Ривер-Мидоуз, и посещений запретной зоны.

– Я там родилась, – ответила она.

– Ты родилась в родильном отделении больницы Барнеби, как и я.

– Ты понимаешь, о чем я.

– Правда? Не понимаю, почему ты считаешь это своим делом. В смысле, что тебе до этих зверей? В диких условиях животные каждый день гибнут страшной, мучительной смертью, и так было всегда, задолго до того, как появились мы. Такова природа.

– Это место, – сказала она, указывая куда-то туда, за горы и прерию, – это место не природа. Это сделали мы. Люди. Кто-то должен взять на себя ответственность за это.

Алекс упирается взглядом в полную чашку кофе, который еще даже не попробовал.

– Я не вижу иного выхода. Если она ушла туда, я тоже туда отправлюсь.

Юноша изучает его, словно оценивая его смелость или решимость.

– Власти очень постарались скрыть от людей правду о том, что случилось в Ривер-Мидоузе, – говорит Митио. – Они назвали это «природоохранной зоной», ведь если дать чему-то запоминающееся название, люди примут его за истину. Но они не охраняют природу. Они просто окружили место забором, потому что не знают, как исправить то, что нарушили, и никто не хочет это признать. Вы жили в том городе. Уверен, вы помните эти аномалии, эти рассогласования, которые появлялись и исчезали. То, что происходит в «природоохранной зоне» – это одно бесконечное, непредсказуемое, неотвратимое рассогласование. Вы и не представляете, как там опасно.

Алекс сглатывает.

– Уверен, так оно и есть, но мне нужно найти сестру. Я должен попытаться.

Митио откидывается на стуле. Он вновь поправляет очки, должно быть, это его нервная привычка.

– Понимаю, – говорит он. – Вы ее любите. Она член семьи.

Он произносит это с такой простой убежденностью, что кажется еще моложе, до странности невинным, будто живет в мире, который чище мира других людей. Алекс понимает, что Митио напоминает ему Эмери в детстве. Он вновь видит номер в мотеле «Сонный медвежонок», где они жили с отцом, пока Эмери лежала в больнице и мать дежурила у ее постели. Бен Хьюитт старался держаться и изо всех сил стремился добиться отклика от сына, который ни в какую не хотел ему открываться. Нужно быть оптимистами.

Митио выпрямляется и отодвигает чашку в сторону. Роется в рюкзаке, вынимает маленькую книжку в бледно-зеленой обложке со спиральным переплетом.

– Это одна из записных книжек Эмери, – говорит он. – Когда книжка заканчивалась, Эмери отдавала ее мне на хранение, а сама начинала новую. Это последняя, она отдала ее мне пару недель назад.

Он пододвигает книжку к Алексу. Тот берет ее, изучает мятую мягкую обложку.

Пиши в дождь

Дневник на любую погоду

Патентованная водоотводящая бумага

Под печатным текстом Эмери аккуратно надписала черным фломастером: «№ 24».

Осторожно, словно блокнот может быть заражен, Алекс берет его в руки и открывает на середине. Для дневника, чьи страницы должны отводить влагу, бумага слишком уж сильно пошла волнами, истрепалась, испачкалась. Его обоняние улавливает легкий земляной запах – так пахнут камни, когда сохнут на солнце после дождя. Он понимает, что этот блокнот – свидетельство того, сколько часов Эмери провела там, за забором, порой в очень сложных погодных условиях.

Он перелистывает назад, к первой странице. Надпись карандашом, сделанная ее мелким, аккуратным почерком. Первая заметка датируется чуть более чем шестью месяцами назад. Она записала время, когда вошла в Заповедник (6:14) и вышла (19:36). Больше двенадцати часов. Целый день. Между этими цифрами заметки о погоде и список увиденных животных: несколько зарянок, желтая древесница и три белохвостых оленя.

Он переворачивает страницы. Она писала и другие заметки. О хронологии событий, связанных с Ривер-Мидоузом и выемкой руды, все расписано по годам. Факты и рассказы о встречах людей с птицами и другими животными, попытки общаться с другими видами – в том числе в прошлом и по всему миру. Истории, которые она сочла достаточно важными, чтобы их записать.

Алекс листает до последней записи. Еще одна короткая заметка о посещении Заповедника, с указанием времени и наблюдений за животными.

18:47 Две сороки на крыше сгоревшего амбара, гнездятся здесь все лето. Тут находится аномалия, одна из самых непредсказуемых в Заповеднике, но это их не отпугивает или, похоже, не заботит, по крайней мере там, наверху. Еще одно доказательство, что аномалия расположена на уровне земли.

Опять эти новые звуки, короткий пронзительный тройной клекот. Они говорят друг другу что-то, чего я прежде у них не слышала. Я подошла так близко, насколько осмелилась, и попробовала повторить фразу, чтобы увидеть, как они отреагируют. Они проигнорировали меня и спустя несколько минут улетели. Возможно, я не смогла повторить высоту тона или темп. А может, им просто не хочется общаться со мной.

Он поднимает взгляд на Митио, не вполне уверенный, как прокомментировать фантазии своей сестры о птицах.

– Она и в детстве так делала, – говорит он. – Вела дневник исследований природы. Тогда записи не были… такими подробными.

– Мы стараемся записывать все, за всем следить. Сравниваем заметки. Возможно, существуют закономерности, которые мы не способны заметить вблизи, когда ходим туда день за днем.

– Спасибо, – говорит Алекс, подхватывая блокнот. – Я почитаю. На случай…

– Я тоже так подумал. На случай, если удастся найти подсказку.

Алекс думает, не попросить ли разрешения оставить дневник у себя, а потом понимает, что боится никогда не увидеть сестру снова и эта вещь – хоть что-то, что он может забрать с собой и показать матери. Доказательство, что он пытался.

– Пусть пока он побудет у вас, – говорит Митио. – Может, вы заметите то, что я пропустил. Если найдете что-то, позвоните. А я пока поговорю с теми людьми и попрошу их поискать еще. Подождите немного, я поговорю с ними и сообщу вам…

– Нет. Этого недостаточно. Скажите им, если они мне не помогут…

Митио прерывает его.

– Послушайте, Алекс. Держитесь подальше от Заповедника. Вы не поможете сестре, если отправитесь туда в одиночку. В итоге тоже потеряетесь. А может, что и похуже.

Алекс откидывается на стуле. Он чувствует себя ватным, измотанным, вконец уставшим, еще даже не начав поиски.

– Я хочу поговорить с ними, – произносит он. – Скажите им, где меня найти. Пожалуйста. Просто сделайте это.

Вернувшись в гостиницу, Алекс выходит в интернет, вновь открывает один из относительно внушающих доверие веб-сайтов о «природоохранной зоне» Ривер-Мидоуза. Он уже читал эти тексты, но вдруг он пропустил что-то полезное.

Он забросил свой последний проект, «Альманах песка», в папку на рабочем столе и не прикасается к нему уже несколько дней. Алекс никогда так надолго не оставлял работу.

Ему порой кажется, что в действительности не комиксы о супергероях, не мультики и не ролевые игры, которые он обожал мальчишкой, привели его на этот путь. Его выбор профессии гораздо больше связан с тем, что случилось в забегаловке Ривер-Мидоуза в вечер их приезда, когда на мгновение он узрел во всем сверкающую закономерность. Когда она исчезла, мир вновь стал обычным – случайным, хаотичным, – и любой смысл, который в нем возникал, вечно грозил раствориться в потоке впечатлений, бесформенном и безбрежном.

Поскольку Алексу не удалось найти осмысленную закономерность в этом мире, который он делил с остальными, он сотворил свой собственный. Однако, став создателем миров, он не ожидал, что его творения тоже будут расти и даже превзойдут его самого.

Его первая проба – игра-головоломка о поиске убийцы «Джозеф Меррик, детектив» – не произвела особого впечатления на рынке, пока ее не подхватил международный дистрибьютор «Картонный космос». В альтернативном викторианском Лондоне, где происходит действие игры, Меррик, более известный в истории под именем «Человек-слон», становится самым удачливым детективом в городе. В юности его показывали в балаганах на шоу уродов, и Меррику не понаслышке знакома тайная карнавальная жизнь города, а долгое одиночное заточение невообразимо отточило его дедуктивные способности. Когда Меррик раздумывает над делом, он воссоздает место преступления из спичек и игральных карт. Меррика и его юных учеников, мальчика-йогина Раму Садху и Фанни Уилкинс, «девочку-лягушку» из Уайтчепела, часто призывает отчаявшийся Скотленд-Ярд, чтобы решить очередное ужасающее и загадочное убийство.

Маркетинговому отделу «Картонного космоса» понравилась идея, но они хотели внести изменения в оформление игры: задействовать более мрачную, даже траурную графику вместо тех бесплатных изображений в духе Викторианской эпохи, которые использовал Алекс, а также расширить галерею диккенсовских негодяев, потенциальных подозреваемых. Они назначили Алекса консультантом по редизайну, предложив ему умопомрачительный гонорар, намного больше, чем он когда-либо получал за свою работу. Он одобрял не все их идеи, но хотя бы отчасти мог влиять на то, во что превращалось его творение.

Вдохновленный требованием продумать больше подробностей для насыщения сюжета, Алекс разработал еще одну, на этот раз карточную игру, похожую на те, что были невероятно популярны в XIX веке. Изначально он хотел создать в рамках «Расследований Человека-слона» (новое название его творения) мини-игру, добавив в набор вместе с игровым полем и фигурками еще и колоду карт, чтобы участники могли поразвлечься, отдыхая от попыток разгадать убийство.

Но идея так захватила Алекса, что он забыл обо всем остальном, над чем должен был работать, и провел несколько недель за этой карточной игрой, продумывая структуру ходов и правила. То, что предполагалось в качестве отвлечения от главной задачи, стало ключом для разгадки тайны.

«Серия особенно изощренных убийств происходит в Ист-Энде, – написал Алекс в синопсисе для команды дизайнеров, – и теперь кто-то шлет Меррику карты Таро, на которых что-то дорисовано чернилами и красками: вместо знакомых названий и мастей на картах надписаны имена жертв (мечи), судей и известных инспекторов полиции (жезлы), представителей высших классов (кубки и пентакли), также обозначены друзья и знакомые Меррика (старшие арканы). И наконец одна карта символизирует его самого – та, что обычно называется «Правосудие», только лицо властителя на ней обезображено чернилами для сходства с детективом. Поначалу обескураженный, Меррик собирает своих учеников для игры в подобие виста или фараона в надежде, что эта невинная салонная забава поможет пролить свет на события, происходящие в глухих переулках и грязных притонах города, и приведет его к виновнику этих ужасов. Хотя Меррик начинает подозревать, что стал лишь пешкой в чужой игре…»

Команде дизайнеров понравилась идея, но они не были до конца уверены, что публика ее подхватит. Не было способа упорядочить исходы перетасовки карт: процесс неизбежно приводил в лабиринт случайностей. Загадка должна иметь решение, а не превращаться в комнату кривых зеркал. В итоге колоду разрисованных карт Таро включили в набор как визуальную подсказку о том, кто окажется убийцей. Если кому-то хотелось, он мог играть в эти карты, но это не было обязательным условием для победы.

И все же «Расследования Человека-слона» продавались достаточно хорошо, настолько, что Алекс мог позволить себе заниматься чем вздумается. Он начал размышлять над игрой на основе своих воспоминаний об обогатительном комбинате «Нортфайр», который отец показал ему много лет назад. В воображаемой версии башни и переходы здания превратились в лабиринт из тайных комнат, тупиков и смертельных ловушек. Чтобы выжить и в итоге бежать оттуда, игроки должны искать подсказки о том, как перемещаться в этом мрачном промышленном чистилище. Вначале есть только два правила: ходить по очереди и не стоять на месте – собирать подсказки и узнавать дополнительные правила по пути. В игру нужно играть на доске, которая представляет глубочайший подземный уровень комплекса. Игроки выкладывают поверх клеток тайлы: в буквальном смысле ступеньки, выводящие из глубин, но еще и части головоломки, подсказки о том, как работает дьявольский механизм, помогающие обхитрить его и бежать.

Алекс назвал игру «Замок отголосков», но так и не закончил, поскольку не мог решить, найдут ли в итоге игроки способ выбраться или лестница из тайлов обречена раз за разом рушиться. Когда он был маленьким, его ирландская бабушка-католичка, Мэри Хьюитт, сказала ему, что когда он умрет, то попадет на небо и будет жить там вечно. Он пытался понять, что означает «вечно», и перед его мысленным взором предстал закручивающийся по спирали туннель, который все длился и длился, как бесконечный коридор, который видишь, когда оказываешься между двух зеркал, направленных друг на друга. Эта идея его напугала. Как может жизнь длиться бесконечно? Что делать со всем этим временем? Все должно иметь завершение.

Спустя два года после успеха игры про Человека-слона Алекса пригласили участвовать в проекте «Альманах песка» – многопользовательской онлайн-игры, разрабатываемой «Адити Вирчуэл», перспективной компанией в индустрии развлечений, основанной индийским техническим гением Сурешем Сикандаром, который недавно запустил собственную инновационную онлайн-экосистему «ВИШНУ». Этот «великий иммерсивный широкий нарративный универсум», как утверждал Сикандар, в итоге свяжет все игры «Адити», проекты по интеллектуальному анализу данных и виртуальные миры в то, что он называл Запутанностью. Это была первая игра Алекса, для которой не требовалась игральная доска с пластиковыми фишками. Сикандар хотел получить его в команду, как понял Алекс, из-за подробностей, которыми он снабдил альтернативный мир игры про Человека-слона: историй персонажей, культуры и лора, мельчайших деталей жизни поздневикторианского Лондона, лишь незначительно отличавшихся от реальных.

Подписав контракт о «творческом сотрудничестве» с проектом «Альманах песка», Алекс прочитал историю компании и обнаружил, что Сикандар назвал фирму в честь своей матери, Адити, умершей в бедности, когда сам он был ребенком. Логотип компании – вепрь, балансирующий горой на одном клыке. Бог Вишну в воплощении великого вепря Варахи победил демона, утопившего Землю в глубинах космического океана. Вараха состязался с демоном в тяжелейшем испытании, длившемся тысячу лет, и наконец поборол его, а затем вернул Землю на ее место в космосе, подняв из бездонных вод на кончике клыка.

Мир игры «Альманах песка» был создан по мотивам малоизвестного собрания древних легенд народа, населявшего маленький остров в Атлантике, прославившийся благодаря инновационным технологиям и ужасной погоде. Остров ни разу не упоминается в планах компании «Адити», но некоторые ссылки на исторические события, в основном на древнее извержение вулкана, не оставляют сомнений насчет того, что вдохновило авторов. Предполагалось, что игроки должны совершать прыжки во времени, также упоминалось вымышленное тайное общество, использующее магию и технологии для защиты острова от природных сил и человеческих вмешательств, грозящих ему гибелью.

Алексу предоставили этот туманный синопсис, но на прочие расспросы об игровом процессе команда «Адити» не отвечала. Алексу дали только общую концепцию, объяснив, что будут консультироваться с ним по необходимости, а пока он может фантазировать об истории и культуре острова. Команда будет рада рассмотреть любые его идеи о мире, который они создают. Алекс хотел знать, есть ли в игре главные герои, о которых разработчики могли бы ему рассказать, центральный сюжет или повествование, за которые он мог бы зацепиться. Но никто ничем не делился. Он был растерян, но не слишком удивлен: такого рода таинственность – обычное дело в данной сфере, где интеллектуальная собственность потенциально оценивалась в миллионы долларов.

Алекс никогда не посещал остров. А потому начал свои поиски с покупки самого свежего путеводителя, который только удалось найти. В нем обнаружился внушительный объем исторических сведений с краткими описаниями местных достопримечательностей. Алекс с недоумением заметил, что в книге нет указаний для приезжих о том, что делать в случае землетрясения или извержения вулкана – эти события упоминались в основном в описаниях славного прошлого острова.

Хотя Платон ошибочно полагал, будто остров полностью ушел под воду, оказалось, что философ хорошо знал большую часть его древней истории. Он также извлек нравственный урок из великого катаклизма острова. В одном из сохранившихся диалогов Платон писал:

«…много поколений, покуда в племени, населявшем этот прекрасный остров, сохранялась божественная природа, люди повиновались законам небес и были угодны богам. Они обладали великой волей, отличались добрым и мудрым отношением к ближнему, несмотря на все беды и перипетии земной жизни. Их заботила лишь добродетель, и не было им дела до золота или собственности, казавшейся им лишним бременем. Роскошь не пьянила их, а богатство не лишало сдержанности. Они были трезвы и ясно понимали, что истинное благо приумножается, когда им делятся со всеми. Но когда внутренний свет в них стал угасать и грубые страсти постепенно завладели ими, они перестали быть благодарными за свою судьбу и возжелали то, что не было их по праву. Они обретали все больше могущества в знании и оружии и посредством кровавых завоеваний расширяли свои владения за морем, подчиняя себе многие народы и страны. Неразумным люди острова казались великими счастливцами, хотя именно тогда в них окончательно исчезло все, что было в них божественного.

Наконец Тот, кто Правит с Облака, заметив, что когда-то достойная раса превратилась в свое жалкое подобие, решил наказать ее, чтобы люди эти очнулись и вновь стали жить мудро. Итак, собрав бессмертных богов в их святилище, которое находится в центре мира и в котором содержатся все творения, Зевс сказал им так…»

На этом диалог Платона прерывается, хотя нет сомнений в том, как закончился рассказ.

Мойо Джонатан, руководитель проектной группы, отправил Алексу сборник легенд, на основе которых была построена игра, и Алекс медленно, урывками пробивался сквозь их неприступную толщу. В легендах говорилось о битвах, героях, волшебном оружии и чудовищах – более чем достаточно, чтобы игроки получили свою дозу дофамина. Как и в любом древнем эпосе, история рисовалась широкими мазками мифов, оставляя пробелы и умолчания, которые Алекс мог заполнить выдуманными культурными подробностями. Чем эти люди обычно завтракали? Как проводили свободное время? Какими изображениями украшали свои дома? Во что они обещали верить и во что действительно верили?

Джесс ушла от Алекса, когда он начал работать над проектом «Альманах песка». Они познакомились в университете и сошлись на заре его карьеры. Она воодушевляла его, вместе с ним увлекалась всеми этими мелкими подробностями, часами внимательно слушала, пока он проговаривал свои затруднения. Он всегда считал, что они идут одной дорогой к цели, которую тут же узнают, едва до нее доберутся. Он думал, что успех Человека-слона и был этой целью, но Джесс увидела что-то, чего не заметил он, а именно, что его путь нигде не заканчивается. Алекс никогда не оставит воображаемые миры ради реального – с ней.

Когда пандемия уже заканчивалась, компания оплатила Алексу перелет в Лондон для встречи с командой разработчиков «Альманаха». В первый же вечер по прибытии он отправился на вечеринку, которую устраивала «Адити» на крыше своего небоскреба из стекла и стали в Шордиче. На входе он быстро осушил бокал шампанского, прихватил второй с буфетного столика, а потом собрался с духом и смешался с толпой.

Люди жали ему руку и хвалили игру про Человека-слона. Кого-то восхищало тщательное описание города. Алекс никому не признался, что никогда до сих пор не был в Лондоне.

Замедленные беззвучные кадры с животными из старых фильмов циклично проецировались на парящую белую стену. Алекс стоял спиной к толпе и изучал изображения. Он узнал почти все фильмы. Знаменитые мгновения из «Старого брехуна». Первое нападение чайки на Типпи Хедрен из хичкоковских «Птиц». Черный пес, который появляется в середине «Сталкера» Тарковского и с того момента сопровождает героев.

Не успел он спросить кого-то, зачем здесь эти звери, появился сам Сикандар, гораздо раньше, чем можно было ожидать от магната. Его помощница с точеной фигуркой фотомодели, Вайя, подвела Алекса познакомиться. Алекс ожидал, что Сикандар окажется одной из тех предпринимательских динамо-машин, которые обычно наблюдаешь онлайн в видеороликах, человеком, заражающим целеустремленностью и дальновидностью, одержимым успехом и тараторящим об очередной великой идее. Он удивился, пожимая мягкую, теплую руку невысокого, пухловатого моложавого мужчины, одетого в свободную белую рубашку и джинсы. Его голос был едва слышен и почти терялся в шуме толпы.

– Алекс. Добро пожаловать. Прошу, зови меня Суреш. «Расследования Человека-слона» – весьма, весьма интересная работа. Мы с моим сыном Рахулом играли в нее с большим удовольствием. Те карты, из-за которых Меррик начинает подозревать, что стал пешкой в чужой игре, – мне понравилось это рекурсивное мышление. Так здорово. Я к тому, что мы ведь все заключены в некоем механизме, правил которого не знаем? Чудесно. Чудесно. Ты, конечно, уже познакомился с Мойо и остальной командой. Хорошо, очень хорошо. Мы так рады, что ты присоединился к проекту, уже предвкушаем, что из этого выйдет, и я знаю, что Мойо и все остальные рады приступить к работе с тобой. Если тебе что-то понадобится, что угодно, обязательно свяжись с Вайей, и она обо всем позаботится.

Сказав это, Сикандар исчез так же внезапно, как и появился, и Алекс немного расслабился. Шампанское тоже подействовало, поспособствовав этому. Он перемещался по крыше, болтал с командой «Альманаха», узнавал, над чем еще работает «Адити». Главное и, как полагали некоторые критики, невозможное предприятие компании, как он узнал, называлось «Ковчегом вечности». Оно началось как приложение дополненной реальности: человек бродит по своему району и смотрит вокруг сквозь камеру телефона, а та показывает ему движущиеся изображения животных, которых он встретил бы в этой части света в доиндустриальную эпоху, до великого вымирания. Стада оленей, тихо жующих траву. Лягушки и саламандры в каждой придорожной луже. Воздух звенит от пчел и бабочек, а в небесах кружат стаи птиц. Но Сикандар не остановился на этом. Он хотел создать виртуальную планету, на которой по завершении проекта будут существовать аватары каждого реально живущего на Земле неодомашненного животного.

Проект уже начался с самого необходимого: выявления, отслеживания и создания цифровых копий целых популяций оставшихся в мире диких наземных хищников и травоядных: волков, медведей, диких кошек, горилл, зебр, слонов – шокирующе малое число особей по сравнению с миллиардами животных, содержащихся в клетках, выращиваемых и забиваемых в промышленных масштабах в животноводческих хозяйствах.

На втором этапе будет предпринята попытка совершить ошеломительный подвиг и оцифровать всех животных размером больше мыши на нашей планете – на земле, в воздухе, в море. Каждая ласточка-касатка, садовый уж, колобус, коала, суслик, белуха, кабарга, мохноногий сыч, даман, окапи, галапагосский пингвин, головастая морская черепаха, дюгонь, степной орел, рыжая лисица, белобрюхий тюлень, бонобо, большая белая акула, страус, черный кайман, эфиопский шакал, медоед, мадагаскарская руконожка, аксолотль, орангутан, лирохвост, хамелеон, синий кит… Со временем даже ракообразные, насекомые и существа из глубин океанов получат вторую жизнь на виртуальной планете Сикандара. Можно будет отслеживать каждое животное в реальном времени, постоянно собирая и обновляя информацию об их передвижениях, миграциях, поведенческих стилях, рождениях, жизненных циклах, смертях, а также сформировать разговорный алгоритм, который однажды позволит людям общаться с другими видами в реальном мире. По сути, универсальный переводчик. Но самое главное, виртуальная планета Сикандара – пышная, зеленая, неприрученная, с чистой биосферой – не будет включать ни одного человека.

Мойо Джонатан, поразительно молодо выглядящий руководитель проектной группы «Альманаха», объяснил Алексу, как это все соединится: развлекательные проекты вроде «Альманаха песка» финансируют подлинную мечту Сикандара и дадут «Адити» преимущества в инновациях для достижения высших целей. Пока другие миллиардеры летают в космос, таща с собой тяжкий груз своего эго, Суреш Сикандар борется за спасение планеты. Помимо проекта «Ковчег вечности» он покупает крупные участки джунглей, лесов и пастбищ по всему миру, чтобы оградить жизнь в этих местах от себе подобных.

Людям нет дела до спасения других видов на Земле, продолжал Мойо, потому что они их не знают.

– Мы не знаем их, – произнес он пылко. – Не знаем их как личностей. Если мы сможем войти в мир этих животных и встретить конкретную суматранскую тигрицу, именно эту бесперую морскую свинью реки Янцзы со шрамом в виде полумесяца на морде, именно эту сапфировую лягушку, живущую в корнях именно этой склоненной акации, тогда мы узнаем их уникальные, особые души, увидим их так же, как видим самих себя, и начнем заботиться об их судьбе.

Он провел Алекса в белую комнатку возле главного зала, мягко освещенную рельсовыми лампами. В ней не было ничего кроме круговой беговой дорожки, похожей на маленький трамплин, а перед тренажером лежала гарнитура виртуальной реальности на прозрачной стеклянной подставке.

– Это ранняя версия, – сказал Мойо, подавая Алексу гарнитуру. – Нам еще многое предстоит, но это даст тебе представление о задумке.

Мойо предложил Алексу сделать несколько пробных шагов на беговой дорожке, затем передал гарнитуру. Алекс надел шлем. Сначала было очень темно, но затем Алекс обнаружил, что находится на холмистой, поросшей травой равнине, и небо над ним – цвета глубокого индиго, по которому на фоне ледяных звезд бесшумно плывут слегка подсвеченные облака. Вдалеке чернели деревья. Он слышал, как вокруг него пересвистываются птицы, неустанно стрекочут насекомые, любовно переквакиваются лягушки. Он ощутил прохладную влагу, похожую на росу, на своем лбу, на руках. А этот легкий сладковатый запах – он исходит от равнины вокруг Алекса или это просто его воображение? Может ли гарнитура каким-то образом стимулировать и другие чувства, помимо зрения?

Встревоженный, он вытянул вперед руки, ожидая увидеть виртуальные конечности. Ничего. Он посмотрел вниз. Никакого виртуального тела. Дезориентация вызвала новый виток паники, и Алекс покачнулся, теряя равновесие.

Он услышал бестелесный голос Мойо, словно из другого мира.

– Просто нужно привыкнуть. Все хорошо.

Он вдохнул поглубже и успокоился. Это не игра. Никакой строки состояния или всплывающего дисплея. Никаких квестов и соперников, встреч с неигровыми персонажами с полезной информацией или бесполезными историями. Никаких людей, кроме него самого, и даже он был здесь невидимым вторженцем, призраком.

Он сделал шаг вперед, и беговая дорожка под ним поехала, и вот он уже двигался в мире Сикандара, и смех бурлил в нем от головокружительной реалистичности впечатлений, грозясь вырваться наружу. Он словно пребывал в том сне, когда знаешь, что спишь, только все выглядело еще ярче, с большим погружением. Предметы вокруг него были устойчивы, не всплывали внезапно и не исчезали, не меняли форму, как бывает во снах.

Это место было живым. Кишело жизнью, в отличие от реального мира, который уже давно перестал быть таким для Алекса. Может, и для других тоже. Сикандар не просто создавал виртуальных животных. Здесь чувствовалось живое дыхание Земли, каким оно было когда-то, мир, который они все потеряли и больше не помнили. Это место казалось родным. Когда Алекс надевал шлем, он не ожидал, что попадет домой.

Он застыл на беговой дорожке: всхлип поднялся откуда-то из глубины его тела, но Алекс успел его сдержать.

– Все нормально? – спросил Мойо.

– Да, все хорошо.

Он продолжил идти.

Звук совсем близко: тяжелое дыхание кого-то большого. Алекс замер и втянул плечи, его тело оказалось во власти первобытных инстинктов. Кто-то находился рядом с ним в темноте – кто-то там – и заметил его. Алекс оглядел тени, возникшие от лунного света, и увидел зверя. Фигура притаилась в высокой траве всего в прыжке от него, серый мех тускло отражал свет звезд. Два бледно-янтарных глаза смотрели прямо на него.

Он сорвал с себя шлем, сердце стучало.

– Встретился с ней? – спросил Мойо.

– С кем?

Мойо кивнул и похлопал Алекса по плечу.

– А, встретился.

Позже, когда нервы Алекса поистрепались от неизбежного общения со слишком многими гостями на вечеринке, он подумывал о том, чтобы снова надеть шлем и сбежать на безлюдную планету Сикандара, но вместо этого опять оказался перед стеной, на которую проецировались сцены из фильмов.

Женщина подошла и встала рядом; животные беззвучно мелькали на импровизированном экране. Алекс заметил, что она примерно его возраста и что ее волосы острижены совсем коротко.

– Я всех угадал, кроме одного, – сказал он, показывая на короткий размытый кадр с крупной собакой, нападавшей на толстяка в маске.

– Его никто не узнал, – ответила она. – Неудивительно. Это очень странный фильм.

Они представились друг другу. Ее звали Хосефа Ластрес. Художница из Мехико, составившая этот киноколлаж для Сикандара. Позже, когда Алекс поискал ее в сети, он обнаружил, что она недолго встречалась с Сикандаром.

– В детстве, – сказала Хосефа Алексу, когда он спросил ее про коллаж, – я любила ходить в кино с тетушкой Розой. Младшей сестрой моей мамы. Она была всего на несколько лет старше меня и присматривала за мной, когда я приходила из школы. Родители были вечно заняты. Мать работала костюмершей в театре, а отец – хирургом. Мне было бы очень одиноко, если бы не тетушка Роза. Мы бродили по городу, заходили в парк, в цирк, в кино. Чаще всего в кино. Тетушка Роза втайне мечтала стать кинозвездой. Для нее кинотеатр был храмом. Она сидела в зале, охваченная благоговейным трепетом, и молилась. Я переняла у нее этот настрой. Фильмы стали моей настоящей жизнью, а все остальное – нереальным, вымышленным. Должно быть, мы пересмотрели сотни фильмов вместе. Включая этот, – она кивнула в сторону экрана, как раз когда собака в очередной раз бросилась на толстяка в маске. – «Санто против женщин-оборотней». Идиотский второсортный ужастик, просто кошмар. Но, думаю, вы знаете, как такие истории становятся частью нас, хотим мы этого или нет. В этом фильме женщина – главная злодейка. Санто постоянно сталкивают с демоническими женщинами.

– А Санто – это…

– Да, конечно. Вы же не знаете Санто. Это легендарный борец, который всегда носил маску. Никто не видел его лица, пока он не снял ее с себя на ТВ после ухода из спорта. Спустя несколько дней он погиб. В моей стране его почти боготворили. Год за годом он снимался в этих нелепых фильмах, сражался с чудовищами, вампирами, тварями из космоса, а в промежутках боролся на ринге. Как бы то ни было, в этом фильме злодейка – королева оборотней. Ее зовут Тундра.

– Тундра? Чудесно.

– Да. Все начинается с бестелесного голоса, он зовет молодую женщину ночью на улицах. «Venga [1], – звучит голос. – Сюда… сюда…» Это голос Тундры, которая впервые возникает в образе косматой старухи. Она завладевает телом девушки, и та закалывает старую Тундру. Видите ли, королева оборотней должна переродиться ради предстоящей битвы, в которой ее род уничтожит человечество и будет править на земле. После этого все становится очень запутанным. Санто борется, сражается с оборотнями, снова борется на ринге, а потом следует этот мудреный сюжет с семьей охотников на оборотней: некоторые в этой семье – сами оборотни.

– Мне запомнились трансформации – они даже преследовали меня. Тот момент, когда кто-то выходит из одной роли и переходит в другую: превращается в свирепое, раскованное «Я», а потом убегает прочь из кадра в какую-то невообразимую жизнь. Все эти люди с меняющимися идентичностями, а в центре всего этого – как ходячий кусок мяса – человек без лица и без идентичности. Тело в маске. Так странно. Сцены перехода сняты, конечно, очень просто, но то, как люди-волки появлялись из ниоткуда, нападали, а потом вновь исчезали, – в этом было что-то ужасное и одновременно очень притягательное. Как смена кожи. Возможность иной жизни. Я была художницей, прежде чем обратилась к видеоискусству, и начинала с портретов знаменитых людей в образе оборотней. Фрида Кало, Ганди, Элвис. После я стала рисовать тех, кого знала лично, а потом незнакомцев, которых встречала в городе. Детей на улицах, полицейских, проституток. Я одевала их в шкуры, добавляла им клыки, рисовала глаза, которые светились во тьме. Какое-то время я была одержима этим.

Она стояла так близко, а ее взгляд был таким напряженным, что Алекс сделал шаг назад. Она заметила и улыбнулась.

– А Суреша вы тоже нарисовали в образе оборотня? – спросил он.

– Он бы мне не позволил. Но он согласился поместить меня в пробную версию своего виртуального ковчега. Не меня, конечно. Он назвал моим именем одну из прототипов-волчиц. И дал ей мой характер, как он утверждает.

Алекс вспомнил изящную фигуру в траве, пристальный взгляд.

– Кажется, я встретился с ней.

– Правда? Я пока нет. Боюсь разочароваться.

– Не думаю, что вы будете разочарованы. Итак, над чьим портретом вы работаете сейчас?

– Вообще-то я забросила рисование, по крайней мере, пока. Около года назад кто-то ворвался в мою студию и перевернул там все вверх дном. Порезал холсты, разлил краски. Я пыталась вообразить, что за человек мог такое сделать, кто этот разрушитель, и впервые за все годы вспомнила оборотней из того фильма. Внезапно я поняла, что они повсюду: город полон людей, меняющих облик, ускользающих от определенности; идентичности появляются и исчезают. Я поняла, что в каком-то смысле именно поэтому вернулась сюда: чтобы найти город, который давным-давно исследовала с тетушкой Розой. Город, который люди называют «чудовищем». Мы очень рано узнаем, где наше место.

Как бы то ни было, хозяйка дома воспользовалась видеокамерой, чтобы зафиксировать ущерб для страховой компании, и тут что-то щелкнуло во мне. Я попросила ее прислать мне копию видеозаписи. Прежде я не пользовалась камерой в своей работе, а теперь постепенно начала создавать коллажи вроде этого, используя съемки других людей. Взять то, что видели другие, на что они обратили внимание, что поместили в кадр, и сделать с этим что-то еще, – это меня привлекло. Теперь у меня есть своя камера, и я почти всегда ношу ее с собой.

– Ищете людей-оборотней?

– Пробую поймать их в процессе. В момент перехода.

– Будь мы сейчас в фильме ужасов, – сказал Алекс, – в этой части я бы высмеял эту идею, а у вас появились бы клыки, и вы бы разорвали меня на части.

Хосефа рассмеялась глубоко и щедро, обнажив острые резцы.

– Конечно, – признала она, – так и есть. Я пришла к мысли, что эти фильмы рассказывают правду, только выворачивают ее наизнанку. Или врут, случайно раскрывая истину. Мы согласились с мыслью, что в каждом из нас живет зверь, опасное, непредсказуемое животное, которого едва коснулась цивилизация. Этим предлогом правительства пользуются, чтобы контролировать нас, это их оправдание, что нас нужно контролировать из-за волка внутри нас, дикого существа. Но все совсем иначе. Как обычно, правда перевернута с ног на голову. Чудовище снаружи, бродит вокруг как сомнамбула, забыв, кто оно на самом деле.

И тогда он подумал о сестре. Наверно, сейчас она бредет по холодному, мокрому лесу, ищет следы животных. Прислушивается к крикам, к шорохам в кустах. Он вспомнил их последний день в Ривер-Мидоузе, когда она привела его в лес показать то, что обнаружила под поваленной сосной.

Там, – сказала она, указывая на сумрак под спутанными ветками. – Смотри туда.

Вернувшись домой в Канаду, Алекс вспомнил свою мечту об игре внутри игры, когда аватары игроков могут сесть и сыграть внутри пиксельного мира, где они обитают. Они не получат за это очков и не повысят уровень навыков. Это будет игра об их вселенной, метаигра, раскрывающая героям, что они, по сути, фишки и перемещаются в мире, созданном не ими, подвластны законам, которые не понимают.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Иди сюда (исп.). – Прим. ред.

Вернуться