Сельва Альмада
Не река

ПОСВЯЩАЕТСЯ СВЕРЧКУ, С БЛАГОДАРНОСТЬЮ ЗА ВСЕ ЭТИ ГОДЫ

Взгляни, друг, на россыпь казуарин[1] на берегу.

Они – уже вода.

АРНАЛЬДО КАЛЬВЕЙРА

NO ES UN RÍO

Selva Almada

© Selva Almada, 2020

© Дарья Синицына, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. Livebook Publishing LTD, 2025

* * *

Энеро Рей крепко стоит у борта лодки, широко расставив ноги, – коренастый, чисто выбритый, пузатый, – вглядывается в речную гладь и не выпускает из рук револьвера. Тило, молодой паренек рядом с ним, выгибается назад, уперев рукоять удочки в бедро, крутит катушку, подтягивает леску: переливающуюся под слабеющим солнцем ниточку. Чернявый, которому, как и Энеро, за полтинник, стоит возле лодки, по яйца в реке, и тоже выгибается, раскрасневшись от зноя и усилий, удочка согнулась дугой, леска то отматывается, то заматывается. Колесико катушки вращается; дышит он, как астматик. Реку будто утюгом выгладили.

Подводите, подводите гада. Растрясите, растрясите. Чтоб отлепился-то, чтоб отлепился.

Прошло уже часа два или три, Энеро устал, ему поднадоело, и теперь он командует шепотом, будто молится.

Его мутит. Спекся от вина и жары. Поднимает голову. Красные глазки, глубоко утопленные в воспаленном лице, жжет, перед глазками все белеет, Энеро перестает понимать, где он, хочет сжать ладонями виски и случайно стреляет в воздух.

Тило, не отрываясь от своего дела, кривит рот и кричит.

Ты что творишь, горячечный?!

Энеро приходит в себя.

Ничего. Вы не отвлекайтесь. Подводите, подводите гада. Растрясите, растрясите. Чтоб отлепился-то, чтоб отлепился.

* * *

Пошел! Поднимается!

Энеро перегибается через борт. Вот он, идет. Огромное пятно под поверхностью реки. Прицеливается и стреляет. Один. Два. Три выстрела. Кровь толчками выплескивается вверх и размывается в воде. Энеро выпрямляется. Убирает револьвер. Засовывает за спину, под резинку от шортов.

Тило сверху, Чернявый снизу, берутся и подымают. Держат за серые оборки плоти. Швыряют в лодку.

Шпору снять!

Говорит Тило.

Берет тесак, отрубает шип, возвращает в реку.

Энеро умещает зад на скамеечке. По лицу у него течет пот, в голове гудит. Отпивает воды из бутылки. Вода теплая, все равно пьет долгими глотками, остатки выливает себе на макушку.

Забирается Чернявый. Скат занимает столько места, что ступить почти некуда. Килограмм девяносто, может, сто, прикидывает Чернявый.

Упертый, тварина старая!

Говорит Энеро, бьет себя по ляжке и смеется. Остальные тоже смеются.

Дал прикурить!

Говорит Чернявый.

Энеро берется за весла, выгребает на середину реки, потом сворачивает и идет вдоль берега туда, где они устроили лагерь.

* * *

На рассвете они выехали из поселка на пикапе Чернявого. Тило сидел посерединке и заваривал мате. Энеро выставил локоть в окошко. Чернявый за рулем.

Солнце медленно-медленно поднималось над асфальтом. С самого ранья сильно жарило.

Слушали радио. Энеро отлил на обочине. На заправке купили булочек и набрали кипятка для мате.

Они радовались, что едут втроем. Давно уже собирались. Несколько раз откладывали: то одно, то другое.

Чернявый купил лодку, хотел скорее обновить.

Пока плыли на ней до острова, вспомнили, как в первый раз привезли Тило – совсем малец был, только ходить научился, – попали в грозу, палатки унесло на хрен, и малого, чтоб не улетел, посадили под лодку, поставленную вверх дном между деревьев.

Влетело твоему старику знатно, когда вернулись.

Сказал Энеро.

Тило помнил эту историю наизусть – столько раз слышал. Эусебио привез Тило контрабандой, Диане Масьель ничего не сказал. Они разошлись, когда Тило только родился. Эусебио забирал его каждые выходные. И тут на тебе – она забыла положить Тило в рюкзак лекарство. Диана – к Эусебио, а там никого нет. Сосед говорит, уплыли на остров.

Буря еще эта, по всей округе прошлась. И по поселку тоже. Диана чуть не свихнулась, пока они вернулись.

Мы все огребли.

Сказал Энеро.

Диана Масьель всех троих охаяла и несколько недель не пускала их в дом, и Тило им не отдавала.

Причалив к лагерю, они вытаскивают ската из лодки и за отверстия позади глаз – брызгальца – подвешивают к ветке дерева. Три пулевых отверстия едва разглядишь на пятнистой шкуре. Если бы не светлые, розоватые краешки, сошли бы за узор.

Самое меньшее литруху заслужил.

Говорит о себе Энеро.

Он сидит на земле спиной к дереву и к скату. В голове гудеть перестало, зато в груди будто ком стоит.

Тило подходит к сумке-холодильнику, в которой плавают остатки ледышек, и достает пиво из воды. Открывает зажигалкой и протягивает Энеро Рею – тот заслужил право первого поцелуя с бутылкой. В рот, а точнее, по губам бежит одна пена, белой каймой ложится на чернющие усы. Все равно что вату глотать. Только потом начинает литься холодная, горькая жидкость.

Чернявый и Тило садятся рядом, в линию; литр переплывает из рук в руки.

Жалко, сфотографироваться не на что.

Говорит Чернявый.

Все трое оборачиваются и смотрят на ската.

Он похож на старое одеяло, развешенное в тени.

На середине второй бутылки подваливает гурьба мальцов, тощих и чернявых, как угри, одни глаза. Сгрудились перед скатом, пихаются локтями, толкаются.

Ты глянь, ты глянь, ты глянь. Ничо-о-о-се. Зверюга!

Самый боевитый подбирает палку и тычет в отверстия от пуль.

Вон пошли!

Говорит Энеро и резко встает, громадный, как медведь. И мелкие голодранцы порскают врассыпную, теряясь в зарослях.

Раз уж встал, сделал над собой усилие, Энеро идет окунуться. От воды в голове проясняется.

Плавает.

Ныряет.

Лежит на спине.

Солнце все ниже, реку рябит легкий ветерок.

Вдруг он слышит шум моторки и волн. Разворачивается и плывет к берегу. По вздыбленной воде летит лодка, распарывает ее, как ветхую тряпицу. За лодкой девушка в бикини несется на водных лыжах. Лодка резко поворачивает, девушка не удерживается, уходит под воду. Энеро видит, как она выныривает вдалеке, длинные волосы липнут к голове.

Он думает об Утопленнике.

Выходит.

Чернявый и Тило стоят на берегу, скрестив руки на груди, и следят за движениями моторки.

Вот малолетки, лишь бы шороху навести.

Говорит Чернявый.

Одно и то же, что ни выходные. Рыбу распугивают. Припугнуть бы их самих.

Все трое оборачиваются и сталкиваются с кучкой мужиков. Неслышно подошли. У народа на острове шаг легкий.

Здоро́во.

Говорит один из вновь прибывших.

Мальцы прибежали, рассказали, так мы тоже захотели поглядеть. Хороша рыбеха!

Все смотрят на ската. Подходят поближе, измерить.

Меня Агирре зовут, сообщает тот единственный, что разговаривает, и по очереди жмет им руки.

Энеро Рей, говорит Энеро и идет жать руки остальным. Чернявый и Тило за ним.

Крупный, да?

Говорит Энеро и похлопывает ската по спине, но тут же отдергивает руку, будто обжегся.

Агирре рассматривает отверстия вблизи и спрашивает.

Три раза? Три раза, что ли, стреляли? Одного хватает.

Энеро улыбается, открывая дырку на месте резца.

Во вкус вошел.

Поосторожнее… со вкусом-то надо.

Говорит Агирре.

Тило, налей мужикам винца.

Встревает Чернявый.

Тило отбегает к бережку, достает из прохладной воды большую оплетенную бутыль. Приносит и до краев наливает вином металлический стакан.

Протягивает Агирре, тот поднимает.

За ваше здоровье, говорит он, отпивает и передает Энеро. Задерживает взгляд на его левой руке, где не хватает пальца, но ничего не спрашивает.

Энеро замечает, но тоже молчит. Пусть гадает.

У нас тут было, Кристо вон, гораздо крупнее поймал, со значением замечает Агирре. Сколько просидел?

Да весь вечер, отвечает Кристо, смотря вбок.

А стрелял сколько?

Разок. Раза хватает.

Ну, наш-то товарищ меткостью не вышел.

Со смехом говорит Чернявый.

С телевидения приезжали, бросает тот, что поймал ската крупнее. В вечерних новостях показывали, говорит Агирре. В следующую субботу народу понаехало из Санта-Фе, из Параны. Думали, тут скаты сами в руки бросаются. Не так-то это просто. Вам удача привалила.

Сноровка, говорит Энеро. Еще сноровка нужна. На одной удаче далеко не уедешь.

Агирре достает кисет из кармана рубашки, расстегнутой на костлявом тулове, на раздутом от вина животе. В мгновение ока сворачивает самокрутку. Закуривает. Затягиваясь, отходит к берегу и долго смотрит на воду. Поворачивает голову и спрашивает.

А вы до какого числа к нам?

На два дня. Может, на три, говорит Чернявый. Хорошо у вас на острове.

Хорошо, что правда, то правда.

Говорит Агирре.

* * *

Чернявый заходит в лес. Футболка висит на плече, шаг широкий, но медленный. Кругом полумрак. Снаружи солнце, огненный шар, гаснет в реке. Тихонько шебаршат птицы, мелкие звери. Шелестит трава. В траве проскальзывают бразильские свинки, ласки, вискачи. Чернявый шагает осторожно, с уважением, будто ступает под своды церкви. Легкая поступь, как у оленя мазама. Все равно случайно давит тонкую, полную стручков веточку дерева курупи, и они лопаются с оглушительным треском. Звук сухих кожурок множится меж стволов ольхи и тимбо, подымается, выходит за плотный круг леса. Предупреждает о чужаке.

Этот человек не из леса – лес знает. Но впускает его. Пусть войдет и остается, пока не наберет дров. Потом лес сам выплюнет его с охапкой хвороста обратно на берег.

Глаза Чернявого привыкают к сумраку, и он различает вдалеке осиное гнездо на ветке, похожее на подвешенную за волосы голову.

Воздух дрожит от ос.

Он глубоко вдыхает, грудь полнится запахами цветов, меда, какого-то дохлого зверька. Все запахи сладкие.

По рассеянности попадает ногой в лужу, подняв тучу комаров. Они окружают его. Тоненько зудят у ушей. Кусают голую спину, руки, шею. Чернявый отмахивается футболкой и поскорее натягивает ее, пока не зажрали.

Уже ухожу, ухожу, дров только наберу и пойду.

Говорит он вслух.

Сгребает кучу тонких веток для костра. Бьется лбом о толстую, свисающую на паре волокон со ствола. Бросает ношу. Наваливается всем весом и окончательно отделяет толстую ветку от дерева. Древесина ломается с тем же звуком, что при ударе поразившей ствол молнии. Чернявый наклоняется. Собирает брошенное, сует под мышку. Другой рукой волочит тяжелую крупную корягу.

Выходит из леса. Небо оранжевое, воздух густой, душный. По спине пробегает холодок, волоски на заднице встают дыбом. Чернявый оборачивается, смотрит через плечо. Он мог бы поклясться, что лес у него за спиной закрылся, как дверь.

* * *

Тило сидит на корточках и распутывает леску. Длинные тонкие пальцы пляшут в воздухе. В зубах сигарета, один глаз закрыт, чтобы дым не попадал. Энеро смотрит на него. Сидит на земле, скрестив ноги, как индеец, и смотрит. Если б не знал, что это Тило, решил бы – Эусебио вернулся. Если б не видел собственного выпяченного пуза, пухлых рук, обрубка пальца, седой поросли на груди, решил бы, что перед ним Эусебио, живой, не умерший. Что они втроем снова рыбачат, как обычно.

Он вспоминает, что в первое лето, когда они сдружились, ему начал сниться Утопленник.

Чернявого-то он знал всю жизнь, а вот Эусебио переехал в их квартал недавно. После июльских каникул пришел в их школу. У него в поселке недавно умерла бабушка, и семья унаследовала дом. А при жизни ее они вроде были в контрах, никогда не навещали. Соседям их приезд стал поперек горла. Поговаривали, будто отец Эусебио сидел, и бабка ему этого не простила. Еще говорили, мать Эусебио принимает у себя мужчин, мол, это у нее работа такая.

Они трое собирались с самого утра, чаще всего у Энеро, который был единственным ребенком у своей матери. Выпивали по кружке молока, и только их и видали, иногда до самой ночи где-то шлялись. Почти каждый день ходили на дамбу. Любили валяться под деревьями на берегу, намотав леску на пальцы ног и поджидая поклевки. Болтали, читали комиксы, листали журналы с голыми женщинами и полицейскими историями – журналы приносил из дома Эусебио.

Им было по одиннадцать лет.

В то утро он рассказал им свой сон, но умолчал, что кричал от страха и намочил постель. Лицо Утопленника льнуло к его лицу: рыхлая серая плоть, изъеденные рыбами щеки, а за ними ряд зубов. Он схватил Утопленника за космы, пытаясь вырваться, и в ладонях у него осталась прядь.

Чернявый посмеялся.

Вот бредятина.

Сказал он.

А Эусебио, наоборот, заинтересовался.

А кто это был?

Спросил он.

Кто был кто? – не понял Энеро.

Да утопленник-то.

Он же сказал – он раскис уже весь! Кто угодно мог быть!

Встрял Чернявый.

Энеро кивнул, как бы соглашаясь, что это очевидно. Эусебио нахмурился и пожал плечами. Тут леска на его большом пальце дернулась, все трое, сдвинув головы, уставились в мутную воду, и до конца дня забыли про сон.

Энеро шевелит обрубком: розовый кончик покрыт какой-то новорожденной кожей, которая никогда не обветривается. Она тоньше, чем на остальной руке. Черенок.

Палец покинул его почти сразу следом за Эусебио. Несколько недель спустя после того, как он похоронил друга, товарища, брата. Как будто часть его самого, настоящая, конкретная, тоже должна была непременно умереть.

Палец.

Всего ничего.

Милостыня.

Ему тогда, во время сиесты, вступило в голову почистить табельное, а чуть раньше он вином накачался. Пьяный был, да и на капрала новенького злость не прошла – тот отказался подбросить его до дома на патрульной машине.

Как бишь его звали?

Это вам не маршрутка, сказал, паскуда.

Как его звали-то?

Надолго в поселке не задержался. Быстро повысили. Попросил перевода. Жена так даже и не приезжала.

Как его звали?

Упал как подкошенный на кирпичный пол под навесом. До того – запах пороха, головокружение, все поплыло. После – зеленые мухи, что-то липкое между пальцами, четырьмя оставшимися. А во время – не знает, не помнит. Потом голос матери из комнаты.

Тоньо. Тоньо, иди сюда, я тебе сказала. Не заставляй себя упрашивать, а то не дам ничего.

Голос слабый, приторный. Дерзкий смешок.

Он так и не узнал, что это за Тоньо. Вставлял он матери до отца, после или вместо. Для Делии в последние годы перед тем, как она угасла, сам Энеро был уже не сын, а то одно, то другое из брошенных со смехом имен: любовники, женихи, симпатии или чистые фантазии.

* * *

Чернявый выходит из леса и останавливается перевести дух. Они сидят на равном расстоянии от него. Тило – такой же пацан, какими когда-то были они. Энеро – такой же мужик, как он сам, тоже стареющий.

В какую минуту они перестали быть такими, а стали такими?

Он смотрит на берег. Стаи комаров дрожат над водой, как миражи. В последнем свете сумерек десятками кружат у склоненной головы Тило, занятого своими мыслями. И на Энеро тоже полно комаров. Вся спина от них черная. Тот поднимает сильные руки и медленно машет, как лопастями вентилятора, отгоняет кровососов, не проливая ни капли крови. Что-то в этом движении трогает Чернявого. Как и вид двух друзей, пацаненка и мужика. Огонь заката нежностью разливается в груди.

* * *

Чернявый не помнит, когда Энеро во второй раз приснился Утопленник. Он не слышал рассказа – сестры как раз увели его стричься. Они пили терере[2] во дворике под навесом. С обочины его звали две из пяти сестер, такие же длинноволосые, долговязые и тощие, как другие три. Вылитые цапли. И голоса тоже у всех одинаковые, даже он сам не различал.

Чернявенький. Чернявенький. Чернявенький.

Вопили, пока не вышла Делия и не навела порядок.

Иди уже, вон, зовут тебя, сериала спокойно посмотреть не даете.

Чернявый Делию слушался. Кроме нее и сестер, никого, похожего на мать, у него не было. Его-то мать умерла родами. Отец, объездчик лошадей, вечно дома не бывал. Одни сестры – и он при них, как пупс.

И только когда он ушел, а Делия докурила, отшвырнула окурок в цветы и скрылась в доме, Энеро сказал Эусебио, что Утопленник появился снова.

Энеро купался в ручье и вдруг почувствовал, как что-то тянет его в глубину. Он замолотил руками, стараясь вынырнуть, но оно, будто козья жимолость, ползло вверх по его ногам и было сильнее его.

Он открыл глаза в мутной воде и увидел того, что держал его, тянул за ноги, увлекал на дно. Стал ожесточенно вырываться. Утопленник все обволакивал его своей дряблой кожей, смыкался вокруг него, как лепестки цветка.

Энеро проснулся весь мокрый от пота, как будто и в самом деле побывал в ручье из кошмара. В этот раз он не звал маму и не обмочился. Долго сидел и мелко дышал, а потом свернулся клубочком, лицом к стене.

Эусебио налил себе остатки терере, в термосе звякнули ледышки.

Это, наверное, знак.

Сказал он.

Какой еще знак.

Сказал Энеро.

Эусебио взглянул на него и на секунду задумался.

Надо нам к крестному моему сходить. Он в таких вещах разбирается.

Сказал он.

* * *

Дрова горят, становятся углями.

Когда углей набирается, Чернявый рассыпает их под решеткой. Сверху укладывает мясо. И колбаски.

Энеро и Тило играют в карты. Игра детская, называется «грязная жопка». Если «грязная жопка» достается Энеро, Тило радуется и потешается над ним, все равно как маленький. Энеро тоже посмеивается и качает головой.

Ничо, ничо. Скоро и твоя жопка в траве изваляется.

Чернявый закуривает и уходит к берегу.

* * *

К крестному Эусебио они отправились втроем. Чернявый и Энеро на великах, а Эусебио они везли по очереди. Ехать было далеко, до другого конца поселка, в квартал беднее, чем их родной, откуда они почти никогда не выходили. Улицы без асфальта, стоялая вода в канавах, в теньке костлявые собаки валяются. Слегка боязно было бродить в самый полдень, когда лавки закрываются и народ расходится на сиесту. Снаружи ни души, на жаре-то.

Рядом с домишком крестного, под хлипким брезентовым навесом кучковались люди. Все больше женщины, и все больше с мальцами, обмахивались страницами, выдранными из журналов.

Это клиенты.

Сказал Эусебио.

Крестный был знахарь, и звали его Гутьеррес.

Обождите тут пока.

Сказал он и зашел за угол дома.

Очередь проводила его взглядом и уставилась на них. На всякий случай они устроились подальше, под деревом, прислонили велики к стволу. Чернявый нервничал: его сестры были евангелички и считали, что все, что не от Бога, – то от дьявола. Вот хотя бы знахарство. Прознай они, где он шляется, задали бы ему. Энеро тоже было неспокойно. Делия не разбирала, что от Бога, а что от дьявола, – она все это считала суевериями для тупоголовых. Может, и права была, да только Энеро иногда просил о чем-нибудь Иисуса, и оно сбывалось. Вот и думай.

Подошли два пацаненка, один попросил велики.

Покататься.

Сказал.

Энеро не дал.

Пацан что-то зашептал на ухо другому, и оба заржали. Потом харкнул на землю, развернулся и ушел обратно к взрослым.

* * *

Мясо нагревается и начинает пахнуть. От жира с колбасок угли шипят. Чернявый возвращается и садится у решетки. Следит. Делает глоток вина.

В отсвете костра он видит ската и удивляется, как будто не ожидал обнаружить на дереве, куда они его подвесили несколько часов назад. Посмеивается. А куда бы ему деваться? Снова окидывает его взглядом. Встает и подходит к дереву. Изучает ската. Дотрагивается. Шкура сухая и натянутая. Мясо прохладное. Чернявый принюхивается. Пахнет глиной. Рекой. Закрывает глаза и раздувает ноздри. За этими запахами чувствуется еще один душок, и Чернявому он не нравится.

Он отшатывается, делает шаг назад и снова придирчиво осматривает ската. Качает головой. Что им делать с этакой громадиной? Если оставить висеть, он от росы вздуется, и к полудню у них будет без малого центнер тухлятины на веревочке.

Энеро оглушительно хохочет.

Ну, что я говорил, малявка? А ты думал – в сказку попал? Недаром я Рей – король! Понял?

Тило смеется тише, как отец.

Ага, король. Король грязножопый!

Эй.

Говорит Чернявый.

Эй.

Повторяет он.

Друзья оборачиваются, все еще улыбаясь.

Чернявый указывает на ската, тычет пальцем в пятнистую шкуру, словно в карту.

Что делать-то будем?

Спрашивает он.

* * *

Ждать пришлось несколько часов. Тот факт, что Эусебио приходился знахарю крестником, не давал им никаких преимуществ. Эусебио пару раз наведывался в дом, принес от крестной бутербродов с колбасой и прохладной колодезной воды. Энеро вздремнул. Чернявому приспичило по-большому, пришлось бежать в кусты. Наконец, когда очередь почти иссякла, Эусебио в очередной раз вернулся из дома и велел поторапливаться: крестный их сейчас примет.

Они вошли в комнатушку, пропахшую горячим воском. Повсюду горели красные свечи. Посередине стоял стол, и за ним в кресле с широкими подлокотниками сидел высокий худой человек. Это и был Гутьеррес. Он закинул ногу на ногу, как женщина, и курил, зажав сигарету длинными и тощими, как и всё в нем, пальцами. Ногти тоже были длинные. Гутьеррес указал на пустой стул перед столом. Энеро подошел поближе, а Чернявый остался у двери.

Ты, значит, Энеро.

Сказал знахарь.

Энеро кивнул.

Утопленник, говоришь, снится.

Энеро глянул на Эусебио, и тот ответил за него.

Уж два раза как снился, крестный.

Сказал он.

Ты садись, садись.

Сказал Гутьеррес.

Энеро повиновался. Гутьеррес вдавил окурок в пепельницу и положил руки на стол. Пошевелил пальцами, давая понять, чтобы Энеро тоже протянул руки. Взял их в свои и закрыл глаза. Слегка подтянул Энеро к себе. Тот почувствовал запах перегара. Гутьеррес замер на несколько секунд, а потом вдруг бросил его руки, будто обжегся. Откинулся на спинку кресла и снова закурил. На сигарете образовался длинный изогнутый столбик пепла и от легкого движения обрушился.

Иногда сны – это эхо будущего.

Сказал Гутьеррес.

Он тебе всегда будет сниться, так что лучше привыкай.

У Энеро в животе похолодело. Затошнило.

Знахарь шевельнул подбородком, и Эусебио быстренько подхватил Энеро под руку. Чернявый тут же открыл дверь. Гутьеррес свистом позвал его.

А у тебя, чернявенький, глисты, поэтому такой костлявый. По зубчику чеснока натощак неделю.

Чернявый стрельнул в него глазами и выскочил из комнаты. Эусебио и Энеро вышли следом.

* * *

Тило крутит ручку портативного приемника.

Белый шум. Помехи. Пастор-евангелист. Помехи. Лотерея. Реклама. Белый шум. Что-то такое тропическое.

Во, оставь. Оставь.

Говорит Энеро и протягивает руку, как бы останавливая Тило. Кисть этой руки мягко покачивается, голова тоже покачивается, на лице улыбка. Лицо от улыбки по-настоящему озаряется. Энеро маневрирует телом, подымает его с земли, ставит поудобнее на ноги, на босые ступни, пухлые, как пирожки. Другая рука толкает воздух от себя. Одна к себе, другая от себя. Одна к себе, другая от себя. Бедрами вперед-назад, вперед-назад, плавно, как маятник. Лицо уставлено в звездное небо. Широкая улыбка. Луна освещает дырку от резца. Тило тоже вскакивает. Подхватывает руку Энеро кончиками пальцев. Тощие ноги Тило, птичьи, цапельные, гнутся вперед-назад. Энеро кружит его, привлекает к себе, обнимает за талию. Бедра сближаются, подстраиваются под ритм друг друга. Вперед-назад. Теперь оба сомкнувшихся тела толкают воздух. К себе. От себя. Энеро запевает. Поднимает голову и запевает. Тило высвобождается из объятий и танцует рядом с Энеро, который поет поверх голоса, несущегося из приемника. Чернявый хлопает в такт. Во рту у него зажженная сигарета. Он затягивается и выпускает дым. Затягивается и выпускает. Без рук. Хлопает в ладоши.

Энеро подносит кулак ко рту. Изображает, будто поет в микрофон. Зажмуривается. Весь отдается музыке. Тило танцует. Теперь он выставляет ногу, вихляет ляжкой, медленно кружится. Руками почти не двигает. Энеро подходит туда, где сидит на земле и хлопает в ладоши Чернявый. Наклоняется так, что кулак оказывается между его ртом и ртом Чернявого. Тот начинает подпевать. Энеро выпрямляется, свободной рукой делает ему знак, чтобы выходил на сцену. Тило тоже увивается рядом, тянет его за руку, Чернявый встает.

Втроем они танцуют.

Тило нахально вытаскивает сигарету у Чернявого изо рта и затягивается.

* * *

Энеро Рей просыпается от того, что мочевой пузырь переполнен. Он лежит не в палатке, а прямо под деревьями, под звездным небом, на матрасе. Встает и подходит к берегу. Благословенная струя врывается в воду. Энеро поднимает голову, зевает во всю ширь. Звезд столько, что голова кружится. Луна, пока еще яркая, сияет посреди ночи.

Энеро закругляется, стряхивает, заправляет хозяйство в шорты. Снова зевает. На этот раз подблеивая. Подвывать сил не хватает.

Ты теперь не волчок, Энеро, ты теперь овечка.

* * *

Такое же лето, как сейчас. Только двадцать лет назад лето. Тот же остров, или соседний, или тот, что за соседним. В воспоминании остров всегда один, без названия и точных координат.

Остров.

Все трое уже мужчины. Не юнцы, как Тило. Взрослые мужики, к тридцатнику. Холостые. Жениться не собирались. Никто не собирался. По крайней мере, до того дня. Зачем? Им и друг друга хватало. А если не хватало, так у Энеро была мать, у Чернявого – сестры, которые его вырастили, а Эусебио могла достаться любая. Зачем связываться с одной, когда можно иметь сразу всех? Ну и вот, сидят, тридцатилетние, под солнцем на берегу. Аж мозги закипают.

С танцев вывалились только в семь утра, еще не протрезвели.

Чё, может, на рыбалку?

Ну можно.

Матрасы покидали Чернявому в пикап. Палатку не, на фига, жарко же, они молодые и крепкие, на фига палатку. Удочки и барахла всякого. Пенопластовый холодильничек. Две бутыли вина. Сковородку, жарить улов. Таблеток от головы, а то гудит.

Парадно-выходные шмотки оставили у Энеро в ванной, швырнули клубком на пол. Энеро раздал всем старые шорты и футболки. Мать налила себе мате, сполоснула рот первой порцией, а потом пошла за ними с термосом, заваривая по новой то одному, то другому, чтобы не уезжали вот так, когда в желудке одно вино плещется.

На выезде из поселка заправились и там же льда купили. У Чернявого от запаха бензина в животе все перевернулось. Он выскочил из машины, отбежал от колонки и блеванул в траву.

Заправщик посмеялся.

Бессонная ночка, значит. Вы на остров?

На остров, ага.

Ответил Энеро, сидевший за рулем. Эусебио храпел, закинув голову назад и разинув рот.

Клюет там?

Да говорят, клюет.

Сказал Энеро, пожимая плечами.

Может, и я тогда в воскресенье соберусь.

Вернулся Чернявый. Голова мокрая, с отросших волос капает.

Ты как?

Нормально.

Энеро выставил руку в окошко, и заправщик шлепнул по ней ладонью. Завелся. Тронулся. Резко тормознул.

Лед!

* * *

От речной прохлады взбодрились, пока лодочник перевозил их на ту сторону. Все молчали. Только старик говорил сам с собой. Они почти ничего не разбирали – то ли из-за его беззубости, то ли из-за привычки обращаться к одному себе.

В те годы Энеро постоянно снился Утопленник. Поэтому – а может, потому что никак не трезвел, – он пристально всматривался в бурую воду. Как будто ждал, что вот-вот мимо борта проплывет осклизлый череп. Полусгнившие пряди, как белые корни.

Каждый думал о своем. Скрипучий голос старика.

Скоро все трое, окунувшись и слегка посвежев, уже валялись на берегу, отсвечивали спинами, как рыбы, и жарились на солнце.

Клин клином вышибают.

Сказал Энеро и встал.

Откопал изо льда бутыль вина, откупорил, налил два металлических стакана и сунул бутыль обратно в гущу ледяных цилиндриков.

Стоя чокнулись.

У меня будет ребенок.

Сказал Эусебио.

Энеро расхохотался. Широко открыв рот, еще полный зубов. Чернявый нервно подхихикнул. Эусебио улыбнулся и посмотрел на него сверху вниз.

Я серьезно, придурок. Чего ржете?

У тебя, ребенок? От кого?

От Дианы, от кого еще.

Они переглянулись.

Чернявый обнял его.

Энеро сделал долгий глоток и похлопал Эусебио по спине. Получилось нечто среднее между поздравлением и соболезнованием.

Ребенок.

Пробормотал он.

Снова рассмеялся. На этот раз радостно. Поднял стакан. Полуденное солнце сверкнуло на металлическом боку. Подняли еще один тост за сына Эусебио.

Сына.

* * *

Двое остальных по-прежнему спят. Спина ската мерцает в лунном свете. Энеро принимает решение, берет нож, перерезает веревки, с усилием взваливает ската на плечо, поудобнее утрясает рыхлую студенистую тушу. Морщит нос. Несет уже будь здоров.

Бредет по воде до лодки. Заваливает ската внутрь. Тот снова распластывается, занимает почти все дно. Как бы не наступить на него. Энеро противно от мысли, что нога попадет в эту плоть. Приподымает одну сторону ската, сворачивает его пополам, освобождает себе место.

Выгребает на середину. Тяжелый, зараза.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Казуарина – тропическое вечнозеленое дерево с хвощевидными побегами, растущее вдоль берегов рек. – Примеч. ред.

Вернуться

2

Терере – холодный мате, распространен в основном в Парагвае. – Здесь и далее, если не сказано иное, примеч. пер.

Вернуться