Анна Иф
Ферзь в рукаве: нити судьбы

Роман

Глава 1

Параллельные миры

«Каждый ребенок есть в некотором

роде гений и каждый гений в некотором роде ребенок»

(Артур Шопенгауэр, смысл)

«Страшна незрелость и неполнота

Всех этих малых обретаемых сил.

В душе – бессмертье… Но для них – черта,

И смертной муки предел их положил.

Все кажется доступным – и светло,

Но только руку протяни – бессилье»

(Зинаида Гиппиус)

Деревня. Бабушкин дом. Это был центр Вселенной маленькой Ани. Родители учились далеко в городе, а она жила у бабушки по маминой линии – Марии Ивановны – целыми месяцами, особенно в каникулы. А еще – весь первый и пятый классы школы прошли именно здесь, среди бескрайних полей, шелестящего леса и зеркальной глади озера. Здесь воздух пах сеном, дождем и теплой коровьей шерстью. Здесь был ее мир, ее свобода и ее тайна.

Мир Анюты был другим. Не лучше и не хуже – просто иным. Взрослые в деревне говорили о дорогах жизни как о проселках с понятными развилками: в школу, на пастбище, в райцентр. Для Ани эти «дороги» были живой, пульсирующей паутиной, сплетенной из корней сосен у озера, тропинок через луг и даже ниточек паутины на чердаке хлева. Она видела реки возможностей – сотни ручейков-ответвлений для каждого встречного: вот дядя Леша везет бидоны с молоком – один поворот руля, и он встретит тетю Наташу с беглым бараном, другой – и бидон опрокинется; вот бабушка решает, варить ли творог сегодня или завтра – и Аня чувствовала, как от этого решения расходится рябь по их большому, шумному дому, когда съезжались родственники. Она видела это не как четкие картинки, а как мимолетные ощущения-вспышки, чувство знания, которое приходило само собой. Для нее это было так же естественно, как дышать ароматом скошенной травы или чувствовать росу под босыми ногами. Просто ее внутренний мир был нарисован в других красках, в другом измерении, особенно ярком и понятном здесь, в бабушкином раздолье.

Она жила параллельно. Сидя на крыльце и листая книгу сказок (которые знала почти наизусть благодаря феноменальной памяти), она не просто читала про Ивана-царевича. Она видела, как выбор героя на развилке дороги запускал цепочку событий, которая вела либо к Кащею, либо к Жар-птице. И тут же, в этом же миге, она ощущала, как выбор ее соседки по парте в деревенской школе поднять руку или промолчать повлияет на их маленькую дружбу. Эти видения накладывались на реальность: пока другие дети спорили, куда пойти за земляникой – на ту поляну или на эту, Аня уже знала, что на одной они найдут полные корзинки, но споткнутся о скрытый корень, а на другой – ягод меньше, зато отыщут гнездо с птенчиками. Она часто молча выбирала второй путь, увлекая за собой брата Ваню (двоюродного, приехавшего на лето) или подруг, объясняя просто: «А давайте пойдем сюда, тут интереснее!» И потом все удивлялись найденному гнезду.

Папины письма и заветы. Из города приходили письма. Папины – всегда весомые, написанные ровным почерком. Он был строгим, но Аня чувствовала его любовь сквозь строчки. Он писал о важности учебы, о городе – больших домах, парках, музеях и древней Крепости, чья башня, писал он, «видела времена Шекспира» (ей только что исполнилось 400 лет!). И всегда – его главный завет: «Анюта, всегда вставай в полный рост. Говори то, что думаешь, если уверена. Будь собой. Но чтобы быть собой, и чтобы тебя услышали – надо много знать. Учись!» Эти слова западали глубоко. Она училась жадно, впитывая бабушкины мудрые советы о хозяйстве и жизни, деревенские истории, школьные уроки. Ее память схватывала стихи, формулы, названия растений и звезд. Но слово «город» в папиных письмах вызывало и трепет, и смутную тревогу. Там все было по-другому. Не так просто и ясно, как здесь.

Особенно это чувство обострялось в моменты публичности. В деревенской школе, где все знали друг друга в лицо, стоило выйти к доске или встать на импровизированную сцену сельского клуба – ее охватывал ступор. Язык прилипал к небу, мысли путались. Она видела, как легко это давалось другим ребятам, и чувствовала себя неудачницей, будто предавая папин завет «встать в полный рост». В эти минуты ее дар, ее видение путей, казалось, гасло, оставляя лишь смутную тревогу и ощущение, что она не там, где должна быть, что этот «полный рост» – для другого мира.

Спасением стал деревенский кукольный театр. Его организовала местная учительница. И там случилось чудо. За ширмой, держа в руках тряпичного Петрушку или Бабу-Ягу, Аня переставала быть собой. Вернее, она могла быть собой полностью, говорить голосом куклы то, что боялась или не умела сказать сама – смелые слова, мудрые советы, даже дерзкие шутки. Она видела не только текст роли, но и путь своего персонажа в пьесе, чувствовала, какую реплику нужно подать громче, какую – тише, чтобы зритель понял, куда ведет сюжет. Здесь, в этом волшебном пространстве между ширмой и зрительным залом, ее инаковость становилась силой. Персонажи были ее фигурами на карте спектакля, а она – тем, кто незримо направлял их ходы. Это было неосознанно. Она просто радовалась, что может говорить, не запинаясь, что ее слова находят отклик в смехе и аплодисментах. Это был первый, еще не понятый ею самой, интуитивный шаг к управлению своим даром в безопасном пространстве. Первая подсказка, что ее «инаковость» – не проклятие, а что-то большее, спрятанное пока глубоко в рукаве, как тот самый ферзь, о котором она еще не знала. Здесь, в деревне, за ширмой, она могла быть стратегом.

Однажды, после особенно удачного спектакля, она шла домой через лес. Солнце клонилось к закату, окрашивая верхушки сосен в золото. Альма, ее верная черная тень, рыскала по кустам. И вдруг Анюта увидела – не глазами, а внутренним зрением – как из-под корней старой ели выбегает крошечный рыжий комочек. Котенок. Заблудившийся. И она знала, что если пойдет прямо сейчас, то найдет его. Не раздумывая, она свернула с тропинки, раздвинула колючие ветки малины и… Увидела испуганные зеленые глаза и дрожащий комочек шерсти. «Вот ты где!» – выдохнула Аня, осторожно беря малыша на руки. Альма радостно завиляла хвостом, как будто говорила: «Я же знала, что ты найдешь!» Это было просто. Естественно. Как дыхание. Она не задумывалась, как она это знает. Это был ее мир. Параллельный. Полный невидимых нитей и подсказок, которые она пока лишь интуитивно ловила, как солнечных зайчиков на стене бабушкиного дома ранним утром. Мир, где она была не просто Аней, а кем-то большим. Мир, который скоро сменится другим – городским, с его парками, музеями и древней башней Крепости. Но пока это был ее дом, ее карта, на которой она училась быть собой.

Глава 2

Первые ходы

«Незнание – ночь ума, ночь безлунная и беззвездная»

(Конфуций)

Город встретил Аню не грохотом, а тишиной библиотек и строгим порядком парков. Аккуратные клумбы с анютиными глазками казались ей приветом. Она шла по скверу, где вековые дубы, как молчаливые стражи, помнили шаги солдат 1812 года. Увидела расколотый элеватор – черную рану войны. Дотронулась до холодного камня его основания. Жизнь – святое. Никто не смел ее отнимать. Город был другим, но честным. Он показывал свою историю без прикрас.

Город. Старшая школа. Доска. Учительница истории:

– Аня, продолжите мысль о причинах Смуты.

Она встала. Знания роем кружились в голове – Лжедмитрий, боярские интриги, голод… Но слова застревали в горле.

Она видела нетерпение в глазах учительницы, слышала шепоток с задней парты: «Опять мычит…» Я же знаю! Почему не могу сказать?!

Жар ударил в лицо.

– Не подготовилась? – сухо спросила учительница.

Аня молча покачала головой, опустив взгляд. Папа… «Встать в полный рост»… Не смогла.

Мечты. Вокруг нее складывались пары. Девчонки нашептывали за спиной, краснели, получая записочки. Аня наблюдала. Ей нравились глаза одноклассника Саши – темные, теплые. Он как-то поднес ее портфель. Она улыбнулась, сказала «спасибо» и… отвернулась. Потом был Коля с физмата – пригласил в кино. Она вежливо отказала: «Реферат горит».

– Ты что, монашка? – спросила подруга Таня. – Саша же классный! Коля – умница!

Аня пожимала плечами:

– Не знаю… Не то. Не мое.

«Не то» – это были ее мечты. Смутные, как туман над бабушкиным озером. О человеке, который поймет ее тишину, разделит страсть к пыльным архивам, будет смотреть на звезды и говорить о вечном. Как в книгах. Как в ее внутреннем мире, где все было честно и значительно. Реальные парни казались… слишком простыми. Слишком несоответствующими тому идеальному образу, что жил в ее сердце. Она пряталась за книгами, за конспектами по истории. Там было безопасно. Там жили ее герои.

Вуз. Москва. МГУ. Гигантские корпуса, шумные коридоры, аудитории, где пахло старыми книгами и пылью веков. Аня шла на археологическую практику, мысленно уже копая где-нибудь под Новгородом. Найти артефакт! Разгадать тайну! Мир прошлого был ясной картой, где факты не обманывали.

Но реферат по философии требовал редкой книги. Библиотека далеко. Кто-то сказал:

– Да на пятом этаже нашей общаги – гнездо философов. Старшекурсники. У них все есть.

Аня робко постучала в указанную комнату. Дверь открыл высокий парень в очках, с умным, немного усталым лицом.

– Я… мне нужен Спиноза. «Этика». Последнее издание, если есть…

– Павел, – представился он. – Заходи. Спиноза у нас в почёте. – Он легко нашел книгу на заваленном столе. Их пальчики коснулись, когда он передавал ее. – Держи. Возвращай, когда осилишь.

– Спасибо! – Аня прижала книгу к груди. Павел… Философ. В его глазах была глубина, которой так не хватало Сашам и Колям. Он из тех… кто понимает?

Каток. Через неделю Аня стояла у самодельного катка на пруду. Лед блестел под тусклым зимним солнцем. Ее пригласил Антон, студент-выпускник с того же потока, что и Павел. Антон был тем парнем, про которого говорят: «Аполлон». Глаза-вишни, ослепительная улыбка, уверенные манеры. Первокурсницы вздыхали ему вслед.

– Красиво тут, правда? – Антон помог Ане надеть коньки. Его руки были теплыми, а голос мягким, бархатистым. – Я часто сюда прихожу. Развеяться после чертежей. – Он говорил что-то о сопромате, жестикулируя. Аня кивала, но взгляд ее блуждал.

И вдруг… увидела его. Павла. Он катался не быстро, но удивительно красиво – легко, плавно, словно сливаясь с музыкой ветра и скрипом льда. Каждое движение было осмысленным, как строка в философском трактате. Аня замерла, забыв про Антона. Как же он…

Павел сделал широкий круг и эффектно остановился перед ней, осыпав мелкой ледяной крошкой. – Привет, Аня. Спиноза не сломал тебе мозг? – улыбнулся он.

– Еще нет, – она смущенно улыбнулась в ответ.

– Отлично. У нас вечеринка 27-го. В комнате 512. Приходи. – Он посмотрел ей прямо в глаза. – Придешь?

Аня почувствовала, как краска разливается по щекам. Она кивнула:

– Приду.

Вечеринка. 27-е. Аня еле волочила ноги после недели семинаров и коллоквиумов. Спать… Хочется только спать. Но мысль о Павле, о его приглашении, гнала усталость прочь. Комната 512. Гул голосов, смех, запах дешевого вина и чипсов. Музыка из колонки. Павел заметил ее у двери и сразу подошел.

– Ты пришла. Хорошо. – Он взял ее руку. – Танцуем?

Они закружились в тесном пространстве среди других пар. Аня чувствовала его руку на своей талии, его дыхание рядом. Он так близко… В голове путались мысли: Он философ… Он катается, как бог… Он пригласил меня…

– Не встречайся с ним, – вдруг тихо, но очень четко сказал Павел прямо над ее ухом. Его голос был серьезным, без тени улыбки.

Аня отшатнулась, глядя на него:

– С… с кем? – Она почувствовала, как учащается пульс. Он про Антона? Откуда он знает?

– С Антоном, – подтвердил Павел, не отводя взгляда. – Он нехороший человек. Серьезно.

Музыка гремела, кто-то смеялся рядом, но для Ани все замерло. Она смотрела в темные, серьезные глаза Павла. Нехороший человек? Антон? Улыбчивый, галантный «Аполлон», который помогал надеть коньки? Почему? Что он сделал? Павел говорил с такой уверенностью… Почему я ему верю? Вопрос висел в воздухе, колючий и тревожный. Ее детская вера в простую честность мира дала первую трещину.

Как узнать правду?

Мечты столкнулись с чужим, резким предупреждением. В комнате стало душно.

Она увидела в дверях Антона – он махал ей, улыбаясь своими «вишнями».

Аня почувствовала холодок вдоль позвоночника.

Кому верить?

Ночь незнания, о которой говорил Конфуций, сгущалась вокруг нее, скрывая простые ответы.

Ее идеальный образ треснул, обнажив сложную, незнакомую реальность, где слова «нехороший человек» звучали страшнее любой исторической интриги.

Глава 3

Цепочка достижений и пустот

«Повторять путь других – значит обрекать себя на забвение»

(Хорхе Луис Борхес, идея)

Студенчество. Годы после той вечеринки промчались как поезд по ночному городу – мелькание огней, гул голосов на парах, бессонные ночи над книгами, теплый свет лампы в их первой крошечной съемной комнатке. Павел и Аня. Философ и Историк. Их связь казалась Ане той самой ясной дорогой, о которой она мечтала. Они говорили обо всем – от Аристотеля и Спинозы до французских концептуалистов и находок на раскопках под Смоленском и Новгородом. Их споры были жаркими, примирения – сладкими.

Мир был прост: учеба, подработки (Павел – репетитор, Аня – в архиве музея), планы на будущее.

Вот оно. Честно. Просто. Само складывается, – думала Аня, засыпая под его дыхание.

Семья. Потом – дипломы. Работа. Павел – в научный институт, Аня – в музей. Потом – свадьба. Скромная, в узком кругу. Потом – квартира. И… дети. Один. Второй. Третий. Четвертый. Казалось, сама Вселенная благословляет их союз.

Аня ушла. Не из дома. В материнство. С головой. С душой. Каждое утро – каша, сборы, садики, школы, кружки. День – беготня между работой (удаленной, лишь бы быть рядом), магазинами, поликлиникой. Вечер – уроки, ванны, сказки. Ночь – стирка, уборка, бесконечные списки.

Мир Ани сжался до размеров детской комнаты, кухни и коридора. Он был наполнен криками, смехом, слезами, объятиями, запахом детского шампуня и печеных яблок. Он был важен. Он был всё.

Павел… Павел был рядом. Он помогал. Носил тяжелые сумки, чинил сломавшуюся кроватку, иногда читал детям сказки на ночь. Он был хорошим отцом. Но их разговоры – те самые, о вечном, о звездах, о смысле строк в древнем манускрипте – исчезли.

Заменились на короткие фразы:

– Молоко купил?

– Свет в ванной не выключают?

– Завтра у Маши утренник, не забудь?

– Заплатил за квартиру?

Их касания стали привычкой, поцелуи – мимолетным ритуалом. Глубина, та самая, что когда-то заворожила Аню на катке, растворилась в бытовой рутине. Они шли рядом, но по разным дорогам. Он – погруженный в свои исследования, в борьбу за гранты, в мир абстрактных идей. Она – в мир сбитых коленок, школьных драм и вечной нехватки времени. Они стали фигурами на чужой карте – карте «идеальной семьи», где все должно быть «как у людей». Так надо. Все так живут, – убеждала себя Аня, гася тихую тоску где-то глубоко внутри.

Разрыв. Он назревал медленно, как ржавчина. Аня чувствовала его – эту пустоту между ними, эту тишину, громче любых слов. Ее внутренний мир бушевал, как море в шторм.

Я люблю его. Я люблю детей. Но где я? Где мы?

Это было похоже на откровение Коперника – она была центром своей вселенной, заботясь о других, но чувствовала себя беспомощной планетой на чужой орбите. А их отношения… они больше не вращались вокруг общего солнца любви и понимания. Они просто… были. Формально. Как старая мебель.

Однажды, после особенно изматывающего дня (грипп у младшего, двойка у старшего, сломался холодильник), Павел поздно вернулся с работы. Аня сидела за кухонным столом, лицо в ладонях.

– Все нормально? – спросил он, ставя чайник. Голос был ровным. Отстраненным.

Аня подняла на него глаза. В них было столько усталости и немого вопроса, что он на мгновение замер.

– Павел… – голос ее сорвался. – Мы… Мы так далеко друг от друга. Ты чувствуешь?

Он вздохнул, отвернулся, доставая чашки.

– Аня, не сейчас. Я устал. У всех тяжело. Прорвемся.

Это «прорвемся» стало последней каплей. Оно звучало как приговор. Как признание, что так – это норма. Навсегда.

– Я не хочу «прорываться», – тихо, но четко сказала она. – Я хочу… чтобы было мы. Как раньше.

Павел молча наливал кипяток в чашку. Его спина была напряжена.

– Жизнь меняется, Аня. Мы не студенты. У нас дети, обязанности.

– Значит, мы – это только обязанности? – спросила она, и в голосе прозвучала горечь.

Он не ответил. Просто поставил чашку чая перед ней.

Молчание повисло тяжелым покрывалом. Аня поняла: говорить бесполезно. Как часто, не зная, как исправить, мы лишь портим все больше. И правильного решения нет. Есть только как есть. Грубо. Больно. Несправедливо.

– Я поеду к маме. С детьми. На время, —сказала она ровным голосом, в котором не дрогнул ни один мускул. Внутри все кричало.

Полтора года. Они тянулись как бесконечная серая нить. Развод. Павел ушел с одним чемоданом. Слезы детей: «Почему папа не живет с нами?» Аня отвечала уклончиво, обнимая их. Она работала, водила детей по кружкам, стояла в очередях, укладывала спать. Вечерами, когда дом затихал, она сидела у окна и смотрела на звезды. Те самые, о которых они когда-то говорили с Павлом. Пустота внутри была огромной. Но странное дело – в этой пустоте она начала находить себя. Ту Аню, что любила тишину, книги, долгие прогулки без цели. Она перестала быть только «мамой». Она стала просто Аней. И в этой простоте было горькое освобождение.

Она расцвела. Не специально. Само собой. Густые кудри темно-русых волос, в которых солнце выбелило отдельные пряди до соломенного цвета, теперь свободно спадали на плечи, обрамляя лицо с мягкими чертами. Она перестала гнаться за модой. Носила простые вещи – льняное платье свободного кроя, мягкий свитер, удобные ботинки. Но в этой простоте был вкус. Чувство формы, фактуры, гармонии цвета – глубокого синего, теплого терракота, мягкого серого. Это не кричало, а говорило. О женственности, о ранимой душе, но и о неожиданной стойкости, прорастающей сквозь трещины боли. Она была похожа на старую фреску – потертую временем, но хранящую тихую красоту и силу духа.

Встреча. Она сидела за столиком в небольшом кафе недалеко от музея, где теперь работала. Пила кофе, листая каталог новой выставки. Мысли были далеко.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.