Сергей Сергиевский
Черные перья

От автора

Выражаю особую благодарность Александру Вадимовичу Котлубинскому – моему литературному коучу.
Без Вас эта книга вряд ли была бы закончена.

Посвящается моей дочери – Сергиевской Елизавете.

Пролог

Если бы Юрий Всеволодович, великий князь Владимирский, он же Георгий в крещении, мог предвидеть судьбу своего детища, он бы не осмелился заложить первый кирпичик в основание этого города. Знай он о грядущих событиях, то оставил бы эту землю пустой, окружив ее кольцом сторожевых постов, чтобы ни один путник не забрел сюда случайно. Если бы он только знал какие твари появятся здесь, он бы велел сровнять холмы с землей и затопить все, превратив в одно бескрайнее болото.

Он бы не допустил этого кошмара. Не позволил бы городу стать рассадником неведомой заразы. Тебе бы не пришлось весь этот вечер заниматься тем, что уносить ноги и спасать свою душу. Тебе бы не пришлось наставлять оружие на мирного человека.

О, да: это мерзкое и тошнотворное чувство. Когда ты целишься из старого, потертого временем, огромного двуствольного ружья в любимого человека. Ты словно парализован, а все процессы в твоем организме замедляются вместе со временем и растягиваются в бесконечность. Особенно мыслительные. Голова идет кругом, ты в полном замешательстве, а твои руки предательски дрожат. Желудок просится наружу и никакие твои уговоры, самовнушения или дурацкие аффирмации бессильны здесь помочь.

Но главный вопрос заключается в том: в кого на самом деле ты сейчас целишься? Точнее, нет, немного не так: а действительно ли в человека ты целишься? И дело тут далеко не в моральных ценностях или гуманизме. Просто в некоторых, особенных ситуациях, таких как эта, ты, действительно, не можешь понять кто перед тобой – человек, которого ты знаешь тысячу лет или же какое-то отвратительное существо, словно сошедшее с киноэкрана, из самого извращенного фильма ужасов.

Тварь, что стояла перед ним в полумраке стоматологического кабинета, наполняла пространство дикими воплями. В темноте виднелся лишь силуэт, но он точно знал – раньше это существо было Региной Гроссовой, его прекрасной двадцативосьмилетней любовницей, его ассистентом-стоматологом. Они договорились встретиться здесь сегодня вечером. Все должно было быть совсем иначе, гораздо приятнее, если бы не безумие последних часов.

Между стеной и столом стоял силуэт – огромный, неестественный, заслоняющий собой окно. Существо распрямилось во весь рост, почти касаясь головой потолка.

Крик, который вырвался из его горла, уже не имел ничего общего с голосом Регины. Низкий, утробный звук, похожий на смесь птичьего клекота и рева раненого зверя, заполнил комнату до краев.

По спине пробежала волна холода, и это не имело ничего общего с работающим кондиционером. Предплечья дрожали, удерживая тяжесть ружья. А может, дрожали от осознания чудовищной иронии: все-таки не каждый день тебя пытается убить близкий человек, превратившийся в нечто.

«Господи, как мы докатились до этого?» – мысли метались в голове, пока он пытался вытереть пот со лба рукавом пуховика, не выпуская из рук оружие. Пластырь на его лбу отклеивался. Глаза немного привыкли к темноте и детали стали проступать четче.

Черное тело твари было покрыто белыми лохмотьями – остатками некогда элегантной шелковой блузки Регины. У ног существа валялись клочья серой юбки и черного кружевного нижнего белья.

На столе из красного дерева, стоявшим перед тварью, он увидел бутылку безалкогольного шампанского, два бокала и несколько потухших свечей.

Он на мгновение зажмурился, пытаясь унять нарастающую тревогу, перехватил ружье поудобнее, вжимая приклад в плечо, и сделал осторожный шаг вперед. Существо, заслонявшее собой разбитое окно, открыло глаза – два огромных красных шара, пылающих голодом и яростью.

– Региночка… это ты? – его голос дрогнул, превратившись в надломленный шепот. Он всматривался в эти огненные сгустки, пытаясь найти хоть проблеск человечности, хоть намек на ту, которую любил. Где ее белокурые локоны и невероятные голубые глаза? Куда подевалась ее лучезарная улыбка?

Нет. Ничего из этого больше нет: все исчезло без следа. Вместо этого в комнате стоял спертый запах гипохлорита натрия и этот новый, тошнотворный запах, который источало тело чудовища.

В ответ существо снова издало свой душераздирающий крик. Звук был настолько нечеловеческим, что он зажмурился на мгновение. Тварь медленно вытянула шею, не сводя с него пылающих глаз, и начала огибать стол прерывистыми и дергаными движениями, больше похожими на судороги умирающего. Она раскачивалась, словно маятник – вперед-назад, вперед-назад – пока наконец не замерла, припав к полу. Жест знакомый из передач про дикую природу – именно так хищник готовится к прыжку.

Он понимал, что на кону его жизнь, но не мог заставить себя нажать на спусковой крючок. Руки, словно окаменели, а к горлу незаметно подкрался ком скорби и сожаления. Совесть не давала ему сделать выстрел. Это же Регина! Пусть изменившаяся, пусть искаженная, но где-то там, под этой жуткой оболочкой – она. Его Регги. Просто… немного другая.

Но его холодный голос разум и инстинкт самосохранения говорили в унисон, что если он не вышибет этой твари мозги сию же секунду, если он не разнесет ее череп прямо сейчас, то следующий рассвет встретит уже в качестве ее обеда. И в глубине души он прекрасно понимал, что они были правы.

Его звали Семен Репин, и это было самое тяжелое решение в его жизни.

Откройте рот пошире. Больно не будет.

Выстрел прогремел прежде, чем он осознал, что нажал на курок.

Глава 1: «Крылья Спасения»

Высокая женщина с едва заметными темными кругами под глазами царила в центре комнаты. Она говорила без остановки. Ее руки танцевали в воздухе, изредка поправляя серебристые пряди волос. Будто в трансе, она вплетала медицинские термины в библейские цитаты. Гипнотический набор слов, словно мантра, заполнял кабинет. Браслеты на запястьях вальсировали в воздухе, едва поспевая за темпом ее речи.

Люди, сидящие в зале, внимали каждому слову, будто от этого зависела дальнейшая их судьба.

Лучи закатного солнца, словно раскаленное сияние беспощадных прожекторов, отчаянно пробивали себе путь сквозь небрежно задернутые вертикальные жалюзи. Пластиковые полоски то и дело суетились от каждого дуновения ветра в открытое окно, и тогда лучи проникали внутрь и норовили ударить даму с серебряными волосами прямо в лицо. И когда у них это получалось, женщина щурилась и скрывалась от них, поднося к глазам тыльную сторону ладони, защищаясь ею как щитом. Темно-багровое пятнышко на ее кисти бросалось в глаза как след от причастия на белом покрывале алтаря. Выдержав паузу, она делала шаг в сторону, шурша туфлями по серому ковролину, ища спасения от безжалостного света.

На белой доске за ее спиной витиеватым почерком было выведено: «Шаг №9». Над доской парил плакат с логотипом – белый ангел, устремленный ввысь, и надпись «Сообщество Крылья Спасения». Рядом висела икона Николая Чудотворца.

И, похоже, святой действительно творил чудеса здесь.

Примечание не для медицинской карты: когда тринадцать алкоголиков собираются в одной комнате и говорят о трезвости вместо выпивки – разве это не чудо?

Все они были там. Двенадцать мужчин, окруживших женщину в серой юбке, которая была гораздо длиннее, чем модно, и в зеленом пиджаке, который выглядел так, как будто его купили сразу после Великой Отечественной Войны.

Как верные последователи на проповеди, в разных стадиях отчаяния и покаяния, они сидели на белых металлопластиковых стульях, расставленных полукругом.

Анатомический скелет, вечный немой наблюдатель, ссутулился в углу. На белом шкафу, среди книг с потрескавшимися корешками и колб с засохшими разводами, возвышалась голова-манекен в маске чумного доктора. Вместе со всеми через затемненные линзы она наблюдала, как женщина теребила пальцами жемчужное ожерелье на своей шее, когда кто-то задавал ей вопрос.

Ее розовый от помады рот раскрывался в благодарной улыбке, открывая на миг ряд идеальных зубов, стройных и ровных, как сам Парфенон.

Для справки: алкоголизм убивает медленнее рака, но быстрее старости. Как диабетики прокалывают свои тела инсулином, чтобы остаться здоровыми, так и люди собираются здесь, чтобы поддерживать друг друга. Это – их вакцина против первого глотка.

Вокруг дамы разношерстная публика – будто их всех набрали наобум из разных уголков Нижнего. Но это лишь иллюзия. Каждый приходит сюда по собственной воле. Каждый здесь потому, что уже перепробовал все остальные способы не сдохнуть.

Один из них, старик с морщинистым лицом, слушал, подпирая голову кулаком. Взгляд его устремлялся прямо на женщину, следя за каждым движением ее губ. Другой, молодой парень в потертом свитере, кивал головой после каждого предложения, как будто поддерживал ее до единого слова. Еще один, мужчина средних лет в потускневшем дорогом костюме от «Чудо-Босс», держал свои сложенные ладони перед закрытыми глазами, шептал молитву, изредка крестясь.

Разные миры, но одна зараза. Разная этиология, патогенез схожий. Научный факт: печень алкоголика весит вдвое больше обычной. Представьте себе гнилой арбуз внутри живота.

Вокруг женщины с браслетами «Афродита» на запястьях – поломанные, искореженные судьбы.

Когда надежды нет – остается только верить. Когда ты достиг дна – остается только всплывать, отвязав от себя весь мертвый груз. Либо всплывай, либо становись кормом для рыб. Иной выход – просто захлебнуться.

В стакане с водкой или от собственной блевоты.

Все эти уши, окружившие ее, впитывали каждый слог, каждый выдох. Жадно поглощали. Каждую паузу между словами. Все они улавливали каждую интонацию ее голоса. Напрягали слух, пытаясь различить каждое понижение и повышение. Каждое ускорение и замедление темпа.

Все, кроме Семена Репина. Он сидел возле окна, откинувшись на спинку стула, руки, скрещенные на груди, глаза полные серьезности и внимания, словно он был единственным, кто действительно понимал, что происходит. На его лбу, как на песчаной дюне, выступали три морщины, словно следы от когтей орла.

К сведению пациента: мимические морщины появляются в местах наибольшего напряжения лицевых мышц. У алкоголиков они глубже обычных – от постоянных гримас боли и отвращения.

Пока остальные с упоением слушали тирады серебрянноволосой дамы, он пристально наблюдал, не обращая на слова никакого внимания, словно перед ним было немое кино. Он изучал. Анализировал. Препарировал.

Макияж на ее лице сегодня сиял, как новогодняя елка, что было весьма неестественно. Он буквально маскировал паутину из морщин на ее лице. Минус лет десять, не меньше. И если раньше она сгодилась бы ему только в матери, то сегодня она сошла бы даже за старшую сестру.

«Что же вы задумали Жанна Михайловна? Неужели это все в честь моей годовщины в Крыльях? Очень польщен и, возможно, при других обстоятельствах – встреться мы чуть раньше – может, я бы даже попытался затащить вас в постель.»

Семен нервно почесал ухо, которое вдруг загорелось, как после пощечины. Профессиональная заметка: уши краснеют от прилива крови. Или от стыда за собственные мысли.

Женщина сделала очередной пасс рукой, и вот она перед ним снова – прямо на тыльной стороне ее ладони: маленькая ранка, похожая на свежий ожог от сигары. Красная язвочка с почерневшими краями.

Жанна Баренцева, несомненно, верующая. Но не до такой степени, чтоб у нее открылся стигмат в вечер пятницы, прямо накануне страстной седмицы. Интересно, кто-то еще, из остальных вообще заметил?

Все они здесь – больные люди, а алкоголь – запретный аллерген, который не щадит никого. Отберет у тебя семью, здоровье, деньги, карьеру так, что моргнуть не успеешь. Отнимает все быстрее, чем ты успеваешь сказать «я не алкоголик».

Из дневника стоматолога: среднестатистический алкоголик теряет семью через пять лет после начала активного употребления. Деньги – через три. Самоуважение – с первой же пьянки.

Мы никогда не ценим то, что имеем, пока оно не превращается в то, что мы потеряли. А потом скулим как брошенные щенки под дверью бывшего дома.

Девяносто процентов алкоголиков умирают в одиночестве.

Можно потерять жену – она уйдет тихо, ночью, забрав только самое необходимое. Можно потерять дочь – она перестанет отвечать на звонки, а потом сменит номер. Люди начинают обходить тебя за километр, как будто ты прокаженный. Как будто ты – леший, воняющий перегаром и несбывшимися мечтами.

Добавь к этому неконтролируемое желание трахнуть каждую приглянувшуюся юбку – и развод неизбежен как похмелье после запоя. Именно это случилось с Репиным полтора года назад. Важно отметить: по меньшей мере пятьдесят процентов разводов связаны с алкоголем.

Катерина собрала вещи и испарилась вместе с дочерью. Но не еженедельные скандалы стали последней каплей. Не заблеванный ковер и не разбитое зеркало в ванной. А то, что в ее день рождения он весь вечер пускал слюни на ее лучшую подругу. А потом, пьяный как сапожник, лапал эту самую подругу на лестничной клетке, пытаясь засунуть язык ей в горло. Медицинский момент: алкоголь убивает не только печень, но и способность различать правильное и неправильное.

И потом, спустя три полупьяных месяца после развода, он все-таки взял себя в руки и приполз в этот клуб анонимных алкоголиков, который по случайному стечению обстоятельств, располагался в медицинском университет, который окончил Семен. Снова за парту! Но только теперь учиться жить заново.

Восемьдесят процентов выпускников медицинских вузов имеют проблемы с алкоголем.

Да уж… никогда Семен Репин не мог подумать, что вернется в эти стены. Но не в качестве профессора по хирургической или ортопедической стоматологии, не заведующим кафедрой, и даже не в качестве студента. А одним из этих – потерянных, сломанных, ищущих спасения.

В анонимных алкоголиках он впервые за долгие месяцы почувствовал, что не одинок в своем персональном аду. И прошел ровно год с тех пор, как он отдал свою жизнь высшей силе (смотри первый шаг в методичке «Крылья Спасения»). Вера в высшую силу работает лучше, чем все таблетки от алкоголизма вместе взятые.

Высшая сила – что-то ценнее, чем ты. Что-то важнее, чем ты. Важнее твоего эго размером с Волгу. Ценнее твоего алкоголизма и твоего мнения на этот счет, твоих привычек. Для кого-то высшая сила – это врач, который откачал тебя, когда ты допился до того, что совсем не контролировал ситуацию и потерял сознание прямо посреди улицы. Для кого-то высшая сила – это ребенок, которому ты разбил нос в пьяной ярости.

Дети алкоголиков в четыре раза чаще становятся алкоголиками.

Сэм потер лоб ладонью, будто попытался стереть воспоминания, как надписи с классной доски.

Где-то там его Лидочка, его «папина гордость». Заканчивает школу за четыреста километров, прямо в сердце нашей Родины. Интересное наблюдение: дети алкоголиков часто становятся отличниками – это их способ контролировать хоть что-то в хаотичном мире.

Репин убрал руку с лица и огляделся вокруг. Человеческая кунсткамера во всей красе.

Зубной камень толщиной с коралловый риф. Золотые коронки, сияющие как маяки потерянного благополучия. Беззубые рты – кладбища разрушенных улыбок. Идеальное отбеливание – последняя попытка удержать респектабельность. Налет и кровоточащие десны – визитная карточка алкоголика.

Стоматологическое наблюдение: за десять лет алкоголизма человек теряет в среднем восемь зубов.

В медицинском не учат главному – алкоголь не различает социальных статусов. Возьмем хотя бы этого, сидящем рядом с Семеном, мужика под метр девяносто с хвостом цвета вороньего крыла, с татуировкой на шее и в коричневой косухе. Глядя на золотую цепь толщиной с палец и часами стоимостью как подержанная иномарка, вы вряд ли бы сказали, что этот верзила лет десять назад проснулся в могиле. Буквально.

Его звали Женек – еще одно живое доказательство, что никакое капиталовложение не защитит тебя от падения на дно.

Эту историю он рассказывал миллион раз при Репине. А ему самому – не меньше трех раз, когда они только познакомились здесь, в Крыльях, да и скорефанились.

Кто из вас в трезвом уме и светлой памяти захочет смотреть как мертвецов извлекают из могилы? Никто, конечно, но алкоголь может сыграть с вами злую шутку: Евгений уснул сам прямо в свежевырытой могиле. Улыбалась бы Вам такая перспектива?

Заключение специалиста: температура земли на глубине двух метров всегда около четырех градусов.

Кладбищенский сторож признался тогда, что чуть не обделался, когда услышал утром рев, похожий на зов мамонта из ледникового периода. А это всего лишь храпел наш Женя, обнимая бутылку водки как плюшевого мишку. Оказалось: его друзья-байкеры прикололись. Но как именно он там оказался – белое пятно в его памяти.

Алкогольные провалы в памяти – первый признак того, что ты уже не просто выпиваешь, а тонешь.

Пьяница – это в первую очередь искореженное сознание. Искривленное восприятие. Тот день стал поворотным в жизни Евгения. Он решил завязать, и судьба швырнула его сюда. Удача? На местном диалекте – чудо.

Из практики врача: только три процента алкоголиков успешно бросают пить с первой попытки.

Ну а теперь же, превратившись с годами в местного гуру, он стал Семену не только близким другом, но еще и спонсором. Старший брат в секте трезвенников. Суть проста как дважды два. Каждому новичку в «анонимных» предлагают в наставники более опытного соратника по клубу, который уже прошел все двенадцать ступеней. И он делится с тобой опытом и надеждой, помогает в выздоровлении. Некоторые спонсоры разрешают звонить даже в три часа ночи, если демоны жажды начинают грызть тебе печень.

Так вот и Семен каждый день звонил Жене и говорил 10 благодарностей. А раз в неделю – часовое чтение «Крыльев Спасения», этой библии для пьяниц. Экспертное мнение: ритуалы помогают мозгу создавать новые нейронные связи.

И сейчас этот здоровяк сидел и подмигивал Семену, а рядом с ним на полу стоял его черный чемоданчик. Подними такой – надорвешь спину. А Женька ходил с ним как ни в чем и не бывало. И все эти инструменты из своего автосервиса он притащил, конечно же по просьбе Жанны Михайловны: подкрутить карбюратор ее древнего Шевроле, который не завелся вчера здесь, прямо на парковке университета. А заодно – и подтекающий кран в мужском туалете.

Интересное наблюдение: бывшие алкоголики часто становятся трудоголиками.

Баренцева уронила последние слова и все двенадцать мужчин, как под волшебную флейту, встали и взялись за руки. Время молитвы.

Семен снова оглядел их всех. Интересно как часто им приходят мысли о выпивке? Потому что его самого они преследовали по нескольку раз за неделю. А здесь, в стенах медицинского – где он и получил от одногруппников свое знаменитое погоняло «Сэм» в честь старой компьютерной игры – воспоминания о студенческих попойках буквально терроризируют его.

Триггеры могут вызывать тягу к алкоголю даже спустя десятилетия трезвости.

Просто встань. Встань и иди. Хлопни дверью этого класса анатомии «бам!», спустись вниз и покинь древние стены мед университета, этого Лувра на самой окраине города. Пройди вниз по улице до ближайшего алкогольного магазина в спальном районе. Купи что-нибудь убойное: водяру, вискарь, коньяк – похрен что, все пойдет. Да даже полтора-два литра крепкого пива будут как нельзя кстати. Давай, приложись как следует, прямо там же – на ближайшей лавочке у подъезда. Отметь конец рабочей недели. Принеси свою жертву Дионису. Как в старые добрые времена. Погодка на улице после затяжной зимы – как по заказу. Даже птички щебечут, будто подначивают: «Давай, всего одну рюмашку!» Нахрен это собрание? Зачем ограничения, если живешь один? Сколько там трезвости накапало? Год с копейками? Ерунда! Да и тачка переживет – это немецкое корыто никому даром не сдалось. Пусть стоит на парковке хоть до второго пришествия. Ну или до понедельника.

Эти мысли в его голове – как взрыв в мирном городе. Как тот, что произошел три года назад здесь, прямо в центре Нижнего Новгорода: гибельные и беспринципные.

Поэтому Репин делает глубокий вдох, как перед погружением в ледяную воду, закрывает глаза и бормочет молитву вместе с остальными.

Пять. Четыре. Три. Два. Один. Собрание окончено. Аминь.

Каждое собрание АА может стать для кого-то последним. В обоих смыслах.

После общей молитвы Жанна Михайловна расплылась в улыбке, снова выставляя на показ два ослепительно ровных ряда зубов. Произведение искусства, не меньше. В стоматологии «Улыбка Сэма» еще и не такое могут, подумал Семен и ухмыльнулся.

Ее голос вновь зазвенел, как колокольчик в церковной звоннице. Только на этот раз колокольчик звучал так, будто его уронили с высоты, и он треснул. Она явно нервничала – ее пальцы то и дело теребили жемчужное ожерелье на шее, а глаза метались по комнате, как у загнанного зверя.

Особая пометка: когда человек испуган, его зрачки расширяются на тридцать процентов больше нормы. У Жанны они были как два черных колодца.

– Дорогие мои, сегодня у нас праздник! – объявила она, и ее голос слегка дрогнул, как струна расстроенной гитары. – Ровно год, как наш Семен Репин с нами. Целый год трезвости! Кто бы мог подумать, правда?

Она захлопала в ладоши, и остальные подхватили аплодисменты. Семен заметил, как она поморщилась от боли, когда ладони соприкоснулись. Ее лицо на мгновение исказилось, будто маска треснула и показала настоящие эмоции.

Человеческое лицо способно принимать более десяти тысяч различных выражений. Страх и боль часто выглядят одинаково.

– В честь этого я принесла тортик и чай, – продолжила Жанна, доставая из шкафчика электрический чайник и коробку с тортом. Ее движения были рваными, будто кто-то дергал ее за невидимые ниточки.

Пока она возилась с розеткой, пытаясь подключить чайник трясущимися пальцами, рукав ее пиджака задрался, и Семен снова увидел эту странную ранку. Она выглядела как след от укола шампуром или наподобие того. Вокруг ранки кожа приобрела синеватый оттенок, напоминающий цвет предгрозового неба.

Вскоре чайник закипел. В воздухе запахло кофе. Репин взял со стола чашку и бросил туда чайный пакетик. Он подошел к Жанне, пока та раскладывала одноразовые тарелки руками, дрожащими как осиновые листья на ветру. Ему на мгновение показалось, что рана стала больше, чем полчаса назад, когда он заметил ее впервые.

– Жанна Михайловна, – начал он осторожно, словно обращаясь к испуганному ребенку, – что случилось с вашей рукой? Выглядит серьезно.

Она вздрогнула, будто ее ударило током, и поспешно одернула рукав, точно пыталась спрятать не просто рану, а какое-то постыдное клеймо.

– Ничего особенного, Сема, – ответила она, глядя куда-то сквозь него, как смотрят на призраков. – Просто неудачно обожглась утюгом сегодня утром. Знаешь, как это бывает – спешишь на работу и…

Ложь имеет особый привкус. Она горчит на языке, как просроченное лекарство.

– Но это совсем не похоже на ожог, – настаивал Семен. – Больше напоминает колотую рану. Эта точка, она…

– Я же сказала – утюг! – почти выкрикнула она, и несколько человек обернулись в их сторону.

– Жанна Михайловна, – Семен понизил голос до шепота, – если что-то случилось, вы можете рассказать. Мы же здесь все друг другу доверяем, разве нет? Я же вижу, что вы напуганы. Ваши зрачки расширены, пульс частит – я вижу, как бьется жилка на вашей шее.

Она нервно оглянулась по сторонам, будто искала путь к спасению, затем наклонилась ближе к нему. От нее пахло духами «Шанель» и чем-то еще – металлическим, тревожным.

– Сема, милый, я … – ее голос дрожал, как пламя свечи на ветру. – Это просто нелепая случайность. По дороге сюда… Я даже не уверена, что это было реальным. Такая большая птица… черная как сама ночь… Она вдруг…

– Птица? – переспросил Семен, чувствуя, как по спине пробежал холодок. – Какая птица?

– Нет-нет, – Жанна резко отстранилась, ее лицо стало белым, как больничная простыня. – Забудь. Я просто очень устала в последнее время. Слишком много работы, понимаешь? А сейчас… сейчас давай лучше отпразднуем твою годовщину.

– Но ваша рука…

– Семен, – ее голос стал жестким, как замерзшая земля. – Пожалуйста. Не сейчас.

Вокруг них собирались люди, разбирая тарелки с тортом – маленькая армия потерянных душ, ищущих спасения в обществе таких же сломленных людей. Кто-то похлопывал Семена по плечу, поздравляя с годовщиной. Их прикосновения были легкими, осторожными – так прикасаются к хрупким вещам.

Пожилой мужчина в потертом пиджаке, похожем на географическую карту из-за множества складок и пятен, рассказывал, как сам когда-то отмечал первый год трезвости. Его голос звучал как старая виниловая пластинка – с характерным потрескиванием.

Люди улыбались, говорили тосты за трезвость, делились историями из жизни. Все было почти как обычно. Почти нормально. Если такое слово вообще применимо к группе алкоголиков, собравшихся в анатомическом классе медицинского университета.

Почти. Если бы не странное поведение Жанны Михайловны, которая то и дело потирала раненую руку, будто пыталась стереть с нее что-то невидимое. Если бы не ее испуганный взгляд, которым она поглядывала в окно, где на фоне серого весеннего неба кружили птицы – обычные городские голуби.

Постепенно люди стали расходиться. В дверях анатомического класса вдруг появился Евгений.

– Сэм! – позвал он. – Ты идешь?

За всеми этими размышлениями о Жанне, Семен даже не заметил, как его друг допил свой кофе и растворился в коридорах университета с чемоданчиком в руке: пока все доедали торт Женя уже умудрился починить кран в мужском туалете.

– О чем вы там с Баренцевой шептались? – спросил Евгений, пока они шли по коридору, освещенному тусклыми лампами дневного света. – Неужто решил приударить за дамой? Хотя… она ничего такая, если присмотреться.

– Да иди ты, – отмахнулся Семен. – Просто заметил у нее на руке странную рану. Как будто кто-то уколол ее какой-то острой штукой.

– Слушай, – сказал Евгений, сворачивая в боковой коридор, – пойдем через психологичку. Жанна просила взять какие-то новые методички из преподавательской. Говорит, забыла раздать.

Их шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Стены, выкрашенные в бледно-зеленый цвет, были увешаны учебными плакатами и схемами. В воздухе висел специфический запах – смесь пыли, старых учебников и чего-то неуловимо «медицинского».

Они спустились на этаж ниже, где располагался старый корпус университета с отделением клинической психологии. Под ногами поскрипывал потертый линолеум, словно жалуясь на каждый шаг. На стенах висели фотографии выпускников разных лет – десятки лиц, смотрящих в будущее с надеждой и уверенностью.

Внезапно Семен остановился. На одной из фотографий, датированной 2015 годом, он увидел себя – молодого, улыбающегося, в белом халате. «Лучшие выпускники года». Его имя было написано золотыми буквами.

– Господи, – прошептал он, – какой же я был придурок. Смотри, Жень, как лыбился… и когда только все пошло под откос?

Горькая усмешка исказила его лицо. Как же так вышло? Лучший выпускник потока, подающий надежды стоматолог, затем владелец собственной клиники. Не этой паршивенькой «Улыбки Сэма», нет. Прошлая была больше и лучше, с приличным штатом специалистов, но… так уж вышло, что – все псу под хвост.

Практика, наработанная годами клиентура, уважение коллег – все смыло волной алкоголя. Катя ушла, забрав Лидочку. Клинику пришлось продать, как совместно нажитое имущество, и половину полученных денег отдать бывшей женушке по решению суда. А ведь начиналось все с «пары рюмок для снятия стресса после сложного пациента»… Или началось все гораздо раньше? Здесь? В меде, после сложных сессий? Пожалуй, что так.

– Эй, не раскисай! Меня-то вообще отчислили с хирургического в свое время – Евгений положил свою тяжелую руку ему на плечо. – То, что было – все прошло. Важно то, кто ты сейчас. А сейчас ты год как в завязке – это уже победа. Пошли, заберем эти чертовы методички.

Они спустились на первый этаж. Охранник – седой старик в потертой форме с потускневшим значком «Ветеран труда» – приветливо кивнул им.

– До свидания, Петрович! – крикнул Евгений.

– Бывайте, ребята, – отозвался охранник, не отрывая глаз от кроссворда.

Выйдя на парковку, они остановились.

Весенний ветер трепал полы их пуховиков, а в воздухе пахло талым снегом.

Теплый, апрельский, оранжевый свет, заливавший парковку, отражался от

ледяного одеяла, который укутал лужи вместе с асфальтом перед ночевкой. Над головой, в свинцовых облаках, кружили встревоженные птицы.

– Слушай, Сэм… – сказал Женек, теребя ключи от машины в руке. – Насчет рыбалки в эти выходные… Придется отменить.

– Что так? – Семен поднял бровь, пытаясь разглядеть выражение лица друга в сумерках.

– Да понимаешь… – Женя замялся, переминаясь с ноги на ногу. – В сервисе проблемы. Подъемник накрылся, а в субботу три машины записаны. Придется всю ночь возиться, чтобы успеть починить. Знаешь же – если не я, то никто. Особенно в моем гараже.

В воздухе вдруг повисла какая-то недосказанность, как запах озона перед грозой.

– Да ладно тебе, – Семен похлопал друга по плечу. – В другой раз наверстаем. Щуки никуда не денутся. Если нужна помощь с подъемником – звони.

– Ага, спасибо, – кивнул Евгений, все еще избегая прямого взгляда.

Они попрощались и разошлись к своим машинам. Семен краем глаза заметил, как Женя достал телефон и начал набирать кому-то сообщение, пока шел к своему пикапу марки «Форд», который он собственноручно восстановил после серьезной аварии.

На парковке царила тишина, нарушаемая лишь шелестом ветра в кронах деревьев. Семен, поеживаясь от прохлады, направился к своему потрепанному Фольксвагену Пассат. Машина, верный спутник последних лет, встретила его знакомым скрипом водительской двери. Забравшись в салон, он на мгновение прикрыл глаза, позволяя усталости навалиться на плечи. «Наконец-то домой» – пронеслась спасительная мысль.

Сумерки стремительно сгущались. Последние лучи заходящего солнца окрашивали апельсиновые облака, а по всей территории медицинского университета одни за другими загорались фонари.

Семен повернул ключ в замке зажигания, и старенький Пассат отозвался привычным урчанием. До дома было минут тридцать езды по вечернему городу. В животе предательски заурчало – он вспомнил, что со вчерашнего дня не удосужился ничего приготовить. «Заеду в АвтоВкусно» – решил он, выруливая на главную дорогу.

Мысли невольно вернулись к сегодняшнему потоку пациентов. Семен поморщился. За годы практики он успел возненавидеть свою профессию до тошноты, но деваться было некуда – стоматология оставалась единственным делом, которое он знал достаточно хорошо, чтобы зарабатывать приличные деньги. Куда больше, чем среднестатистический офисный планктон в их славном Нижнем.

Но все эти бесконечные вонючие рты ему давно осточертели.

Если вы когда-нибудь придерживались мнения, что быть стоматологом – это легко, то вы явно никогда не проводили часами над одним пациентом, скрючившись в три погибели. Сначала нужно определить причину боли, найти проблемный зуб. Потом – анестезия: осторожно, словно выполняя ювелирную работу, ввести иглу в десну, медленно впрыснуть ультракаин. Дальше – расширить отверстие в зубе, вычистить каналы, удалить нерв. И только потом – пломбирование. Но и на этом история не заканчивается: когда стеклоиономерный цемент застынет, нужно идеально подточить пломбу, иначе завтра же пациент прибежит обратно, жалуясь на неправильный прикус.

И это только начало. Потому что в том же самом рту ждет своей очереди следующий зуб. Люди ненавидят походы к стоматологу, поэтому стараются впихнуть в один прием максимум возможного. И даже если ты взмок от напряжения или готов лопнуть от того, что час не можешь отлучиться в туалет – самое большее, на что можешь рассчитывать, это жалкие пять минут передышки.

И да, самое главное! Все это время пациент может дергаться, жмуриться, издавать нечленораздельные звуки, пытаясь что-то спросить у вас. И тут вы обязаны проявить все терпение, которым только вас наградила матушка природа. Ибо без него в этой профессии никак. Именно терпение, умение прислушаться к пациенту и отличает хорошего стоматолога от посредственного. И если вы спросите: а как же боль? То Семен Репин ответит вам так: если стоматолог делает больно пациенту во время таких простейших манипуляций, то ему вообще нечего ловить в этой профессии.

Но иногда, «особенные» пациенты, как их называл Сэм, все-таки жаловались ему на боль. Только это всегда случалось на следующий день или через несколько часов после того, как анестезия переставала действовать. И здесь снова на помощь приходило заветное терпение: нужно было как можно деликатнее объяснить этим недотепам, что после анестезии такое вполне возможно и бывает сплошь и рядом. Главное – чтобы во время операции они ничего не почувствовали.

Женщины составляли большинство его пациентов, и иногда он сравнивал себя с гинекологом, который просто немного заблудился. Порой эти дамы были одиноки и весьма привлекательны, что Репин, несомненно, относил к плюсам его профессии.

Да, девушки любили его и порой липли к нему, как пчелы на мед, и это совершенно не нравилось его жене Екатерине, когда они были в браке. Бедняжка! Ей и в голову никогда не приходило, что те две девицы, сообщения которых она пару раз видела на смартфоне Сэма – были лишь верхушкой этого айсберга под названием «Улыбка Сэма: стоматология для здоровых улыбок».

Семен ехал по улицам Нижнего, и заметил, что машин на дорогах заметно больше, чем обычно, хотя он ехал далеко от центра города, по другую сторону Оки. Поток музыки, льющийся из колонок, вдруг прервал звонок на его смартфон, который был подключен к магнитоле по беспроводной сети.

– Слушаю, – ответил Семен, нажав на экран смартфона.

– Привет, шеф! – на всю машину раздался задорный и приятный женский голос. Это была его ассистентка Регина Гроссова. Репин убавил громкость. – У нас на завтра постоянная клиентка хочет записаться, будет делать 3D слепок зубов для установки элайнера. Вы как: готовы выйти в свой выходной?

– Ну а куда я денусь-то, с подводной лодки, дорогуша? – сказал Семен. – Хотя, если ты замучаешь меня сегодня как в прошлую нашу встречу, то может быть и не смогу.

– Ой, да ладно тебе, Сем, – захихикала Регина. – Это кто еще кого замучил!

– Тоже верно. А ты как? Готова сегодня выйти сверхурочно? – произнес Репин.

– Конечно, шеф! Уже собираюсь, – ответила Гроссова. – Муж на тренировке, я ему сказала, что сегодня нам в стоматологию доставили оборудование для этих 3D слепков, и нам необходимо его наладить как можно скорее. В общем – все на мази.

– Отлично, детка, – произнес Сэм. – Шампанское у меня в кабинете, в холодильнике. Безалкогольное само собой. Я домой заскочу, помоюсь, переоденусь и к тебе, любимая. Буду как раз вовремя.

– До встречи, – сказала Регина и повесила трубку.

Они встречались уже полгода, с тех самых пор, как Семен открыл свою стоматологию. Заново. После развода.

Регина была блестящей – во всех смыслах – ассистенткой. Ее белоснежный халат и такая же улыбка заставляли пациентов забыть о страхе. Стоматология «Улыбка Сэма» превратилась в их личный театр двух актеров, где вместо софитов горела лампа над креслом пациента.

Бизнес рос как снежный ком. Старые клиенты тащили новых, новые приводили своих родственников. Даже из соседних городов приезжали, наслышанные о волшебных руках Сэма. Он уже подумывал расшириться – арендовать еще одно помещение в этом же торговом центре, набрать персонал. Прибыль позволяла.

Его дочь Лидия – его маленькая принцесса – жила с матерью в Москве и готовилась к поступлению в консерваторию. Деньги на учебу он почти собрал. Почти.

После развода их отношения превратились в минное поле. Каждый разговор мог взорваться болью и обидами. Но Лидия оставалась его якорем в этом мире. Без нее он бы давно пустил себе пулю в лоб или вскрыл бы вены – как в тот вечер после трехдневного запоя, когда он очнулся в пустой квартире. Да, в тот вечер он действительно чуть не наложил на себя руки.

Первое, что он тогда увидел, когда очнулся от пьяного сна – это стены. Белые стены, которые загораживали бутылки, стоящие на столе. Бутылки были везде. Пустые. Десятки. Разные.

Мозг работал как сломанный компьютер. Загрузка. Перезагрузка. Ошибка. Попытка номер два. Имя: Семен. Локация: собственная квартира. Статус: полное дерьмо.

Встать было сложнее, чем запустить ракету на Марс. Ноги не слушались. Тело предавало. Но жажда победила.

Кухня. Кран. Вода. Жизнь постепенно возвращалась.

А потом он зашел в комнату дочери. Пустота. Голые стены. Распахнутые шкафы. Никаких вещей. Та же картина в спальне жены. Даже чертов попугай исчез вместе с клеткой.

Пальцы впились в волосы как когти. Паника накрыла волной. Дыхание превратилось в рваные вдохи. Аптечка. Две таблетки аспирина. Две успокоительного. В горло. Насухую.

Телефон дрожал в руках как припадочный. Три дня. Прошло три гребаных дня с дня рождения Кати. Память – чистый лист. Только пятна алкоголя.

Звонок жене. Тишина. Еще звонок. Сброс. Дочь. То же самое.

Мысли кружились как стервятники. Родители жены. Единственный вариант. Вести машину в таком состоянии – самоубийство. Но такси игнорировало его как прокаженного. Выбора не было.

Фольксваген Тигуан. Последняя модель. Теперь его единственный спутник.

Дорога растянулась как жвачка. Другие водители сигналили как на параде. Он полз как черепаха. Пытался не убиться.

Дверь открыла теща. Ее слова били как пули. Москва. Уехали вчера. Новая жизнь. Консерватория. Проваливай.

Бордюр встретил его как старого друга. Москва. Их мечта. Их гребаная мечта. Или ложь? Или это все Павел? Тот самый ублюдок из ее командировок. Вечно крутился вокруг его жены.

Еще звонок. Молчание. Звонок дочери. «Никогда больше не звони.» Конец связи.

Слезы текли как у сопливого подростка. Взгляд застыл. Время остановилось. Очнулся. Вытер лицо. Встал. Поймал взгляд тещи в окне. Подержал его. Отпустил.

Ярость взорвалась как граната. Кулаки били по машине изнутри. Кровь на приборной панели. На руле. Сигналы клаксона как крики о помощи.

Дорога домой стала кошмаром. Серебристый Лэнд Крузер появился как призрак. Нарушил все правила. Столб приближался неумолимо. Удар. Подушка безопасности. Жизнь промелькнула перед глазами.

Выбрался как зомби. Толпа зевак. Виновника нет. Плевок на капот. Средний палец всему миру.

Двадцать минут спустя он лежал в ванне. В руке бритва. Холодная как его новая реальность.

Когда надежды нет – остается только верить. Когда ты достиг дна – остается только одно: найти свои крылья спасения и попробовать снова взлететь.

Глава 2: «Вечерняя пташка запела – в клюве уж смерть подоспела»

Первое граффити появилось также неожиданно, как сообщение о первом человеке, пропавшем без вести. Никто не придал этому особого значения – просто еще одна надпись на стене. Таких тысячи. Как же мы ошибались.

Они появлялись по всему городу вот уже около четырех лет. Каждое новое граффити – как напоминание о том, что они среди нас. Власти методично закрашивали их, но через неделю-другую символы появлялись снова, словно издеваясь над беспомощностью правоохранительных органов.

Огромная греческая буква Альфа и какая-то каллиграфическая белиберда на арабском под ней. Очевидно, красили по трафарету – быстро, четко, без лишних деталей. Не оставляя ни единого следа или свидетеля.

Сперва по городу даже ходили слухи, что это проклятия на древних языках. Вот же клоуны! А журналисты-недоучки с IQ комнатного растения только подливали масла в огонь: несли околесицу про «мистические символы», пока настоящие психи методично метили территорию. Забавно, как легко люди проглатывают любую чушь, если подать ее под соусом тайных знаний.

Некоторые даже утверждали, что видели, как символы светятся в темноте. Разумеется, все это было вздором – простая шумиха желтой прессы, но люди охотно верили в мистику. Так проще было объяснить происходящее, чем признать существование хорошо организованной группировки в самом сердце города.

Странно, как быстро мы привыкаем к необъяснимому. Сначала загадочные символы вызывали трепет и страх, потом стали частью городского пейзажа, как рекламные щиты или дорожные знаки. Мы научились жить с этим, как живут с хронической болью – она всегда здесь, но ты просто перестаешь ее замечать.

Может быть, в этом и кроется наша главная слабость? В способности адаптироваться к кошмару, принимать его как должное? Мы закрашиваем эти знаки, как закрашиваем свой страх – тонким слоем самообмана, который неизбежно облезает, обнажая уродливую правду.

Первое граффити было неслыханной дикостью, как и тот взрыв в кинотеатре «Планета Кино» годом позже. Событие, перечеркнувшее привычную жизнь города. Черный день в истории Нижнего. День, разделивший историю на «до» и «после». День, когда мы все поняли – спокойное время снова закончилось.

Телевизионные каналы неделями крутили одни и те же кадры: развороченное здание торгового центра, спасатели в оранжевых жилетах, разбирающие завалы круглые сутки, надежда в глазах родственников пропавших.

МЧСники тогда полмесяца работали до изнеможения. Пытались спасти каждого выжившего. Город затаил дыхание в ожидании новостей.

А потом в СМИ появилось то самое сообщение – террористическая организация «Альфа Новый Мир» официально заявила о своем существовании. Они вышли из тени, как актеры на сцену, готовые начать свое кровавое представление.

Сколько их было, никто не знал. Но люди продолжали пропадать. И если сначала исчезали по одному, максимум по два человека в месяц, то сейчас десять человек – это уже привычная «норма».

Они исчезают бесследно. Испаряются и не выходят на связь, оставляя после себя только молчащие телефоны и пустые квартиры.

Еще поговаривают, что у «Нового Мира» есть вербовщики. И выбирают они недовольных и разочарованных, тех, кто в глубине души желал поражения нашей стране в той грандиозной войне в Европе. Цена той победы – были тысячи и тысячи жизней наших солдат.

Как же хорошо, что война осталась позади. Но вот только ее призраки все еще бродят среди нас.

Распознать предателей у спецслужб получается из рук вон плохо. А вот радикалы из «Нового Мира» находят их безошибочно. Говорят, они изучают социальные сети с дотошностью библиотекарей, выискивая потенциальных союзников. Теперь никогда нельзя быть уверенным, что твой коллега по работе в тайне не сотрудничает с ними. Каждый незнакомец может оказаться членом «Нового Мира», каждый друг – потенциальным предателем.

Мы закрашиваем символы, но они появляются снова. Мы усиливаем патрули, но люди продолжают исчезать. Мы ищем логику там, где ее нет, и закрываем глаза на очевидное – мир уже никогда не будет прежним.

Возможно, самое страшное в этой ситуации – это не сами события, а то, как они меняют нас. Мы становимся подозрительными, недоверчивыми. Мы строим стены внутри себя, создаем барьеры между собой и другими, и в этом процессе теряем что-то важное, что-то человеческое.

Такая вот обстановка творится в нашем славном городе. Добро пожаловать в 2031 год, мать его! Милости просим.

Семен Репин стоял в пробке на Березовской улице, барабаня пальцами по рулю своего потрепанного «Фольксвагена». Сквозь грязное лобовое стекло он наблюдал, как на здании администрации Московского района красовалась очередная «Альфа». Коммунальщики на шатких стремянках старательно закрашивали ее серой краской в тон здания. Их движения были механическими, отработанными – они делали это уже сотни раз.

Серая краска медленно поглощала очертания греческой буквы, но Семен знал – это ненадолго.

Глядя на эту бесконечную борьбу с граффити, Репин невольно задумался о тщетности любых попыток противостоять неизбежному. Как и эти символы, боль всегда находила способ проявиться снова, несмотря на все усилия ее скрыть.

Никому не бывало больно поначалу, но, в конце концов, больно становилось всем одинаково. Это универсальный закон жизни, который нельзя обойти или игнорировать, как нельзя игнорировать силу притяжения или ход времени.

А может ли быть иначе в нашем запутанном мире, где каждый день приносит новые испытания и потери?

Трагедии есть в жизни каждого, они затаились в темных углах наших судеб, словно хищники, выжидающие момент для прыжка. Или как террористы – нового взрыва.

Если вашу судьбу не испортила эта погань, значит, скорее всего, вы либо недостаточно пожили, либо вы просто везучий сукин сын. Но везение не может длиться вечно, оно утекает сквозь пальцы, как песок в песочных часах.

А те, кто уже столкнулся с ней лицом к лицу, делятся на два лагеря: первые смирились и приняли ее, подлечили психику и позаботились о разуме (если они того требовали), и живут себе дальше, снова порхая по жизни, как будто ничего и не было. Они научились прятать свои шрамы под маской повседневности, их улыбки стали чуть более натянутыми, но все же искренними.

Вторые же, это те, кто так никогда больше не сможет подняться, и одержать над ней верх. Кто казнит себя каждый божий день, просыпаясь в холодном поту от кошмаров прошлого. Кто постоянно прокручивает в голове каждую деталь тех мгновений, когда их личный мир разделился на «до» и «после». Кому, кажется, уже не суждено обрести покой и стать прежним. Для которых существование превратилось в бесконечное самобичевание с загноившейся раной, терзающей сердце до самого конца их безрадостных дней. И у самых решительных из них совсем не дрогнет рука, когда они выстрелят себе в голову, перережут вены или закинут горсть седативных, что прописал им лечащий врач.

И сейчас, глядя на счастливых людей, идущих по тротуару, Репин пришел к выводу, что вот их-то, точно, вряд ли что-то тяготит. Они улыбались, обнимали друг друга и смеялись, их лица светились той особенной беззаботностью, которая бывает только у людей, не знающих настоящего горя. Их смех звенел в морозном воздухе, как хрустальные колокольчики.

Они ели сладкую вату, похожую на розовые облака, пили кофе из неискоренимых разноцветных картонных стаканчиков с пластиковыми крышечками, от которых поднимался ароматный пар, и держали в руках ленточки с этими дурацкими разноцветными воздушными шариками, качающимися на ветру, как маленькие планеты на невидимых орбитах. Глядя на них, даже можно было подумать, что на улице уже во всю торжествует май.

Неужели все они пережили какую-то трагедию? Совсем не похоже на то. Да к тому же, если это  – правда, значит, что он, Семен Репин – самый слабый человек во всем проклятом мире, потому что не может вот так просто улыбаться, после того, что с ним сделала жизнь.

Семен посмотрел в свое отражение в зеркало заднего вида, где увидел усталое лицо с морщинами возле глаз и горькой складкой у губ. Он попытался скривить губы в улыбке, но получилась лишь скверная карикатура, лишенная даже намека на веселье. Эта гримаса совсем не вязалась с названием «Улыбка Сэма» – пожалуй, самой идиотской вывеской для стоматологической клиники, какую только можно было придумать в этом богом забытом городе.

Нет, все трагедии этих людей, наверняка, еще только впереди, подумал он, мысленно прощаясь, с целующейся парой, вышедшей из арочных ворот парка. Несомненно: их боль пока прячется за углом, поджидая их.

Ведь боль – она неизбежна, как смена времен года или приход ночи после дня. Боль – это испытание, выкованное в горниле жизненных невзгод, но, в конце концов… вместе с тем боль – еще и ваше лекарство, горькое, но необходимое. Иногда просто необходимо пройти через злую сотню ее ипостасей, чтобы обрести и вынести для себя хоть что-то. Хотя бы одну идею, помогающую выжить, за которую ты хватаешься, словно утопающий за соломинку в бушующем море жизни.

Похожа ли эта боль на зубную? Вряд ли. Зубная боль острая и явная, она бьет прямо в нерв, заставляя корчиться от мучений. Но душевная боль – она другая: тихая, глубокая, затаившаяся где-то в самых потаенных уголках сердца. Но одно их объединяет точно: рано или поздно и та, и другая неизбежно настигнут каждого из нас, как настигает старость или смерть.

Вот именно поэтому: никому не бывает больно поначалу, но больно всем одинаково. «Прям как моим пациентам», подумал Репин и включил первую передачу: машины перед ним, наконец-то, зашевелились.

Репин снова повернул голову направо и увидел группу девочек, расположившихся на скамейке у фонтана. Апрельские сумерки окутывали парк серой дымкой, а морозный воздух заставлял их кутаться в шарфы и куртки. Они сидели, болтая ногами в воздухе, и кормили стаю голубей, которые, переваливаясь, собрались у их ног. Одна из девочек, в темно-синем пальто и с огромным портфелем, прислоненным к скамейке, особенно выделялась среди остальных. Она заразительно смеялась, разбрасывая крошки хлеба, и птицы взлетали и опускались вокруг нее, словно живой, переливающийся серым занавес в угасающем свете дня.

Что-то в ее чертах показалось ему знакомым. Эти темные, чуть растрепанные волосы, падающие на плечи, эти выразительные глаза… Репин прищурился. Конечно же! Это была маленькая внучка Баренцевой. Как же ее звали? Он напряг каждую извилину, но так и не смог вспомнить ее имя.

Девочка достала из кармана пальто еще один пакетик с хлебными крошками. Ее подружки уже израсходовали свои запасы, но она, похоже, готовилась к этому заранее. Типичная внучка своей бабушки – такая же предусмотрительная. Репин невольно улыбнулся, вспомнив, как Баренцева всегда носила с собой целую аптечку «на всякий случай».

Девочка что-то говорила своим подружкам, активно жестикулируя свободной рукой. Светофор снова переключился на зеленый, и машины впереди тронулись с места. Репин бросил последний взгляд на девочек. Голуби кружили над ними в морозном воздухе, создавая какую-то почти волшебную картину – маленький оазис беззаботного детского счастья посреди городских сумерек. «Да», – подумал Репин, – «может быть, не всем суждено столкнуться с болью прямо сейчас. Может быть, некоторым еще можно позволить немного побыть счастливыми».

Семен вдруг вспомнил рану Жанны и ее рассказ про ту птиц. Бедная Баренцева, что же с ней произошло? И если ее история была правдой, то что же это все могло значить? Он прокручивал эти мысли снова и снова, как заевшую пластинку.

Этот шрам стоял у него перед глазами и не давал покоя. Он выглядел очень жутко и непривычно: вокруг него расположились какие-то черные точки. Будто небольшие отверстия размером в след от укола иголкой.

Их было немного, но они были очень противные. Они напомнили Репину картинку из учебника по психологии на тему – трипофобия. Или, говоря обычным языком, – боязнь маленьких множественных отверстий. Встречаются люди, которые испытывают дрожь или непроизвольные сжатия челюстей при виде подобного, хотя само явление и не признано как официальный диагноз среди врачей.

«Надеюсь, что с ней все будет в порядке», – подумал Семен.

Московское шоссе отказывалось пропускать все то скопление машин, что оказалось в этот час на его мерзлом асфальте. Для обычной пятницы 4 апреля это было довольно странно. Больше похоже на какие-то предновогодние пробки или сборище дачников. Но для дачного сезона еще слишком холодно, а праздники давно прошли.

«Что же за день сегодня», – пронеслось в голове у Репина. Он вздохнул и приоткрыл окно. В воздухе на шоссе повис какой-то звук. Словно жужжание отбойного молотка поверх двигателей сотен автомобилей. Звук был механическим, монотонным, и он все нарастал и нарастал.

Сэм глянул на небо и заметил три военных вертолета. Они пролетели довольно низко на восток. Их лопасти разрезали воздух, как тупые ножи. Следом за ними в небе появилась группа из пяти дронов. Они двигались синхронно, как механические птицы, чьи крылья никогда не собьются с ритма.

Где-то вдалеке взвыли сирены скорой помощи – не одна, сразу несколько. Звук разносился по пустым улицам, отражаясь от стен домов.

«Видимо, авария», – подумал Семен, хотя внутренний голос нашептывал что-то другое.

Помимо скопившейся пробки, еще одной странностью этого вечера было то, что по встречным полосам не проезжало ни единого автомобиля, а тротуары становились все более пустынными, словно в городе-призраке.

Машины двигались со скоростью улитки. Водители нервничали, сигналили, некоторые выходили из машин, чтобы узнать причину затора. Впереди, насколько хватало глаз, растянулась бесконечная вереница автомобилей, мерцающих габаритными огнями в сгущающихся сумерках.

Рядом с его машиной остановился потрепанный «Камаз». Из кабины доносился хриплый голос Высоцкого:” Разбрелись все от бед в стороны. Певчих птиц больше нет – вороны.» Водитель, небритый мужик в засаленной куртке, постукивал пальцами по рулю в такт музыке. Обычная картина, обычный день. Но почему-то именно сейчас эта обыденность казалась особенно зловещей.

Семен достал телефон, открыл новостную ленту. Никаких экстренных сообщений не было. Только обычные заголовки: прогноз погоды, курс валют, городские события.

Вдруг его внимание привлекла небольшая заметка: «В заброшенном здании найдены странные документы». Статья была короткой – всего несколько абзацев. В ней говорилось о том, что при сносе старого заброшенного промышленного здания на окраине города рабочие обнаружили запечатанный металлический контейнер с документами. Большая часть бумаг была зашифрована, но среди них нашлись и обычные тексты. В них упоминался некий «Проект Альфа» и содержались какие-то схемы и химические формулы.

Репин почувствовал, как по спине пробежал холодок. День был переполнен странными событиями. Он снова вспомнил шрам Жанны, те странные точки вокруг него и поморщился.

В этот момент движение впереди снова остановилось. Семен откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыла картина: темная комната, операционное кресло, свет лампы, направленный в лицо пациента. Обычный рабочий день в стоматологической клинике. Но теперь все казалось другим, будто за привычной реальностью скрывалось что-то еще, что-то зловещее и непонятное.

Он подумал о своих пациентах. Сколько историй он выслушал за эти годы? Сколько судеб прошло через его кабинет? И сколько из этих людей теперь числятся в списках пропавших без вести?

Мысли прервал резкий звук клаксона сзади – движение снова возобновилось. Репин воткнул первую передачу и медленно тронулся с места.

Он включил магнитолу. Тяжелый рок заполнил салон. Музыка играла с флешки, и он переключил режим на радио.

«…повторяем: сохраняйте спокойствие и не покидайте ваш дом! Ситуация под полным контролем, военные и полиция принимают все необходимые меры!» – вдруг прорезался металлический голос радио «Нижний Новгород».

«Что за чертовщина?» – пронеслось в голове Репина.

«Все дороги из города также будут перекрыты до окончания карантина. Нарушители будут арестованы», – безжалостно продолжал диктор.

«О каком, черт возьми, карантине они говорят? Неужели COVID-19 решил взять матч-реванш?» – эта мысль взорвалась в голове Семена, как коктейль Молотова, когда он сделал радио чуть громче.

Механический голос диктора резал слух: «Никому не открывайте дверь. Дверные и оконные проемы вашего дома лучше усилить досками. Повторяем: не покидайте ваш дом и не посещайте места больших скоплений людей».

Знаете это чувство, когда реальность начинает трещать по швам? Репин поморщился и с остервенением стал переключать радиоволны. Но каждая волна травила в эфир одно и то же сообщение.

Где-то вдалеке, в конце пробки, через пару кварталов отсюда, автоматные очереди разорвали тишину, как старую газету. Вертолеты кружили над городом, будто стервятники над умирающим зверем. Сердце Семена заколотилось так, словно пыталось пробить грудную клетку и сбежать.

А потом прогремел взрыв. Репин машинально пригнулся. Его глаза расширились, наполняясь первобытным страхом. Машины начали разворачиваться через двойную сплошную, как тараканы, убегающие от света.

И именно тогда, через одну машину впереди от Фольксвагена Репина, словно подарок от безумного бога, на крышу огромного BMW рухнуло человеческое тело. Металл смялся, как бумажный стаканчик.

– Вот дерьмо! – эти слова вырвались из глотки Семена быстрее, чем он сам выскочил из автомобиля.

Тело на крыше BMW выглядело как экспонат из музея кошмаров – изуродованное, залитое кровью и усыпанное осколками стекла.

Водитель BMW, запертый в своем металлическом гробу, метался между сиденьями. Когда водительская дверь отказалась открываться, он перелез на пассажирское сиденье, продолжая свой бесполезный танец с дверными ручками.

Семен подошел ближе к телу, и тут его встретил сюрприз – руки и лицо трупа были покрыты сыпью, похожей на ту, что он видел на кисти у Баренцевой. Только эти черные «шипы» были размером с акульи зубы. Стоя в паре метров от тела, Репин ощутил себя самым беспомощным человеком на всем белом свете.

Его мозг работал на автопилоте: «Надо вызвать службу спасения!» Он выхватил телефон из кармана, набрал три цифры и через несколько секунд услышал самое бесполезное сообщение в своей жизни – автоответчик сообщил, что служба спасения перегружена. Будто кто-то наверху решил поиграть в злую иронию.

– Вот уроды! – вырвалось изо рта Семена, и слюна брызнула на асфальт. Его левый глаз дергался от злости, а в висках пульсировала кровь.

Он зашагал в сторону своего Фольксвагена, как вдруг внезапно услышал дикий вопль – звук, похожий на визг тормозов, помноженный на крик умирающей свиньи. Звук был настолько неестественным, что у Семена волосы встали дыбом на затылке. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок.

И тут началось.

Следующее тело упало в десяти метрах от него. Звук удара напоминал хлопок лопнувшего воздушного шара, наполненного водой. Брызги крови окропили тротуар, как святой водой. Семен застыл на месте, не в силах пошевелиться.

А потом они начали падать везде. Позади него и его машины, вдоль всей улицы, словно мешки с протухшим мясом, начали падать человеческие тела. Они падали с глухим стуком, с хрустом костей, с брызгами крови на асфальте.

– О, Боже мой! – воскликнул Семен, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Желчь обожгла пищевод. Во рту появился металлический привкус.

Тела падали одно за другим. Они разбивались о крыши автомобилей. Красный Мерседес превратился в серебристо-красное месиво, когда на него рухнуло тело. Джинсы бедолаги порвались, обнажая искореженные конечности.

Тела шлепались на проезжую часть, оставляя красные кляксы на сером асфальте – словно кто-то наверху решил написать кровавое письмо городу. Они ломали деревянные скамейки своим весом, превращая их в щепки.

Всего их было около двух десятков – мужчины и женщины, молодые и старые, в деловых костюмах и повседневной одежде. По крайней мере, двое точно были живы – их крики разносились по всему проспекту, а руки молотили воздух в бесполезной попытке ухватиться за пустоту.

Одно тело повисло на старом клене, зацепившись курткой за толстую ветку – его ноги дергались, как у марионетки в руках пьяного кукловода, а с кончиков ботинок капала кровь. Это был мужчина в синей рубашке и кричал он что-то о каре небесной. Кричал, пока не рухнул на капот такси.

«Откуда они, черт возьми, падают?» – подумал Сэм, чувствуя, как по спине стекает холодный пот, пропитывая рубашку. Он всматривался в небо, но там была только серая пустота. Густая низкая облачность окутала город. Холодный воздух пах дымом и тревогой.

Еще больше автомобилей развернулось в обратном направлении, как стадо перепуганных овец, бегущих от невидимого хищника. Безопасность превратилась в жалкую иллюзию.

Семен уже распахнул дверь своего Фольксвагена, когда мимо него пронеслось нечто с криком, от которого могли бы завять уши разом у всех статуй в городе.

Он крутанулся на месте, как дешевая балерина, и его челюсть отвисла так, что подбородок едва не касался груди: птица, зависшая в воздухе на другой стороне дороги, была размером с гребаного баскетболиста на стероидах. Ее когти выглядели как набор мясницких крюков, начищенных до блеска, а крылья – три метра черного, концентрированного ужаса – рассекали воздух с грацией опытного палача. Глаза же сверкали красными стоп-сигналами сквозь пелену тумана.

Он нырнул в свой Фольксваген хлопнув дверью так, что машина задрожала. Птица издала вопль и взмыла вверх. К ней присоединились еще одна тварь. Точно такая же, но слегка поменьше.

Адреналин хлынул в кровь Семена, как дешевый паленый виски в пересохшую глотку алкоголика после недельного запоя. Сердце колотилось, будто отбойный молоток.

Он крутанул руль, и машина развернулась. В зеркале заднего вида два крылатых монстра приближались, словно всадники смерти.

Город погрузился во тьму так внезапно, будто кто-то наверху щелкнул выключателем. А может и взорвал к чертям всю электростанцию.

Светофоры сдохли. На дорогах начался такой хаос, что каждый перекресток стал русской рулеткой с шестью заряженными патронами: машины сталкивались на каждом перекрестке, разбиваясь всмятку.

Птицы, два преследователя, настигли его Фольксваген с неотвратимостью похмелья после корпоратива. Когда их когти пробили крышу в двух точках, машина стала отрываться от земли.

Птицы подняли автомобиль на высоту второго этажа. Семен видел, как внизу люди становились все меньше, а машины, словно игрушечные, разъезжаются в панике.

Вдруг одна из птиц издала пронзительный крик и едва не отпустила свою часть машины. Фольксваген накренился, как подбитый самолет. Семен ударился головой о боковое стекло. Перед глазами поплыли красные пятна.

– Нет-нет-нет! – он вцепился в руль, будто это могло помочь.

Время растянулось, как жевательная резинка. Семен успел заметить красные глаза твари, полные злобы. Успел увидеть, как рядом с ним мелькнуло что-то еще более крупное – нечто, напоминающее гигантскую летающую медузу.

Репин сидел, вцепившись в руль, не в силах пошевелиться. Его мозг отказывался верить в происходящее. А над городом, в разрывах тумана, проплывали огромные полупрозрачные силуэты.

И он понимал, что это было только начало.

Глава 3: «Старые волки не боятся новых птиц»

Цифра три на потрескавшейся приборной панели Рено Дастера первого поколения мерцала тусклым зеленым светом. Тридцать километров в час – максимальная скорость, которую Владислав себе позволял на этом участке дороге.

Цифра три преследовала его последние годы. Три года без Нины. Три таблетки по утрам от трясущихся рук. Три визита к врачу каждый месяц. Владислав помнил каждый из прожитых дней, словно страницы потрепанного блокнота, который лежал на пассажирском сиденье – там, где раньше сидела она. Каждый вечер он перечитывал записи в этом блокноте, пытаясь сохранить воспоминания такими же яркими, как в первый день.

Солнце медленно истекало кровью на горизонте, окрашивая небо в оттенки пурпура и золота. Справа простиралось бесконечное белое с проталинами поле. Летом оно было усеяно подсолнухами. В его памяти – их тяжелые головы, полные семян, склонялись к земле, будто в молчаливом трауре.

Слева темнел лес – густой, непроницаемый, как тот февральский день, когда он вернулся из больницы один. Владислав помнил, как тогда впервые заметил, что природа вокруг словно застыла в немом сочувствии – даже птицы перестали петь.

Владислав Баренцев – шестьдесят пять лет, хотя морщины вокруг глаз говорили о большем – крутил потертый руль одной рукой. Правая, с выступающими венами и старым охотничьим шрамом на указательном пальце, выстукивала неровный ритм по кожаной оплетке. В последнее время пальцы стали подрагивать чаще – первый признак того, что болезнь прогрессировала.

«Снова стою одна-а-а! Снова курю, мама, снова-а-а!» – надрывался динамик, искажая высокие ноты до неузнаваемости. Баренцев подпевал, что есть сил со всей своей непосредственностью и жизнелюбием.

Нина обожала эту песню, включала ее, когда готовила воскресный обед. Теперь каждый куплет звучал как реквием. Владислав помнил, как она пританцовывала на кухне, помешивая борщ, и ее рыжие волосы отливали медью в лучах утреннего солнца.

Серебряная утка на брелоке ключей качалась в такт движению машины. Последний подарок от нее, за месяц до… «Аневризма грудного отдела аорты» – слова врача впечатались в память, как клеймо. «Сложно диагностировать», «Не всегда вызывает ощутимый дискомфорт», «Даже при регулярных осмотрах…» – оправдания медиков звучали по кругу, но легче от этого не становилось.

На зеркале заднего вида покачивался потертый охотничий билет, фотография на нем выцвела от солнца. Через полгода после ее ухода он получил свой диагноз – БАС, боковой амиотрофический склероз, начальная стадия. Судьба, похоже, любила черный юмор. Владислав усмехнулся, но улыбка не достигла глаз. Каждое утро он проверял силу в руках – сможет ли сегодня удержать ружье.

Разговор с менеджером гранитной мастерской всплывал в памяти. «Двойной памятник?» – переспрашивала девушка по телефону. «Да, из черного гранита. С местом под вторую дату.» Он выбрал самый дорогой камень – густо-черный, с прожилками, словно звездное небо. Их портреты будут смотреть друг на друга – ее уже нет, его пока нет.

«Какую дату смерти указать?» – голос в трубке был безразличный, привычный к таким заказам. «Оставьте пустым», – его собственный ответ прозвучал как приговор. Менеджер замолкла, не понимая. Владислав же понимал слишком хорошо – время утекало быстрее, чем хотелось бы.

Ружье, двустволка десятого калибра – верная подруга, видавшая виды – покоилось на заднем сиденье, небрежно прикрытое потертым охотничьим плащом – Закон строго требовал хранить оружие разобранным и в специальном чехле, но сегодня Владислав, впервые за много лет, решил пренебречь этим правилом – недуг все чаще напоминал о себе, превращая даже самые простые действия в изнурительные испытания силы воли.

Приклад был отполирован годами охоты до блеска, каждая царапина на стволе – отдельная история. Сегодня он выслеживал уток на старом озере за лесом. Охота осталась единственной страстью, не считая, конечно, Аделиночки.

Внучка. Одиннадцать лет простодушия и света. Когда сын сел в тюрьму, а невестка была в очередном запое, она рисовала дедушке солнце цветными карандашами. Каждый день новое – то оранжевое, то желтое, то розовое. «Это чтобы тебе было веселее», – говорила она, и в такие моменты мир становился чуточку ярче. Аделиночка так была похожа на Нину в детстве – тот же курносый нос, тот же задорный блеск в глазах.

Электронные часы на приборной панели показывали 18:33, зеленые цифры подмигивали в сгущающихся сумерках. Пора было возвращаться. Аделина ждала, сидя на подоконнике их старого дома. Она всегда ждала, прижавшись носом к стеклу, высматривая знакомый силуэт автомобиля. В такие моменты она напоминала ему Нину, когда та ждала его с охоты – такой же силуэт у окна, такое же терпеливое ожидание.

В бардачке, среди карт и документов, хранилась выцветшая фотография в потертой рамке. Нина улыбалась той особенной улыбкой. На обратной стороне фотографии ее почерком было написано: «Помни меня счастливой» – и он помнил, каждый день, каждую минуту.

Рядом – сложенный вчетверо лист с координатами места ежегодной кабаньей охоты. Раз в год они собирались старой компанией – пока еще могли, пока руки держали ружье, пока память хранила дорогу в лес.

Две подбитые утки в багажнике согревали душу этим холодным вечером. Их безжизненные тела, завернутые в старую мешковину, казалось, были тяжелее, когда он их складывал внутрь. Они будто были налиты свинцом осенних сумерек.

Двухполосная дорога в город казалась зловеще пустынной – лишь три машины встретились ему по пути, и все они несли на себе следы каких-то необъяснимых столкновений. У одной зиял черной пустотой отсутствующий бампер, другая щеголяла смятым, словно гигантской рукой, капотом и паутиной глубоких трещин на лобовом стекле. Что-то противоестественное таилось в этих повреждениях, что-то тревожно царапающее сознание, но Владислав никак не мог уловить, что именно.

Указатель «Военная База НН-1 – 15км» промелькнул справа, на мгновение отразив призрачный свет фар в светоотражающей поверхности. В этот самый момент воздух над дорогой наполнился оглушительным стрекотом винтов – не меньше десятка тяжелых военных вертолетов пронеслись над головой, их массивные силуэты зловещими тенями расчертили быстро темнеющее небо.

Музыка в динамиках внезапно захлебнулась резкими помехами, и сквозь белый шум прорезался механический монотонный голос: «Внимание! Жители Нижнего Новгорода! В городе объявлено чрезвычайное положение. Сохраняйте спокойствие! Ни при каких обстоятельствах не покидайте ваши дома! Ситуация находится под полным контролем, военные и специальные подразделения полиции принимают все необходимые меры!»

В неестественном спокойствии этого голоса было что-то глубоко тревожное, что заставило Владислава судорожно стиснуть руль кривыми пальцами.

«Вот тебе раз!» – подумал Баренцев. Вдалеке он уже видел высокие дома и огни города, как вдруг в зеркало заднего вида заметил позади себя военные автомобили. Это была колонна. Она передвигалась очень быстро, поэтому Влад съехал на обочину и уступил им дорогу.

Влад заглушил мотор и вышел из машины. Достав из кармана пачку тонких сигарет – его отчаянный способ уменьшить никотин и системные яды – он прикурил одну и облокотился на капот. Его взгляд следил за бесконечной вереницей военной техники – тяжелые БТРы, покрытые брезентом грузовики, армейские внедорожники с затемненными стеклами.

Когда мимо проезжал очередной БТР, Влад приветственно поднял руку, пытаясь поймать взгляд кого-нибудь из военных. Но солдаты, сидевшие наверху, смотрели строго вперед, будто его и не существовало.

Сигарета уже догорала до фильтра, а колонна все не заканчивалась.

«Куда же столько техники? Куда столько людей?» – размышлял Влад, разглядывая номера на бортах машин. – «Да тут, похоже, целая дивизия на марше. И все движутся к городу… Что-то серьезное затевается».

«Все дороги из города также будут перекрыты до окончания карантина. Нарушители будут арестованы» – вещал голос радиоприемника из приоткрытого окна.

– А вот тебе и два… – задумчиво произнес Баренцев, туша окурок о подошву ботинка.

«Карантин? Какой, к черту, карантин?» – Влад нахмурился, пытаясь сопоставить факты. – «Если бы речь шла об эпидемии, то где машины скорой помощи? Где санитарные кордоны? А тут одни военные. И почему так внезапно? Еще утром все было спокойно, никаких новостей о вспышке болезни…»

Он достал телефон, попытался найти какую-нибудь информацию в интернете, но связь работала с перебоями. «Странно все это. Очень странно. Либо что-то серьезнее карантина, либо… либо это просто прикрытие для чего-то другого. Но одно точно: если они собираются перекрыть город, значит и меня туда не пустят. А как же Аделина? Они с Жанной, наверное, с ума сходят от страха.»

Он выключил радио и проехал немного по обочине и свернул на поле.

«Сократим-ка мы путь», – подумал он и улыбнулся сам себе, – «Раз они перекрыли выезды, то, скорее всего, и обратно никого не пустят, а я проеду через поселок под названием Каменки, он как раз находится практически в черте города. Никто и не заметит».

Машина подпрыгивала на кочках, пробираясь через высокую траву. Влад крепко держал руль, маневрируя между редкими деревьями. Его старенький Дастер натужно ревел, пробираясь через неровную местность. Пару раз днище неприятно скребло по земле, заставляя Влада морщиться. «Только бы не застрять», – думал он, высматривая наиболее ровный путь.

Наконец, впереди показалась проселочная дорога. Выехав на нее, Влад облегченно выдохнул – гравий и песок казались теперь настоящим шоссе после тряски по полю. Машина медленно катилась мимо первых домов поселка.

Старые деревянные заборы, за которыми виднелись аккуратные садики, сменялись более современными кирпичными постройками. В окнах некоторых домов горел свет, где-то лаяли собаки. На мгновение ему показалось, что здесь, в стороне от основной дороги, жизнь шла своим чередом, будто и не было никакой военной колонны. Но это оказалось прискорбным заблуждением.

Дальше он увидел, как люди целыми семьями, на скорую руку, забивали багажники своих машин вещами и спешно уезжали. Женщины, прижимая к груди детей, торопливо запихивали в машины какие-то узлы и сумки. Мужчины нервно курили, прогревая автомобили. Они постоянно оглядываясь по сторонам, словно ожидая чего-то страшного. На веранде одного из домов пожилая пара медленно спускалась по ступенькам – старик держал жену за руку, в другой – нес потёртый чемодан, наверняка хранивший самое ценное за их долгую совместную жизнь.

Влад заметил, как маленькая девочка, лет пяти, прижимала к себе плюшевого медведя, пока ее мать лихорадочно пыталась закрыть переполненный багажник белой «Лады». В глазах ребенка застыл немой вопрос, который, казалось, никто не мог или не хотел объяснить.

Выехав из поселка, Баренцев свернул на объездную дорогу, ведущую к промзоне. Здесь обычно было пустынно, но сейчас дорога напоминала растревоженный муравейник – машины двигались сплошным потоком, создавая заторы на каждом повороте. Где-то вдалеке завыла сирена, отражаясь от бетонных стен заброшенных складов.

Проехав еще пару километров мимо заброшенных промышленных корпусов с разбитыми окнами, навстречу ему вылетели четыре военных автомобиля «Тигр» и два автомобиля типа КУНГ.

Он снизил скорость и вгляделся в проносящиеся мимо машины. Все военные, находившиеся в автомобилях, были в костюмах химической защиты, их силуэты за тонированными стеклами казались нечеловеческими, инопланетными.

Баренцев присвистнул, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

«Да, дела видимо серьезные. Все в химической защите, да, поди, еще лаборатории на колесах с собой пригнали. Что же такое случилось, пока я был на охоте?» – мысли путались в голове, пока он выруливал на последний участок дороги перед городом.

На въезде в город его встретил блокпост – поперек дороги стояли два БТРа. Но странным образом оба были пустыми, а на асфальте валялись гильзы и осколки стекла.

Его Рено уже катился по первым улицам Нижнего. То, что он увидел, заставило его похолодеть – на дорогах стояли разбитые всмятку машины, некоторые из них горели, окутывая все вокруг черным дымом. Витрины магазинов и окна домов были разбиты.

Впереди возвышался многоквартирный дом, третий этаж которого был объят пламенем. Огонь, словно живое существо, жадно перебирался на другие этажи, пожирая все на своем пути.

Женщина с двумя детьми, согнувшись под тяжестью огромных сумок на плечах, со слезами на глазах бежала вдоль тротуара. Ее старший сын, лет десяти, тащил за руку младшую сестренку, которая едва поспевала за ними. Из других кварталов доносились выстрелы и хлопки, перемежающиеся с криками и звоном разбитого стекла.

И над этим апокалиптическим пейзажем, словно стервятники, кружили военные вертолеты, а в воздухе жужжали дроны, их красные огни мерцали в сгущающихся сумерках.

– М-да… – задумчиво произнес Влад, крепче сжимая руль. – Стоило оставить город на денек, и вот во что вы его превратили!

Внезапно, словно по чьей-то злой воле, погасли фонарные столбы и все светофоры, погружая улицы во тьму. Город, казалось, затаил дыхание, и в этой зловещей тишине опускался густой туман, скрывая за собой происходящий хаос.

Через мутную пелену, Владислав разглядел два массивных силуэта, парящих в воздухе. Они двигались плавно, но с какой-то хищной грацией, которую он никогда прежде не видел у птиц. В их движениях было что-то противоестественное, словно они нарушали сами законы аэродинамики.

– Чтоб меня… – прошептал Баренцев, чувствуя, как волосы встают дыбом на затылке. – Это что за чертовщина такая? Размером с лошадь, не меньше!

Существа, напоминающие гигантских птиц, стремительно удалялись, их размах крыльев казался невероятным даже на расстоянии. В тусклом свете заходящего солнца их силуэты отбрасывали неестественно длинные тени на стены домов. Рено Дастер натужно ревел, пытаясь сократить дистанцию между охотником и его потенциальной добычей, подпрыгивая на каждой выбоине разбитой дороги.

На пересечении с главной дорогой Владислав едва успел выжать тормоз – поток машин несся на бешеной скорости, все стремились выбраться из этой части города. Визг тормозов и запах паленой резины заставили его сердце пропустить удар.

Облегченно выдохнув и чувствуя, как дрожат руки от выброса адреналина, он начал сдавать назад: таинственные крылатые силуэты растворились в сумраке вечернего неба.

Владислав припарковал Дастер у обочины, заглушив двигатель, который издал напоследок характерное металлическое позвякивание. Он нажал на кнопку и где-то позади открылся багажник автомобиля. Электрический замок, который он установил в местном сервисе после того, как узнал про диагноз, сработал как по команде.

Он вышел, доставая из кармана помятую пачку Esse Secret – единственную марку сигарет, которую курил последние лет пять. Он прикурил тонкую сигарету, игнорируя воображаемые насмешки других охотников над его «женскими» сигаретами. Дым привычно обжег горло, принося с собой временное успокоение.

Слегка прихрамывая, он добрался до багажника. Рядом с аккуратно упакованными в полиэтилен утками, от которых все еще исходил легкий запах болотной тины, лежала початая коробка патронов. Баренцев методично распределил шестнадцать оставшихся патронов по карманам потертой охотничьей куртки. Каждый патрон ложился в карман с характерным тяжелым постукиванием. Запасная коробка ждала своего часа в глубине багажника, спрятанная под старым брезентовым чехлом.

Захлопнув крышку багажника с глухим металлическим звуком, он открыл заднюю дверь и извлек свою верную двустволку. Металл холодил ладонь, а вес ружья внушал ощущение безопасности в этот вечер, полный необъяснимых событий.

Влад сплюнул окурок, наблюдая, как последняя струйка дыма растворялась в воздухе. Семь патронов в патронташе на прикладе – как семь печатей апокалипсиса. Каждый патрон занимал свое место с тихим, почти интимным щелчком.

– Теперь другое дело, – пробормотал он. Пусть эти летающие черти только попробуют явиться снова. Добро пожаловать на представление, паршивцы.

Он уже собирался залезть обратно в машину, положил ружье на пассажирское – туда, где раньше сидела Нина, – когда реальность снова решила преподнести сюрприз.

Из-за угла дома вылетели два существа, похожие на что-то из доисторических кошмаров, и они, невероятно, но факт, тащили в когтях целый автомобиль. Внутри машины, метался светло-русый мужчина. Он размахивал руками, и сигналил.

Влад схватил ружье со всей скоростью, на которую были способны его непослушные руки. Дверца Рено стала импровизированным упором.

Прицел. Выстрел. Готово.

Дробь впилась в плечо первой твари, и воздух разорвал крик – так, наверное, звучит боль в чистом виде. Птица начала падать, утягивая за собой своего сообщника вместе с машиной.

Законы физики неумолимы, особенно когда дело касается летающих автомобилей.

Мужчина в падающем Фольксвагене закрывал лицо руками – древний инстинкт «не вижу – не существует». Удар был такой, что даже у Влада зубы клацнули.

А потом случилось нелепое: оказалось, что водитель все еще давил на газ, словно мог укатить от преследователей в воздухе. Фольксваген, как в плохом боевике, покатился вперед на тротуар: прямо ко входу в метро. Он протаранил стеклянные двери, как взбесившийся бык красную тряпку, и скрылся, оставив после себя покореженный металл и груду осколков.

Обе птицы – на удивление живучие создания – развернулись к Баренцеву. Он перезаряжал ружье, бормоча проклятия сквозь зубы. Его пальцы, предатели, дрожали все сильнее.

Выстрел – и первая, раненная тварь рухнула, оставив на асфальте абстрактный рисунок.

Но вторая уже неслась к нему. Влад выстрелил. Голова птицы превратилась в фонтан из перьев и того, что раньше было мозгом. Тело проскользило по асфальту, прочертив на нем след как от протектора, а потом замерло у его ног.

Он подошел к трупу, держа ружье наготове – годы охоты научили его, что мертвое не всегда означает действительно мертвое. Перья на твари были черными и грязными. Когти на лапах могли бы разделать медведя, а клюв был размером с бивень носорога. Красные глаза, теперь пустые и безжизненные, пялились в никуда.

Влад скривился. Но это было еще не все.

Когда он подошел ближе, его челюсть едва не отвисла: у этой твари были руки. Почти человеческие, только покрытые черной чешуей, как у ворона, искривленные и узловатые, словно ветви засохшего дерева. Существо казалось сумасшедшим гибридом ворона и человека.

– Это что еще за чертовщина? – воскликнул Баренцев и подошел ближе к телу, но в этот момент тело дернулось, словно от электрического разряда. Он попятился назад.

Но инстинкты охотника взяли верх над первоначальным страхом. Баренцев достаточно повидал подстреленной дичи, чтобы понять: эти судороги были прощальным «приветом» от существа, которое уже не представляло опасности.

Немного отдышавшись, он вдруг он вспомнил про светловолосого мужчину, Фольксваген которого залетел прямиком в подземку.

Баренцев решил, что нельзя оставлять безоружного малого в городе, который кишит этими птице образными тварями, и стал переходить дорогу в направлении метро.

* * *

Вспышка света.

Семен лежал в ванне, погруженный в обжигающе горячую воду. Пар поднимался вверх спиралями. В правой руке – скальпель. На пульсирующем запястье левой руки.

Это был худший день в его жизни. Так он думал. Так он чувствовал каждой клеткой своего измученного тела.

Его жена всегда была ангелом во плоти. Из тех, кто терпит годами, копит внутри. А потом щелчок. Выключатель. Тьма.

Он точно знал: она не вернется. Никогда. Но мысли о дочери разрывали его изнутри сильнее всего.

Слезы капали в воду одна за другой. Он ненавидел себя. Ненавидел эту ванну. Этот бесконечный день. Эту никчемную жизнь.

«Так будет лучше». Губы искривились в подобии улыбки. Он сделал глубокий вдох.

Оглушительная вибрация. Телефон на раковине, как разъяренная оса.

Это была жена. Развод. Суд. Документы.

Его отчаянные мольбы разбились о короткие гудки в трубке.

Телефон полетел на кафельный пол. Крик застрял где-то между легкими и глоткой.

Мысли кружились в голове. Спина медленно соскользнула по холодному фаянсу.

Дверной звонок прорезал тишину. Вода сомкнулась над его головой. Двадцать секунд пустоты.

Мокрые следы тянулись по полу. Влажный халат. Входная дверь.

Полиция. ДТП. Серебристый джип. Отделение. Анализы. Огромный штраф.

День закончился. Но история только начиналась.

Вспышка света.

Семен Репин очнулся в своей машине, и первое, что он почувствовал – это металлический привкус крови во рту и острую боль в правом боку. Сознание возвращалось медленно, словно выплывая из вязкого тумана, а в ушах стоял непрекращающийся звон. Каждая клетка его тела кричала от боли, а разбитый лоб пульсировал в такт сердцу, отдаваясь глухими ударами где-то в затылке.

Тонкие струйки крови стекали по его левой щеке, капая на рубашку цвета моренго, которую жена подарила ему два года назад на его день рождения.

В салоне машины пахло горелой резиной и антифризом. Белый пар, похожий на призрачные щупальца неведомого существа, вырывался из-под искореженного капота его Фольксвагена Поло. Машина теперь больше напоминала смятую консервную банку.

Передний бампер практически слился с радиаторной решеткой, а лобовое стекло покрылось паутиной трещин, чудом держась в раме. Подушка безопасности, спасшая ему жизнь, теперь безжизненно свисала, как сдувшийся воздушный шарик.

Семен попытался включить радио, аварийную сигнализацию, хотя бы что-то, но электрика была мертва. Его телефон валялся где-то под пассажирским сиденьем. Он попытался дотянуться до него. Нащупав экран пальцами правой руки, он подтянул его к себе и схватил. Связи не было.

Гранитные плиты на массивной бетонной стене над ним складывались в какой-то сюрреалистический узор, напоминающий лица, искаженные в немом крике. Тусклая вывеска «КАССЫ» мерцала болезненным желтоватым светом, периодически погружая все вокруг в зловещую темноту.

Неработающие кассовые окна зияли черными провалами, а безжизненные билетные автоматы стояли молчаливыми часовыми справа от его разбитой машины. Где-то вдалеке завыла сирена, но звук быстро стих, словно его поглотила неестественная тишина станции метро.

Каждое движение отдавалось острой болью во всем теле, когда он толкнул тяжелую дверь. Петли натужно заскрипели, будто протестуя против нарушения тишины. Прохладный подземный воздух ударил в лицо, принося с собой странный металлический привкус.

За рядом хромированных турникетов, там внизу, после ступеней, открывался вид на станцию метро – огромное пространство, которое должно было пульсировать жизнью, но вместо этого походило на декорации к какому-то сюрреалистическому фильму ужасов. Мраморный пол был усеян осколками стекла и какими-то бумагами. Десятки люминесцентных ламп над платформой дергались в конвульсивном танце. Их свет создавал тени на мраморных стенах и колоннах. Некоторые лампы издавали тихое жужжание, другие время от времени выстреливали снопами искр.

Несколько темных фигур – живые люди, он отчаянно надеялся на это – механически двигались к прибывающему поезду. Их шаги смешивались с гулом приближающегося состава. Они исчезали в темной утробе вагонов, но никто, абсолютно никто не выходил наружу.

Семен заметил, что все они двигались как-то странно отрывисто, и никто из них не разговаривал. Это противоречило всякой логике, всему его двадцатилетнему опыту врача и просто здравому смыслу. Что-то было категорически неправильно в этой картине.

Но самым тревожным было не это. На гранитном полу станции, как небрежно брошенные манекены, лежали неподвижные тела в разных позах. Некоторые – лицом вниз, другие – скрючившись, словно в последней агонии. Рядом с телами валялись портфели, сумки, один детский рюкзак с изображением супергероя.

В воздухе висел странный металлический запах, смешанный с чем-то еще, чего Семен никогда раньше не встречал.

Последний поезд с глухим рычанием уехал в темноту тоннеля, оставив за собой гулкую, давящую пустоту.

Репин снова посмотрел на свой разбитый Фольксваген, и горькая усмешка исказила его окровавленное лицо. «Теперь только на металлолом,» – пронеслось в его гудящей голове. Страховка едва ли покроет и половину стоимости ремонта.

Звук. Прямо в центре станции. Едва различимый, но определенно человеческий – что-то среднее между стоном и хрипом. Репин развернулся так резко, что в шее что-то хрустнуло. В мерцающем свете одно из тел начало двигаться, медленно и неестественно принимая вертикальное положение. Это был мужчина в деловом костюме и пальто, но что-то с ним было категорически не так.

– Эй! Эй! Мужчина! – голос Семена сорвался на крик. Он бросился вперед и стал спускаться по ступеням. – Не вставайте так резко! Я врач, я помогу!

Его шаги гулко отдавались в пустом пространстве станции, а сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Но что-то было крайне странно. Человек у мраморной колонны трясся, как в припадке, но эти движения не походили ни на один известный Семену вид судорог. Его конечности двигались рывками, будто управляемые невидимыми нитями, а кожа… его кожа начала меняться прямо на глазах.

Репин застыл в пяти метрах от пострадавшего, не веря своим глазам: густой черный пух покрывал кожу существа, а из разорванной кожаной обуви торчали длинные, загнутые когти. Дорогой кожаный портфель валялся рядом, из него высыпались какие-то документы.

– Что за на хрен? – слова вырвались сами собой. Семен почувствовал, как по спине побежали мурашки, а во рту пересохло.

Существо повернулось к нему одним резким, неестественным движением. Его шея изогнулась под невозможным углом. Оно дернулось вперед, но вдруг остановилось, его голова начала вращаться с невозможной скоростью, создавая размытое пятно. Крик, который оно издало, не был похож ни на что человеческое – высокий, вибрирующий звук, от которого, казалось, вот-вот лопнут барабанные перепонки.

Семен смотрел, парализованный первобытным ужасом, как кожа на лице существа лопается с влажным звуком, выпуская наружу огромный, покрытый чешуей клюв. Галстук существа, когда-то аккуратно повязанный, теперь болтался как удавка. Глаза загорелись кроваво-красным светом, как два раскаленных угля в кузнечном горне. От существа исходил едва уловимый запах чего-то химического.

Репин отступал назад, спотыкаясь о собственные ноги, пока существо, бывшее когда-то человеком, надвигалось на него неровной, дергающейся походкой. Его когти царапали гранитный пол, оставляя глубокие борозды. Семен выпрямился, готовясь к худшему, когда два оглушительных выстрела разорвали тишину. Звук был такой мощный, что на мгновение Семен оглох. Голова мутанта разлетелась кровавым облаком, забрызгав ближайшую колонну чем-то черным и вязким. Тело существа еще несколько секунд стояло, покачиваясь, а затем рухнуло на пол.

В десяти метрах позади него, там наверху, стоял высокий старик в потертой защитного цвета куртке. В его морщинистых, но крепких руках дымилась массивная двустволка, а на поясе висел внушительных размеров охотничий нож в потертых кожаных ножнах. Его седеющие волосы были зачесаны набок, а глаза смотрели цепко и внимательно.

– Не стой столбом, сынок, – прохрипел старик, перезаряжая ружье. – Что-то подсказывает мне: это еще не конец.

И в этот самый момент, как будто в подтверждение его слов, из темноты тоннеля донесся многоголосый крик.

Глава 4: «Голуби в своих краях, да на птичьих правах»

В голове мелькали один за другим все его наставления.

«Если хочется выпить – позвони». Но как позвонить, когда чертов телефон не работает?

«Читай молитву о душевном покое». Он попробовал, но слова запутались, застряли прямо в горле.

«Вспоминай, к чему приводила выпивка». О, это он помнил хорошо. Может быть, даже слишком.

Но обязанности спонсора на этом не заканчиваются.

Иногда приходится быть и психологом, и священником в одном лице. Когда подопечный срывается – а это случается чаще, чем хотелось бы – спонсор должен быть готов подхватить его, не дать упасть в бездну окончательно. Это как быть родителем для взрослого ребенка, который постоянно пытается сунуть пальцы в розетку. Только вместо розетки – бутылка водки в магазине на углу.

И еще спонсор – это живое напоминание о том, что трезвая жизнь возможна.

Когда ты видишь человека, который год назад валялся в канаве, а теперь ведет успешный бизнес и помогает другим, это дает надежду. Надежду, что и ты сможешь выкарабкаться из этого дерьма. Что однажды утром ты проснешься и не будешь чувствовать себя куском мусора. Что сможешь смотреть людям в глаза, не испытывая стыда.

А еще спонсор учит быть честным. Прежде всего – с самим собой. Потому что алкоголик – главный мастер по части самообмана. «Я могу контролировать выпивку», «Это последний раз», «Я пью не больше других» – все эти сказки спонсор слышал тысячу раз. И его задача – разрушить эту стену лжи, которую алкоголик строил годами. Кирпичик за кирпичиком. Пока не останется только правда, какой бы горькой она ни была.

Семен Репин помнил все это, и все равно не был уверен – действительно ли он сейчас трезв.

Знаете, что самое паршивое в завязке? То, что реальность иногда становится более безумной, чем любой алкогольный бред. Можно помнить свои худшие запои – розовых слонов на потолке, зеленых чертей в углу комнаты, даже говорящую морскую свинку бывшей. Но такое… такое даже в самом тяжелом делирии никому не мерещилось.

Евгений всегда говорил: «Семен, когда захочется выпить – позвони. В любое время дня и ночи». Интересно, что бы он сказал сейчас? «Держись, друг, это просто еще одно испытание»? Или «Поздравляю, ты дожил до конца света на трезвую голову»?

Говорят, перед концом света люди должны видеть знаки. Падающие звезды, дождь из лягушек или солнечное затмение, на худой конец. Должны быть пророчества, предсказания, хотя бы чье-то смутное предчувствие беды. Но в тот морозный апрельский вечер не было ничего такого – только обычный закат над Нижним Новгородом, застывшие лужи на асфальте и редкие облака, плывущие в сумерках.

Между нами докторами: человеческий мозг способен выдержать семь минут полного ужаса, прежде чем начнет отключаться. Семь минут абсолютного, чистого страха – и сознание милосердно гаснет.

У Семена Репина было всего три минуты и сорок секунд чистого ужаса в подземке, но ему показалось, что прошла целая вечность и Евгений в его голове твердил, что он должен начинать все сначала.

– Меня зовут Владислав! – прохрипел старик, пока они карабкались по ступеням наверх. Его двустволка все еще дымилась, а в воздухе висел запах пороха, смешанный с тем химическим зловонием, от которого становилось не по себе.

Семен пытался отдышаться, согнувшись пополам у выхода из метро. Кровь из рассеченного лба заливала глаза, и мир вокруг казался размытым красным пятном. Его желудок скручивало спазмами – то ли от удара головой, то ли от воспоминания о том, как человек в деловом костюме превратился в нечто с клювом и красными глазами.

– Спасибо… спасибо вам, – выдавил он между приступами тошноты.

Владислав окинул его взглядом старого охотника:

– Тебе бы… рану бы обработать. У меня в машине аптечка есть.

Они двинулись к припаркованному Рено Дастеру преодолевая перекресток по диагонали. Бешеный поток автомобилей, казалось, наконец иссяк. Семен шел следом за своим спасителем, когда заметил их – два огромных трупа на асфальте. Птицы-мутанты лежали в лужах собственной крови, которая при ближайшем рассмотрении оказалась не совсем красной. В ней переливались странные зеленоватые прожилки.

– Не трогай их! – предупредил Владислав, заметив, как Семен потянулся к одному из тел.

Репин отдернул руку. Его внимание привлекли человеческие конечности существ – руки с длинными пальцами, покрытые черной чешуей. Вокруг их клювов все еще мерцало слабое зеленоватое свечение – видимо все те же следы странной крови, а глаза, даже мертвые, казались обведенными сиреневыми тенями, как у готической модели.

Тот же химический запах, который он почувствовал в метро, здесь был еще сильнее. Семен поспешил к машине, зажимая нос рукавом пуховика.

В салоне Рено пахло кожей, порохом и чем-то неуловимо домашним. Владислав передал ему потрепанную аптечку.

– Ну и дела творятся, – проворчал старик, безуспешно пытаясь поймать сигнал на мобильном. – Слышал про военных на выездах из города?

– Да, – Семен рылся в аптечке, выискивая перекись и пластырь. Его пальцы дрожали.

– Родня в городе есть? – Влад помолчал. – И как звать-то тебя?

– Семен. Семен Репин, – он прижал к ране смоченную перекисью марлю. – В городе только моя ассистентка. Я сам стоматолог.

При слове «ассистентка» глаза Семена сверкнули, и старик понимающе усмехнулся.

– О, стоматолог! – голос Владислав заполнил салон. – Мне как раз зубы подлечить не помешало бы! – Старик рассмеялся собственной шутке, но Семен даже не улыбнулся.

– Жена… бывшая жена и дочь в Москве, – его голос звучал глухо, как из колодца. – Надеюсь, с ними все нормально.

Владислав вздохнул, вспомнив об Аделине. Его пальцы крепче сжали руль.

– Должны быть в порядке. Раз военные блокируют город, значит, зараза здесь, в Нижнем, – он помолчал. – Моя сестра сейчас присматривает за внучкой, в Сормовском районе. Надо забрать их. Потом можем вместе попробовать выбраться отсюда.

«Неужто опять в универ?» – промелькнуло в голове у Репина. Возвращаться сейчас туда как-то не хотелось, тем более что у него были свои интересы.

– Можем заехать в мою клинику? – Семен закончил с перевязкой. – У меня там пистолет, девять миллиметров.

– Девять миллиметров? – Влад хмыкнул. – Этих тварей такой пукалкой даже не напугаешь…

– Лучше, чем голые руки, – огрызнулся Семен.

Но дело было не в оружии. Он думал о Регине. О том дне, когда он открыл новую клинику – крошечный кабинет после того, как пришлось продать старую и отдать половину бывшей при разводе – она пришла устраиваться на работу.

Между ними не было ничего серьезного. Просто секс в его кабинете после работы. Регулярный, горячий, отчаянный секс – как будто оба пытались что-то доказать самим себе. Но он не мог уехать, не убедившись, что с ней все в порядке. Еще один призрак для бессонных ночей – это последнее, что ему сейчас нужно.

– Ладно, парень, – сказал Влад и уставился на Сэма тем особым взглядом, которым смотрят на человека, чьи секреты видят насквозь. Взглядом старого волка, повидавшего слишком много зим. – Сделаем это. Но сначала… – он достал из внутреннего кармана потертую фляжку, блеснувшую в тусклом свете салона, как чешуя древней рыбы, и сделал глоток. Запах дешевого коньяка наполнил машину, смешиваясь с металлическим привкусом крови и пороха.

Баренцев протянул фляжку Сэму. Тот смотрел на нее, как на гремучую змею, готовую в любой момент вцепиться в горло. Его пальцы непроизвольно дернулись, выдавая внутреннюю борьбу.

– Я не пью, – отрезал он с той особой твердостью в голосе, которая появляется только у людей, знающих цену каждой капле алкоголя. Той твердостью, что выковывается годами борьбы с собственными демонами. – И вам не советую. Особенно за рулем.

– Брось! – Влад убрал фляжку, но его глаза продолжали смеяться морщинками в уголках, как у старого циркача. – Кто меня остановит? Менты либо драпанули из города, как крысы с тонущего корабля, либо кормят червей где-нибудь в переулках. А оставшиеся помогают военным отстреливать этих пернатых ублюдков. Им точно не до проверки на алкоголь в разгар апокалипсиса.

Двигатель Рено заурчал, как сытый кот, и Влад, подмигнув с хитрецой бывалого контрабандиста, добавил:

– К тому же, все хорошо в меру. Даже конец света. Особенно конец света.

Они проехали несколько кварталов по пустым улицам, где единственными признаками жизни были мигающие светофоры да редкие отблески в окнах домов. Витрины магазинов зияли разбитыми стеклами, как выбитые зубы в улыбке пьяного дебошира. На тротуарах валялись перевернутые мусорные баки, разбросанные вещи и скомканные бумажные стаканчики, кружащиеся в холодном апрельском ветре.

Наконец, впереди показался супермаркет со знакомым логотипом на мерцающей вывеске, чьи буквы подергивались в конвульсиях умирающей неоновой трубки. Автоматические двери судорожно дергались, открываясь и закрываясь каждые несколько секунд, будто у них случился эпилептический припадок. Звук их движения разносился по пустой улице, как механический смех безумного робота.

– Вот что нам нужно! – Влад вырулил на парковку, усеянную брошенными машинами всех мастей и возрастов.

Некоторые были смяты, словно пустые пивные банки после вечеринки, другие превратились в обугленные скелеты, источающие запах горелой резины и расплавленного пластика.

В этот момент из магазина выскочила молодая пара – парень в кожаной куртке и девушка с ярко-розовыми волосами – толкая перед собой тележку, набитую консервами и бутылками воды. Они бежали к жилой многоэтажке за магазином так, будто за ними гнался сам дьявол, спотыкаясь и озираясь через плечо каждые несколько шагов.

– Похоже, работает, – Сэм выдавил улыбку, больше похожую на гримасу боли. Его глаза оставались серьезными, как у человека, который знает: самое страшное еще впереди. Влад расхохотался, и звук его смеха наполнил пустую парковку.

Они вылезли из машины. Влад держал ружье наготове. Каждое его движение выдавало человека, для которого оружие давно стало продолжением тела.

– Мародеры творят беспредел по всему городу. Есть чем защищаться, кроме голых рук? – спросил он, оглядывая периметр с профессиональной внимательностью.

Семен вытащил из кармана пуховика швейцарский нож – маленький красный прямоугольник с крестом на боку. В тусклом свете фонарей лезвие казалось почти игрушечным, безобидным сувениром из лучших времен.

– Лучше, чем ничего, – хмыкнул Влад, но его улыбка говорила об обратном. В этой улыбке читалось все, что он думал о шансах выжить с карманным ножом против тех тварей, что они встретили в метро.

Внутри магазина их встретил хаос апокалипсиса во всей красе. Полки зияли пустотой. Холодильные витрины были разбиты, осколки хрустели под ногами, как первый лед на лужах. Кассы стояли распотрошенные, с выдранными ящиками для денег и разбросанными чеками. От прежнего порядка остались только призраки ценников на пустых полках да запах подгнивающих продуктов, смешанный с металлическим привкусом страха в воздухе.

В дальнем углу магазина группа людей лихорадочно опустошала остатки полок, сметая все подряд в тележки и корзины. Женщина в длинном пуховике, с растрепанными волосами и размазанной тушью, хватала банки консервов, не глядя на этикетки. Рядом пожилой мужчина в потертом пальто набивал рюкзак пачками макарон и крупы, его руки тряслись так сильно, что половина просыпалась мимо. Молодая мать прижимала к груди младенца одной рукой, другой пытаясь затолкать в сумку детское питание и подгузники.

При виде Влада с ружьем паника усилилась. Люди начали спешно выкатывать тележки к выходу, толкаясь и огрызаясь друг на друга. Кто-то уронил бутылку воды – она разбилась, и люди, как испуганное стадо, шарахнулись в сторону от растекающейся лужи. Последним выбежал подросток в школьной форме, прижимая к груди несколько пачек чипсов и газировку – возможно, его первый и последний набег на магазин без родителей. В воздухе повис запах страха – кислый, удушливый, смешанный с ароматом овощей и разлитого алкоголя.

Репин схватил брошенную кем-то тележку, одно колесо которой предательски поскрипывало при каждом повороте. Они направились в отдел с водой, где еще оставались нетронутыми несколько пятилитровых бутылей.

Баренцев держал ружье наготове, пока Семен складывал их в тележку, стараясь не думать о том, как долго может продлиться этот кошмар.

Методично они двигались от полки к полке, собирая все, что могло пригодиться. Консервы отправлялись в тележку с глухим стуком – тушенка, рыба, фасоль. Макароны, крупы, галеты – все, что может храниться долго. Семен добавил несколько упаковок мясных полуфабрикатов, хотя и сомневался, долго ли продержится электричество в городе. Буханки хлеба, шоколадки – много шоколадок, потому что калории и глюкоза могут спасти жизнь. Чай, кофе – потому что даже в конце света хочется оставаться человеком.

Когда они проходили мимо алкогольного отдела, Влад остановился. Его рука потянулась к бутылкам с коньяком, как будто по собственной воле.

– Лекарство, – подмигнул он Семену, засовывая бутылку «Нижегородского Бархата» в боковой карман своей куртки. – От всех болезней.

Внезапно тишину нарушил визг резины у входа в магазин – звук тяжелого транспорта, резко затормозившего на парковке. Баренцев среагировал мгновенно, утянув Репина за ближайший прилавок. Они осторожно выглянули через витрину – черный фургон, похожий на катафалк, с огромной белой буквой «Альфа» на боку, словно шрамом, рассекающим черную краску.

– Твою мать, – прошептал Влад. – Так и знал, что эти ублюдки как-то замешаны во всей этой чертовщине.

Из кабины фургона выскочили трое в черной форме и масках. Двое с автоматами поддерживали третьего, который едва держался на ногах. На его боку расплывалось темное пятно – следы столкновения с военным патрулем на блокпосте.

– …нужны бинты, антисептик, все что найдете! Пуля прошла навылет, но крови много! – голос командира эхом разносился по пустой парковке.

– Похоже, военные все-таки достали одного из них, – прошептал Семен, наблюдая, как группа приближается к входу в магазин. Их ботинки гулко стучали по асфальту, отсчитывая секунды до неизбежной встречи.

Влад прижал палец к губам и показал на служебный выход в дальнем конце магазина. Им нужно было как-то добраться туда, не привлекая внимания вооруженных людей, которые явно не собирались делиться находками из аптечного отдела.

Пригнувшись, они начали медленно продвигаться между стеллажами к служебному выходу. Каждый шаг давался с трудом – приходилось постоянно останавливаться, прислушиваться к звукам и перемещаться только тогда, когда голоса террористов звучали достаточно далеко.

Семен старался дышать как можно тише, а скрипучее колесо тележки казалось сейчас громче сирены воздушной тревоги. Пот стекал по его спине, несмотря на прохладу в помещении.

– Эй! Смотри! – вдруг раздался голос с сильным акцентом. – Тут кто-то есть! А ну-ка, посвети сюда!

– Я что-то слышал в этом направлении, – добавил второй голос, более низкий и хриплый. – Похоже на шаги.

Луч фонаря прорезал полумрак магазина, выхватывая из темноты силуэты Владислава и Семена. Они замерли, как кролики перед удавом. Репин почувствовал, как швейцарский нож в кармане словно потяжелел, напоминая о своем присутствии. Его ладони вспотели, сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук могли услышать все в помещении.

– Стоять на месте! – второй голос прозвучал ближе, жестче. – Руки вверх! Медленно! И без глупостей, если жить хотите!

Баренцев плавно поднял руки, его двустволка оказалась в руках одного из боевиков – коренастого мужчины с глубоким шрамом через всю левую щеку. Маска была порвана. Шрам был красноватым, свежим, словно недавно зажившим и начинался у левого глаза, а заканчивался возле горла на шее.

– На колени! Оба! – скомандовал человек со шрамом, тыча в них стволом отобранного ружья. – Быстро! И руки за голову!

Семен опустился на колени, чувствуя, как острые осколки разбитых бутылок впиваются даже через джинсы. Влад опустился рядом, сохраняя на лице невозмутимое спокойствие. Его глаза, однако, непрерывно сканировали помещение, оценивая ситуацию. Репин заметил, как его спутник едва заметно кивнул в сторону пожарного выхода.

– Кто такие? – спросил главный, тот самый, что говорил по рации. Его лицо было наполовину скрыто черной банданой, но глаза смотрели цепко, оценивающе. – Что делаете здесь в такое время? Отвечать быстро и честно!

– Местные мы, – спокойно ответил Баренцев, словно вел светскую беседу. – За продуктами пришли, как все. Времена неспокойные. Слышали стрельбу на улице, вот и решили переждать здесь.

– А может, вы шпионы? – прищурился второй боевик, нервно поглядывая в окно. – Может, за нами следите?

– Зачем ружье? – прищурился человек со шрамом, поигрывая двустволкой. – Для простых покупателей слишком хорошо вооружены.

– Защищаться от этих тварей, – Влад пожал плечами. – Сами видите, что творится. Я свой дом и семью защищать должен.

Один из террористов начал обыскивать их, грубо ощупывая карманы и одежду. Его руки дрожали от напряжения. Семен затаил дыхание, когда чужие руки скользнули по его карманам, но швейцарский нож, спрятанный в потайном кармане пуховика, остался незамеченным.

Боевики переглянулись. Тот, что был ранен, тяжело опустился на пол у кассы, прижимая рану. Его дыхание было тяжелым, прерывистым. Кровь уже пропитала его куртку и начала собираться лужицей на полу. Он что-то простонал на своем языке.

– Что с ним случилось? – спросил Влад, кивая на раненого. – Может, помощь нужна?

– Много вопросов задаешь, старик, – огрызнулся человек со шрамом, угрожающе надвигаясь на Влада. – Еще слово, и я тебе язык укорочу.

Двое террористов начали переговариваться между собой на языке, который Репин не мог определить – что-то среднее между фарси и узбекским. По крайней мере ему так показалось – в языках он был совсем не силен. А уж в языках Центральной Азии – и подавно.

Говорили они быстро, отрывисто, иногда переходя на шепот. В их голосах звучало напряжение. Один постоянно поглядывал в окно, второй нервно теребил ремень автомата.

– Шеф, давай их убьем, – вдруг произнес один из них на ломаном русском. – Много видели. Проблема будет. Лишние свидетели нам не нужны.

Главарь что-то резко ответил на своем языке, и спор разгорелся с новой силой. Семен уловил только отдельные русские слова, вплетенные в незнакомую речь – «аптечка», «машина», «птицы», «альфа». Спорили они все громче, размахивая руками и почти забыв про пленников.

– Тихо! – вдруг рявкнул главарь, переходя на русский. – Сначала разберемся с Рустамом. Потом решим, что с ними делать.

Время тянулось мучительно медленно. Колени ныли от холодного пола и осколков, руки затекли.

Один из террористов, с автоматом на ремне, методично потрошил аптечный отдел, бросая бинты и лекарства в пакет. Другой, главарь, держал их под прицелом автомата, нервно поглядывая то на часы, то в окно. За стенами магазина иногда слышались отдаленные выстрелы.

– Воды… – простонал раненый Рустам, его голос был слабым и хриплым. – Пить… Аллах милостивый, дайте воды…

– Можно я дам ему воды? – спросил Репин, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее. – И вообще я могу помочь. Я врач. У него серьезное ранение.

– Какой еще врач? – подозрительно спросил главарь, делая шаг вперед. – Откуда мне знать, что ты не лжешь?

– Стоматолог, – ответил Семен. – Но базовую медицинскую помощь оказать смогу. У него явное пулевое ранение, нужна срочная помощь. Без нее он может истечь кровью.

Главарь, тот самый человек со шрамом, держал двустволку Баренцева небрежно, почти равнодушно – явно привыкший к более современному оружию. Он снова что-то быстро сказал на своем языке, в его голосе звучало раздражение. Было видно, что каждая минута промедления его нервирует все больше.

– Хорошо, – наконец сказал главарь, проведя рукой по лицу. – Помоги ему. Только без глупостей. Дернешься – пристрелю. И твоего друга тоже.

Террорист с автоматом подоспел как раз вовремя, и кинул на конвейерную ленту бинты и обезболивающее.

Семен медленно поднялся, чувствуя, как покалывают затекшие ноги. Владислав, воспользовавшись моментом, как бы невзначай полез в карман куртки, делая вид, что разминает затекшие мышцы. Его движения были настолько естественными, что не вызвали подозрений.

Пока Репин осматривал рану Рустама, его рука незаметно скользнула к потайному карману. Швейцарский нож казался единственной надеждой на спасение.

Рана была серьезной – пуля прошла навылет через мягкие ткани бедра, задев артерию.

– Мне нужно промыть рану, – сказал он, поворачиваясь к Баренцеву.

– У меня тут как раз есть чем…

Все произошло одновременно. Влад выхватил бутылку коньяка и с размаху ударил ею человека со шрамом по голове. В тот же момент Семен вонзил швейцарский нож в бедро боевика, державшего автомат – прямо в артерию. Уроки анатомии не прошли даром. Стекло разлетелось вдребезги, алкоголь брызнул во все стороны, смешиваясь с кровью и криками боли.

– Сука! Убью! – заорал раненый боевик, хватаясь за голову.

Двустволка выпала из ослабевших рук боевика, и Влад, несмотря на свой возраст и диагноз, змеей скользнул за ней.

Он подхватил ружье в падении, перекатился за прилавок и выстрелил дважды. Первый выстрел попал главарю в ногу, второй – в плечо боевика с автоматом, разворотив часть бронежилета, заставив того рухнуть с криком боли.

Раненый Рустам попытался достать пистолет, но Семен, выдернув нож из бедра первого боевика, ударил его рукоятью в висок, вложив в удар весь страх и адреналин последних минут.

– Бежим! – крикнул Баренцев, хватая тележку с продуктами. – Сейчас здесь будет жарко!

Они вылетели через служебный выход под звуки выстрелов и крики боли. Последнее, что слышал Репин, был поток ругательств на незнакомом языке, смешанный с запахом пороха, крови и разлитого коньяка.

Они вылетели на парковку, толкая перед собой тележку с припасами. Позади раздались выстрелы – боевики пришли в себя быстрее, чем ожидалось. Пули свистели над головами, высекая искры из асфальта и брошенных машин.

Влад развернулся на бегу, вскидывая двустволку. Первый выстрел прогремел как удар грома, заставив нападавших нырнуть за укрытие. Второй выстрел разнес витрину магазина над их головами, осыпав осколками стекла.

– Получайте, суки! – прорычал старик, на ходу перезаряжая ружье. – К машине, Семен! Живо!

Они петляли между брошенными автомобилями, используя их как прикрытие. Репин толкал тележку, чувствуя, как рубашка прилипает к спине от пота.

Боевики перегруппировались, пытаясь зайти с флангов. Один из них, прихрамывая, выскочил из-за угла магазина с автоматом наперевес. Влад среагировал мгновенно – двустволка рявкнула в третий раз, сбивая террориста с ног.

– Аллаху акбар! – донеслось со стороны магазина, и новая очередь прошила воздух над их головами.

– Пригнись! – крикнул Владислав, снова стреляя. Четвертый выстрел разворотил капот машины, за которой прятался один из нападавших. – Давай, давай! Еще немного!

Они добежали до Рено, и Семен лихорадочно начал перегружать припасы в багажник. Бутылки с водой, консервы, упаковки с едой – все летело внутрь в беспорядке. Влад прикрывал их, расстреляв последние два патрона. Один из выстрелов попал точно в цель – боевик, высунувшийся из-за колонны, рухнул с простреленным плечом.

– Садись! – Баренцев запрыгнул за руль, едва Репин захлопнул багажник. – Держись крепче!

Двигатель взревел, и машина рванула с места, визжа покрышками. Одна пуля пробила багажник, другая раскрошила боковое зеркало. Семен пригнулся, чувствуя, как осколки сыплются ему за шиворот.

Рено вылетел на главную дорогу, оставляя позади крики ярости и беспорядочную стрельбу. Влад вел машину как настоящий гонщик, лавируя между брошенным транспортом.

Когда звуки выстрелов стихли, старик усмехнулся и, не отрывая взгляда от дороги, произнес:

– Ну что, теперь можно и твою подружку навестить. В стоматологии, говоришь?

Репин вздрогнул, осознавая, что Владислав все понял. Понял настоящую причину, по которой ему так нужно было попасть в клинику. В его тоне слышалась странная смесь понимания и иронии – словно старый охотник давно раскусил все его секреты, но решил подыграть до поры до времени.

Глава 5: «У малой птахи – сердце в страхе»

Всего одну серию «Звере-шариков» назад это была гостиная. Огромная: попробуй добежать до другого угла – споткнешься на счет «два». Со светлыми стенами: как молочная река. С диваном и креслами: цвета ягодного киселя.

Это была гостиная, не прощальный зал.

Всего одну серию «Звере-шариков» назад агонии не было. Двоюродная бабушка расставляла на кухне тарелки. Три, как обычно в вечер пятницы. В квартире царствовал аромат запеченной индейки с картошкой, как знамение неминуемого возвращения дедушки. Так пахнет ожидание.

Запеченной индейкой, не подгоревшим мясом.

Всего одну серию «Звере-шариков» назад паническая атака еще не родилась. Все было нормально. Абсолютно нормально. Солнце за окном, как опытный фокусник, спрятало в рукав сумерек последний луч. Барашек с Пингвиняшем – двое плюшевых простофиль с планеты Кресландия – спорили о маршрутах через космос, стоя на ковре из чьей-то шерсти. Мягким, как облако, застрявшее в гостиной.

Пингвиняш, не гигантский человеко-ворон.

Когда ты видишь настоящего монстра, мультяшные персонажи теряют свою магию навсегда.

– Нет, господин Пингвиняш, сегодня мы не полетим на воздушном шаре! Он порвался, – воодушевленно воскликнула Аделина Баренцева, поднося куклу барашка к кукле пингвина.

Телевизор бормотал на фоне – старый мультик, который она видела столько раз, что может проговаривать реплики наизусть. Учебники лежали на столе, домашка сделана час назад. Примерная девочка. Потому что: если ты не будешь примерной девочкой, кто знает, что еще может развалиться в твоей жизни?

Кукла-пингвин с потертым мехом и пластиковыми глазами-бусинами. Это все, что у нее осталось от прошлого. Прошлого, где папа не сидел за решеткой за то, что пытался раздобыть денег на лечение деда нечестным путем. От той жизни, где мама не глотала таблетки горстями, запивая их дешевым вином, не выдержав одиночества и безысходности.

Пингвиняш теперь жил с ней и дедом в маленькой квартирке на окраине города. Старая, но чистая и уютная – эта квартира стала их убежищем от жестокой реальности.

Дедушка часто гладил внучку по голове и шептал, что все будет хорошо. И Аделина верила – не могла не верить, глядя в добрые морщинистые глаза. А пингвин молча наблюдал с полки, храня в себе воспоминания о счастливых днях и надежду на лучшее будущее.

По ночам, когда деда Влад думал, что внучка спит, девочка слышала тихие всхлипы с кухни под звон стеклянной посуды. Она крепче прижимала к себе потрепанного пингвина и беззвучно плакала вместе с дедом, мечтая о том дне, когда папа вернется домой, а мама снова станет прежней – веселой и любящей.

Бабушка Жанна, двоюродная бабуля Аделины, часто навещала их. И сегодня она вернулась домой, когда маленькая стрелка часов уже прошла половину пути между шестеркой и семеркой. По пятницам она всегда приходила в одно и то же время, словно заведенная кукла из старинной шкатулки. Даже соседи сверяли по ней часы – «О, Жанна Михайловна идет, значит без пятнадцати семь». В подъезде пахло жареной рыбой от квартиры напротив и кошачьей переноской, которую только что пронесла мимо соседка с третьего этажа.

Она открыла дверь своим ключом – старым латунным, с головкой в виде ромбика. Этот ключ ей когда-то давно вручил дедушка, еще до того, как его руки начали дрожать.

Бедный дедуля. За последние два года с ним случилось столько грустных вещей. Сначала он потерял свою любимую жену Нину – бабушку, которую Аделина обожала всем сердцем. Она умерла от аневризмы грудного отдела так внезапно, что никто не успел попрощаться.

А потом и сам дедушка начал угасать. Он бы до сих пор играл с ней в «Монополию» и готовил блинчики с малиновым вареньем, если бы не эта злая болезнь, постепенно обездвиживая его руки. И когда доктора в своих хрустящих белых халатах стали говорить страшные слова «ухудшение» и «прогрессирование» все чаще, к тому моменту дедушка стал похож на одну из кукол Аделины со скрюченными пальцами.

Тут-то на помощь и пришла сестра деда – Жанна Баренцева, которую Аделина очень любила. Она развелась много лет назад и сразу же вернула себе старую фамилию, как будто хотела совсем забыть про бывшего мужа. Тот словно растворился в воздухе, когда она начала запивать грустные истории своих пациентов коньяком. Но вскоре она все же взяла себя в руки и бросила пить насовсем.

Теперь она ведет клуб для анонимных пьяниц и помогает другим людям справиться с этой проблемой. Она говорит, что быть психологом – это совсем не так круто, как показывают в кино. На самом деле приходится целыми днями выслушивать бесконечные истории других людей, и к вечеру голова становится такой тяжелой, будто в нее налили воды.

– Аделиночка, я дома, – крикнула бабушка, когда вошла в квартиру.

Медицинский, где она преподавала два раза в неделю и вела курсы для бывших пьяниц был в двух шагах. Вон он – просто выгляни в окно со второго этажа.

Бабушка Жанна прошла на кухню, шурша пакетом.

Шоколадные яйца и леденцы из ближайшего магазина для любимой внучки. Обнимания и ласковые слова. Ее любимое ток-шоу по телевизору на кухне и противень с огромной индейкой в фольге. Ничего необычного. Обычный вечер пятницы.

Желтый свет лампы над столом делал ее седеющие волосы золотистыми. Она начала резать картошку – методично, ровными кубиками. Из духовки тянуло ароматом индейки с розмарином и чесноком – запах такой вкусный, что у Аделины заурчал живот. Старые часы на стене, которые дедушка привез из своей последней командировки в Москву, мерно отсчитывали секунды.

На подоконнике стояли горшки с пряными травами – любимое бабушкино увлечение, которое она принесла и в их дом. Базилик, тимьян, розмарин – запахи смешивались с ароматом готовящейся индейки. Бабушка Жанна всегда говорила, что готовка – это как алхимия, где каждая специя – это магический ингредиент, способный превратить простые продукты в золото вкуса. Но сегодня что-то было не так с этим волшебным процессом.

Аделина заметила, как бабуля все чаще останавливается и смотрит на свою правую руку. Там, чуть выше запястья с браслетами, была странная ранка – красная и припухшая, похожая на след от укола огромной иглой или, может быть, от крошечного копья.

Вокруг ранки расползались темные точки, похожие на россыпь чернильных капель. Аделина могла поклясться, что каждый раз, когда она смотрела на руку бабушки, этих точек становилось больше, будто кто-то невидимый рисовал их ручкой.

– Бабуль, что с твоей рукой? Это выглядит страшно, – прошептала Аделина, теребя край своей футболки с единорогом. – Может, надо к врачу? Или хотя бы помазать чем-нибудь?

Бабушка на секунду замерла, ее нож застыл над недорезанной картошкой. В кухне повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов и гудением холодильника. Капля воды из плохо закрытого крана упала в раковину с громким «плинь».

– Все хорошо, солнышко, – улыбнулась бабушка, но улыбка вышла какой-то кривой, неестественной. Ее глаза будто остекленели. – Просто царапина. Наверное, поцарапалась, когда несла папки на работе. Ты же знаешь, какие у нас в университете тяжелые двери.

– Но она какая-то странная… И эти черные точки… Они как будто двигаются, бабуль! Я видела!

– Тебе кажется, милая. Просто тени так падают, – бабушка попыталась рассмеяться, но смех вышел хриплым и каким-то надломленным.

– Аделиночка, – бабушкин голос дрогнул, – иди поиграй с Пингвиняшем. Я позову тебя, когда ужин будет готов. И… и не открывай окна, хорошо? На улице… прохладно.

Аделина побежала в гостиную, прижимая к груди потрепанного плюшевого пингвина. Его правый глаз-пуговица давно болтался на ниточке, а на животе была заплатка из старого маминого платья – единственная вещь, которая осталась у Аделины на память о ней. Мама всегда говорила, что у Пингвиняша особенная магия – он отгоняет плохие сны и защищает от монстров. Но сейчас, почему-то, даже крепко прижимая его к себе, Аделина чувствовала, как по спине бегут мурашки.

За окном сгущались сумерки. Туман наползал со стороны парка – густой и серый, как дым от древних костров. Он растекался между домами подобно призрачной реке, заполняя каждую улицу и переулок. Даже медицинского университета, где бабушка учила студентов-психологов премудростям человеческой души, не было видно за этой непроницаемой завесой.

Вдруг в тумане что-то промелькнуло – огромное, размером с мотоцикл, с очертаниями, похожими на гигантскую птицу. Или человека с крыльями?

Силуэт был размытым, как будто сам туман формировал его контуры.

Оно двигалось неестественно быстро для своих размеров, словно кто-то перематывал пленку. В какой-то момент существо, казалось, повернуло голову в сторону их окна, и Аделине показалось, что она увидела глаза – огромные, светящиеся красным, как стоп-сигналы.

Аделина подбежала к подоконнику, оставляя следы маленьких ладошек на стекле. Она вглядывалась в белесую мглу, но существо исчезло так же внезапно, как появилось. Только где-то вдалеке прозвучал странный крик – не похожий ни на что, что она слышала раньше. Он был одновременно похож на скрежет металла и на человеческий вопль, от которого волосы на затылке встали дыбом.

И тут произошло нечто по-настоящему жуткое: оба телевизора – новенький смарт-телевизор в гостиной и старенький Самсунг на кухне – одновременно замигали.

Сначала изображение просто поплыло, превращая веселых мультяшных героев в размытые пятна. Потом экран погас, погрузив комнату в полумрак, а когда вспыхнул снова, вместо веселого мультика про Звере-шариков появилось объявление желтыми буквами на черном фоне.

«ВНИМАНИЕ! СОХРАНЯЙТЕ СПОКОЙСТВИЕ И НЕ ПОКИДАЙТЕ ВАШ ДОМ!», – первая строчка казалась больше остальных, она словно кричала с экрана. «Ситуация под контролем, военные и полиция принимают все необходимые меры. Все дороги из города будут перекрыты до окончания карантина. Нарушители будут арестованы. Никому не открывайте дверь. Дверные и оконные проемы вашего дома лучше усилить досками». Последняя фраза мигала особенно настойчиво: «Повторяем: не покидайте ваш дом и не посещайте места больших скоплений людей».

А потом, совсем мелким шрифтом, внизу экрана появилась еще одна строчка, которая захватила дыхание Аделины: «Если вы подверглись нападению птиц и получили ранения или любого рода отметины на коже, немедленно сообщите по номеру горячей линии».

Объявление мигало в тишине, которая внезапно стала такой глубокой, что Аделина могла слышать, как колотится ее сердце – быстро-быстро, как у маленького перепуганного кролика. В этой тишине каждый звук казался оглушительным: тиканье часов, гудение холодильника, шорох занавески от легкого сквозняка.

Где-то на кухне звякнул нож, выпавший из бабушкиной руки, и этот звук в гробовой тишине прозвучал как удар колокола. А потом раздался приглушенный стон – такой тихий, что Аделина сначала подумала, что ей показалось. Но нет. Это точно был бабушкин голос. И он звучал… странно. Совсем не так, как обычно. Было в нем что-то… птичье? А потом эти звуки стали нарастать и вскоре превратились в дикие крики, которые разносились по всей квартире, внушая в девочку ледяной ужас. Они были нечеловеческие, чужие, хотя в них до сих пор сохранялись отголоски знакомого бархатного тембра.

– Бабушка… – тихо произнесла Аделина и медленно зашагала в сторону коридора сжимая в руках Пингвиняша.

В этот момент с кухни послышались шаги. Но они сопровождались таким жутким скрежетом, будто что-то большое царапало ламинат пола.

Эти жуткие шаги приближались, становясь все громче и отчетливее. Аделина инстинктивно отступила назад, чувствуя, как холодный страх сковывает все ее тело. Что-то неумолимо двигалось в ее сторону.

Существо, смесь бабушки и нечто напоминавшего гигантского ворона, медленно показалось в дверях. Оно вдруг замешкало и остановилось в коридоре возле шкафа с зеркалом. Разглядывая свое отражение, из его горла невольно стали вылетать очередные крики, от которых стыла кровь в жилах. Только теперь в них слышались надрывные ноты отчаяния и страха.

Ужасное создание затрясло головой, словно пыталось убрать из виду свое отражение. Оно медленно развернулось и вошло в гостиную, и Аделина почувствовала, как ужас сковывает каждую клеточку ее тела. На его ногах, там, где раньше были домашние тапочки с вышитыми елочками, теперь красовались огромные чешуйчатые серповидные когти. Они царапали паркет при каждом шаге, словно кто-то проводил по полу острыми ножами.

Теперь все ее тело было усеяно черными точками, похожими на россыпь чернильных капель. Они пробивались сквозь кожу прямо на ее глазах. Аделина с замиранием сердца наблюдала, как эти точки увеличивались, прорастали сначала пушком, а тот, в свою очередь, потом превращался в глянцево-черные перья.

Создание увеличивалось в размерах прямо на ее глазах. Девочка слышала приглушенный, отвратительно тошнотворный звук, с которым росла грудная клетка, а ноги меняли форму, превращаясь в птичьи лапы. Кости перестраивались с влажным хрустом.

Лицо существа, которое раньше было бабушкой, претерпевало самые страшные изменения. Ее нос, с маленькой родинкой сбоку, вытягивался и твердел, превращаясь в изогнутый клюв. А глаза, всегда такие добрые и лучистые, наливались жутким желтым свечением, словно два янтаря, подсвеченные изнутри адским пламенем. Морщинки вокруг глаз, которые всегда придавали бабушкиному лицу такое доброе выражение, теперь превращались в глубокие борозды. Волосы бабули выпали, оголяя скальп и теперь, казалось, вся кожа ее головы – да и самого лица – загрубела и стала похожа на холодный мрамор.

Девочка застыла в оцепенении, не в силах отвести взгляд от существа, которое еще несколько минут назад было ее любимой бабушкой. От той, что рассказывала сказки перед сном, от той, что всегда знала, как утешить и поддержать. Теперь перед ней стояло нечто среднее между человеком и птицей, и с каждой секундой человеческого в нем становилось все меньше и меньше, словно сама суть бабушки утекала, как вода сквозь пальцы.

– Прости меня, солнышко… я… я не хотела, чтобы ты это видела… – прохрипело существо голосом, в котором едва угадывались родные интонации. Слова давались ему с трудом, они словно застревали где-то между клювом и человеческими голосовыми связками, превращаясь в жуткую смесь шипения и карканья. – Беги… пока… пока я еще помню, кто я… пока не стало… слишком поздно… – последние слова потонули в птичьем клекоте, и существо рухнуло на пол, сотрясая комнату своим падением.

Аделина, словно очнувшись от кошмарного сна, со слезами на глазах подбежала к распростертому телу. Но тут же отпрянула, увидев, что метаморфоза продолжается, даже когда существо находилось без сознания. На ее глазах бабушка превращалась в гигантского ворона, размером больше человеческого роста. Только голова все еще оставалась непокрытой перьями, приобретая странный мраморный оттенок, будто старинная статуя, а руки… О боже, руки превратились в чешуйчатые когтистые отростки, похожие на ветки, сброшенные старым деревом.

Ее одежда не выдержала трансформации. Зеленоватый пиджак, который так элегантно подчеркивал ее осанку, разорвался по швам, обнажая покрытую перьями кожу. Шелковая темно-синяя блузка, превратилась в лохмотья. Серая юбка расползлась по швам, не выдержав напора растущих перьев. Жемчужное ожерелье, лопнуло, и белоснежные бусины раскатились по полу, отражая желтоватый свет лампы. Удивительно, но модные браслеты фирмы «Афродита», все еще сверкали на изуродованных конечностях.

Не зная, что делать, Аделина бросилась в спальню за телефоном, спотыкаясь о разбросанные игрушки. Может быть, дедушка знает, что делать? Может, это какой-то страшный сон, и дедуля разбудит ее?

Оказавшись в спальне, она кинула Пингвиняша на постель, а сама схватила телефон со столика. Трясущимися пальцами она пыталась набрать номер, но сотовый показывал только «Нет сети». Снова и снова она нажимала кнопку вызова, пока экран не начал расплываться от ее слез.

И тут из гостиной донесся оглушительный птичий крик – такой громкий, что задребезжали стекла в окнах и зазвенела посуда в серванте. Существо очнулось. Топот лап по коридору приближался, сопровождаемый скрежетом когтей по паркету и шелестом огромных крыльев о стены. Каждый шаг существа отдавался вибрацией через пол.

Аделина захлопнула дверь и повернула замок, молясь, чтобы тот выдержал. Ее сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Прижавшись спиной к двери, она крепко зажмурилась, пытаясь проснуться от этого кошмара. Но это была не сказка, не страшный сон – это была реальность, в которой ее любимая бабушка превратилась в чудовище из древних легенд. За дверью раздалось хриплое дыхание, и Аделина почувствовала, как по ту сторону что-то огромное принюхивается, царапая когтями дверное полотно.

Вдруг сквозь страх и панику Аделина почувствовала запах – горький, едкий запах подгорающей индейки. Духовка! Бабушка оставила индейку в духовке, и теперь та начала дымиться. Новая волна ужаса накрыла девочку – если начнется пожар, они обе погибнут в ловушке. Мысли лихорадочно метались в голове, пока она пыталась придумать, что делать дальше.

За дверью раздавался скрежет когтей, а затем снова – принюхивающийся звук. Существо тоже почуяло запах горелого. Послышалось хлопанье крыльев, и шаги удалились в сторону кухни.

Аделина прислушалась. Из кухни донеслись странные звуки: щелчок духовки, звон металлической формы о столешницу, шорох крыльев. Даже превратившись в монстра, бабушкины инстинкты остались при ней – она спасала их ужин от возгорания. Эта мысль показалась Аделине абсурдной.

Через несколько минут, показавшихся вечностью, девочка осторожно приоткрыла дверь. В квартире пахло подгоревшим мясом, но не пожаром. Из кухни доносилось тихое курлыканье – почти как бабушкино мурлыканье, когда она готовила. Почти… но не совсем. Знакомая мелодия теперь звучала искаженно, словно через поврежденный динамик старого радио.

Существо сидело на корточках перед открытой духовкой. Его огромные крылья были сложены за спиной, а руки-ветки держали прихватки – те самые, с вышитыми котятами, которые бабушка купила на прошлой неделе. Индейка, почерневшая сверху, но не сгоревшая, лежала на столе. Монстр повернул голову к Аделине, и в его желтых глазах промелькнуло что-то… знакомое. Тот же заботливый взгляд, которым бабушка всегда встречала внучку после школы.

– Ба… бабушка? – прошептала девочка, не зная, стоит ли бежать или остаться. Ее голос дрожал, а ноги словно приросли к полу.

Существо издало странный звук – между карканьем и вздохом – и медленно кивнуло. Где-то там, под перьями и когтями, все еще оставалась ее бабушка. В этот момент Аделина почувствовала, как страх немного отступает, уступая место другому чувству – надежде.

Но в этот самый момент оглушительный звон разбитого стекла и шум искореженного металла оконной рамы заставил их обеих вздрогнуть. Прямо в их кухонное окно влетело нечто огромное – еще один ворон. В отличие от бабушки-птицы, этот был полностью покрыт черными перьями, а его глаза горели кроваво-красным светом. Он издал пронзительный крик и ринулся к Аделине, выставив вперед острый как кинжал клюв. Температура в комнате словно упала на несколько градусов.

Бабушка-птица с невероятной скоростью метнулась наперерез, загораживая внучку своим телом. Два чудовища сцепились в жестокой схватке. Индейка с грохотом полетела на пол, разбрасывая картофель и розмарин. Кухонный стол перевернулся, стулья разлетелись в стороны.

Внезапно снаружи раздался еще один крик – на зов собрата прилетел третий ворон. Он влетел через разбитое окно, осыпая осколками пол. Бабушка-птица, занятая схваткой со вторым вороном, не успела среагировать. Ее перья встали дыбом, когда она осознала опасность для внучки.

– Беги! – прохрипела она почти человеческим голосом.

Аделина бросилась к спальне, чувствуя позади себя те же клацающие шаги, царапающие пол. Только эти были мощнее и быстрее.

Она влетела в комнату и захлопнула дверь за мгновение до того, как в ту врезалось массивное тело. Замок щелкнул, и девочка отскочила назад, тяжело дыша. Из кухни доносились звуки яростной борьбы, звон разбивающейся посуды и птичьи крики. Каждый удар, каждый крик отдавался в ее сердце болью за бабушку, оставшуюся там, снаружи, один на один с двумя чудовищами.

Времени было мало: с той стороны послышался крик чудовищного ворона. Его когти царапали паркет, а клюв стал стучать по двери. Каждый удар отдавался дрожью во всем теле Аделины.

Где-то далеко, из кухни, доносились звуки битвы – бабушка-ворон отчаянно сражалась с другим противником, не в силах прийти на помощь внучке. Звон разбитой посуды смешивался с хриплыми криками и шумом бьющихся крыльев, а иногда слышался треск разрываемой мебели.

Но вдруг с кухни раздался такой душераздирающий крик, после которого звуки борьбы резко оборвались. Это был крик существа, которое раньше было его бабушкой и прозвучал он так устрашающе, что заставил замереть даже ворона по ту строну двери. Но что именно произошло? И что за крик это был? Что он значил? Думать обо всем этом сейчас было совершенно некогда.

Аделина открыла гардероб, достала оттуда дедушкину одежду и начала связывать рукава одной вещи к другой. Старый охотничий жилет с множеством карманов, пропахший порохом и лесом, с потертыми пуговицами из оленьего рога. Теплый свитер с заплатками на локтях, который дедушка надевал в самые холодные дни охоты. Любимая рубашка в клетку, с небольшой дыркой от искры костра на рукаве.

В памяти всплыла история той девочки – пятнадцатилетней, которую родители наказали и не выпускали из дома. Она пыталась спуститься с девятого этажа по такой же самодельной веревке, привязанной к ограждению балкона, чтобы встретиться с мальчиком. Веревка развязалась на уровне седьмого этажа… Но в случае Аделины это могло сработать – второй этаж не так страшен, хотя сердце все равно замирало при мысли о спуске.

Веревка была готова – неровная, но крепкая цепочка из рукавов и штанин, связанных двойными узлами. Дедушкина дубленка оказалась тяжелой и неуклюжей, пахнущая порохом и дымом охотничьих костров, с потертым воротником из овчины и глубокими карманами. Она помнила, как дедушка носил ее на зимнюю охоту, как учил ее различать следы зверей на снегу – «Смотри, Адель, вот здесь прошел заяц, а там – лиса кралась».

На балконе она нашла его охотничьи сапоги, потрескавшиеся от времени и множества походов, но все еще хранившие запах кожи, лесной хвои и долгих походов по заснеженному лесу. На подошве одного до сих пор виднелся след от капкана, в который дедушка однажды чуть не попал.

Дрожащими руками она привязала веревку к ограждению балкона, проверив узел несколько раз – как учил дедушка, когда они ставили силки на зайцев в морозном лесу. «Трижды проверь узел, Адель, от этого зависит удача охотника,» – говорил он, показывая, как правильно затягивать петлю. «Узел – это как рукопожатие. Он должен быть крепким, но не удушающим.» Сейчас от этого зависела ее жизнь.

Пингвиняш, ее верный плюшевый друг, занял свое место в кармане дубленки, рядом с найденной там старой гильзой от патрона. Аделина посмотрела вниз – второй конец веревки лежал на заснеженной земле, слабо освещенной желтоватым светом из окон.

За дверью спальни, после короткой передышки, удары, снова возобновились и становились все сильнее и яростнее. Чудовищный ворон бился о преграду с такой силой, что петли начали расшатываться, а дерево трещало, готовое поддаться в любой момент. Щепки летели во все стороны, и в образовавшихся трещинах иногда мелькал жуткий красный глаз существа.

Из кухни послышались шаркающие шаги и вновь прозвучал знакомый крик-клекот. Шаги приближались. Вскоре чудовище по ту сторону двери прекратило ее колошматить, развернулось в коридор, в сторону бабушки-птицы и, будто испугавшись, пригнула голову к полу, после чего жалобно закаркало.

Но Аделине было уже не до этого. Собравшись с духом, она начала медленно спускаться. Ладони скользили по ткани, покрываясь потом несмотря на холод, а сердце колотилось как безумное. Холодные порывы ветра забирались под рукава дубленки, заставляя кожу покрываться мурашками.

Когда до земли оставался примерно метр, веревка предательски затрещала, грозя развязаться. Аделина почувствовала, как узел начинает ослабевать, и, не раздумывая, оттолкнулась от стены и прыгнула. Она неуклюже приземлилась, оказавшись по колено в глубоком и твердом снегу.

Спотыкаясь в огромных дедовых охотничьих сапогах, которые при каждом шаге грозили соскользнуть с ног, она обогнула дом и побежала к медицинскому университету – огромному серому зданию, чьи окна светились желтыми квадратами в темноте, словно соты гигантского улья.

За ним, в паре километров, находилась плотина, чья темная громада едва угадывалась в тумане этих сумерек, а за ней – спасительный лес, где они часто охотились с дедушкой по выходным. Там, в глубине леса, на их любимой поляне (той самой, где они однажды видели семейство оленей) стоял охотничий шалаш, который они построили прошлым летом из веток и старого брезента от палатки. Дедушка научил ее, как правильно укреплять стены и маскировать вход ветками, чтобы даже опытный охотник не заметил убежища.

Именно это место казалось сейчас единственным безопасным убежищем во всем мире. Аделина бежала изо всех сил, увязая в снегу по щиколотку и постоянно оглядываясь на темные окна родной квартиры, где все еще шла битва.

Морозный воздух обжигал легкие при каждом вдохе, превращая каждый выдох в облачко пара, которое тут же уносил ветер. Клубы пара вырывались изо рта с каждым прерывистым выдохом, а в ушах стучала только одна мысль: «Быстрее, быстрее, быстрее…» Пингвиняш в кармане дубленки подпрыгивал в такт ее шагам, словно подбадривая: «Беги, Адель, беги!».

Глава 6: «Пролетая над Кремлем и пушкой»

Лилия Громова держала деревянную ракетку в левой руке, склонившись над столом для настольного тенниса. Ее волосы цвета черного дерева были собраны в аккуратный хвост, а на запястье поблескивали винтажные часы «Заря» – подарок отца на выпускном в медицинском университете. Она сосредоточенно наблюдала за короткостриженым мужчиной через потертую сетку стола.

Дмитрий, ее сослуживец, подбросил белый пластиковый мяч, прицелился и резко ударил. Шарик описал короткую дугу над сеткой. Лилия среагировала мгновенно – резкий шаг вправо, разворот корпуса, точный удар. Дима на долю секунды замешкался, но все же успел коснуться мяча кромкой ракетки.

Они обменялись еще несколькими ударами. Стук мяча о стол смешивался с шумом вентиляции и возгласами коллег за соседними столами. Капли пота стекали по шее Лилии под воротник форменной рубашки. Наконец она поймала момент и нанесла решающий удар – мяч, едва задев край стола, улетел в сторону. Дмитрий рванулся за ним, но не успел.

– Партия, Дмитрий Саныч! – объявила Лилия, поправляя фуражку с кокардой МЧС. В ее голосе слышалась легкая насмешка.

– Эх, еще бы чуть-чуть! – Дмитрий покачал головой, глядя на соседние столы, где разворачивались свои баталии. Спортзал наполняли звуки игры – стук мячей, скрип кроссовок по паркету, азартные выкрики игроков.

– Теперь счет 3—1 в мою пользу, – напомнила Лилия, собираясь начать новую партию. Но телефонный звонок прервал игру – наушник в ее ухе тихо пискнул.

– Да, Анна Павловна, сейчас подойду, – ответила она. Трудовая книжка ждала в отделе кадров – последняя формальность перед уходом.

– Может, все-таки останешься? – в голосе Дмитрия звучала искренняя надежда.

– Нет, теперь решено: без возврата я покину родные края, – Лилия мягко улыбнулась и направилась к выходу. Ее шаги смешивались с непрекращающимся стуком теннисных мячей.

Лилия вышла в коридор и направилась к лестнице. Она поднялась по ступенькам. Звуки шагов рикошетили в пустом лестничном пространстве, отделанного керамикой. Третий этаж встретил ее длинным коридором с рядами одинаковых дверей. Табличка «Отдел кадров» была третьей по счету.

Пальцы Лилии замерли в миллиметре от дверной ручки, когда низкий гул вертолетов за окном коридора заставил ее остановиться: на горизонте завис целый рой военных машин. Штук десять не меньше. Их черно-зеленые силуэты четко вырисовывались на фоне бледного неба. И все они держали курс сюда, на базу МЧС, расположенную недалеко от городка под названием Бор.

«Что здесь забыли военные?» – Лилия Громова нахмурилась, наблюдая, как массивные машины неотвратимо приближаются к базе. Складка между бровями становилась все глубже.

Она тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли. "Хотя… какая мне разница? Я уже здесь больше не работаю,» – напомнила она себе и решительно повернула ручку двери.

Анна Сергеевна, начальница отдела, встретила ее с материнской заботой во взгляде.

– Точно не передумала? Таких, как ты сложно отыскать, – прозвучал знакомый нежный голос.

– Да, меня ждет Москва, – Лилия старалась говорить уверенно. – Новая квартира, новый город, новая жизнь, в конце концов.

Она и сама не знала, убеждала она начальницу или себя.

Нижний Новгород, когда-то такой родной и теплый, теперь казался городом призраков. За каждым углом – воспоминания: по этой набережной она гуляла с мамой, в этом кафе они как-то болтали с отцом, а в том парке впервые поцеловалась с будущим мужем. Теперь все это превратилось в молчаливые памятники прошлому.

Семь месяцев назад рак шейки матки забрал ее маму, и, возможно, все могло сложиться иначе, обратись они к врачам хотя бы на пару месяцев раньше. Отец пропал без вести во время теракта в «Планете кино». Ну а муж стал избивать ее каждый божий день, и развод стал неизбежен. Человек, которому она доверяла больше всех, показал свое истинное лицо – жестокое и чужое.

После этого каждая улица родного города словно насмехалась над ней, напоминая о счастливых днях, которые никогда не вернутся.

Тоска разъедала душу, как ржавчина разъедает металл. И в конце концов, она поняла – либо уезжать, либо медленно растворяться в горьких воспоминаниях. И Лилия выбрала первое.

Когда реальность ускользает прямо у тебя из-под ног, когда она задыхается, смеясь прямо тебе в лицо, когда она забирает у тебя все, оставляя взамен один лишь единственный пинок под зад, попробуй вспомнить все, ради чего ты держалась до этого.

Людей, которые пропадали без вести четвертый год к ряду, так ни разу и не нашли. Поиски вели добровольцы вместе с полицией и участниками поисково-спасательных организаций. Добровольцев было много.

Они шерстили вечерами весь город вдоль и поперек. Заглядывали в самые мрачные районы и промзоны. Выезжали в пригород, в поселки и деревни. Искали в лесу, и поле, прочесывали берега Оки и Волги. Но люди так и не находились.

Поначалу, когда полиция только занялась этим делом, они решили, что в городе объявился серийный убийца. Отбитый наглухо маньяк-психопат, который не различает пола и возраста. Но затем, когда террористы организации «Альфа Новый Мир» оказались в центре внимание, то кусочки головоломки сложились воедино.

Планета кино. В тот вечер там собрался, наверное, весь город. День премьеры.

Когда родной человек пропал без вести, надежда живее всех живых в твоем сердце. Она становится твоим кислородом.

Когда родной человек, твоя плоть и кровь, испарился в руинах, ты сделаешь все что угодно, чтобы найти его и спасти. Ты будешь готова свернуть горы строительного мусора голыми руками.

Когда отец Лили не вернулся в тот вечер домой, ее мир не просто перевернулся с ног на голову – он разлетелся на мелкие осколки, которые она до сих пор пыталась сосчитать. Некоторым головоломкам никогда не суждено было быть разгаданными, но это не мешает нам пытаться

Кадры с камер видеонаблюдения показывали по всем каналам. Каждую минуту, каждый час, каждый день – одни и те же кадры. Взрыв был такой мощности, что торговый центр сложился как карточный домик. Знаете, как в замедленной съемке падает башня из домино? Вот так же рухнуло здание. И Громова, глядя на экран телевизора, не могла унять слез. Те текли сами по себе, как вода из неисправного крана.

Если человека не нашли под завалами в первые сутки, то вероятность того, что он выживет, через 72 часа падает с 81% до 22%. Так говорила статистика. Хронические заболевания и возраст могут уменьшить этот шанс вдвое. Отцу Лилии было 62 и диабет мучил его уже последние 15 лет.

Каждый день она наблюдала, как эти проценты таяли, словно сугробы под струями пожарной пены.

Громова посещала место завалов каждый день. То самое место, где раньше стоял торгово-развлекательный центр. Конечно, за ленту ее не пускали, но ей нужно было увидеть. Физическая необходимость лицезреть руины, будто от этого зависела жизнь ее отца. Она стояла там часами, как часовой на посту.

Прошло несколько дней, а она все не могла унять слез. Соленые капли на лице – вот и все, что остается от твоей истерики. Последняя балка уехала в кузове грузовика, последний кирпич отправился на свалку, а ты замечаешь это краем глаза, пока разглядываешь в зеркальце первые седые волосы.

Работы МЧС завершились. Раненых увезли в больницы, а погибших похоронили. Но ни среди первых, ни среди вторых ее отца не было. Об этом ей сказал начальник бригады, протягивая стакан воды дрожащими руками. Тест ДНК найденных останков – конечностей, внутренностей – тоже не дал результатов.

Эксперты, эти всезнающие люди в белых халатах и с серьезными лицами, сначала сказали, что скорее всего, ее отец находился слишком близко к эпицентру. Так близко что его тело скорее всего просто разорвало на тысячу мелких кусочков. Но разум Громовой отказывался верить в это. В глубине души она знала, что отец жив. И даже если на самом деле все было не так, и в ней поселились лишь заблуждения, для ее веры это не имело ни малейшего значения.

Кадры с камер видеонаблюдения крутили по всем каналам, и на двух из них Громова увидела своего отца также ясно и четко, как видела сейчас свою размашистую подпись на заявлении об увольнении. Подпись, похожую на разбитое стекло.

Это видео было снято в торговом центре за две минут до взрыва. Оно выглядело как обычная запись с камеры наблюдения. Немного зернистая картинка. Качество было таким, что можно было различить лица, но не эмоции.

Вот он – слегка сутулый, с редеющими волосами, в любимой джинсовой жилетке с карманами. Просто шел по второму этажу, мимо аптеки, не зная, что каждый его шаг записывается для истории. Мимо него туда-сюда сновали прохожие. Безликая масса. Десятки незнакомцев, случайно собранные судьбой в одной точке пространства и времени. В самой неудачной точке из всех возможных.

Но его силуэт выделялся среди них, как будто был обведен невидимым маркером. Его походка. Его жесты. Это был он, такой родной, такой заботливый. Последние две минуты его существования в этом мире, застывшие навечно в цифровой памяти.

А потом он просто испарится.

Когда она не нашла его имени во всех списках и отчетах по этому теракту, облегчение смешалось с новой волной тревоги. Неизвестность оказалась хуже определенности.

Если человек вышел из дома и не вернулся, то вероятность найти его живым через 72 часа падает до 30%. Отца Лилии не было дома уже семнадцать дней.

Сперва она присоединилась к отрядам добровольцев и поисковым организациям. А потом и вовсе оставила работу в уютной лаборатории. Микробиология, когда-то казавшаяся призванием, поблекла перед новой целью. Сначала – волонтерство в поисковых отрядах. Потом – полная смена курса.

Когда твой отец пропал без вести во время теракта, не остается ничего другого, кроме как стать спасателем самой.

Тот теракт забрал у мира сотни людей, ее отца, да и ее саму. Старую версию Лилии. А еще он дал ей настоящее призвание. И когда она пришла работать сюда, в МЧС, все будто встало, наконец, на свои места в ее жизни.

Громова попрощалась с Анной Сергеевной и остальными девушками из отдела кадров. Некоторые из них так и не смогли сдержать слез.

Когда она вышла в коридор, гул военных вертолетов стал совсем невыносим. Лилия инстинктивно прижала ладони к ушам, но даже это не спасало от пронзительного шума. От вибрации воздуха стены административного корпуса задрожали, как и сердце в ее груди.

Постепенно рев стал стихать – машины заходили на посадку. Через несколько минут база погрузилась в привычную звенящую тишину. Громова спустилась на первый этаж и быстро зашагала в конец коридора. Она открыла последнюю дверь и вошла. В комнате отдыха никого не было.

На столе лежала раскрытая папка с документами – копия заявления об увольнении, обходной лист, какие-то справки. Все то, что превращает три года службы в сухие строчки официальных бумаг. Она положила внутрь трудовую книжку.

Лилия поправила форменную рубашку, одернула рукава. В зеркале на стене отражалась стройная женщина тридцати двух лет, с волевым подбородком и внимательными карими глазами. Служба в МЧС оставили свой след – в уверенной осанке, в цепком взгляде, в привычке держать спину прямо даже в минуты отдыха.

Кофе обжег губы. Она закрыла глаза, смакуя горечь. Через полчаса заканчивалась ее смена. Потом – только сдать удостоверение, ключи от шкафчика, форму. И все. Точка. Новая глава в жизни, о которой она пока знала только то, что это будет что-то совершенно другое.

Ее размышления прервал странный звук снаружи – звук был сначала низким, но с каждым биением ее сердца он нарастал все громче и громче… Это был сигнал тревоги.

– Всем постам! Код красный! Повторяю: код красный! Это не учения! – голос диспетчера срывался от напряжения.

Чашку глухо стукнула о стол. Папка с документами осталась лежать на столе. Лия сняла с вешалки синеватую куртку и направилась к двери.

Коридор кишел людьми. Поток унес Громову в сторону выхода из административного здания. На улице все направились к плацу, на котором по стойке смирно уже стояли десятки других служащих спасательной части.

Лилия заняла свое место во втором ряду, рядом встал Дмитрий. Новые люди все прибывали, занимая свои позиции. Фигура полковника Иван Давыдова уже маячила возле трибуны с микрофоном. Он бурно обсуждал что-то с несколькими офицерами. И офицеры эти были, судя по темно-синей форме, из военно-воздушных сил.

Что-то было не так. За годы службы она никогда не видела этого сурового человека настолько взволнованным. Это был плохой знак. Очень плохой. На мгновение, от этого скверного предчувствия, у нее закружилась голова.

– Внимание всем! Товарищи спасатели! – голос Давыдова прогремел над плацем как раскат грома. – Нам поступило сообщение от властей о вспышке эпидемии неизвестной болезни в городе! Военные из части НН-1 уже пытаются перекрыть выезды, но… – он запнулся, – они несут тяжелые потери. Наша задача – локализовать пожары, эвакуировать раненых военнослужащих в медчасти. Первыми идут вертолеты. Город парализован пробками, наземным путем не пробиться. И… – полковник осекся, словно слова застряли в горле.

На мгновение на плацу наступила полная тишина.

Давыдов склонил голову над металлическим ограждением трибуны, будто пряча лицо. Пара секунд превратились в вечность. Когда он выпрямился, его голос звучал глухо, будто из-под земли:

– Гражданских, особенно раненых, на борт техники не брать!

По рядам спасателей прокатился шок – приглушенные возгласы, недоуменные взгляды, переглядывания. Карие глаза Лилии расширились, став похожими на два темных блюдца. Она повернулась к Дмитрию – его лицо исказила гримаса, в которой смешались тревога и злость.

Полковник, обычно сдержанный и методичный, выглядел непривычно взволнованным. Его голос звучал твердо, но в глазах читалась тревога

– Всего по состоянию на 19:00 было зарегистрировано 37 происшествий. Из них 5 пожаров. На этом все! Приступать немедленно! И… – полковник снова замешкал, но на этот раз пауза длилась мгновенье. – Да поможет вам Бог, ребята!

Это последнее пожелание звучало особенно неуместно – за пятнадцать лет его службы в части никто не слышал от полковника ничего подобного.

Спасатели, экипированные в стандартную форму, быстро направились к административному корпусу. Их ботинки гулко стучали по бетонному полу. В воздухе висел запах дезинфицирующего средства – обычный для спасательного центра, но сегодня почему-то особенно резкий.

Дмитрий, остановился возле кулера с водой. Его лицо выражало явное недоумение.

– Что, интересно, черт возьми, все это значит? – он машинально крутил в руках пластиковый стаканчик, даже не пытаясь налить воду.

Лилия, стоявшая рядом, рассеянно покачала головой:

– Без понятия. Ерунда какая-то, – ее темные брови сошлись на переносице, образуя складку. Проходя знакомыми коридорами, она пыталась систематизировать полученную информацию, особенно касательно запрета на эвакуацию гражданских.

Мысли крутились вокруг странных деталей инструктажа. Даже если военные в костюмах химзащиты, какой смысл в этих мерах, если при разгерметизации даже они не спасут? Стандартные костюмы ОЗК эффективны против большинства известных инфекционных агентов, но здесь явно было что-то еще, о чем им не говорили.

В раздевалке Лилия быстро переоделась в спецодежду. Термозащитный комбинезон, куртка, перчатки – все движения были отточены годами практики. Она проверила застежки и карманы, где лежало необходимое снаряжение: фонарик, рация, компактный набор первой помощи.

В диспетчерской уже выстроилась очередь из трех командиров экипажей. Они по одному подходили к окну, где диспетчер Иваныч, седой ветеран службы с красными от недосыпа глазами, методично выдавал путевые заявки через окошко. Каждый расписывался в журнале учета, пока Иваныч загружал на их планшеты необходимые документы и GPS-координаты.

Лилия достала свой телефон – экран показывал 19:07. Ни связи, ни интернета, будто весь мир за пределами базы перестал существовать. В такие моменты всегда глушат сети – первый признак того, что происходит что-то по-настоящему серьезное. Она с раздражением сунула бесполезный кусок пластика обратно в карман форменной куртки и активировала планшет, подключенный к защищенной сети спасателей и военных.

– Лиля, твоя метка – улица Академика Сахарова, 79, – Иваныч быстро работал с компьютером, его пальцы уверенно двигались по клавиатуре и мыши. – Сообщение поступило от сержанта пехотного взвода. Произошло обрушение крыши и стен в многоквартирном жилом доме. Девять рядовых получили ранения различной степени тяжести. Координаты уже загружены на твой планшет. Поторопись.

Она открыла карту, и желудок сжался в тугой узел. Слишком знакомый район – мама жила за углом. И там же медленно умирала, в своей квартире на пятом этаже. Теперь эти улицы превращались в руины, одна за другой, словно кто-то методично стирал город с лица земли.

– Надо же, какой необычный вирус! – Громова выдавила смешок. – Даже бетонные здания не выдерживают! Может, это новый штамм? Особо разрушительный?

– Темное дело, Лиль… – Иваныч снял очки, протер их дрожащей рукой, оставляя на стеклах разводы. Его глаза без линз казались маленькими и испуганными. – С вами пойдет военное сопровождение. Приказ сверху. И… будьте осторожны там. Что-то мне это все не нравится.

Лилия пошла дальше по тускло освещенному зеленоватому коридору, как вдруг ее накрыла очередная волна головокружения. Стены поплыли, словно расплавленный воск, потолок начал опускаться. Она рухнула на скамейку у двери с электрической вывеской «выход». Она нащупала двумя пальцами сонную артерию на шее. Пульс зашкаливал – 110 ударов в минуту, словно сердце пыталось выпрыгнуть из груди. Дыши, просто дыши, говорила она себе. Это просто паническая атака, ничего больше.

– Порядок, Громова? – окликнул ее один из командиров, его голос звучал как сквозь толщу воды. – Может, врача?

– Да сейчас догоню. Все нормально, – соврала она, пытаясь унять дрожь в руках.

Что-то здесь категорически не так. Потери среди военных в мирное время? Неужели эти паскудные «Альфа Новый Мир» устроили новый теракт? Но как они смогли спрятать такую масштабную операцию? Вопросы всплывали в ее голове один за другим.

Наконец ей стало легче, и она вышла на улицу, где холодный вечерний воздух ударил в лицо. Бронетранспортеры застыли черными глыбами. Вертолеты ждали на площадке, готовые сорваться с места в любой момент. Солдаты с автоматами переговаривались вполголоса. За колючей проволокой забора чернел лес. База пряталась в десяти километрах от Нижнего, на северо-востоке, далеко от того ужаса, что творился в городе.

Лилия Громова приближалась к третьему по счету вертолету МИ-8. Экипаж – пять человек, все в оранжевых комбинезонах МЧС и в синих куртках с потертыми нашивками – выстроился вдоль борта. Рядом четверо военных в камуфляже с автоматами наперевес. Их ботинки были начищены до блеска, словно они на параде, а не посреди надвигающегося хаоса.

Пилот размахивал руками перед носом майора ВВС. Его лицо было красным от злости, вены на шее вздулись как канаты.

– Товарищ лейтенант, это приказ генерала! Для вашей же безопасности! – рявкнул военный. Его голос звенел как натянутая струна.

– Повторяю для особо одаренных: я не получал никаких официальных распоряжений… – Антон оборвал фразу на полуслове, заметив Лилию. Он подошел к ней, оставляя следы подошв на влажном бетоне. – Капитан Громова, разрешите…

– Все нормально, Антон, нас предупредили, – ее голос был спокоен. – В городе паника, они лишними точно не будут. Экипаж, все в машину!

Спасатели загрузились в вертолет с отработанной годами четкостью движений. Лилия зафиксировала майора взглядом. Ее глаза словно сканировали его насквозь.

– Может, все же проясните ситуацию? – наконец заявила она.

– Разрешите я полечу с вами и обо всем расскажу? – в глазах майора вспыхнул знакомый огонек. Зрачки расширились, как у кота, увидевшего птицу. Классическая реакция Y-хромосомы на присутствие Лилии Громовой. К подобным проявлениям заинтересованности со стороны мужчин она привыкла еще со времен учебы в университете и сейчас уже не обращала на подобное никакого внимания.

Через три минуты и сорок секунд они уже были в воздухе. Два вертолета МЧС под прикрытием военного МИ-35, чей пулемет был готов изрыгать смерть со скоростью четыре тысячи выстрелов в минуту. На борту – спецназ. Элита. Машины для убийства в человеческой форме.

Никто не знал, что их ждет в городе. Но все понимали, что вечер обещал быть чертовски длинным и жарким.

Знаете, как выглядит взгляд голодного мужчины? Точно так же, как у этого майора напротив. Глядя на него, она вспомнила бывшего мужа. Его глаза, которые точно так же пожирали каждое ее движение при их первой встрече.

Она была микробиологом в городской лаборатории. Он – тогда еще тоже майор – прослыл энтузиастом, курирующим секретные военные разработки. В их лаборатории он бывал несколько раз в неделю. Советовался с профессором.

Их роман вспыхнул мгновенно, как пожар на нефтебазе – Лилия знала, с чем сравнивать. Не успела она опомниться, как через два месяца они уже жили вместе, а еще через два – расписались.

Но после свадьбы их отношения начали трещать по швам. Ровно с того момента, когда она стала подозревать в себе неладное. После куча анализов и бессонных ночей, ситуация прояснилась.

Диагноз «бесплодие» прозвучал как сигнал тревоги.

Доктор сказал что-то про повреждение маточных труб. Еще он говорил что-то про нарушение эндокринной системы, но ей уже было достаточно. Слова «никогда не забеременеть» стали для нее нокаутом. После них она перестала слушать. После этих слов все потеряло смысл.

Забавно, как мужчины реагируют на такие новости. Обнимают, вытирают скупую слезу, обещают, что все будет хорошо, хотя у самих в этот момент глаза наполнены тем же, что у людей на пожарах – отчаянием и страхом потери. Ну а потом начинается настоящее веселье.

Сначала они перестали вместе ужинать, а потом разговаривать. Придирки стали ежедневными. Вместо поддержки – скандалы. Обида и разочарование поселились в сердце Лилии. Их брак медленно разрушался, как здание, охваченное огнем.

Каждый секс стал каторгой. Каждый оргазм заканчивался синяками. Фактически: синяки стали появляться, чаще чем оргазмы. Поэтому она забрала вещи днем, когда он был еще на работе. Лилия ушла так же, как учила эвакуироваться людей из горящих домов – быстро, без лишних вещей, не оглядываясь назад. Ушла, пока еще могла ходить. А развод был лишь формальностью.

Их вертолеты приближались к городу, а этот майор сидел и просто разглядывал ее. Разглядывал без стыда, будто она была экспонатом в музее современного искусства. Особенно интересный образец.

– Майор, вы просветите нас? Чего нам ждать? – вдруг, не вытерпев наглого взгляда, огрызнулась Лилия в микрофон защитного шлема.

– Конечно, если обещаете, что мы поужинаем, когда все закончится, – ответил офицер и ухмыльнулся. Его улыбка заставила ее поморщиться.

– Серьезно? Боже правый, – выдохнула Громова.

В эфире послышались смешки пилота из МИ-35 и сдавленный шепот Антона, который, как ей показалось, выругался. Пилот второго вертолета МЧС деликатно проигнорировал ситуацию, как настоящий профессионал, произнеся лишь пару чисел с показаний приборов. Остальная команда ничего не услышала из-за шума вертолета.

Лилия отвернулась и выглянула в иллюминатор. Нижний был совсем рядом. И вскоре все команда прилипла к окнам.

Их вертушки проносились над городом, который они, МЧСники, знали как свои пять пальцев, но сейчас не узнавали совсем. Привычный мегаполис превратился в умирающий организм. Целые районы погрузились во тьму.

Они увидели поваленные опоры канатной дороги, которая еще вчера пролегала через Волгу, и вела в небольшой городок под названием Бор. Теперь до него не добраться по воздуху. В стенах Кремля – пробоины. Это грандиозное сооружение, наследие предков, рассыпалось буквально на их глазах.

Пожары вспухали гнойниками на теле города. Вспышки огнестрельного оружия, как фейерверки, сверкали на разных улицах. Свет фар хаотично мчащихся автомобилей, напоминал следы от комет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.