Александр Прокудин
Мнение Джереми Флинна

Отдел Z

Работать в отделе Z не хочет никто. По крайней мере, мне такие чудики не попадались. Я, конечно, имею в виду живых полицейских, как я, а не… Ну, вы поняли. Даже если научиться не замечать запаха, в последнее время парфюмерная промышленность им здорово с этим помогает, всё равно. Вы знаете, что я имею в виду. Чтобы там ни говорили по ящику, радио и в интернете, мы с ними разные.

Я знаю, что так говорить нельзя, но это моё мнение. Я в курсе, что оно, мягко говоря, непопулярное. Моя бывшая, например, тут же бы меня за него отчихвостила, а начальство наорало бы так, словно я предложил им вернуть в конституцию рабство. Пускай. Я от своих слов не откажусь. Да и многие другие, включая то самое начальство и многих моих коллег, особенно живых, знают, что я прав. Просто помалкивают, чтобы сохранить работу и не иметь проблем. Так что нехер на меня гнать. Я не расист и не нацист. Я просто называю вещи своими именами: живые и мёртвые – разные.

Готов повторить это тысячу раз подряд, и можете тысячу раз подряд меня за это линчевать. Вот только кто пойдёт разгребать валящееся вам на голову дерьмо? Кто будет разбираться с преступлениями, которые творят и живые, и мёртвые? Явно не Кэрол или кто-то другой из её высоколобых прогрессивных дружков.

В то время, лет двадцать – двадцать пять назад, вирус ещё только начинал действовать. Как он работает, в каких случаях люди возвращаются с того света, а в каких нет, не было никаких внятных предположений. По телевидению, помню, говорили, что возвращаются только «проклятые», которых Господь не принял на небесах. По другому каналу в то же время выступал другой священник, утверждавший, что воскресают, наоборот, «истинные праведники». Сейчас смешно вспоминать их обоих, но кто мог знать об этом точно? Что мы должны были думать, когда из земли поползли плохо прикопанные и недостаточно разложившиеся трупы? Нас охватила паника. Их уничтожали. Потом начали возвращаться те, кто умер совсем недавно, иногда прямо на похоронах, а то и в моргах. Их в большинстве своём тоже уничтожали. Когда стало понятно, что зомби не агрессивны, их всё равно продолжали убивать – на всякий пожарный, или, в лучшем случае, запирать в концентрационных лагерях, для приличия наречённых резервациями. Когда ж наконец выяснилось, что зомби – те же люди, сохранившие большинство из человеческих чувств, и сами находятся в страшной растерянности, не понимая, что им делать со второй незапланированной жизнью, зазвучали мнения всяких человеколюбивых умников, предложивших изменить к ним отношение коренным образом. Потом, с помощью пропаганды и разных политических делишек, зачастую пахнущих похуже самих зомбаков, их начали интегрировать обратно в общество. Теперь мы живём так, как живём. Бок о бок с ними.

На животных, слава богу, вирус не подействовал. А, представьте, что было бы, если бы из домашних кладбищ полезли наружу откинувшие лапы домашние любимцы? Все ваши Чарли, Руби, Люси и Минди? Магазины, продающие хомяков, разорились бы или задрали цены до небес – домашние ублюдки жили бы вечно.

Жили… Ну да, многие употребляют именно это слово, хотя каким боком оно тут подходит? Об этом много спорят, но за полтора десятка лет так и не сошлись во мнениях, какое слово придумать зомбакам вместо «жизнь». Существование? Вторая или повторная жизнь? Живыми, замечу, их не позволяет называть ни наука, ни религия, ни здравый смысл. А на мёртвых они сейчас обижаются и тут же качают права. Это, мол, оскорбляет их чувства – «такие же, как и у вас!». По последним рекомендациям, спущенным с самого верха, вроде как надо избегать называть их мёртвыми. И вообще разделять на «нас» и «них». Особенно в присутствии прессы.

А все эти чёртовы влиятельные зомбаки! Богачи-ресургенты¹, заранее предвидевшие свою кончину и продавившие законы, обеспечивающие им вторую жизнь в неменьшей роскоши, чем они провели первую. Акционеры «Барквист Z», в основном, и других денежных контор, чья деятельность завязана на услугах ресургентам. Все же в курсе истории Дэвида Рокфеллера ² с его пересадками сердца? Не удивлюсь, если выяснится, что всю эту неразбериху вызвал вирус, разработанный в какой-нибудь проплаченной им лаборатории. Правда, сам он вроде точно в могиле. Сведений о его ресургенции я не встречал. Похоже, старик просто не дотянул до «часа икс», несмотря на все свои деньги.

Печалька, как говорит моя Кэтти.

Если хотите знать моё мнение, это начало конца света. Нас и так было до хера, но хоть кто-то уходил под землю и в крематории. Теперь же грядёт фатальное перенаселение, это точно. Я чётко прописал в завещании, чтобы меня тут же кремировали и развеяли прах к чертям собачьим. Я не то чтобы уже пожил, но, если честно, совсем не против словить пулю на задании или просто не проснуться, окочурившись от сердечного приступа. Зомби я в любом случае ни за что не стану. Мне некуда возвращаться. Меня тут никто не ждёт. Кроме Кэтти, конечно, но рядом с ней обязательно будет и Кэрол, что сводит весь бонус на нет.

Отдел Z – собрание неудачников. С этим я смирился и давно не комплексую. Тут самые дерьмовые компьютеры, офисная мебель, коллеги и начальники. Тут нет никого по доброй воле, кроме разве что Джонсона. Он пришёл сюда сам, наперекор высокопоставленному папаше, уже было устроившем для него синекуру в главном департаменте. Джонсон-старший чем-то сильно провинился перед семьёй, после чего младший психанул и послал элитное назначение на хрен самым убедительным образом. Перевёлся в Z. Теперь он тут добровольно, единственный из нас. Я ещё не решил: уважать его за то, что отстоял своё мнение, или побаиваться как категорически слабоумного. Если коп при жизни попадает в Z, значит, он в чём-то плох, будьте уверены. Джонсон плох головой – я только что рассказывал. А так: либо алкаш, либо нечист на руку, либо переспал с женой кого-то выше себя рангом.

Удобное место, чтобы рассказать о себе… У меня, братцы, бинго. Я точно не самого большого ума человек, раз был пойман лейтенантом, проводившим против меня расследование, пьяным в постели с его жёнушкой.

Я не сел и слава богу. Так считается. Но, думаю, в тюряге для полицейских мне было бы не сильно хуже, чем в нашем грёбаном Z. Вот только оснований упрятать меня на нары так и не нашли. По простой причине – их и на самом деле не было. Я честный коп, если что. То расследование было фуфлом. Местью одного взятого мной за жопу мудака, достаточно богатого, чтоб иметь связи в полицейском департаменте Нью-Йорка. Хотелось бы сказать, что жена лейтенанта того стоила, но… Ничего подобного. Это была просто пьяная случка, как у похотливых, оставленных без присмотра, собак. Я крепко выпил и пришёл к лейтенанту домой выяснить: какого хрена он под меня копает? Но дома оказалась только его жена, тоже в тот момент выпившая, в поисках приключений. Вечер пятницы, будь он неладен. В общем, что вышло, то вышло.

Теперь я ежедневно занимаюсь делами зомби, что в карьере современного копа является примерным дном Марианской впадины. Иногда работаю как детектив, чаще как обычный патрульный – в Z-гетто и его окрестностях. Самое распространённое дело, на которое приходится выезжать – семейные скандалы между ресургентами и их вторыми, ещё живыми, половинками. Зомбари не могут пережить, ха-ха (я смеюсь над каламбуром, если что, не над самой ситуацией), что на их месте уже кто-то другой. Часто тот, кого они знали ещё при жизни: близкий друг, коллега, а то и родственник. Случаи бывают разные. Моя задача – гасить конфликты в зародыше. Бывает, что и силой. Зомбарей я не боюсь совсем. Киношные штампы, что вот, он укусит тебя, и ты превратишься в такого же – от первого до последнего слова выдумки. Сейчас это знают все. Можно подхватить инфекцию, даже заражение крови – чуваки всё-таки реально мёртвые – но с не большей опасностью, чем ковыряясь в саду, в земле с обычными микробами. Покраснеет, поболит и пройдёт, если вовремя чем нужно прижечь.

Ещё один вид преступлений, на который вызывают всё реже, но всё ещё с завидной регулярностью, «неспровоцированная агрессия в отношении подвергшихся ресургенции». Так на нашем протокольном языке называется калечение или убийство ресургентов. Да-да, до сих пор находятся типы, которые хреначат зомби словно в старых голливудских боевиках, ныне запрещённых поправками к закону Гилберта³. Как правило, просто так, ради забавы или из ненависти. Биты, дробовики, коктейли Молотова… И давайте сразу уточним: я против этого! Пускай я не согласен с тем, что это люди, в том же понимании, как я сам и те, кто до сих пор жив, но всё же так нельзя. И не только потому, что есть закон Гилберта. Они всё ещё, даже мёртвые, могут быть кому-то дороги. Друзьям, супругам, детям. Или, тем более, своим родителям. Вот их права я и защищаю. Права живых, которые имеют права на своих мёртвых. Это моё мнение.

Некоторые, правда, считают расизмом и это. Блядь… Знаете что? Легко быть святошей, когда ты за это ничем не платишь. Просидите с одним из них запертым в машине хотя бы пару часов. Проведите допрос-другой отброса, сдохнуть которому надо было ещё миллион лет назад, торчка или измучившего всю семью алкоголика, когда он «вернулся» и вовсю качает права. Вот тогда и поговорим. Разные законники, поборники прав, типа Кэрол, идеалисты, ни разу не побывавшие ни в Z-гетто, ни в Центре ресургенции, думают, что с того света возвращаются сплошные Эйнштейны, Курты Кобейны и Джоны Ленноны. Херушки. Судя по тому, с кем приходится иметь дело мне и другим копам, это кто угодно, только не они. Никто нас на том свете не сортирует, забудьте. Возвращается обратно кто попало, включая, самых упоротых негодяев – наркоманов, бандитов, воров, убийц. Если всем распоряжается господь, как думает моя матушка, объясните мне, зачем он даёт второй шанс таким ублюдкам? В то время как, например, Ричард… Как раз тот, кто достоин этого…

Ладно. Я прошу прощения. Я не хотел об этом. Как-нибудь попозже я объясню, что имею в виду.

В общем, не надо проводить параллели и делать выводы, которые того не стоят. Я и сам, если ты не слепой, с тем цветом кожи, который считался «неправильным» совсем недавно. И нормально отношусь ко всем, если они ведут себя, как люди. Мёртвые или живые, мне почти без разницы.

И я не жалуюсь, просто рассказываю о работе в Z. Всё норм, я её делаю как положено. Мотаюсь в гетто, принимаю заявления, собираю показания. Иногда участвую в полицейских операциях, типа обысков или задержаний. И каждый день проклинаю богатого мстительного мудака, семилетний односолодовый и попавшую под руку лейтенантскую шлюху…

Пить я, кстати, бросил. Почти что. Если и позволяю себе что-то, то только отличного качества, не ниже пары сотен за бутылку, совсем чуть-чуть, три-четыре стопки, не больше, и только по особым случаям. Например, когда приходит сообщение, что прошение о переводе из Z опять отклонено. Или что я снова оставлен в патрульных, несмотря на сданный экзамен на детектива.

Мои документы, видите ли, «потерялись». При той самой проверке службой внутреннего расследования. «Их ищут, а пока всё останется как есть», – так, пряча глаза, заявил мне босс, один из двух моих прямых начальников, майор Грегори Стэнтон. Второго зовут Уильям Поттер, и он ни хрена не родственник знаменитого Гарри. Скорее в его родне был кто-то по линии безносого Волан-де-Морта. Видели бы вы его, оценили бы шутку. Носа у него и на самом деле нет. Поттер из тех зомби, что не слишком уделяли внимание рекомендованной врачами гигиене. И вот результат – свой шнобель, состоящий, как известно, из хрящей и мягких тканей, в отличие от костей, подверженных гниению, он где-то обронил. И ходит с тех пор так, с двухствольной дыркой посередине грустной мёртвой морды.

Да, не сказал же! Самое идиотское в правилах нашего отдела Z – это регула, обязующая работать полицейскими парами: один живой, один мёртвый. То есть, при всей моей идиосинкразии к ресургентам, проклятая политкорректность потребовала, чтобы моим напарником был именно зомбарь.

Ирония? Или нечто похуже? Типа проклятия?

Моё проклятие носит имя Эдвард Такери, и он, будем честны, не самый худший из вариантов. Наше знакомство состоялось через день после перевода в Z. Крепкий белый мужик, среднего роста, примерно моего возраста. Мёртвого в нем выдавал разве что цвет лица, бледно-синюшный, и тягучий с хрипотцой голос – голосовые связки, как и все другие мышцы у зомби, без снабжения кровью усыхают, вы знаете.

– Флинн?

Он протянул руку. Мужское деловое рукопожатие, без заискивания.

– Такери. Меня предупредили, если что, – сказал он. – О том, как ты относишься к «зетам».

– И что? – несмотря на лаконичность, это был важный и глубокий вопрос.

– Ничего, – Такери пожал плечами. – Если тараканы из твоей башки не перебегают дорогу моим, пускай нарезают круги, как хотят. Честно говоря, я и сам недолюбливал зомбарей до этого чёртового рака яичек. Что уж теперь. Главное – работа. Я так считаю.

Вопреки опасениям мой зомби-напарник оказался относительно сносным типом. Мы притёрлись, насколько это было возможно. Говорили только о деле, в душу друг другу не лезли – может, поэтому.

Z-копы, или «полицейские-ресургенты», как они называются в официальной документации, – это в основном полицейские, ушедшие на тот свет, чутка не дотянув до пенсии. То есть старые пердуны с инфарктами. Или те же алкаши, вроде меня, но уже отдавшие богу душу. Или ещё по каким-то обстоятельствам умершие полицейские, как Z-напарник Джонсона, Фрэнсис Бойл, попытавшийся на старости лет в свой последний предпенсионный отпуск освоить яхтенный спорт. После «возвращения» им разрешалось доработать на прежней службе, с поправкой на перемещение в Z.

Бывали, конечно, и исключения. Например, Эйкс. Он был зомбарём, но молодым. Умер, не закончив полицейскую академию, от удара током в подвале собственного дома, затопленного до самого трансформаторного щитка. Доучивался и сдавал экзамены уже у нас. Сейчас Эйкс служил в паре с Майклом Оуэном, живым копом, по слухам, тянувшим взятки с зомбарей из гетто с усердием робота-пылесоса. Продажный коп и коп-зомби – они оба не нравились мне гораздо больше того же Такери. Как и оба моих начальника, о которых я уже упомянул выше. Я от них это, кстати, не скрывал.

В кабинете, разделённом на две рабочие половины, столы Стэнотона и Поттера стояли по разным стенам, на максимальном отдалении друг от друга. Думаю, на этом настоял Стэнтон – от не слишком заботящегося о своём теле Поттера знатно несло мертвечиной. Впрочем, в отделе Z ею так и эдак пропахло всё.

Как и любой другой посетитель этого кабинета, войдя, я оказался на равном расстоянии от каждого из своих боссов, став третьей вершиной в равностороннем треугольнике Стэнтон – Поттер – Джереми Флинн.

– Вызывали, сэр? – задал я вопрос, демонстративно обращаясь только к Стэнтону. Пускай Поттер позлится. Как и все прочие, он знал про моё отношение к ресургентам, к таким, как он, и бесился от этого дополнительно.

Стэнтон промолчал.

– Тебя вызвал я! – рявкнул Поттер, обращая на себя внимание.

– Хм, – ответил я не совсем по уставу.

– Сядь, Флинн. Разговор серьёзный, – сказал Стэнтон, кивнув на стул, стоящий передо мной – тоже ровно посередине между их столами.

Я подчинился.

– Видимо нашлись мои документы? – спросил я как можно невиннее, – Иначе зачем бы вы стали отвлекать от работы одного из своих лучших сотрудников? Без пяти минут детектива!

– По-прежнему много себе позволяешь, Флинн, – заметил Волан-де-Поттер. – Нет, твои документы пока не найдены.

Я развёл руки в стороны, играя непонимание: «а что же тогда мы все тут делаем?». Проигнорировав издёвку, мне ответил Стэнтон:

– Но есть дело, Джереми, которое может сыграть решающую роль в… в их поиске.

Я усмехнулся. Надо полагать, горько.

– Я весь внимание, сэр.

Я решил ничего больше к этим словам не добавлять. Кто знает, что там у них? Скорее всего, ничего, очередной развод и кидалово. Но я не в том положении, чтобы выбирать. Из чёртового отдела Z я должен убраться как можно скорее. Что для этого нужно сделать? Сжечь сиротский приют? Убить президента? Я готов! Я все равно голосовал за другого.

– К нам обратился весьма уважаемый человек, – сказал Стэнтон. – Известный и влиятельный, мягко говоря, выше среднего. Намного! Он просил прислать ему толкового, опытного копа, чтобы распутать некое «семейное дело» – как он сам выразился. Без огласки и официальных протоколов, исключительно в кругу его семьи. Это ясно?

Я пожал плечами. Дурака я перестал валять. Мальчишеская злость улеглась. Я коп, легавый, делаю охотничью стойку по велению инстинкта. Тем более… Тот, кто решает проблемы «известных и влиятельных» людей, как правило, имеет возможность решить и свои. А уж чего-чего, а проблем у меня было выше крыши.

– Ясно, сэр, – ответил я. – Что за дело? И о ком идёт речь?

Стэнтон переглянулся с Поттером, словно решая прямо тут и прямо сейчас: довериться ли такому сложному человеку, как я? Поттер шевельнул бровями и уставился на свои сплетённые пальцами ручищи – будто всё ещё сомневался.

Наконец, Стэнтон сказал:

– Это мистер Франклин Барквист, Флинн.

И совершенно по делу со значением добавил:

– Тот самый Барквист.

Тот самый Барквист

Ничего себе. Барквист. Тот самый. Человек, которому принадлежит полмира, если считать и живых, и мёртвых, или весь, если ограничиться только мёртвыми. Это было всё равно, что сказать, что меня просит заскочить и расследовать «семейное дело» сам папа римский или президент страны.

Франклин Барквист, престарелый мультимиллиардер, владелец империи «Барквист Z инкорпорейтед» жил на вершине мира, причём не особенно фигурально. Конечно, его «Z-тауэрс», или просто «Башни», известны всему миру и без моих пояснений. Но я расскажу подробно, чтобы представление было совсем точным. Их комплекс состоит из четырёх шестидесятиэтажных небоскрёбов, расположенных квадратом и соединённых между собой тремя переходами – таким образом, чтобы при виде сверху получалась та самая буква «Z». Квадрат, образованный этими четырьмя зданиями, вписан в идеальный круг кольцевой дороги, соединяющей небоскрёбы понизу. Фасадные же стороны, обращённые к городу, украшены огромными переплетёнными «B» и «Z», напоминая всем, кто является хозяином этого великолепия.

Небоскрёбы в народе звались по номерам: «Четвёрка», «Тройка», «Двойка» и «Первый». Каждый имел свою специализацию. В «Четвёрке» сосредоточилась финансовая система: там располагались флагманские отделения банков, фондов, консорциумов и прочих подобного рода организаций, так или иначе относящихся к финансовому сопровождению сделок, связанных с Z-бизнесом. «Тройка» под самую крышу была набита юристами, обслуживающими эти самые сделки и разрешающими любые другие юридические вопросы ресургентов – от разводов и вопросов наследства до штрафов за неправильную парковку за пределами зомби-гетто. «Двойка» приняла в себя службы и организации, отвечающие за социальную помощь ресургентам. В ней располагались биржи по трудоустройству, комиссии, начисляющие ресургентам пособия, медицинские страховые компании, гуманитарные фонды и другие подобные конторы. В «Первом» же жил сам Барквист. Там и был главный офис, само сердце построенной им империи. Не целиком во всём небоскрёбе, это было бы чересчур, но на шести его последних этажах. Всё, что находилось ниже, было занято различными арендаторскими фирмами, как правило, тоже так или иначе делающими деньги на обширном рынке ресургентов США и всего остального Z-мира.

Стэнтон и Поттер отправляли меня именно туда, в «Первый».

– Почему вы говорите только со мной? – спросил я. – Что насчёт Эда?

Я говорил о своём зомби-напарнике. Привлечь его к расследованию, как я уже упоминал, требовали внутренние полицейские правила.

– Такери подключать не стоит. Пускай пока занимается текучкой, – ответил Стэнтон. – Это неофициальное расследование, имеем право отойти от формальных процедур.

Зашибись. Всегда бы так, в смысле.

– Или что? Боишься не справиться? – добавил, исключительно из личной неприязни, Поттер.

Не справиться я если и боялся (шутка ли – отвечать за всю полицию Нью-Йорка, да ещё перед Барквистом!), признаваться в этом Поттеру не собирался. Но вопросов у меня была масса. У Стэнтона и Поттера под началом были куда более ручные полицейские, зачем им понадобился такой оторванный ломоть, как я? Что-то тут было нечисто.

– Почему я? – задал я этот совершенно резонный вопрос.

На этот раз первым высказался Поттер:

– По двум причинам, Флинн. Лично я думаю, что ты жопу порвёшь, чтобы разобраться с этим делом как надо.

Выдвинув ящик стола, Поттер вынул из него стандартную полицейскую папку с бумагами. И многозначительно потряс ею передо мной:

– Чую, твои документы на детектива и перевод отсюда вот-вот отыщутся! Если, как мы и рассчитываем, сумеешь проявить себя на этом деле.

Я заметил свою фамилию на форзаце. Вот же ты гнилая безносая гнида… Мои бумаги всё это время были у тебя!

– А могут и затеряться до скончания веков, – Поттер кинул папку обратно в ящик и с треском захлопнул его.

Я чуть не раскрошил зубы, чтобы удержать за ними язык. Стэнтон, наверное, это почувствовал.

– Джереми, это твой шанс, – сказал он миролюбиво, будто искренне за меня переживал. – Воспользуйся им.

Я взял себя в руки.

– Окей. Но вы сказали, причины две?

– Так и есть, – ответил Стэнтон. – Барквист сам назвал твоё имя.

Вот тут я, без сомнений, сильно удивился:

– Что-о?

Мультимиллиардеру Барквисту известно моё имя? Откуда? Что происходит?

– Больше нам по этому поводу сказать нечего, – отрезал Поттер. – Спросишь у него сам.

– Джереми, – сказал Стэнтон, продолжая отыгрывать «хорошего копа». – Ты же понимаешь, что мы на твоей стороне? Мы даём тебе шанс как отличному полицейскому, весьма ценному для всего управления.

Пиздуны. Оба. Простите мой французский.

Если бы не тот странный факт, что мою скромную кандидатуру назвал сам Барквист, я бы не сомневался – на мне просто хотят отыграться. Если дело окажется сложным, например, на меня свалят всю вину за провал – как на копа, который и так был под дисциплинарным взысканием и не один раз имел проблемы с начальством. Если же я справлюсь, они снимут все сливки как «талантливые руководители сложного кадрового контингента».

Со мной играли, это точно, вот только ни названия, ни правил игры я пока не знал.

– Будь паинькой. Хоть раз в жизни включи наконец голову, —проворковал Стэнтон напоследок. – И ещё… Я прошу тебя лично… Никаких фокусов. Если ты влипнешь в историю, пострадает не только отдел Z, а всё управление. Ты меня понял?

Я не робкого десятка, и смутить меня трудно, даже если ситуация на самом деле неловкая. Наглым меня называли с детства, с начальных классов. Я мог бы стать первым хулиганом, но мне почему-то это было неинтересно. Я имею в виду унижать других. А вот вступаться за тех, кого унижают… Вот где я получал своё удовольствие. Тяга к справедливости, так это называется? Всё это у меня от Ричарда. Невозможно было представить, чтобы мой брат в чём-то пошёл против себя. И сам он был прежде всего тем, кто думал над каждым своим поступком. И приступал к какому-либо действию, только когда точно знал, как будет справедливее.

– Понял, – ответил я. – Вот только скажу вам пару слов, что я сам по этому поводу думаю.

– Ты опять со своим грёбаным мнением, Джереми? – угадал Поттер. – Засунь его себе в задницу! Оно никому не интересно ни тут, ни тем более в «Первом». Ты выслушаешь, что они говорят и сделаешь так, как они говорят. Больше ничего не имеет значения, Флинн! Я выразился ясно?

Куда яснее. Я не скажу этого вслух, я не сумасшедший и в данный момент не выпивший. Но единственное, слышишь ты, безносый мудила, единственное, что имеет для меня значение, это как раз моё собственное мнение. И ничьё другое.

Но чёрт с ними. Как я уже говорил, я сразу понял, такое задание – шанс. Упускать его я не собирался.

Перед тем как покинуть участок я заглянул к Такери, чтобы, как и рекомендовало начальство, свалить на него всю текучку. Естественно, с удовольствием.

– Чувак, хочешь, чтобы я пожалел, что не сдох окончательно? – Такери, конечно, в восторге не был. – Чем ты сам так занят?

– Приватным танцем. На самом длинном шесте в мире, – пошутил я без улыбки, ибо смешно мне не было. Безносый Поттер испортил-таки мне настроение своими вонючими нотациями.

– Тебе звонила Кэрол.

– Чёрт…

Я слышал, как вибрировал телефон, когда разговаривал с боссами, но что это может быть Кэрол, совершенно не подумал.

А зря. Ох, как зря!

Я покинул участок бегом, но отправился вовсе не туда, куда мне поручило начальство. Сначала нужно было заехать ещё в одно место – слава богу время позволяло это сделать. Но, впрочем, если бы и нет – эту встречу я не мог отменить даже ради всех Барквистов мира со всеми их семейными происшествиями на миллион лет вперёд.

Моя семья

Я живу один, в скромной съёмной квартире, вполне претендующей на звание холостяцкой. Жена у меня есть, но с приставкой «бывшая», я говорил. Типичная ситуация для копа из киношного боевика, но и в жизни, как видите, такое случается. Большинство моих коллег к такому стереотипу не стоят даже близко – у всех семьи и по трое-четверо детей. Даже у безносого Поттера. Что ж, кто-то должен быть и таким, как я, иначе как верить полицейским боевикам, в которых главные герои именно такие. На первом месте у нас работа, всё остальное потом. Что касается личной жизни – она всегда в руинах, и это неудивительно. Пересмотрите «Крепкий орешек» или «Смертельное оружие», в конце концов.

Мою бывшую зовут Кэрол, и у нас есть четырёхлетняя дочка Кэтти. Мы ненавидим друг друга, я имею в виду себя и Кэрол, и никогда не упускаем возможности друг другу об этом напомнить.

Телефон, снова поставленный на полную громкость, затрезвонил, когда я выруливал на трассу.

– Где ты?! Я звонила раз десять!

Голос Кэрол не спутаешь ни с чем. Словно по коридорному паркету передвигают тяжёлый, набитый под завязку шкаф.

– Я почти тут, – ответил я спокойно. – Не надо повышать голос.

На самом деле ехать мне было ещё добрых полчаса. Понять не могу, как договорённость о нашей встрече вылетела у меня из головы.

– Надо выполнять то, о чём договорились, и повышать голос не будет причины!..

Яда, вложенного в это совершенно лишнее нравоучение, хватит на все серпентарии Штатов. Я как-то погуглил ради развлечения – их сто четыре. Да, Кэрол, если что, герпетолог. Специалистка по змеям. И это подходит ей, вы не представляете как! Я же, признаюсь, до чёртиков боюсь этих тварей. Крайне трудно было скрывать это от Кэрол, когда мы были женаты. О месте её работы я узнал, когда уже крепко в неё втюрился.

– У меня работа, Кэрол, – ответил я терпеливо. – Просто напоминаю это тебе, живущей на заплату, которую мне за неё платят.

Пауза. Я во время неё улыбаюсь, потому что знаю, чем она вызвана. Кэрол в это время закатывает глаза и, скрежеща зубами, набирает в грудь воздуха, чтобы взорваться.

– Ты будешь меня попрекать деньгами, Флинн?! Серьёзно? Ты…

– Я подъезжаю. Поговорим позже.

Нет большего удовольствия, чем повесить трубку в тот момент, когда Кэрол пытается утопить тебя в своём яде. Отличная защита. Которая работает, правда, только по телефону. При разговоре лицом к лицу она бы меня так просто не отпустила.

Когда-то мне это даже нравилось. Я имею в виду такие отношения с Кэрол. Я кайфовал от того, что рядом со мной сильная личность, которая может не согласиться с тобой и даже поставить тебя на место. В ней была сила и независимость – те качества, которые я ценю в людях вообще. А что до разных взглядов на некоторые вещи… На самом деле это было не особенно важно. Я любил её и готов был мириться со многим. Почти со всем.

Почти.

Мы расстались давно, я плачу Кэрол алименты, а также время от времени добавляю кое-что сверху, когда позволяют обстоятельства. По своей воле. Но, когда обстоятельства не позволяют, у Кэрол начинаются вопросы, как будто я обязан платить больше, чем это установил закон. Сейчас, правда, вопрос был не в этом. Кэрол орала на меня потому, что я опаздывал на день рождения собственной матери. Мы договорились, что приедем к ней вместе, но я, тупоголовый идиот, умудрился напрочь об этом забыть.

Почему мы не вместе, несмотря на совершенное чудо, которое должно бы связывать нас надёжней самых крепких цепей – нашей дочери, в которой мы оба души не чаем? Всё очень просто. Мы по очереди предали друг друга. Оба. Теперь нам нечего делать вместе. Такое у меня мнение, и Кэрол его разделяет целиком и полностью.

Я очень хотел детей, но Кэрол, прекрасно зная это, предав все наши договорённости, все мои надежды, мою искренность и откровенность, и любовь к ней, как оказалось, втихаря принимала противозачаточное. Я узнал об этом случайно, найдя в её сумочке рецепт. Да и не просто рецепт, а, сука, продлённый! То, что Кэтти живёт теперь с ней, а мне разрешено её видеть только в установленное время и на установленный судом срок, лишь добавляет в нашу историю глупости и несправедливости.

Я не гуляка, в смысле холостяцких похождений. Жена лейтенанта – исключение, вышедшее к тому же мне боком. Я был зол на Кэрол за предательство, моя карьера сыпалась к чертям. Жена лейтенанта просто подвернулась под руку, и я отомстил, спьяну решив, что имею на это право. Когда же, после конфликта с лейтенантом, это вышло наружу, Кэрол одновременно сообщила мне две новости: что беременна и что подаёт на развод. Не знаю, как это вышло, то ли таблетки не сработали, то ли она не аккуратно их принимала, но в любом случае через семь с небольшим месяцев она родила Кэтти. Меня же в то время уже официально перевели в Z. Я насмерть рассорился с Кэрол и почти не говорил с матерью, вставшей на её сторону. Я хотел забрать у жены Кэтти, и до сих пор не понимаю, в чём был не прав. Кэрол сама отказывалась давать ей жизнь и лгала по этому поводу не единожды. Но суд решил по-другому. Моя измена, а заодно и волчья характеристика, которую мне дали на любимой работе, сыграли роль. Мать приложила огромные усилия, чтобы нас помирить. Но впустую. Не знаю, что на этот счёт думает Кэрол, мне плевать, но точно знаю, что думаю сам. Давать второй шанс тому, кто тебя предал, нельзя. Это моё мнение. Я же, в свою очередь, не прошу второго шанса у Кэрол – так что не говорите мне, что я в чём-то с ней нечестен.

Телефон снова трезвонит.

– Да, Кэрол?

– Мы не можем больше ждать, мне надо ехать.

Это чертовски плохо. Я рассчитывал увидеться с дочкой. Именно ради неё, по большому счёту, я и мчусь сейчас по этой грёбаной трассе, нарушая сразу несколько законов штата.

– Кэрол, постой! Я уже близко. Это пять минут…

Теперь она бросает трубку. Сука. Какая же она всё-таки сука!

Ладно, я сам виноват. Я действительно опоздал почти на час. Надеюсь, она всё-таки дождётся меня и даст возможность пообщаться с Кэтти. Хотя бы несколько минут.

Кэрол видится с моей матерью гораздо чаше, чем я, её сын. На это есть причины. Мама умерла два месяца назад и теперь жила в доме для Z-престарелых. И я ещё ни разу не навестил её там. Кэрол и так готова была сожрать меня за это, я постоянно придумывал разного рода отмазки, но сегодня, в день рождения мамы, отступать было некуда. Как я мог забыть, что мы договорились встретиться… Если бы не срочный вызов на работу, я бы, наверное, вспомнил.

Мама, Кэрол и Кэтти. Вот и вся моя семья. Отец ушёл из семьи, когда я был ещё малышом и, честно говоря, я не помню, как он выглядит даже приблизительно. Ещё у меня был старший брат Ричард. Вот его я помню отлично, лучше, чем кого-либо другого. Его лицо как будто застыло перед моими глазами навечно. А голос до сих пор звучит в ушах. А вопрос, как так вышло, что он покинул нас, навсегда застрял у меня в сердце, как острая, без конца причиняющая боль заноза.

У меня есть присказка «это моё мнение». Как привычка, уж не знаю, дурная или нет. Я знаю массу людей без своего мнения, и не меньше тех, у кого оно есть, но кто держит его при себе, если выражаться культурно, или засунув в самое тёмное место собственной сраки, если говорить, как я думаю на самом деле. Людей же, которые открыто говорят то, что думают, я, если поразмыслить, почти не знаю. Мой старший брат – вот кто точно был таким. Таким, каким не стать не только мне, вообще никому. Я не припомню ни разу, чтобы Ричард пошёл на попятную, чего-то испугался или поступил как-то нечестно ради собственной выгоды.

Я гордился им и боготворил его.

И он покончил с собой.

Что могло заставить брата так поступить – для меня загадка. Я пытаюсь её решить почти каждый день.

Мой брат, самый сильный из всех людей, которых я когда-либо знал, застрелился в своей комнате, не оставив никакой записки, объясняющей, почему он это сделал.

Наверное, вы уже поняли, как я отношусь к ресургентам. Но тут, в случае, когда это касается родных и близких, думаю, надо пояснить дополнительно. Несмотря на то, что брат не оставил себе шанса на возвращение, выстрелив в голову из охотничьего ружья, к чертям разрушив мозг, я ходил на его могилу не единожды, проверяя грунт. Естественно, напрасно. Даже если бы он выстрелил в сердце, стопроцентных гарантий не было. Сейчас это знают все, тогда это только начинали изучать. Подсчитано, что доля вернувшихся составляет не более 80 процентов и зависит эта цифра от целого ряда факторов. Полгода года своего детства я прожил в глупой, ничем не оправданной надежде, что брат всё ещё может вернуться ко мне. Не выдержав, я раскопал его могилу. Он лежал в гробу, мертвей некуда, и не собирался воскресать. Да и вернись он тогда с того света, даже с заново отросшей башкой, он был бы в крайне плачевном состоянии. Шесть месяцев в земле – это шесть месяцев. Это сейчас мертвецов кладут в специальные вентилируемые капсулы и ежедневно от пяток до макушки протирают не дающими гнить растворами. Воскресай не хочу! Если ты погиб не в транспортной катастрофе, с переломами конечностей, то сохраниться до ресургенции в полном порядке легче лёгкого. К чему я веду… Я не люблю зомби ещё и поэтому. Особенно, если ресургент из моего контингента – тупого, необразованного, жадного и незаконопослушного. Это не их вина, но каждый раз я задаю себе вопрос: почему они, а не Ричард?

Лучше бы этого сраного вируса не было вообще. Это моё мнение.

Я въехал на парковку дома престарелых «Второй рассвет Z» с вряд ли разрешённой тут скоростью. Я вылез из машины и, вертя головой, с надеждой осмотрелся, но либо Кэрол поменяла свою вечную, раздражавшую меня своим слишком салатовым цветом «хонду» на что-то другое, либо трубка была повешена не просто так.

Пройдя через ворота, я отправился к основному зданию, но в нерешительности остановился. Мама вполне могла сейчас быть не там, а, например, в парке. Он был довольно большим, набитым настраивающей на благостное увядание зелени, и занимал всё пространство между въездными воротами и самим домом престарелых – со всеми своими выкрашенными белым скамеечками и отрафареченными контрастной розовой плиткой прогулочными дорожками.

– Вы кого-то ищете? – просипел вдруг кто-то у самого моего уха.

Это был один из старичков-ресургентов, в изобилии шаркающих по тротуарным дорожкам. Лет ему было не знаю сколько, но судя по густому седому мху, украшавшему его уши как снаружи, так и изнутри, порядочно.

Не ожидая большой пользы, я назвал имя и фамилию матери. К удивлению, это помогло. Зомбарь с готовностью подсказал, где её искать.

– Лора была с семьёй в зимнем саду! Это рядом со столовой. Я вам покажу, мистер.

Для своего возраста передвигался старик довольно бойко, и буквально через пару минут я увидел мать. Она была одна, сидела на скамеечке в окружении разросшихся розовых кустов и смотрела вдаль. Я окликнул её и подошёл.

– Джереми… – услышал я дрожащий, почти незнакомый голос. – Ты приехал…

Я знаю, от каких слов она удержалась: «наконец-то» или «всё-таки». Признаю, я долго собирался с духом, чтобы увидеть её здесь. Чтобы увидеть её вообще.

– Да, мама. Я тут. С днём рождения!

Я вручил ей купленные по дороге цветы, приобнял и поцеловал воздух рядом с её щекой.

– Что Кэрол? Всё-таки меня не дождалась? – я постарался, чтобы вопрос не прозвучал зло.

– Она только что уехала, Джереми. Развлекала меня целый час, – мать улыбнулась, вспомнив. – Ты знал, что её пригласили преподавать? Она такая молодец…

Ну уж нет. Слушать про то, какая Кэрол перспективная и многообещающая я не собирался. Особенно после того, что она только что вытворила.

– А Кэтти такая умница!.. – продолжала умиляться мать. – И такая же красавица, как Кэрол. Кстати… Она осталась тебя дожидаться. Кэтти! Папа приехал!

Вот это была приятная новость! Мысленно я даже чертыхнулся – сам на себя. Зря наговорил на бывшую, какие бы отношения между нами ни были.

Кэтти с разбегу воткнулась в подставленные мной объятия и крепко обняла меня за шею. Она действительно была похожа на мать – такая же кудрявая большеглазая красотка, с неповторимыми ямочками на щёчках и обаятельнейшим курносым носом.

– Папочка! Мама подарила мне леопардового геккона!

– Ух ты! Круто! – я был на седьмом небе от счастья.

– Вот он! Смотри!

Я не успел отпрянуть. Кэтти сунула мне под самый нос что-то влажно-липкое – оно даже коснулось моего подбородка! Машинально я схватил это рукой и мне пришлось собрать всю свою силу воли, чтобы не заорать и не стряхнуть эту гадость с ладони на асфальт, чтобы тут же раздавить каблуком. Боже мой, какая мерзость!

– Боже мой, какая прелесть! – пропел я самым сладеньким голоском, на который только был способен.

– Тебе правда нравится?

– Ну ещё бы! Возьми-ка его обратно, детка, и положи в банку или что-там у тебя… Он, наверное, очень утомился и хочет спать.

Я осторожно перегрузил проклятую тварь в пищевой пластиковый контейнер с листьями салата на дне, который Кэтти вытащила из своего розового рюкзачка.

– Его зовут Мэгги. Я носила его в туалет, чтобы дать попить и охладить под водичкой.

Женское имя геккона меня смутило гораздо меньше, чем само его присутствие в такой опасной для моей нервной системы близости. Зазвонил телефон.

Кэрол.

– Ты уже доехал?

– Да. Спасибо, что оставила Кэтти.

– Мне не очень удобно ехать за ней обратно. Завезёшь её ко мне на работу?

– Нет проблем. С радостью.

Проблемы, конечно, были. Работала Кэрол в серпентарии Нью-Йоркского зоопарка, естественно, битком набитом гадами всех видов, что ползают по нашей планете. Я бывал там пару раз и при одном только воспоминании у меня, взрослого мужчины, копа, работающего в самых опасных городских кварталах, делались ватными ноги, и по всему телу вставали на дыбы волоски.

Но признаться в этом Кэрол? Размечталась!

Пока Кэтти носилась по парку с контейнером Мэгги, показывая его престарелым зомби и обслуживающему их персоналу, я поговорил с матерью, присев к ней на скамеечку.

– Как ты тут устроилась? – спросил я, чтобы слушать, а не рассказывать самому.

– Нормально, Джереми, – ответила мама. – Почти не отличается от того места, в котором я умерла. Только санитары из ресургентов. Ну и соседки с соседями тоже.

Последний год мама прожила в пансионе для обычных престарелых, с тем же названием только без приставки Z. Дом, в котором мы когда-то жили всей семьёй, всё это время стоял пустой. Мама не могла там больше оставаться одна, за ней нужен был уход. Я, конечно, навещал её, но переехать насовсем не мог. Переезд в пансионат хорошего уровня, а проверил я его досконально, был наилучшим выходом. Там она и скончалась. И, воскреснув через четыре дня, переехала сюда. Так делали многие, процедура была давно отработана и чаще всего оформлялась одним договором.

Мама подробно рассказала о том, как живёт, постоянно заглядывая мне в глаза. Я же избегал смотреть на неё, и просто слушал, кивая и изредка вставляя в паузы ничего не значащие междометия.

– Мне тут хорошо, Джереми. Единственное… не хватает вас. Тебя особенно, сынок. Я очень тебя люблю.

Она в который раз посмотрела на меня. В этот раз у меня хватило мужества не отвести взгляд. В её мёртвых глазах я увидел страх. Не дожидаясь, пока он захлестнёт и меня тоже, я обнял её и произнёс:

– Я тоже, мама. Я тоже люблю тебя. Так же, как и раньше.

Я врал. Я не чувствовал в этой момент никакой любви. Я любил её живой. Сейчас же она была мертва. Но… Зачем ей об этом знать?

– Джереми, я хотела поговорить с тобой насчёт дома, – сказала мама.

– Мы это обсуждали, – напомнил я. – Я не буду там жить. Отдай его Кэрол, если хочешь.

– Она тоже отказалась, – ответила мама. – Сказала, что не хочет ещё сильнее осложнять ваши отношения.

Надо же! Куда тут сильнее, действительно.

– Джереми, я говорю о том, – пояснила мама, – что хочу его продать, и отдать тебе деньги. Ну, кроме тех, что уйдут на моё содержание здесь.

Это было хорошей мыслью. В нашем семейном доме я не поселился бы никогда, это точно. Расходы же на «Второй рассвет Z» были мне хоть и по карману, но с немалым трудом, если честно.

– Как скажешь, мама. Спасибо, – я искренне поблагодарил её.

Мы немного поговорили о том, что делать с домом. Мне пришлось пообещать, что я заеду туда в ближайшее время и, как сумею, подготовлю к продаже.

– Я очень хочу, чтобы вы помирились с Кэрол., – не удержалась всё-таки мать от любимой темы. – Сынок, прошу тебя. Ради Кэтти, в конце концов. Вы оба могли бы…

– Мне пора ехать, – сказал я, для убедительности взглянув на часы на телефоне.

Я поднялся. Мама успела поймать меня за рукав.

– Джереми…

– Что, мам?

Она смотрела мне в глаза, отвести взгляд было просто невозможно.

– Ты не бросишь меня здесь?

– Мам…

– Я очень люблю тебя, сынок, – повторила мама то, что говорила совсем недавно. – Очень сильно тебя люблю!

Надо признать, случается, что правым оказывается даже такой ублюдок как Уильям Поттер. Есть ситуации, когда своё мнение стоит засунуть в задницу.

– Я тоже тебя люблю, мама, – повторил и я. – Всё будет хорошо.

Она улыбнулась. Пользуясь тем, что разговор можно прервать на позитивном моменте, я ещё раз её обнял и подозвал Кэтти, чтобы она тоже могла попрощаться.

Первый раз в «Первом»

После чудесного ланча, целиком и полностью состоящего из мороженого трёх сортов, шоколадного и карамельного сиропов, ореховой и зефирной посыпки, я привёз Кэтти на работу к Кэрол – как договорились.

Порог серпентария я переступил с осторожностью сапёра, пробирающегося через минное поле. Понимая, что со стороны это наверняка выглядит глупо, я, тем не менее, глаз не мог отвести от пола, боясь, вдруг какая-нибудь из этих тварей (а их тут были сотни!) сбежала из своего аквариума, или в чём там их держат, и ползает теперь у меня под ногами, ожидая, когда ей выпадет случай вонзить свои отвратительные, загнутые, полные яда зубы в беззащитную полоску тела между туфлей и краешком штанины.

Кэтти, моя смелая глупая девочка, вела себя совершенно по-другому. Она здоровалась со змеями, как со старыми знакомыми, махая каждой рукой.

– Привет, Барби! Привет, мистер Хьюит!

О боже… Только ради тебя, моя дорогая, я способен зайти сюда лишний раз.

– Кэрол! – просипел я предательски выдавшим волнение голосом.

Кричать я не решился. Да, я в курсе, что змеи глухие, но… вибрации от звуковых колебаний теоретически они ведь могут улавливать, верно? Мне это надо?

На мой «крик» из-за уставленных змеиными боксами стеллажей выглянул высокий, худощавый мужчина в лабораторном халате. Хорошо мне знакомый.

– Привет, Бад. Как твои дела? – поздоровался я с научным сотрудником, бывшим у Кэрол в подчинении.

Бад был зомби и работал тут ещё при жизни, начальником Кэрол, когда она только пришла студенткой. Сердечный приступ поменял их рабочими местами. Так зачастую бывало и в других профессиях, сопряжённых с опасностью нанести себе или окружающим какой-либо вред. Неразумно доверять ресургентам обязанности той же сложности, что и при жизни, – я с этим совершенно согласен. Не знаю, что по этому поводу думал именно Бад, но большинство зомби, конечно же, считали это очередной дискриминацией.

В серпентарии, впрочем, зомбакам было самое место. Укусы змей им были вообще до лампочки, Кэрол когда-то рассказывала. Змеиные яды, в целом, двух видов: одни растворяют ткани, разрушая клетки крови и делая из них удобный для переваривания «суп», другие, нейролептические, вызывают паралич дыхательных мышц, наступающий тем быстрее, чем стремительнее кровь разнесёт яд по организму. Крови же в нашем понимании у зомбаков нет вообще, вместо неё у них слабощелочной раствор. И кровотока как такового тоже не существует, сердце не бьётся и не переносит по телу ничего. Вот и выходит, что зубы змеи им не страшнее канцелярского дырокола. Две дырки, вот и весь вред.

– Ещё ползаю, – ответил Бад. – Кэрол в лаборатории, Джей. Проходи.

Он гостеприимно указал вдаль по коридору, вдоль стен которого высились многочисленные, поставленные одна на другую чуть ли не до самого потолка клетки со змеями. Что-то, видимо, отразилось на моём лице, раз спустя мгновение Бад добавил:

– Если спешишь, оставь Кэтти тут, я провожу.

Я спешил, это правда. Мне, по идее, уже следовало бы подъезжать к «Первому». Искренне поблагодарив Бада, я попрощался с Кэтти и помчался к башням.

Зомби бывают очень разными. Не в том смысле как это говорят, обсуждая живых: этот жадный, этот умный, этот ни то, ни сё. А с точки зрения их медицинского, физиологического состояния, в котором они живут свои вторые жизни. Уж поверьте копу, видевшему ресургентов всех возможных рас, возрастов и вариантов ухода из жизни.

Анкета, которую каждый ресургент обязан заполнять ежегодно, толще телефонной книги Китая. Главные параметры, которые оценивают у ресургентов, – это активность мозга и функциональность тела. В зависимости от результатов тестов им присваивают категорию дееспособности. Первая и вторая говорят о том, что изменения минимальны. Обычно в таких случаях воскресшие были относительно молоды, с хорошим состоянием здоровья и сумели вернуться в течение одной-трёх недель после смерти.

Правила присвоения категорий постоянно меняются. Это оплот бюрократии и коррупции, как следствие, тоже. Но все смотрят на это сквозь пальцы. Категории присваивались на год, на три, или, по решению специальной комиссии, на больший срок. Потом её надо получать снова. Каждый зомби имеет код, в котором зашифрованы два его возраста: первый – от момента рождения, второй – от момента смерти.

Зомби не живут вечно. Так или иначе они продолжают гнить, хоть процесс этот и значительно заторможён и их собственной физиологией, и пришедшими на большие барыши фармакологическими и парфюмерными компаниями. Тем не менее, всех их ждёт один и тот же конец: теряя категорию за категорией, они умирают ещё раз. Совет Центра ресургенции рассматривает дело, и, если приходит к выводу, что дальнейшее существование не имеет смысла, ресургента приговаривают к растворению оставшихся мозгов – специальной инъекцией в ушную раковину, превращающей мозг в окончательно мёртвую кашицу. Затем его хоронят родственники – в этот раз уже навсегда.

Надо сказать, что хоть и звучит это всё жутковато, но на самом деле преисполнено милосердия. Когда процесс разложения заходит слишком далеко, и мозг перестаёт давать сигналы в мышцы, это выглядит гораздо хуже. Начинается всё с речи, потом и остальное тело практически останавливается. Работать продолжают только висцеральные мышцы, не требующие активного управления, типа тех, с помощью которых мы дышим или удерживаем в себе, извиняюсь, дерьмо. Часто у таких зомби уже не было каких-то конечностей, они теряли их то там, то тут. Глаза вваливались в череп и уже ничего не могли видеть, кроме собственной башки изнутри. Большинство, видя в кого они превращаются, сами давали разрешение на инъекцию раньше такого, совсем уж бесславного, момента.

Преступников, которых среди зомби было не меньше, чем среди живых, казнили несколько по-другому. Им, пробивая черепную коробку, вгоняли в мозг специальный стальной стержень. Результат был тот же, но считалось, видимо, что так это больше походило на наказание.

На то, как выглядел и чувствовал себя зомбак, влияли ещё несколько вещей. Срок от момента смерти до воскрешения: чем он был больше, тем сильнее это сказывалось на физической и ментальной функциональности, в худшую, естественно, сторону. А также вариант кончины, если можно так выразиться. Смертельные болезни считались отрицательным фактором. Разрушенные при жизни естественным ходом событий органы, после смерти, как вы понимаете, не восстанавливались. Если для сердечных и пищеварительных болезней это было не так важно, то в случае с раком мозга, например, вернуться, соображая выше третьей категории, не представлялось возможным. Также не повезло диабетикам – они после воскрешения гнили куда быстрее товарищей, что-то в их и до того разбалансированных клетках делало этот процесс вообще стремительным. Умереть от несчастного случая не всегда было лучше – в зависимости от того, насколько и какие органы при этом пострадали. Идеальным уходом считалась постепенная, без стрессов, кровопотеря, когда весь организм медленно затихал. Проткнутое насквозь сердце, повреждённая аорта или яремная вена. Отравление, если оно не воздействовало на мозг, а касалось чего-то другого, было тоже более или менее приемлемым.

Но полный пиздец – это утопленники. Поверьте копу из отдела Z. При соответствующей косметике, а она у нас постоянно выходит на новые уровни, обычного зомби с трудом отличишь от живого, включая даже полуразложившихся. Но только не в случае с утопленниками. Недели в воде достаточно, чтобы изменения были необратимыми. Не буду описывать все волдыри, бугры и складки, которыми покрыты их ожившие тела, вы и сами это знаете.

Холл «Первого» был какой-то бескрайний. И, насколько хватало взгляда, полный народа. Мне дали имя человека, с которым следовало связаться, но в принципе я знал, что так или иначе меня ждут в апартаментах пентхауса. Но как туда добраться ещё надо было понять. Лифтов в холле было примерно как игровых аппаратов в лас-вегасовском «Белладжио»⁴.

– Эй, пацан! Где тут лифт на самый верх? – спросил я первого попавшегося.

Им оказался мальчишка лет двенадцати-тринадцати на вид. Вопрос я задал безо всякой задней мысли, ибо думал, что разговариваю с одним из посыльных, которыми «Первый» кишел. От доставщиков пиццы до почтовых курьеров, подрабатывающих, чтобы собрать себе на колледж. Парень был просто вылитый один из них, с той только разницей, что на нём не было какой-то узнаваемой корпоративной формы, куртки, сумки или кепки. Он был одет в белую рубашку с чёрно-серым жилетом, украшенным золочёной буквой «B⁵», что по-всякому означало, что это один из миллионов работников Барквиста, занимающийся какой-нибудь хернёй, не требующей образования, квалификации и опыта.

– Прошу прощения, сэр? – выдал мне пацан в ответ.

– Я ищу секретаря Фрэнка Барквиста, малыш, – сказал я. – Не знаешь такого? Некоего…

Я полез в телефон, посмотреть имя, которое мне дал Поттер.

– Мистера Кирка Уайетта, – подсказал мальчишка с заносчивой важностью. И показал свой бейдж, который эту важность объяснял. – К вашим услугам. Чем могу помочь?

На бейдже было то самое имя – Кирк Уайетт. Только тут я понял, в чём дело.

Я не прав. Самое жуткое, с чем не идут в сравнение даже зомби-утопленники, – это зомби-дети. «Ти-зомберы», как их прозвали, или попросту зомби, погибшие и вернувшиеся к жизни в детском или подростковом периоде. Дело в том, что расти после смерти они, естественно, переставали. А вот развиваться в умственном отношении – нет. Ти-зомберы заканчивали школы, получали образование. Даже поступали в колледжи и университеты, самым известным из которых был Университет Барквиста (а какой же ещё?), который целиком состоял из Z-абитуриентов и в большом процентном соотношении из Z-преподавателей. Другие вузы, в том числе и самые престижные, принадлежащие к лиге Плюща, следуя веяниям нашего гипер-либерального времени, тоже открывали Z-факультеты. Смешанное обучение, когда за одной партой сидели и живые, и ресургенты, они тоже пробовали, но признали эксперимент неудачным. Как это часто бывает, фантазии разбиваются о реалии. Одно дело с пеной у рта отстаивать права ресургентов, говоря, что они ничем от нас не отличаются, другое – просидеть с ними в закрытом помещении хотя бы пару минут вместе.

Я отвлёкся… Так вот, мёртвые дети, которым на вид не дашь больше пяти, семи, двенадцати, с разумом, образованием, лексиконом, интересами и прочими приметами тридцатилетних, – это жутко, ребята! Это тебе не смешной младенец с сигарой в «Кто подставил кролика Роджера?», это реальная жуть!

Именно таким был пацан, с которым я заговорил в бескрайнем вестибюле «Первого». Ти-зомбер, самый настоящий. С первого, беглого взгляда я не обратил внимания на мертвенно-бледную кожу мальчишки, на тёмные круги под его глазами, на тонкие, сиреневого оттенка губы. Сколько лет он прожил на самом деле можно было только гадать, теоретически он мог быть и моим ровесником.

Уайетт смотрел на меня исподлобья, снизу вверх, немигающим взглядом, от которого нестерпимо хотелось отвести глаза. И сверлил он меня своими зенками не просто так – парень явно рассчитывал на извинения. Тут он, конечно, ошибался. Зомби, работающие бок о бок с живыми, встречались нечасто – такие как Бад были скорее исключением. В основном они сосредотачивались в гетто и других специальных зонах, где компактно проживали и работали, в основном друг на друга (и на Барквиста, конечно). В общем, я был уверен, что обращаюсь к одному из мальчишек-рассыльных, и не собирался извиняться за недоразумение.

– Вот как? Ясно, – сказал я по поводу бейджика. – Я из полиции, сержант Флинн. Меня ждут наверху.

В глазах парня блеснуло настолько острое презрение, что я его почувствовал шкурой. Согласен: «лейтенант Флинн» в башнях Франклина Барквиста звучало бы куда уместнее (да что там, там уместнее звучало бы «комиссар полиции Нью-Йорка», а то и «директор Федерального бюро расследований США»), но этот секрет пока хранился в папочке «неразгаданное».

– Можешь не провожать, просто покажи рукой, – добавил я к сказанному с ультра-фальшивой улыбочкой.

– Воспользуюсь вашим предложением, мистер Флинн, – ответил Уайетт в том же тоне. – Сразу, как только увижу ваши документы.

Пацан протянул руку за документами так, словно я должен был припасть к ней губами. С трудом удерживаясь от какой-нибудь чересчур ядовитой реплики, всё же я был тут по делу, я вынул бумажник и показал Уайетту значок – в руки, разумеется, я его не отдал. Мою усмешку, а, поверьте, в этот момент я её не прятал, ти-зомбарь проигнорировал.

– Всё в порядке, – сказал он холодно, будто делая мне одолжение. – Вам надо пройти в общую лифтовую зону и доехать до сорок восьмого этажа. Из лифта выйдете направо. Прямо по коридору найдёте приёмную и специальный лифт, ведущий в личную зону семьи Барквист. Справитесь?

Я ответил без слов, успокаивающей гримасой – «уж как-нибудь».

А вот от того, что, хлопнув его по плечу, сказал: «Спасибо, малыш, расти большой», конечно, мог и воздержаться.

Но что сделано, то сделано, чего тут.

Спустя пару минут, потребных даже самому высокоскоростному лифту, чтобы добраться до сорок восьмого этажа, я шёл по коридору, ведущему к приёмной Барквиста. Там меня ждала охрана. Да какая: белобрысый перекачанный гигант в лопающейся на бицепсах и грудных мышцах белой рубашке с галстуком. Он преградил путь похожей на шлагбаум ручищей:

– Сюда нельзя.

– Всем? – спросил я, чувствуя, как внутри шевельнулось недовольство. Охранник даже не поинтересовался, кто я. – Или только тем, кому не назначена встреча?

Я показал значок. Но он не произвёл на гиганта никакого впечатления.

– Вам надо найти мистера Уайетта. Вопросы с визитами решает он. Можете ему позвонить.

– Я с ним только что говорил. Он сказал, что меня ждут.

– Мне ничего не передавали, сэр. Прошу прошения.

Гигант пожал плечами, как бы сожалея, но, будь я проклят, если он это сделал искренне, без, пусть едва заметной, но улыбочки.

Всё ясно. Мелкий засранец отыгрался на мне, он и не думал сообщать охране, что я прибыл. Ещё вопрос, где больше ползучих гадов: у Кэрол в серпентарии или тут, в «Первом». Уайетт вполне напоминал какую-нибудь мелкую, но крайне ядовитую дрянь, типа, песчаной эфы, а этот мускулистый мудак был настоящим тигровым питоном, а то и анакондой.

– Так позвони ему сам, – предложил я охраннику. – Или готовься объяснять тому, с кем у меня назначена встреча, почему она не состоялась.

– Да? – мне не удалось испугать гиганта, он лишь усмехнулся. – Сэр, я попрошу вас позвонить мистеру Уайетту. Или уйти.

Я не шелохнулся. Тогда он взял меня за плечо.

Хотя я сам мужчина довольно крупный, но в его ручище мой бицепс утонул. Не знаю, куда бы зашла эта ситуация, не лезть же мне было за пистолетом, но ничего хорошего она точно не сулила.

– Или ты уберёшь руку, или на ней окажутся наручники, – предупредил я.

В ответ гигант наклонился к моему уху и прошептал:

– И как ты это сделаешь? Вызовешь подкрепление?

Как я это сделаю я действительно не представлял. Одновременно этот сукин сын так сжал моё плечо, что я почувствовал, как мышечные волокна раздавливаются о плечевую кость. Действительно, анаконда. Одолеть такие «объятия» у меня не было никаких шансов чисто физически. Похоже я сейчас, что называется, «потеряю лицо».

– Что ж, передай своему Уайетту, чтобы катился к ебене матери, – нашёл я такой, более чем сомнительный «выход».

Помощь моей самооценке неожиданно пришла со стороны.

– Мистер Флинн? – услышал я сзади.

К нам подошёл высокий темнокожий мужчина. В возрасте, но в прекрасной форме. От него веяло не животным физическим превосходством, как в случае с белобрысым гигантом, а той уверенностью и спокойствием, которые дают профессионализм и опыт самого высокого уровня. Что-то мне подсказывало, что простым охранником он не был, как минимум начальник смены. Лицо его при этом почему-то казалось знакомым, но хвалёная полицейская память дала сбой: где я мог его видеть, я вспомнить не смог.

На белобрысого качка темнокожий мужчина кинул один-единственный взгляд, и его было достаточно, чтобы тот отпустил меня, отступил и спрятал свои клешни за спиной. Пришёл «альфа», тут всё понятно.

– Вы позволите? – вежливо осведомился он.

Значок всё ещё был у меня в руках, я показал его мужчине.

– Всё в порядке, Джефф, – сказал он охраннику, и тот, поджав губы, кивнул. – Простите, что заставили вас ждать, сержант. Это моя вина. Мистер Уайетт предупредил о вас, но я не успел уведомить подчинённых. Прошу вас, следуйте за мной.

Надо же. Ти-зомбак оказался ни при чём? Не знаю, со мной он всё равно себя вёл свысока.

Темнокожий мужчина отстранил потухшего гиганта от двери и лично распахнул её передо мной. За дверью был ещё один коридор, длинный, заканчивающийся лифтом – видимо, тем самым, ведущим к Барквисту.

– Я ещё раз приношу извинения, – повторил мужчина по дороге к лифту. – Лично я очень уважаю копов, сам начинал в полиции. Надеюсь, не в обиде?

Он протянул руку:

– Боб. Шеф службы безопасности «Барквист-Z».

Начальник смены? Что-то я совсем перестал разбираться в людях. Полицейский, называется.

– Всё нормально, Боб, – произнёс я одновременно с рукопожатием. – Джереми.

– Я очень рад, – улыбнулся он.

Мы вышли из лифта в просторном холле, на этаже, стены которого были украшены разнообразными фотографиями Барквиста в обнимку с другими сильными мира сего: политиками, бизнесменами, кинозвёздами. Боб подвёл меня к рамке безопасности, около которой дежурил ещё один гориллоподобный охранник. Там же был и пульт с бесчисленными мониторами системы видеонаблюдения.

– Дружище, последняя формальность, – сказал Боб, вынимая пластиковый лоток для вещей, наподобие тех, что дают в аэропортах. – Кроме меня и моих парней сюда никто не входит с оружием.

– Что, и полиция?

– Бери выше, – он показал на серию фото Барквиста в обнимку с президентами страны – как нынешним, так и парой бывших. – Даже их охране пришлось согласиться.

Секунду я раздумывал, не психануть ли снова. Пока это был первый человек в «Первом», который вызвал у меня хоть какую-то симпатию. К тому же я вспомнил, откуда его знаю. Боб Гарднер, точно. Его знала вся страна. Сейчас его слава поутихла, но ещё лет десять назад он был просто национальным героем. Боб служил начальником охраны в известном на всю страну телешоу и защитил его ведущую от нападения террориста, убив того метким выстрелом⁶. Насколько помню, потом он работал её личным телохранителем и возглавлял службу безопасности самого Гилберта Сколлза.

Так вот он где теперь. Работает на Барквиста.

Ок, такой парень получит моё оружие.

Семейное дело Барквистов

Сам Барквист был ещё живым, хотя и с признаками будущего трупа. Я имею в виду общее состояние. Возраст у него был такой, что передвигался он с трудом, я понял это по тому, как после приветствия он развернулся и дошёл до своего кресла – каждое его движение было вымученным. Принимал он меня в чём-то вроде роскошно обставленного рабочего кабинета. По крайней мере в нём, около огромного панорамного окна, был большой рабочий стол – современный, из пластика, металла и стекла, а не массивный дубовый или красного дерева, или ещё какой-нибудь такой, как ожидаешь видеть у человека эпохи, к которой принадлежал Барквист. Вся остальная обстановка выглядела так же, в ней чувствовалось соответствие сегодняшнему, а то и будущему времени, но никак не прошлому – Барквист явно держал руку на пульсе всех последних мировых событий.

Сел он не за стол, а в удобное, выгнутое согласно изучающим задницы и поясницы миллиардеров законам эргономики, кресло, стоящее вместе с остальным мебельным ансамблем у противоположной окну стене. Меня Барквист пригласил сесть в такое же – напротив. Между нами располагался низкий стеклянный столик – из того же комплекта, что кресла и стоящий чуть в стороне диван со спинкой.

– Боб, приготовь нам кофе, пожалуйста, – попросил Барквист Гарднера. – Какой вы пьёте, сержант?

– Любой, – ответил я скромно.

– Как вам у нас в башнях?

– Спасибо. Гостеприимно, – ответил я, потирая пострадавшее от рукопожатия Джеффа плечо, заметив при этом, как ухмыльнулся моим словам Боб.

– Познакомились с Уайеттом? – понял их по-своему Барквист. – Выдающаяся личность! Не удивляйтесь, ему уже тридцать восемь. Умер в двенадцать. В детстве считался вундеркиндом. Несмотря на трагедию, которая с ним произошла, я имею в виду смерть, чудесно, что она свершилась именно в наше время. Это великолепная возможность не потерять для мира такие мозги. Такой ум! Хотя бы в таком виде.

Я по поводу заносчивого гадёныша был совсем другого мнения, но, вспомнив совет Поттера, в который раз за день им воспользовался.

Боб принёс кофе.

– Спасибо, Боб, – сказал Барквист. – Сегодня я должен быть в Вашингтоне. Проверь, пожалуйста, всё ли готово?

Боб удалился.

Барквист пригубил кофе.

– Насколько я понимаю, – сказал он, – вы теряетесь в догадках, почему к семейному делу Барквистов привлечены именно вы?

– Так и есть, сэр, – ответил я.

Барквист поставил чашку на стол.

– Раскрою небольшой секрет – я тоже. Моя дочь, Ариэль, это она настояла на том, чтобы дело вели именно вы.

Это было очередной неожиданностью. И абсолютно ничего не добавляло в ясность происходящего. О наличии у Барквиста дочери я сейчас услышал впервые, поскольку, каюсь, ни минуты своей прежней жизни не потратил на светскую хронику.

– Не понимаю, – сказал я.

– И я, – развёл в стороны ухоженные морщинистые ладошки Барквист. – Но это так. Надеюсь, она сама объяснит это нам чуть позже.

– Но что именно я должен расследовать? – я решил зайти с этой стороны. – Хотя бы это вы знаете?

– Конечно, – ответил Барквист. – Ариэль вне себя от горя. У неё погиб муж, мой зять Роберт Милхаус. Она хочет поручить вам расследование его смерти. Официально Роберт скончался от инсульта, и вся наша семья ждёт его «возвращения», – Барквист показал пальцами кавычки. – Вот только никакого возвращения не будет. Получив сердечный приступ, он упал вниз головой с большой высоты. Так зафиксировали медицинские эксперты.

– Разрушен мозг? – уточнил я.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ресургент – «воскресший» (от латинского surgentis – «поднимающийся»)

Вернуться

2

Дэвид Рокфеллер – американский мультимиллиардер, глава дома Рокфеллеров, перенёсший семь пересадок сердца. Скончался в возрасте 101 года, 20 марта 2017 года.

Вернуться

3

Закон Гилберта – закон, принятый Конгрессом США, гарантирующий ресургентам права и свободы живых граждан Соединённых Штатов Америки. Гилберт Сколлз – политик и телевизионный деятель, чьей

компанией в телешоу Миранды Мор впервые был поднят вопрос о правах ресургентов.

Вернуться

4

«Белладжио» – одно из самых популярных казино в Лас-Вегасе.

Вернуться

5

Имеется в виду латинская буква, первая в фамилии Франклина Барквиста.

Вернуться

6

События, изложенные в книге «Четыре шоу Миранды Мор».

Вернуться