# Цветок Кванта

Алексей Соломатин

Москва. Музыкант Вадим Смолин слышит то, чего не слышит никто. Странный Цветок дарит ему неземную музыку – и разрушает разум. Всё началось с камня «Сесен», полученного в Египте 21 год назад. Он – ключ к тайне, спрятанной в древней гробнице во времена фараонов.

Теперь за Вадимом охотятся: британский физик, мечтающий управлять самой тканью реальности; соперник, жаждущий украсть его дар; нейробиолог, считающий Вадима феноменом. А тени государственных структур уже в игре.

Ответ скрыт в Египте – и в далёком прошлом. Параллельно с настоящим разворачивается история архитектора Сененмута и царицы Хатшепсут, хранящих тайну Цветка. В день парада планет Вадим должен сделать выбор: покорить силу, способную изменить мир, – или отказаться от неё, чтобы остаться человеком.

Мистический технотриллер на стыке науки, музыки и древних откровений. От Москвы и Петербурга – к храмам Луксора, водам Венеции и теням Лондона. Где звук – это код, любовь – якорь, а цена силы – реальность. Финал перевернёт всё.

## Глава 1. Один человек

> Ты никогда не познаешь красоту божественного, пока не создашь её сам.

Тук. Тук. Тук.

Звук, словно пульс забившегося сердца, отдаётся эхом в тёмных закоулках разума. Тёмно-синяя дымка цепляется за невидимые границы пространства, её волокна дрожат в такт ритмичным ударам. Где-то внизу, если здесь вообще есть «низ», колышется субстанция, густая, текучая, словно ртуть.

И среди этого хаоса – Цветок. Сердце скрытого порядка. Монумент из кристаллических жилок, будто застывшая магма. Внутри пульсируют бирюзовые прожилки, вспыхивая синхронно с каждым ударом. Вокруг него – облако золотистой пыли. Оно дышит: то сжимается в плотную ауру, то расплывается, оставляя на сизой дымке мерцающие следы – знаки, которых не должно существовать.

Судорога.

Сдавленный хрип – и звук множится, накладывается сам на себя десятки раз. Пространство содрогается. Из сердцевины цветка хлынули алые спирали, оставляя трещины. Сквозь них проглядывает чужая чернота.

И вдруг – музыка. Семь нисходящих тонов. Цикл за циклом, становится быстрее, дробясь в хаотичную трель.

Трансформация.

Лепестки судорожно сжимаются, будто цветок хочет стать бутоном. Внутри что-то ломается. Хруст разносится эхом в пустоте. Прожилки чернеют, свет гаснет, сменяясь фосфоресцирующим свечением. Золотая пыль слипается в капли и падает вниз. Угольно-чёрная волна с багровым краем рвётся наружу с рёвом турбины. Пространство трескается, рвётся, обнажая бесконечные ряды таких же цветков, уходящих в темноту.

Вспышка.

Белизна поглощает всё.

***


Осталось 35 дней | Москва | 24.01.2025


Вадим резко проснулся, напуганный и растерянный. В ушах стоял тот же гул, что и в видении. Он сел, обхватив голову руками, пытаясь отдышаться.

– Хватит уже… – выдохнул он, и голос показался чужим.

Постепенно, сквозь звон в ушах, проступали знакомые очертания: гитара, мерцающий монитор, чёрные прямоугольники студийных колонок на стойках, афиши с его именем. Всё на месте. Но холодный, липкий страх не отпускал, а сердце бешено стучало, будто пытаясь вырваться.

Он потянулся за ручкой и, почти не глядя, начал набрасывать в тетрадь очертания увиденного. Цветок – странный, живой. Рука дрогнула, и лист был скомкан и отправлен в урну, полную таких же смятых клочков бумаги.

– С каждым днём всё хуже… – пробормотал он.

Смартфон. Сообщения – мельтешение текста не задерживало внимания. На кухне зашумел чайник, бутерброды из холодильника легли на стол, телевизор заговорил знакомыми новостными интонациями. Фоном – ДТП, погода, курс валют. И вдруг – заставка с космическим логотипом. Вадим непроизвольно прибавил звук.

«28 февраля 2025 года мир станет свидетелем редчайшего события», – прозвучал бархатный голос диктора. На экране планеты выстраивались в линию: красноватый Марс, полосатый Юпитер, кольца Сатурна. Камера облетала модель, останавливаясь в созвездии Кита.

– Парад семи планет[1]… через 35 дней, – Вадим задумался. Солнечная система, величественная и холодная, выстраивалась в космическую гармонию. Его сердце отбивало собственный ритм.

«Подробности в следующем выпуске», – голос смолк, оставляя после себя гул в голове.

Телефон вздрогнул от звонка. На экране высветилось имя: «Ильюха».

– Да? – голос оказался хриплым.

– Братан, ты как? Репа сегодня будет? Концерт скоро, народу ожидается море!

– Будет. Перекушу – выезжаю. Олега не забудь.

– Уже в курсе. Давай, до встречи!

Завтрак закончился быстро: рюкзак с наскоро брошенным пакетом, куртка с вешалки… Его взгляд остановился на тумбочке в прихожей, где среди наваленных повседневной жизнью мелочей он заметил край серого камня, привезённого им из Египта двадцать один год назад. В тусклом свете люминесцентной лампы прихожей на его поверхности проступал иероглиф цветка.

Он взял камень в руки и начал разглядывать его.

– Сесен[1]… – шёпот сорвался сам собой.

Перевернув камень, он остолбенел: на обороте камня он увидел изогнутый рисунок спирали. Рисунок был выполнен очень аккуратно и с такой же точностью, как и иероглиф цветка на лицевой стороне.

– Спирали не было раньше… – нахмурился он, возвращая камень на место.

В памяти вспыхнуло рассветное небо Египта. Тот самый рассвет – когда его жизнь разделилась на «до» и «после».

***


Осталось 7 708 дней | 22.01.2004

Египет


Январский рассвет 2004 года был ещё тусклым, и в утренней мгле растворялась одинокая точка на извилистой дороге – старенький экскурсионный автобус, мчавшийся через каменистую пустыню к Нилу. Водитель лихо входил в повороты. За окном мелькали редкие глиняные постройки с иссохшими оградами – свидетели многих засух и наводнений.

Вадим Смолин смотрел на пейзаж с особым чувством: сегодня ему исполнилось тридцать лет. Его Sony Ericsson разрывался от SMS, но он отвечал лишь мысленно. Тёплые слова из морозной России согревали его.

Египет с детства манил Вадима чем-то загадочным, и вот он наконец здесь. Утром арабский персонал отеля пропел ему «Happy Birthday to You» с забавным акцентом, а теперь он ехал к Нилу, к мечте своей юности.

Автобус был заполнен наполовину. Слева, через проход, сидела молодая пара из Уфы – Саша и Ира с годовалым сыном Антошей. Малыш удивительно спокойно переносил тряску.

За окном всё менялось: серые пески уступали место зелени пальм и кукурузных полей – начиналась Долина Нила. Река обнимала землю зелёным оазисом.

Вскоре начались обшарпанные дома Луксора. Арабские дети гоняли мяч прямо на дороге. Река разочаровала Вадима: мутная вода с зеленоватым оттенком выглядела вовсе не так величественно, как он представлял.

– Обычная речка… – пробормотал он.

Автобус остановился у колоссов Мемнона[1]. Туристы выходили, вдыхая затхлый воздух. Хмурое небо намекало на дождь. Капля упала на лицо Вадима. Дождь? В Египте? В январе? На его день рождения? Невероятно!

Гид позвала группу к статуям. Вадим задержался у автобуса, наслаждаясь редкими каплями, затем медленно пошёл к группе.

Перед ним возвышались два 18-метровых каменных стража – колоссы Мемнона, когда-то охранявшие вход в разрушенный храм Аменхотепа III[1]. Их потрёпанные временем фигуры больше напоминали мумии, чем фараонов.

– Вот это да… – тихо выдохнул Вадим.

Дождь усиливался, гид спешила закончить рассказ. Вадим попытался рассмотреть лица статуй, но видел лишь разваливающийся камень. Не дождавшись конца экскурсии, вернулся в автобус.

Ветер крепчал. Вадим развернул козырёк бейсболки назад и сел. Достал футляр с CD-диском и вставил его в плеер: зазвучали мелодичные гитарные рифы собственной музыки. На обложке – парень с электрогитарой, смотрящий прямо на него. Внизу – подпись «Вадим Смолин».

– Так держать! – прошептал он.

Музыка убаюкивала; группа вернулась, автобус тронулся. Вадим задремал под свои композиции, ощущая: перемены уже начались.

Голос гида из хриплых динамиков разбудил его:

– Мы подъезжаем к храму великой царицы Хатшепсут в Дейр-эль-Бахри[1]. Храм возведён в XV веке до нашей эры и считается одним из самых впечатляющих памятников древнеегипетской архитектуры.

Автобус припарковался на пустой стоянке. Дождь давно закончился, небо было чистым, голубым.

Группа направилась к храму. Очертания вырисовывались по мере приближения. Около четырёхсот метров до первого яруса.

Как фотография в проявителе, медленно проступал снимок, сделанный три с половиной тысячи лет назад: аккуратный, геометрически выверенный храм, будто бы встроенный в скалу. Три широкие террасы, строгие колонны, пологий пандус по центру.

Группа обступила гида у подножия пандуса. Вадиму стало скучно, и он отправился исследовать террасы самостоятельно. Он поднимался по пандусу один. Голос гида стихал, а тишина в комплексе становилась почти осязаемой. «Звенящая тишина», – поймал себя на мысли Вадим.

Достигнув первой террасы, он неспешно направился в правое крыло. Пройдя под своды колоннады, стал разглядывать барельефы. Взгляд остановился у одного из них на углу фасада.

Барельеф изображал птицу, похожую на сокола в полёте. Одно крыло тянулось вперёд, другое было опущено. В когтях – круглый предмет. Оперение на спине играло бирюзой. Над птицей – кобры с раздутыми капюшонами, рядом с каждой – шары. В пустоте храма изображение казалось почти живым.

Вдруг, в этой звенящей тишине, за спиной Вадима раздался детский голос:

– Мистер, купите. Всего один доллар.

Вадим вздрогнул и резко обернулся. Перед ним стояла девочка лет двенадцати в чёрной абайе[1]. Чёрный платок обрамлял открытое лицо с лёгкой, неожиданно взрослой улыбкой. В протянутых ладонях она держала небольшой плоский камень. На его серо-голубой поверхности искусно вырезан барельеф: цветок с изогнутым стеблем и бутоном, наклонённым влево. Мастерство поражало – каждая линия дышала математической точностью, будто её выводила не рука человека, а безупречный инструмент.

– Ну ты и напугала, – выдавил Вадим; он был уверен, что находится тут один.

– Что это? – спросил он, не отрывая взгляда от совершенства работы.

– Сесен, – робко ответила девочка и подняла глаза вверх, к потолку.

Вадим невольно проследил за её взглядом и замер: своды храма были усыпаны мелкими жёлтыми звёздочками на синем фоне. В отличие от барельефа на камне, эти символы выведены почти по‑детски, но вместе складываются в удивительно гармоничный орнамент – как те звёзды, что дети рисуют в тетрадях.

– Как их много… – прошептал Вадим, ощущая странное волнение.

– Купи! – теперь голос девочки звучал властно; от этого по спине Вадима побежали мурашки.

– Зачем он мне? – глухо прозвучал его голос. Что-то неуловимо древнее шевельнулось в глубине сознания.

– Тогда бесплатно, посмотри, – приказала девочка. Она вытянула вперёд ладонь с камнем. Вадим почувствовал, как его собственная рука сама тянется навстречу. Пальцы коснулись холодной поверхности…

Время будто оступилось и замедлилось. Что-то внутри дрогнуло, как натянутая струна. Дремавшие пласты сознания взорвались трепетом.

– Как тебя зовут? – спросил он, не отрывая взгляда от камня, ощущая, как внутри разгорается неведомый жар.

– Мира, – ответ прозвенел серебряным колокольчиком, отражаясь эхом от стен храма и проникая в самую душу.

Барельеф на камне начал меняться у него на глазах: рисунок обрёл глубину и жизнь. Лепестки запульсировали внутренним светом. Вадим ступил в полосу солнечного света – и камень преобразился: лепестки вспыхнули золотом, голубая поверхность заиграла, а стебель перелился всеми оттенками зелёного.

Вдруг мощная волна энергии пронзила его с головы до пят, словно храм раскрывал свои тайны.

Время остановилось, а затем схлопнулось в белую точку.

Вадим почувствовал, как земля уходит из-под ног – и оказался в глубинах космоса. Перед ним текла синяя река, воды сияли тысячей оттенков сапфира. В центре реки – огромный цветок с мерцающими лепестками, стебель уходил в бесконечность. От цветка расходились волны, растворяясь во тьме, словно дыхание вселенной. Цветок танцевал в неземном, прекрасном танце.

Сначала возник едва уловимый звук, который быстро начал нарастать. Это был гул древнего органа с тысячью гармоник, проникающий в душу. Вадим ощущал, как вибрирует всё тело вместе с этим звуком. Звук всё усиливался – и вдруг оборвался, уступив место тишине.

Сознание вернулось мгновенно, как удар. Он стоял на прежнем месте в храме Хатшепсут, судорожно сжимая ладонь с находкой. Сердце бешено колотилось; в ушах звенел отголосок космического гула – прекрасного и пугающего.

– Ого… Что это… – его голос сорвался на хрип. – Откуда он…

Слова застряли в горле. Перед ним была только пустота – там, где ещё секунду назад стояла девочка, теперь клубился лишь воздух. Мира исчезла. Вадим стоял неподвижно, ощущая, как реальность возвращается. Единственным доказательством, что всё это не было галлюцинацией, оставалось то, что он держал в руке. Вадим внимательно рассмотрел камень и даже поднёс к носу: запах напоминал горелое касторовое масло.

***


1458 г. до н.э.

Древний Египет


Масляная лампа разливала тёплый свет, наполняя спёртый воздух пещеры терпким ароматом горелого касторового масла. Установленная на грубой глиняной подставке, она освещала высеченное в скале помещение – рабочую келью главного зодчего Сененмута[1]. Неровные стены отливали тёмным базальтом, местами покрытым кристаллическими наростами, мерцающими в колеблющемся свете.

Невысокий, выглядевший старше своих пятидесяти лет, Сененмут был облачён лишь в простую льняную повязку на голове и схенти[1] на бёдрах. Его ноги покоились в истёртых сандалиях из прессованного папируса, скреплённых тростниковыми ремешками. На кончиках его пальцев были надеты накладки из неведомого материала – редкий дар небесных богов, избравших земли Кемет[2] для передачи своей мудрости.

Его руки парили над небольшим камнем, не касаясь его поверхности. Накладки на пальцах испускали тончайшие лучи голубоватого света, которые, подобно кисти величайшего художника, ложились на серо-голубую поверхность камня. Каждое движение его пальцев в воздухе отзывалось на камне идеальной линией, будто сама Маат[1] управляла этим танцем.

С грацией мастера, прожившего жизнь среди камня и чертежей, Сененмут вычерчивал в воздухе изящные движения. Его мысль, пропущенная через странные накладки, послушно следовала за каждым жестом, выводя на поверхности камня совершенный рисунок цветка Сесен. В момент создания рисунка пылинки в воздухе замирали, будто пытаясь не мешать мастеру. Стебель изгибался влево с математической точностью, как по невидимому чертежу. Лишь тени от огня масляной лампы дрожали, улавливая дыхание грядущих перемен. Камень становился не просто носителем, но проводником, мостом между эпохами, хранителем тайн будущих поколений. Сененмут знал: близится время, когда он последует за своей госпожой Хатшепсут в мир иной. Но сейчас, повинуясь воле богов, его руки занимались главным делом жизни – создавали ключ, способный открыть врата времён.

В дрожащем свете лампы каждая линия становилась частью некого высшего замысла. Здесь, в потайной пещере, он исполнял свой долг перед богами, вплетая в камень нити судьбы, которые протянутся сквозь века.

## Глава 2. Сказал, что он раб


Остался 131 день | 20.10.2024

Египет


Ночь накрыла Фиванский некрополь[1] плотной тьмой. Под звёздами этот мрак лишь подчёркивал очертания горы Эль‑Курна, в чьих склонах скрывались гробницы знатных вельмож, превращая её в гигантский хребет спящего зверя. Здесь, на западном берегу Нила, напротив Луксора, тянулся Шейх Абд эль-Курна[2] – участок с великолепными гробницами, хорошо известный археологам. Именно сюда, к гробнице Сеннефера, известной как TT96[3], пробирался доктор Роберт Вандер – бывший профессор Оксфорда, лишённый кафедры за «псевдонаучные спекуляции» и теперь одержимый поисками звуковых кодов древности.

Он выбрал ночное время неслучайно. Днём гробница кишела туристами, а фотокамеры превращали её в очередную достопримечательность для социальных сетей. Ночью здесь становилось по‑настоящему тихо, тишина будто ложилась на кожу, храня в себе шёпот ушедших эпох.

Для Роберта это был ритуал: только в одиночестве, под покровом тьмы, он мог уловить, как откликаются камни – именно так двенадцать лет назад он пришёл к своему открытию акустического резонанса в храме Хатхор[1]. Тогда, в 2012-м году, его теория о «звуковых чертежах» древних строителей была осмеяна коллегами. «Вы хотите сказать, что пирамиды – это гигантские камертоны?» – ёрничал редактор Journal of Archaeology.

За пару тысяч египетских фунтов один из ночных охранников закрыл глаза на визит Роберта, выдав ему ключ от входа в гробницу и кивнув: «Только будь осторожен и не шуми. Место старое, капризное». Вандер лишь усмехнулся. С тех пор как он бросил жизнь английского лектора ради раскопок в Судане и едва не погиб от мародёров, риск стал для него чем‑то привычным.

«Капризное… – проворчал он. – Попробовал бы ты раскалывать известняк за этой горой в Долине Царей под полуденным солнцем – вот там капризы».

Металлический термос на рюкзаке покачивался в такт шагам. Налобный фонарь вырывал из темноты коридоры и поблекшие росписи на стенах. На запястье висел браслет с гравировкой «KΩNIA» – подарок русского физика Алексея Корнеева из МГУ, что когда-то открыл ему глаза на тайну звукового паттерна. «Ты ищешь числа, Роберт, – говорил Алексей, попыхивая дешёвой сигаретой, – но ответ – в частотах. Всё, что создано людьми, сначала родилось как звук в голове бога». Тогда же Корнеев выдвинул безумную теорию: египтяне использовали резонансные частоты для перемещения массивных блоков.

– Если это правда, – говорил Алексей, – мы не просто перевернём историю. Мы поймём, как звуки и музыка из них формируют материю.

Тогда Вандер счёл это мистической чушью. Теперь же, в гробнице Сеннефера, он готов был поверить даже в богов – лишь бы они дали ему ключ – к делу всей его жизни, разгадке послания Сененмута, архитектора великой царицы Хатшепсут. Роберт предполагал, где спрятан тайный манускрипт, но теперь ему нужен был точный ориентир, чтобы его найти.

Остановившись перед низким квадратным входом в погребальную камеру, он провёл пальцами по иероглифам. «Сеннефер – хранитель виноградников фараона…» – пробормотал он, вспоминая перевод. Его пальцы, покрытые шрамами от неудачных экспериментов с резонансом, дрогнули на слове «хранитель». «Хранитель… А я кто? – прошептал он. – Расхититель гробниц? Или последний страж тайн, которые мир предпочитает забыть?» На этих словах его рука машинально потянулась к запястью, где скрывался старый след от ожога, напоминавший спираль. Этот жест был его неизменной привычкой в минуты волнения: каждый раз шрам как будто оживал, ныл и жёг, совсем не похожий на отметину десятилетней давности.

В храме Хатхор в Дендерах надпись привела его сюда: «В могиле вельможи будет столько свежего фрукта, сколько ветра принесёт в пустую гробницу великой царицы мёртвой долины». Виноградные лозы на потолке… Что-то было в этом символе.

Гробница Сеннефера удивительно хорошо сохранилась. Потолок, как звёздное небо из виноградных гроздей, весь был расписан лозами. На стенах тянулись сцены пиров, виноделия, праздников – жизнь, омытая вином и солнцем Египта. Под одной из виноградных лоз он заметил нехарактерный для египетской гробницы рисунок. Это были завитки, сложенные в чёткую спираль. Роберт раньше не встречал подобных рисунков в гробницах, но этот показался ему очень знакомым. Запястье снова зачесалось, и он невольно взглянул на свою руку. Его старый ожог в точности повторял завитки спирали, которые он сейчас видел на потолке гробницы Сеннефера. Но как такое может быть? – почти вслух произнёс Роберт. Ожог на его руке он получил случайно в Судане – казалось, ничего общего с древним Египтом. Он снова потёр его и вытащил из рюкзака спектрометр. Его пальцы водили по экрану портативного прибора, фиксируя малейшие колебания. Здесь, в TT96, он искал не числа, а резонансы – те самые, о которых писал ещё Геродот, упоминая «поющие камни» Мемфиса[1].

«1760 Гц[1]…» – бормотал он, сверяя данные с записями из храма Хатхор. В 2014-м году команда из MIT, анализируя «звучание» коридоров Великой пирамиды, обнаружила аномальные пики на 1720–1780 Гц – диапазон, где камень начинает вибрировать, снижая трение почти на 40%. «Не перемещение блоков, а их настройка», – вспомнил он статью в Journal of Archaeological Science. Но Сеннефер жил на тысячу лет позже Хеопса. Почему в его гробнице этот же резонанс?

– Ответ в угле, – внезапно сообразил он. Стены погребальной камеры сужались под 11 градусов – точь-в-точь как в вентиляционных шахтах пирамиды Хуфу. В 2021-м году акустики доказали: такой наклон создаёт стоячую волну для частот выше 1500 Гц. Виноградные гроздья? Не счёт, а форма. Каждая лоза повторяла кривую синусоиды – график резонанса, высеченный в камне.

– Не числа… Паттерны, – выдохнул Роберт, вынимая планшет из рюкзака и запуская программу моделирования.

Специальная программа, написанная им вместе с Корнеевым, преобразовывала изображение в звук, фиксируя каждый элемент потолка как отдельную частоту.

Когда он направил сканер прибора на потолок с виноградными гроздьями рядом с загадочной спиралью, программа выдала тон – 1762 Гц. Погрешность в два герца. Восторг мгновенно перебил усталость. Древние зодчие могли использовать такую схему, чтобы запускать резонанс в своих строениях, превращая их в своего рода акустические камертоны.

Но зачем? Ответ пришёл из неожиданного источника – папируса № 1877 Британского музея, где жрец Усерхет упоминал «Глас Осириса», пробуждающий усопших. В 2023-м году лингвисты перевели термин как «резонансную молитву». Возможно, Сеннефер верил, что звук вызовет… нет, не воскрешение. Вибрацию – резонанс, как мост между мирами. Вибрации, способные сохранять и пробуждать память сквозь тысячелетия, – прошептал Роберт, глядя на браслет «KΩNIA». Работа Корнеева по синхронизации частиц в кварцевом песке вдруг обрела смысл: резонанс мог стабилизировать эти состояния, сохраняя память… или душу. Безумие, и всё же эксперименты CERN с протонами в пирамидальных структурах показывали аномалии в потере синхронизации.

– Вот оно… – выдохнул он. – Звук. Всё дело в нём, – он снова потёр свою уже покрасневшую спираль на запястье.

В этот момент в голове прокрутилась сцена из прошлого, нахлынувшая так резко, будто кто-то повернул невидимый ключ. Возник монотонный гул голосов в зале Британского музея, который постепенно смолкал под тяжестью камня и истории. Роберт стоял перед статуей Рамзеса II, глаза блестели так же, как в детстве, когда он впервые прочёл о пирамидах в старой энциклопедии. Лондон стал для него домом после аспирантуры в Оксфорде. Среди саркофагов и папирусов рождались его лучшие идеи. Именно здесь, однажды, он заметил, что резьба на саркофаге жрицы повторяет угол, позже всплывший в его акустических расчётах. С тех пор любые «украшения» казались ему шифром. Была и другая, не менее занятная история, случившаяся с ним в лаборатории Итона, под Лондоном, шесть лет назад.

***


25.11.2018

Итон. Великобритания


Стеклянные колбы, наполненные иорданским кварцевым песком, вибрировали под воздействием глубоких, пульсирующих звуковых волн, разлетающихся по залу лаборатории. Тонкие нити света лазерных указок скользили по зеркальным поверхностям оборудования, отражаясь в каплях конденсата. Роберт Вандер стоял возле генератора частот, его лицо было сосредоточено и напряжено, словно он пытался уловить тончайшие нюансы квантовых колебаний. Он наблюдал, как мельчайшие частицы песка, подчиняясь загадочным законам акустической резонансной динамики, выстраивались в спиралевидный узор, будто невидимая формула собирала их в новый рисунок.

На экране осциллографа мерцала яркая синусоида с частотой 1720 Гц, линия на экране переливалась и пульсировала. В хаотичном танце частиц проступил изящный цветок с семью лепестками, контуры которого мерцали, как в стекле.

«Три… два… один…» – шептал Роберт, отдавая дань моменту. Внезапный, резкий звон – колба лопнула, разлетаясь осколками стекла, но для учёного это был не провал, а триумф: перед его глазами возник совершенный геометрический орнамент, созданный случайностью и закономерностью одновременно.

С трепетом и решимостью он бросился к доске, смахивая старые записи. Мел поскрипывал под пальцами, и на чистой поверхности появилась новая формула:

Ψ = A₀ e^ (i (kx—ωt)) × F (σ)[1]

«Квантовая волновая функция под акустическим воздействием…» – бормотал он, мягко обводя линии, превращавшие лепестки цветка в математические символы. «Они не просто резонируют, они творят паттерны!»

На старинном столе лежал открытый папирус. Его пожелтевшие края напоминали о древних тайнах храма Хатшепсут, где в углу едва заметно блестел иероглиф «сесен». Рядом лежал экземпляр книги отца, «Тайны Фиванского некрополя», раскрытый на странице, посвящённой загадочному артефакту – TT71. В полях рукописи крупными буквами была сделана пометка: «Семь лепестков на потолке – не просто украшение, а истинная карта пути». Эти слова, словно эхо из прошлого, вновь разжигали пламя любопытства и решимости в сердце Роберта.

В этот момент дверь лаборатории с грохотом распахнулась. В зал ворвался профессор Харгривз – суровый, с холодным взглядом, его шаги растеклись эхом по бетонным стенам. Он резко пнул генератор, который протестующе скрипнул под неожиданной силой удара.

– Опять ваши «танцующие песчинки»? – резким тоном спросил он, оглядываясь вокруг, как будто пытаясь уловить хоть намёк на серьёзность эксперимента. – Лорд Честерфилд ждёт отчёт о квантовых вычислениях, а вы… – он бросил взгляд на иероглифы на краю папируса, – играете в археолога?

Не выдержав давления и насмешек, Роберт впервые за многие годы повысил голос:

– Сененмут использовал резонанс, чтобы связываться с неизвестным нам информационным полем. Они называли это Сесен – цветок возрождения, символ перемен и вечного обновления!

Профессор Харгривз лишь фыркнул, его губы скривились в насмешке:

– Сесен? Ваш отец тоже верил в сказки. Чем всё закончилось? Позором и отставкой, – добавил он с ледяной холодностью, оставляя за собой тень осуждения.

Как только дверь захлопнулась, Роберт, не теряя ни минуты, схватил небольшой кристалл кварца – бесценный подарок отца, привезённый из первой гробницы Сененмута TT71, которая считается семейной усыпальницей его рода. Поверхность кварца едва мерцала в тусклом свете лабораторных ламп, на грани которой мелькал почти стёртый иероглиф, как последний шёпот древности. Из старого сейфа он вынул письмо с зашифрованной подсказкой:

«Ищите в том, что считают украшением. Семь лепестков в гробнице Сененмута TT71 указывают путь».

Эти слова всё ещё звучали подсказкой для тех, кто осмеливался идти по следам предков.

На доске между сложными формулами висела схема древней гробницы, выполненная с поразительной точностью. Красным маркером Роберт обвёл фреску, на которой был изображён цветок, окружённый семью планетами – символами космического порядка. «Отец искал ответы в TT353, но истинный ключ, скорее всего, скрыт в TT71… А 353-ей Сененмут, должно быть, уготовил особую роль», – мелькнула в его сознании догадка, сплетая древние пророчества с новейшими открытиями квантовой физики.

В блокноте, который он ласково называл «Цветок», появилась новая запись:

Эксперимент № 89: 1720 Гц вызывает квантовую когерентность в кварце.

Сененмут спрятал манускрипт не в TT353, а в TT71 – отец был на пороге великого открытия…

Семь лепестков = семь частот?

За окном погас свет, и лаборатория погрузилась в густую темноту, лишь мерцающий экран осциллографа, как далёкая звёздная карта, напоминал о бескрайних просторах космоса и неизведанных тайнах Фиванского некрополя. Роберт сжал кристалл в руке, ощущая, как его острые, отточенные грани впиваются в кожу, пробуждая болезненное, но ободряющее чувство приближающейся разгадки. «Я соберу все частоты, все звуки, что таят в себе секреты. И тогда вы все узнаете истинное значение…»

На обороте старой фотографии отца, сделанной у семейной гробницы Сененмута TT71, он заметил фрагмент давно забытых записей: там был нарисован цветок, сложенный из бесконечных фрактальных узоров, где каждая лепестковая дуга была помечена цифрами, обозначающими частоты. В самом центре рисунка вопрошал знак «? Герц», как недосказанный вопрос, требующий ответа. Этот символ ясно указывал: нужно ехать в Луксор и искать ответ там, в гробницах древнего некрополя.


И вот теперь, спустя шесть лет, в Фиванском некрополе, Роберт наконец нашёл ключ – частоту 1760 Гц..

– Не может быть! – прошептал он, – это же нота Ля!


Как озарение, в его сознании всплыла ещё одна история, о которой он читал несколько лет назад. В 1976 году американский флейтист Пол Хорн получил разрешение от египетского правительства на запись музыки внутри Великой пирамиды Хеопса. Перед поездкой пирамидолог Бен Пич сообщил ему удивительную вещь: если ударить по гранитному саркофагу в Камере Царя, тот издаст чистый тон ноты Ля с частотой 438 Гц[1] – на два герца ниже стандартной западной настройки в 440 Гц.

Хорн взял с собой электронный тюнер, и когда ударил по саркофагу, прибор действительно показал 438 Гц. Он настроил свою флейту на эту частоту и записал альбом, используя уникальную акустику пирамиды с её восьмисекундным эхом.

– Два герца, – пробормотал Роберт, – такая же погрешность…

Он лихорадочно открыл на планшете таблицу частот музыкальных нот. Ля первой октавы – 440 Гц, Ля второй – 880 Гц, вот она: Ля третьей октавы – 1760 Гц. А его измерения показывали 1762 Гц – всего на 2 герца выше. В музыкальном масштабе это была практически та же нота.

– Они настраивали не только саркофаги, но и целые комнаты, – прошептал он, ощущая, как по спине пробегает холодок. – Гробница Сеннефера настроена на ту же ноту, что и саркофаг Хеопса, только на две октавы выше!

Это не казалось совпадением. Древние египтяне, разделённые тысячелетиями, использовали одну и ту же акустическую систему. Но зачем? Что означала эта нота Ля, которая, казалось, пронизывала всю архитектуру Древнего Египта?

Роберт вспомнил слова Бена Пича, которые Пол Хорн включил в буклет к своему альбому: «Каждая комната имеет свою основную вибрацию, и если мы можем найти её и идентифицироваться с ней, мы становимся настроенными на это конкретное пространство».

– Настроенными… – повторил Роберт. – Они не просто строили гробницы, они создавали резонаторы, настроенные на определённые частоты!

Снаружи ветер шевелил песок у входа. Роберт встал, отряхнул колени, направил фонарь вглубь коридора. «Если это нота Ля, что дальше?» – мысли закрутились в вихрь догадок.

Закрыв гробницу, он поднялся наружу. Гора Эль-Курна возвышалась чёрной громадой. Ветер свистнул в расщелинах скал, и… звук был отчётлив – тонкий, высокий. Роберту показалось, что сама пустыня поёт ноту Ля.


В горле пересохло. Сердце стучало в висках. Огни Луксора вдруг погасли – видимо, авария на подстанции. Небо стало чистым. Сириус мерцал холодно, как тогда, в дни Рамзеса II.

Луна освещала тропу. Осколки известняка на земле блеснули серебром. Слева – усыпальница Рехмира TT100, справа – гробница Рамосе TT55. Роберт знал их наизусть и не задерживал взгляда: его путь вёл только к Сененмуту.

– Две гробницы Сененмута, – пробормотал он. – Как двойная звезда Мира[1] в созвездии Кита. Видимая и скрытая. Большая, семейная TT71 и скрытая от всех TT353 с потолком звёздного неба.

Сводчатый потолок ТТ71 был расписан звёздами. Волопас мерцал в свете фонарика. Древние называли это созвездие «Пахарь» из-за его характерной формы. Фонарик выхватил из тьмы голову сфинкса. Каменные зрачки, испещрённые трещинами, смотрели в точку над левым плечом Роберта.

– Ты близко, – выдохнул он, нащупывая ногой место для острожного шага.

Тень метнулась справа. Луч света скользнул по обломку стелы. На краю тропы стоял ребёнок. Или его силуэт. Фигура была чёрной, абсолютно чёрной, без деталей. Фонарь не выхватывал из неё ни линий, ни теней.

– Ка[1]? – Роберт шагнул вперёд, и земля ушла из-под ног.

Падение. Антарес мелькнул выше, потом погас. Сознание разбилось спиралями, уходя в чёрное. Последнее, что он услышал – собственный крик, слитный с гулом камня.

***


1458 г. до н. э.

Древний Египет


Пещера дышала тишиной, нарушаемой лишь шёпотом ветра, пробивавшегося сквозь трещины гранита. Сененмут замер перед плитой – её прожилки пульсировали голубоватым светом – живыми, как кровь. Накладки на его пальцах, украшенные священными скарабеями, вибрировали в такт незримой мелодии. Каждое движение руки рождало в воздухе светящиеся иероглифы. Они сплетались в узор, который никто не мог прочитать. Свет тек от накладок к камню, соединяя их в одно целое.

Скрип двери разрезал тишину. В проёме возник силуэт в потёртом льняном плаще, лицо скрывала глиняная маска с ликом Амона. Незнакомка сбросила покрывало – и Сененмут узнал её сразу. Хатшепсут. Не царица в золотых украшениях, а женщина с глазами холодными, как звёзды. Волосы в грубых косичках пахли полынью, браслеты из кедра посмеивались над дворцовым блеском.

– Ты рискуешь не меньше меня, повелительница, – прошептал Сененмут, не отрываясь от работы. Лучи накладок выткали в воздухе звёздную карту, где семь точек синхронно пульсировали.

– Знание стоит любой цены, – она провела пальцем по краю плиты, и камень ответил глухим гулом. – Что скрываешь?

Его ладонь скользнула над символами. Свет сгустился, превратившись в огненный цветок, чьи лепестки обжигали даже взгляд.

– Цветок бога! – тихим голосом произнесла царица.

– Да! Здесь – воля Небесной Реки. Когда семь странников сойдутся в пасти Нехена[1], их голоса пробудят силу, что избрала нас хранителями. – Палец коснулся символа Юпитера – и пещера наполнилась рокотом, словно гром застыл в камне. – Тот, кто услышит песнь сфер и выстоит в огне сомнений, решит судьбу всех: крылья для душ… или оковы.

Хатшепсут потянулась к Сатурну, но свет погас, оставив строку иероглифов:

«Ищи голос, вторивший мелодии Камня в семи святилищах Хат-херу. Лишь под знаком Алой Планеты, когда Ра обнимет её диском, явится избранник… ведомый дитятей-проводником».

Царица вцепилась в амулет на груди – глаз Гора впился в ладонь кровавым рубцом.

– Этот ребёнок… – её голос дрогнул, и она с трудом выдавила слова. – Его душа… она будет…

– Той, что ты носишь здесь, – Сененмут прижал руку к её груди, чуть левее сердца. – Она вернётся под ликом ребёнка. Узнаешь не по чертам – по песне, что зазвучит в тебе, как отзвук нашего первого шага под звёздами.

– А если силу возьмёт тот, чьё сердце черно? – её взгляд метнулся к входу, где тени зашевелились, словно прислушиваясь.

Сененмут сжал кулак. Накладки вспыхнули кровавым заревом, и пещера на миг погрузилась в гнетущую тишину – тяжёлую, как воздух перед ударом молнии.

– Цветок застынет в руках насилия. Только сердце, чистое, как воды Нун, откроет врата истинного знания. Остальные… – Взмах руки – и груда глиняных табличек рассыпалась в прах, унося ложные пророчества.

Хатшепсут сорвала с шеи уаджет – тот самый, что он подарил ей в день коронации. Положила золотой глаз Гора поверх мерцающих письмен.

– Когда боги спросят о величайшем даре моего правления, – губы дрогнули в почти неуловимой улыбке, – я назову не войны, не троны… а ночи, когда мы читали с тобой звёзды, как ворованные свитки.

Её пальцы коснулись его руки. Накладки вспыхнули в ответ тёплым светом.

– Если судьба разлучит нас… – шёпот слился с гулом камня, – я найду тебя. Даже в теле последней рабыни.

## Глава 3. Своих


Осталось 39 дней | 20.01.2025

Москва


Холодный ветер гулял по остановке. Спортивная шапка и массивные наушники защищали Вадима от промозглой погоды, а в голове звучала музыка, отсекающая городской шум. За спиной покачивался гитарный кофр, рядом болтался потёртый рюкзак со сломанной молнией.

Подошедший автобус был почти пуст. Вадим забрался внутрь, устроился у окна, аккуратно пристроив гитару между коленей. Сквозь стекло проплывал серый город, а в наушниках продолжала пульсировать музыка, создавая свой особый мир.

На светофоре рядом с автобусом остановился легковой автомобиль. На заднем сидении прильнула к стеклу девочка лет двенадцати с глубоким, знакомым взглядом, которая с любопытством разглядывала Вадима. Их взгляды встретились, и девчонка вдруг поднесла руку к уху, словно намекая: «Слушай!» Машина тронулась, обгоняя автобус, а девочка продолжала смотреть на него, не опуская руку, пока автомобиль не скрылся за другими машинами.

«Очень знакомое лицо», – подумал Вадим, перебирая в памяти детей своих знакомых. В голове крутились лица подростков, но он не мог вспомнить, где видел этот детский глубокий взгляд. И вдруг сквозь привычную музыку в наушниках пробилась странная гитарная нота. За ней – вторая, третья, складываясь в неведомую мелодию, которая начала звучать по кругу. Звук был далёким, но предельно ясным. Растерянный Вадим постучал по наушникам, но мелодия не исчезла. Сняв их, он обнаружил, что музыка в плеере замолчала, салон наполнился привычным автобусным гулом, но та загадочная мелодия продолжала звучать где-то в глубине сознания.

Резкий голос контролера вырвал его из задумчивости. Вадим машинально достал проездной, получил одобрительный кивок и вдруг вспомнил, где видел этот детский взгляд. Это были глаза той самой девочки Миры, которая подарила ему камень с цветком Сесен в храме великой царицы Хатшепсут 21 год назад.

«Этого не может быть!», – почти выкрикнул Вадим, и его самого будто озарило. Рядом стоящий контролер нервно покосился на него. Музыка в голове продолжала настойчиво играть, но теперь она была немного отодвинута на задний план. Тем временем автобус подъехал к нужной остановке, и Вадим быстро выскочил из него.


Обшарпанное крыльцо старого дома, где располагалась репетиционная база, напоминало обветшалый нос старого корабля. Облупившаяся краска на дверях и стёртые ступени хранили истории тысяч людей, прошедших через этот порог. Справа раскинулась утоптанная площадка с редкими островками высохшей травы. Несколько голубей важно прохаживались по ней, словно актёры перед началом спектакля.

Вадим сбросил рюкзак с плеч, дрожащими пальцами со второй попытки расстегнул сломанную молнию и достал помятый пакет с остатками хлеба. Ломтик крошился в его руках, осыпаясь на землю. Голуби бросились к угощению, сталкиваясь и перепархивая друг через друга.

Он не мог оторвать взгляд от этой суеты. Дробный стук клювов о землю вдруг слился в его голове с той самой мелодией, что преследовала его после автобуса. Он начал тихо напевать, пытаясь поймать ускользающий мотив. Весь мир вокруг превращался в аранжировку – шум улицы, биение сердца, стук голубиных клювов – всё сплеталось в единую композицию.

С внезапной решимостью он схватил рюкзак и рванул к двери. Петли скрипнули, словно предупреждая о чём-то. Коридор обдал затхлостью и мраком, но Вадим, не сбавляя шага, двинулся вперёд. Мелодия внутри его звучала всё громче и увереннее.

Тусклая лампочка над дверью репетиционной базы замерцала. Вадим распахнул дверь, и запах электричества, кофейной гущи и старого дерева ударил в ноздри, пробуждая воспоминания.


Илья и Олег встретили его настороженными взглядами, но Вадим, не тратя времени на объяснения, молча приветственно кивнул и занялся своим инструментом. Пальцы, дрожа от нетерпения, расстегнули кофр. Первые ноты, вырвавшиеся из-под струн, были нежными и цепляющими, словно первые лучи рассвета.

– Как скажешь, – усмехнулся Олег и сел за барабаны.

Ритм подхватил их, как волна. Илья, заразившись энергией момента, схватил бас. Они нырнули в музыку с головой. Квадраты гармонии перетекали друг в друга, создавая новую реальность, где не было ничего, кроме их троих и этого момента.

Когда последний аккорд растаял в воздухе, тишина обрушилась на них. Они стояли, тяжело дыша.

– Вад, что это было? – Илья первым нарушил молчание, его глаза горели восторгом.

– Сам не знаю, – выдохнул Вадим, проводя рукой по волосам. – Оно просто… пришло.

– Это бомба, чувак! – Олег вскочил из-за барабанов. – Мы обязаны это сыграть завтра!

Вадим кивнул, чувствуя прилив энергии.

– Ты с ума сошёл? – Илья нахмурился, но в голосе слышалось сомнение. – Она же сырая…

– Помнишь, как мы «Спицы» на «Волге» впихнули в сет? – Вадим ухмыльнулся. – Тогда же прокатило! И сейчас прокатит.

Илья на мгновение прикрыл глаза, вспоминая. Уголки его губ дрогнули. – «Спицы»…

Затем он расплылся в улыбку: – Чёрт с вами, авантюристы! Давайте рискнём.

– Отлично! – Вадим хлопнул в ладоши. – Я накидаю текст и структуру, вы подхватите. Сейчас прогоним сет и по домам – завтра нас ждёт огонь!

Он снова взял аккорд, и струны отозвались, словно предвкушая грядущий триумф. Олег отстучал ритм, и они снова погрузились в музыку, но теперь каждая нота звенела обещанием чего-то нового, что вот-вот ворвётся в их жизнь и перевернёт всё с ног на голову.

***


Осталось 36 дней | 23.01.2025

Москва


Вечер медленно окутывал город, окрашивая окна большого двухэтажного особняка Василия Крупного мягким золотистым светом. В просторной гостиной, где высокие потолки ловили мерцание массивной люстры, а гирлянда над микрофонной стойкой ровно мерцала, гости плавно перетекали из одной небольшой компании в другую. В центре внимания – роскошный фуршетный стол с белоснежной скатертью, усыпанный изысканными угощениями, источающими аппетитный аромат свежей выпечки, фруктов и деликатесов. Рядом стройно выстроились бутылки дорогого вина, а лёгкий шлейф изящных коктейлей вплетался в аромат духов собравшихся. С небольшого подиума лилась тихая музыка диджея, создавая ненавязчивый фон для оживлённых разговоров и смеха.

В этот момент все взгляды обратились к хозяину вечера. Василий Крупный, пятидесятилетний мужчина с аккуратно уложенными волосами и строгим, но тёплым видом, подошёл к микрофону. Одетый в тёмный костюм с бордовым галстуком, он поднял бокал, и его голос, уверенный и спокойный, разнёсся по залу:

– Дорогие друзья, прошу вашего внимания! – сказал он, и разговоры стихли.

– Мне искренне приятно видеть вас здесь, на семейном празднике в честь дня рождения моей замечательной и любимой Вероники, – добавил он, улыбнувшись в сторону женщины в ярком красном платье в пол, чьи глаза блестели от радости и благодарности.

– Многие из вас знают её не только как талантливого продюсера, но и как человека, который умеет видеть красоту там, где другие её не замечают.

Аплодисменты, свист и радостные выкрики «С днём рождения!» заполнили зал, а Вероника, элегантная женщина сорока пяти лет с густыми каштановыми волосами, собранными в утончённую причёску, послала мужу воздушный поцелуй. Её губы коснулись кончиков пальцев, словно играя с моментом.

Пока гости обменивались тостами и приветствиями, в одном из уголков возле небольшой тумбы собралась компания из четырёх человек. Они стояли, образуя живой полукруг, наполненный живой, лёгкой беседой.

В центре стоял Ян Алов – полный мужчина сорока пяти лет, чья внушительная фигура словно заявляла о желании доминировать не только физически, но и эмоционально, заполняя пространство вокруг себя. Его проницательный, настороженно-холодный взгляд скользил по собеседникам с едва заметной ноткой превосходства, будто он уже разгадал их слабости и тайны. Кудрявые волосы с серебристой проседью, лёгкая небритость и небрежно расстёгнутая чёрная рубашка придавали ему вид творческого бунтаря, где артистичность маскировалась под нарочитую небрежность. На пальцах поблёскивали массивные перстни – эффектный антураж, не несущий глубокого смысла, а лишь подчёркивающий его сценический образ. Улыбка, дежурная и отточенная репетициями, казалась мастерским инструментом: губы складывались в полуулыбку, рассчитанную на расположение, но глаза оставались холодными, выдавая, что это не искренность, а всего лишь приём для покорения аудитории.

Рядом с ним стояла Юлия Ялина, слегка отодвинувшись к стене. Её стройная фигура и длинные русые волосы создавали образ женщины, готовой к авантюрам. Платье цвета морской волны подчёркивало её хрупкую утончённость, а во взгляде отражалась честная, иногда дерзкая непосредственность. Две молодые дамы стояли чуть в стороне, их тихие смешки добавляли компании лёгкую интригу и светское очарование.

– Ну повезло же Ваське с Вероникой, – произнёс Ян с лёгкой усмешкой. Он бросил скользкий взгляд в сторону хозяина дома, окружённого гостями. – Если бы не её наследство, наш Вася до сих пор пел бы под гитарку в деревенских ДК для доярок и колхозников. А так… в люди выбился.

Смех прокатился по кругу, но в интонации Яна скользнула гордость. Юлия, не сводя глаз с Вероники, прищурилась и тихо добавила:

– А мне она нравится. В ней есть то, чего, по правде говоря, не хватает даже некоторым мужчинам.

Смеющиеся лица вокруг постепенно сменились одобрительными взглядами. Ян, качнув головой, продолжил разговор, когда Светлана – стройная блондинка с озорными глазами – сделала шаг вперёд.

– Ян, расскажи нам про свой тур по России, – попросила она. – Говорят, ты всё сам организуешь. Должно быть, тяжело одному?

Ян оживился, его голос зазвучал с театральной легкостью.

– Представляете, Светик, один! – Ян театрально вздохнул. – Сам себе артист, директор, продюсер, музыкант… а иногда и грузчик по необходимости.

Светлана хихикнула.

– Но люди в Калуге, Ярославле, Архангельске – настоящие, – продолжил Ян. – Они встречают, кормят, поют, словно одна большая семья. Их душевность – вот что по-настоящему ценно!

Разговор прервался, когда в дверях гостиной появился мужчина в повседневной одежде, явно отличавшийся от нарядной публики. В руках он держал огромный букет ярко-красных роз, источающих свежесть и лёгкий аромат, который вскоре смешался с общим флером праздника. Это был Вадим Смолин. Он спокойно прошёл через зал, его уверенная походка и доброжелательная улыбка привлекли внимание. Сначала он направился к Василию, тепло поздоровался и, не задерживаясь, протянул цветы Веронике, которая с искренним удивлением и радостью приняла их:

– Ох, Вадим! Спасибо, какие прекрасные розы! – воскликнула она, принимая букет с лёгким трепетом.

Светлана, заметив Вадима, прошептала:

– Это же Вадим Смолин? Первый раз вижу его вживую!

Не теряя ни минуты, Вадим оглядел зал, его взгляд скользнул по лицам и остановился на Яне. Он мягко махнул рукой, и Ян с едва заметной усмешкой ответил тем же:

– Да, это Вадик, – сказал Ян, голос его был одновременно дружелюбным и немного насмешливым. – С этим человеком мы сыграли десятки концертов… Познакомить?

Девушки кивнули, хотя Юлия смотрела на приближающегося Вадима особым, почти изучающим взглядом, в котором мелькало что-то большее, чем просто интерес к знакомству. Ян это сразу заметил. Подойдя ближе к группе, Вадим протянул руку Яну:

– Рад тебя видеть, Ян.

Ян крепко пожал руку, его голос звучал тепло, но с оттенком скрытой гордости:

– И я тебя, дружище! Как поживаешь?

– Нормально. Приехал поздравить Веронику и поддержать Василия, – ответил Вадим, слегка улыбнувшись.

Светлана первой протянула руку:

– Светлана! Очень приятно! – её глаза сверкали от восторга.

– Вадим Смолин, – представился он, вежливо пожав её ладонь.

Ян, обводя взглядом оставшихся собеседниц, продолжил:

– Это Ирина, а это Юля. Со Светой ты уже знаком.

Вадим по очереди обменялся рукопожатиями с девушками, но, задержавшись взглядом на Юлии, спросил с лёгкой улыбкой:

– Мы с вами раньше не встречались?

Юлия на миг замялась, а потом тихо сказала:

– Встречались… Я бываю на ваших концертах, когда есть возможность. У меня даже есть любимый плейлист из ваших песен.

Её голос был чуть смущён, но в нём звучала искренность. Лёгкая улыбка появилась на губах Вадима:

– Приятно это слышать. Если так, приглашаю вас в субботу на концерт в клуб «Zona». Ян, тебя тоже жду! – добавил он, улыбнувшись Янy.

Ян кивнул, добавив:

– Конечно, будем. Ты же знаешь, как я отношусь к твоей музыке.

– Света, Ира, а вы тоже приходите, – предложил Вадим, делая заметку на своём телефоне, – запишу вас в список гостей.

Ирина лишь развела руками:

– Ой, я не смогу, дела…

– А я обязательно буду! – воскликнула Светлана, сияя от восторга.

Юлия лишь тихо улыбнулась, коротко кивнув, её взгляд всё ещё задерживался на Вадиме, и в нём читалась неуловимая загадка будущих перемен.

## Глава 4. Разноцветных идей


Осталось 34 дня | 25.01.2025

Москва


Клуб «Zona» был переполнен. Громкий гул голосов и ритм барабанов заполняли помещение, вибрация пробиралась сквозь стены и пол, заставляя всё дрожать. Воздух стал густым – словно сам клуб дышал в унисон с толпой. Свет прожекторов, пронзая дымку, выхватывал из полумрака лица, и на мгновения они сливались с ритмом. На сцене Вадим Смолин держал зал не только голосом – вся его фигура отзывалась вибрацией струн. Музыка будто врастала в стены клуба вместе с дыханием толпы.

Люди выкрикивали его имя, хлопали, топали, требовали продолжения. Энергия накапливалась и была готова вот-вот прорваться. В центре танцпола выделялась Юля – её движения были быстрыми и порывистыми, словно она пыталась стряхнуть с себя невидимые оковы. Ян же молча сидел за столиком у стены, лениво водя пальцем по краю бокала. Его взгляд блуждал по залу, ни на чём не задерживаясь.

Когда песня закончилась, Юля, задыхаясь и сияя, подбежала к Яну.

– Яник! Ну пошли танцевать! – Она потянула его за руку, её улыбка была заразительной.

– Я не танцую, Юля, – спокойно ответил он, мягко освобождая руку. – Хочешь – иди. Я останусь здесь.

Юля недовольно надула губы, но через секунду рассмеялась и, пожав плечами, вернулась на танцпол. Ян проводил её взглядом, а его пальцы начали тихо постукивать по столу – то ли от скуки, то ли в такт музыке.

На сцене Вадим опустил взгляд на зал, поднёс микрофон к губам и дождался, пока шум немного утихнет.

– Друзья, спасибо, что вы сегодня с нами! – произнёс он с лёгкой улыбкой. Голос звучал уверенно, но в интонации слышался намёк на что-то большее. Зал мгновенно зашумел в ответ, кто-то закричал:

– Сыграйте что-нибудь новое!

Вадим кивнул, словно соглашаясь, и повернулся к Олегу за барабанами. Тот ждущим взглядом ловил команду и, получив её, начал отбивать хай-хэт, выводя мягкий, непривычный ритм, который постепенно становился громче и чётче.

– Это новая песня, – произнёс Вадим, слегка наклонившись к микрофону. Голос звучал тише, почти интимно. – Она родилась из одного странного сна.

Зал застыл на вдохе – словно каждый предчувствовал, что за этими словами скрывается нечто большее обычной песни. – В этом сне был цветок, – слова повисли в воздухе, резонируя с каждым слушателем. – Странный… невероятный цветок.

Вадим сделал паузу, давая словам осесть в сознании зала.

– Он приходит ко мне и дарит то, чего, кажется, нам всем не хватает.

Мелодия постепенно нарастала, наполняя пространство напряжением – словно сама музыка начинала рассказывать историю. Толпа стала двигаться медленнее, многие просто остановились, боясь пропустить что-то важное.

Ян, сидевший у стены, перестал стучать пальцами. Взгляд изменился – теперь в нём читались сосредоточенность и даже настороженность. Юля, обычно неутомимая, вдруг замедлила движения – её руки плавно скользили в такт музыке, словно она погрузилась в транс.

Мелодия усиливалась, обвивая каждого в зале невидимой нитью. На сцене Вадим закрыл глаза, полностью отдаваясь звучанию.

И тут что-то изменилось.

Сначала едва заметно: звук гитары словно начал плавиться, превращаясь во что-то незнакомое. Музыка ускорилась, ритм стал резче, свет прожекторов замигал, ослепляя зрителей. Кто-то из толпы обернулся, ища источник странных изменений.

Темп продолжал нарастать. Музыка звучала всё громче, шум заполнил зал, становясь невыносимым. Свет бил в лица, оставляя перед глазами цветные пятна. Кто-то закрыл уши, кто-то замер на месте, кто-то закричал. Голос Вадима, обычно управлявший звуком, теперь казался частью неукротимого водоворота.


И вдруг – тишина.


Звук погас мгновенно, как свет при коротком замыкании – в воздухе пульсировало эхо сбившегося ритма, и все, даже стены, будто бы замерли. Вадим стоял на сцене, крепко сжимая гитару. Он медленно открыл глаза и посмотрел в зал. Первые аплодисменты раздались неуверенно, но вскоре их подхватили остальные. Зал взорвался овациями, как только люди осознали, что произошло. Они кричали, хлопали, кто-то даже свистел.

Вадим не улыбнулся – он просто кивнул, поблагодарив зрителей. Ян смотрел на него, в глазах метнулось что-то острое, тревожное – будто он только сейчас ощутил силу происходящего. Юля, стоя на танцполе, прижала руки к груди, её глаза блестели от переполняющих эмоций.

Это была не просто песня. Что-то в этой мелодии изменило их всех.


После концерта зал начал пустеть. Музыканты на сцене сворачивали провода, упаковывали инструменты. Вадим, с гитарой за спиной, спустился со сцены. К нему подошел мужчина лет сорока в очках, с аккуратной бородкой и строгим взглядом. В руке он держал старенький кожаный портфель.

– Вадим, позвольте выразить искреннюю благодарность за потрясающий концерт. Могу я украсть у вас несколько минут для разговора? – голос мужчины звучал уверенно, с нотками академической размеренности.

Вадим слегка напрягся, взгляд его задержался на руке с портфелем – и только потом он кивнул:

– Конечно, почему бы и нет.

– Юрий Сергеевич Громов, – представился мужчина, протягивая руку. – Нейробиолог и старший научный сотрудник института физики и квантовой механики.

– Вадим Смолин. Музыкант, – с легкой иронией ответил Вадим, пожимая протянутую руку. – Без регалий и научных степеней.

Юрий Сергеевич улыбнулся, и морщинки вокруг глаз сложились в паутинку.

– Я давний поклонник вашего творчества. И, знаете, меня чрезвычайно заинтриговали ваши слова про цветок.

Вадим нахмурился, складка между бровей обозначилась отчетливее.

– Цветок? Вы о чем?

– Да, тот самый, что является к вам во сне. Может, обсудим это в более комфортной обстановке? – Юрий Сергеевич кивнул на свободный столик недалеко от бара.

Они сели за столик рядом с тем, где сидели Ян и Юля. Ян что-то листал в смартфоне, а Юля, прижав телефон к уху, то и дело кивала собеседнику на другом конце линии.

Юрий Сергеевич осторожно, словно ступая по тонкому льду, начал разговор:

– Вадим, скажите, какие ассоциации у вас вызывает словосочетание «квантовая механика»?

Вадим откинулся на спинку стула и развел руками.

– Что-то из области физики… Эйнштейн, кот Шрёдингера[1] – и жив, и мертв одновременно, парадоксы и все такое. Но я же музыкант, понимаете? Мой мир – это ноты, аккорды, ритмы, эмоции в звуке…

– Именно! – Юрий Сергеевич оживился, глаза за стеклами очков загорелись. – Ноты! Каждый звук, каждая нота – это колебания волны определенной частоты. Ля первой октавы – 440 герц, до малой – 130,8 герц. Чистейшая физика! – он энергично постучал пальцем по столу. – А когда ты берешь аккорд, создаешь гармонию, ты фактически выстраиваешь уравнение из взаимодействующих синусоид. Представь себе волны на воде – когда бросаешь два камня, их круги пересекаются, создавая неповторимый узор. Точно так же взаимодействуют звуковые волны в твоей музыке!

Вадим невольно подался вперед, заинтересованный внезапной страстностью ученого.

– Да, это интересная и красивая аналогия…

– Это не просто аналогия, – Юрий Сергеевич понизил голос. – Если добавить к этому активность твоего мозга – этого удивительного инструмента, в котором нейронных соединений больше, чем звезд в галактике… Знаешь ли ты, что мозг взрослого человека содержит порядка 86 миллиардов нейронов? И каждый может формировать до 10 тысяч связей с другими. Это колоссальное число – 10 в 15-й степени возможных соединений! Больше, чем элементарных частиц во всей наблюдаемой Вселенной.

Юрий Сергеевич сделал паузу, словно давая Вадиму возможность переварить информацию, и продолжил уже спокойнее:

– Квантовая механика изучает взаимодействие частиц на уровне, недоступном обычному восприятию. Представь себе пылинки в солнечном луче – они крошечные, но ты их видишь. А теперь представь частицы в миллиарды раз меньше – это и есть квантовый мир. И в этом мире действуют совершенно удивительные законы. Если взять две квантовые частицы и связать их – знаешь, как два шарика на невидимой нити – то они начинают «общаться» мгновенно, независимо от расстояния. Эйнштейн называл это «жутким дальнодействием». Как будто у тебя и твоего друга есть по монетке, и когда ты подбрасываешь свою и выпадает орел, у друга мгновенно выпадает решка – даже если он находится на другом краю Вселенной.

Вадим поймал себя на том, что затаил дыхание, вслушиваясь в слова:

– И как это связано с моими снами? С этим… цветком?

Юрий Сергеевич подался вперед, глаза его блестели от возбуждения.

– Именно здесь начинается самое интересное! У меня есть теория, что некоторые люди – особенно с развитым творческим началом – способны воспринимать сигналы высшего биополя[1]. Это как космическая радиостанция, вещающая на частоте, которую большинство людей просто не улавливают. А твой мозг, твоя нейронная сеть настроена на эту частоту. Ты получаешь информацию на квантовом уровне – через запутанные частицы, а мозг трансформирует ее в образы, звуки, мелодии.

Ян, сидевший спиной к их столику, едва заметно повернул голову, напрягая слух. Его плечи чуть напряглись, выдавая внимание к разговору. Юля продолжала что-то увлеченно обсуждать по телефону, не замечая происходящего.

Вадим задумчиво провел пальцами по краю стола, взгляд его затуманился.

– Вы хотите сказать, что я какой-то… избранный? Медиум? Что-то в этом духе?

– Не совсем, – Юрий Сергеевич откинулся на спинку стула и принял более расслабленную позу. – Это скорее как врожденный абсолютный слух – редкий дар, но вполне объяснимый с научной точки зрения. Согласно теории, с которой я частично согласен, все живое включено в это квантовое биополе – как рыбы в океане. Но большинство людей «плавают» в нем, не осознавая его существования. А некоторые, как ты, способны не просто ощущать это биополе, но и взаимодействовать с ним на сознательном уровне. Видеть его проявления, как тот цветок в твоих снах.

Вадим молчал, погрузившись в размышления. В его голове калейдоскопом кружились образы: таинственный камень с изображением Сесен, величественный храм Хатшепсут, девочка Мира с глазами, хранящими древнюю мудрость. Стоит ли делиться этим с человеком, которого он видит впервые? Юрий Сергеевич вызывал странное чувство – одновременно доверия и настороженности.

После долгой паузы Вадим все же заговорил:

– Да, этот цветок… он приходит ко мне во сне все чаще и чаще. Иногда после пробуждения остается странное ощущение, будто он что-то пытался мне передать. Но я даже зарисовать его не могу – руки не слушаются, хотя обычно я неплохо рисую.

Глаза Юрия Сергеевича загорелись, как у охотника, увидевшего долгожданную добычу.

– Опиши его! Как он выглядит? Какие ощущения вызывает? Как ты взаимодействуешь с ним в этих снах?

Вадим прикрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти образ.

– Это… сложно объяснить. Все как в тумане. Цветок словно соткан из света, но при этом материален. Я не вижу себя рядом с ним – скорее наблюдаю со стороны. Он и прекрасен, и чужд одновременно. От него исходит особый звук – низкий, вибрирующий гул. Если перевести на язык музыки – примерно 400 герц, нижняя середина звукового спектра.

Юрий Сергеевич достал из своего портфеля небольшой блокнот в кожаном переплете и начал быстро записывать.

– Продолжай, это чрезвычайно интересно и важно! Четыреста герц… почти соль первой октавы… – бормотал он, не отрываясь от записей.

– Собственно, это все. Иногда он кажется далеким, как звезда, а порой – настолько близким, что, кажется, можно коснуться. Сон всегда заканчивается одинаково: яркая белая вспышка – и я просыпаюсь. Иногда с мелодией в голове, иногда – с ощущением тревоги.

Юрий Сергеевич закончил записывать и поднял взгляд на Вадима.

– Скажи честно, – его голос стал тише, интимнее, – эти сны мешают тебе? Ты хотел бы научиться управлять ими?

Вадим покачал головой.

– Не то чтобы мешают… Но меня беспокоит, что в моей жизни происходит нечто, чего я не понимаю. Будто кто-то или что-то пытается достучаться до меня, а я не знаю ни языка, ни кода.

Юрий Сергеевич удовлетворенно кивнул.

– Позволь спросить иначе: ты хотел бы узнать, что скрывается за этим цветком? Понять, как он может повлиять на твою жизнь – помочь или, возможно, навредить?

Вадим вскинул бровь.

– Навредить? Вы думаете, это может быть опасно?

– В науке мы придерживаемся принципа, сформулированного еще Ньютоном: каждому действию соответствует равное противодействие. Или, если говорить о квантовой механике, – Юрий Сергеевич понизил голос до полушепота и немного приблизился к Вадиму, – каждая возможность имеет свою вероятность. Как в знаменитом мысленном эксперименте с котом Шрёдингера – пока мы не откроем коробку, кот одновременно и жив, и мертв, – он улыбнулся и сделал паузу, – цветок может нести как благо, так и опасность. Или и то, и другое одновременно.

Вадим задумчиво покрутил в пальцах зажигалку.

– Все это звучит чертовски увлекательно, но я пока не понимаю, к чему вы клоните. Что конкретно вы предлагаете?

Юрий Сергеевич отложил блокнот в сторону и наклонился к Вадиму еще ближе через стол, понизив голос до заговорщицкого шепота:

– Я предлагаю… провести эксперимент. Прямой контакт с твоим цветком – в контролируемых условиях, аппаратура фиксирует каждую аномалию.

– Ты сам выбираешь – войти в зону неизвестного. Но я чувствую – у тебя получится. Это как наведение моста между двумя мирами – миром нашей обыденной реальности и миром квантовых полей.

Вадим застыл, глаза его расширились.

– И я стану вашим подопытным? – в его голосе прозвучала настороженность.

Юрий Сергеевич негромко рассмеялся и дружески похлопал Вадима по руке.

– Скорее, соавтором научного прорыва. В случае успеха ты можешь стать всемирно известным музыкантом, чье творчество будет признано проводником между измерениями, а я, возможно, получу скромную Нобелевскую премию. – Он подмигнул. – Считай это взаимовыгодным сотрудничеством искусства и науки.

Вадим не смог сдержать улыбки, но в глубине его глаз читалось искреннее любопытство.

– Ладно, допустим. В чем заключается ваш эксперимент? Что от меня потребуется?

– Ничего экстраординарного, – Юрий Сергеевич успокаивающе поднял ладонь. – Мы создадим условия, в которых ты сможешь увидеть свой цветок, а специальная аппаратура зафиксирует энергетические импульсы твоего мозга в этот момент. Представь, что мы настраиваем особо чувствительный радиоприемник на твою уникальную частоту, чтобы услышать музыку сфер. – Он достал из кармана визитную карточку и положил её на стол. – Вот, подумай. Если решишься, позвони мне, и мы встретимся в институте. Обещаю, это не займет много времени и будет абсолютно безопасно.

Вадим провёл пальцем по краю визитки, как проверяя реальность происходящего, задержался на тисненом логотипе.

– Подумаю, – тихо сказал он, и карточка исчезла в кармане джинсов.

Юрий Сергеевич поднялся из-за стола, его движения были легкими и уверенными.

– Тогда до встречи. Было исключительно приятно поговорить с человеком такого уровня восприятия.

Они обменялись рукопожатием, и Юрий Сергеевич быстрым шагом направился к выходу. Вадим, оставшись один, еще раз взглянул на место, где лежала визитка, затем потер висок и двинулся к бару.

Тем временем Ян, якобы увлеченный беседой с вернувшейся с танцпола Юлей, незаметно следил за каждым движением музыканта.

– Ян, ты меня слушаешь? – Юля легонько щелкнула пальцами перед его лицом. – Ты какой-то отстраненный.

– Просто задумался о новом проекте, – отмахнулся Ян, но его глаза выдавали глубокое беспокойство. В них читалось что-то тревожное, что-то, выходящее за рамки обычного любопытства.

– Мне нужно срочно позвонить. Подожди меня здесь, – доставая телефон, Ян направился в сторону гардероба в более тихое место для разговора.


Прохладная ночь окутала Пресненский вал влажной пеленой тумана. Басы из клуба «Zona» глухо вибрировали сквозь толщу стен, сливаясь с шорохом шин проезжающих машин. Над входом мерцала неоновая вывеска, окрашивая рябь луж на асфальте в призрачно-синий цвет. Из душного нутра клуба, где только недавно отгремел концерт Вадима Смолина, вывалились Ян и Юля. Невидимым коконом ночной жизни их обволакивал запах пролитого пива, терпких духов и потертых кожаных курток.

Ян в темной куртке пошатнулся, едва не расплескав шампанское из зажатой в руке бутылки. Его растрепанные кудрявые волосы блестели серебром седины в холодном свете уличных фонарей. Юля была в черном свитере крупной вязки и кожаной куртке, небрежно стянутой с плеч из-за духоты клуба. Она повисла на его руке, пытаясь сохранить равновесие на предательски скользкой брусчатке. Её темная помада размазалась от прикосновений к бокалам, а подведенные глаза слегка поплыли, придавая взгляду особый шальной блеск.

Музыка из распахнутых дверей клуба накатывала волнами, переплетаясь с гулом проезжающих машин и звоном бутылок у уличного бара. Где-то в глубине зала уже играла следующая группа, и низкие басовые ноты отдавались вибрацией где-то под ребрами.

– Юль, а поехали ко мне? – голос Яна звучал хрипло после концерта.

Он притянул её за плечи. От него исходил аромат терпкого одеколона и та особая смесь запахов, которая бывает только в рок-клубах – табачный дым, пот и сладковатый привкус свободы.

– У меня новые треки есть, покажу. Устроим сейшн до утра, а? – в его глазах плясали отблески уличных огней.

Юля запрокинула голову, разглядывая его снизу вверх. Уличный фонарь окрасил её лицо мягким янтарным светом, отбрасывая причудливые тени на скулы.

– К тебе? С чего бы это? – она игриво прищурилась, и серебряные сережки качнулись, поймав мимолетный отблеск света. – Предлагаешь мне с тобой переспать?

Ян рассмеялся, его дыхание превратилось в призрачное облачко, тут же растворившееся в холодном январском воздухе:

– Ну только если захочешь, – он пошло подмигнул. – А так музыку послушаем, закажем еды, потусим…

Юля порылась в винтажной сумке, заваленной засушенными билетами и потрепанными флаерами с концертов. Телефон тускло осветил её лицо голубоватым светом, подчеркнув тени под глазами и холодный блеск серебристых колец на тонких пальцах.

– А поехали! – она уверенно провела пальцем по экрану, вызывая такси. Браслеты на её запястье тихо звякнули, словно крошечные колокольчики.

Ян принялся хлопать себя по карманам, издавая глухой звук. Пустые карманы куртки, задние карманы джинсов – ничего.

– Твою ж… – он замер, осознавая произошедшее. – Кажется, я у Сереги оставил ключи от квартиры и карту. А он сегодня в Питер укатил.

– Серега – это который на студии работает? – Юля поежилась от внезапного порыва холодного ветра, вихрем поднявшего мелкий мусор с тротуара. Ночная прохлада начинала настойчиво пробираться под тонкий свитер.

– Ага. На Red Wave Festival умотал. Там сегодня выступают.

Юля медленно закатила глаза, её длинные ресницы отбросили изящную тень на бледные щеки. Она снова уткнулась в телефон, пальцы с матовым черным маникюром забегали по экрану с удивительной ловкостью. Только теперь, поняв, что Ян не в состоянии ничего организовать без ключей и денег, она взяла инициативу в свои руки.

– Ясно все с тобой. Тогда едем в «Арарат Парк Хаятт». Сейчас Вере позвоню, она там работает.

– На горе Арарат, зреет красный вино.., – Ян попытался пропеть с утрированным кавказским акцентом, но закашлялся. – …град. А поехали!

Ночная Москва за окном такси плыла размытыми пятнами фонарей и неоновых вывесок. Юля прижалась горячим лбом к прохладному стеклу, набирая номер на телефоне. Ян сидел молча, уставившись в темноту за окном, но его мысли были далеко – они метались между обрывками разговора Вадима с ученым и смутным, но жгучим планом, который начинал обретать форму.

– Але, Верусик? – её голос звучал мягче обычного. – Выручай. Можешь поселить меня на ночь? Мамуля приехала, а я не в форме. – Она бросила короткий взгляд на Яна, который завороженно рассматривал проплывающие за окном изящно подсвеченные витрины. – Одна? Нет. С Янчиком сейчас приедем. Да как с каким? Давай потом. Спасибо, дорогая.

Отель встретил их приглушенным светом хрустальных люстр и мягким ковролином, заглушающим шаги. Ночной портье, пожилой мужчина в идеально отглаженной форме, едва заметно поморщился при виде их помятых лиц, но профессионально промолчал. Электронный ключ, который уже ждал их на ресепшене, скользнул по стойке регистрации с легким шорохом.

Номер встретил теплом и бархатным полумраком. Ян по-хозяйски всунул ключ-карту в выключатель, и мягкий рассеянный свет залил просторное помещение. Тяжелые шторы были небрежно задернуты, оставляя щель, через которую просачивались манящие огни ночной Москвы. В воздухе витал легкий аромат свежести кондиционера для белья и благородного дерева дорогой мебели.

Юля сбросила ботинки у входа, ощущая в теле приятную тяжесть усталости. В зеркале над комодом – глаза тревожно сияют, волосы спутаны, вся она будто только что вышла из сильного музыкального сна. Она рухнула на широкую кровать, утопая в белоснежном покрывале.

– Класс! – закрыв глаза, прошептала она, будто вся дорога по ночной Москве была проделана только ради этого блаженного мгновения.

Ян поставил пакет на столик у окна. Стеклянные бутылки глухо звякнули друг о друга. Он методично достал вино, какие-то снеки, пару пластиковых стаканов. Движения были чуть медленнее обычного – алкоголь и усталость после оглушительного концерта неумолимо давали о себе знать.

– Неплохо твоя подруга устроилась, – Ян задумчиво провел рукой по спинке кожаного кресла, оглядывая роскошный номер. В его голосе слышалась смесь искреннего восхищения и заметной зависти.

– Она умная, – Юля потянулась на кровати, как сытая кошка. – В отличие от некоторых, которые ключи теряют.

Ян пренебрежительно махнул рукой в ответ, словно отгоняя её слова.

Приглушенный гул кондиционера создавал уютный белый шум, будто отгораживая их маленький мир от внешней суеты. Где-то далеко внизу изредка проезжали одинокие машины, их звук едва доносился сквозь тройные стеклопакеты. Ян неторопливо разлил вино по стаканам – темно-красная жидкость тонкой струйкой наполняла прозрачный пластик.

– Только не усни, – он протянул один стакан Юле. – Надо обсудить одну тему.

Юля приподнялась на локте, её свитер слегка задрался, обнажая тонкую полоску кожи над джинсами.

– Какую? – Голос её загустел, в глазах вспыхнула настороженность.

– Про учёного… того в очках, с кем говорил Вадим после сета, – Ян медленно вертел стакан в руках, как будто настраивался.

Юля медленно села на кровати, скрестив ноги по-турецки. Вино в стакане качнулось, отбрасывая рубиновые блики на белоснежное покрывало.

– Ян, – она внимательно посмотрела на него, и в её взгляде промелькнуло что-то похожее на знакомую усталость. – Что ты опять задумал?

Он сделал глубокий глоток и решительно подошел к окну. Отодвинул штору шире, открывая завораживающую панораму ночной столицы. Огни высоток мерцали в бархатной темноте как диковинные созвездия, а где-то вдалеке выделялась мистическая подсветка Останкинской телебашни.

– Понимаешь, они обсуждали какой-то эксперимент, – его голос стал проникновенно тише, словно он боялся спугнуть собственные мысли. – Что-то про частоты, биополе и музыкальные вибрации. Я не все расслышал, но…

– Но? – Юля отпила вино, оставляя на пластиковом стакане отчетливый след темной помады.

– Мне кажется, это может быть важно для меня как для музыканта, – Ян повернулся к ней, и в его глазах вспыхнул тот самый знакомый лихорадочный блеск, который она уже не раз видела перед его очередными безумными идеями. – Юль, ты же можешь через Вадима выйти на этого ученого?

Уютная тишина номера нарушалась только мерным гудением кондиционера и далеким, почти потусторонним шумом ночного города. Юля задумчиво покрутила стакан в руках, разглядывая, как вино оставляет тонкую рубиновую пленку на прозрачных стенках.

– Ты неисправим, – она усмехнулась, но в её голосе не слышалось осуждения. – Вечно ищешь какие-то безумные идеи… – Она сделала паузу. – Как ты себе это представляешь?

– Ну встреться с Вадимом, я же видел, как он на тебя тогда смотрел у Васи Крупного, – Ян с хитрой улыбкой посмотрел на Юлю. – Да и ты тоже на него…

– Что «тоже»? – повысила голос Юля и вдруг рассмеялась, разбивая напряжение момента.

– Так поможешь? – Ян присел рядом с ней на кровать, матрас слегка прогнулся под его весом.

Юля поставила недопитый стакан на тумбочку. Медленно встала, потягиваясь всем телом, как после долгого целительного сна. Её стройный силуэт на фоне окна казался почти призрачным в таинственном полумраке номера.

– Не знаю… Посмотрим. Ты же знаешь, что у тебя особое обаяние, когда лезешь в очередную авантюру, – она встала с кровати и направилась в сторону ванной, на ходу стягивая свитер. В дверях обернулась: – А пока разбери постель.

Дверь ванной закрылась с мягким бархатным щелчком. Зашумела вода. Ян остался один посреди роскошного номера, и в голове уже складывался не просто смутный план – а четкое решение, способное изменить многое.

Он встал у полуоткрытого окна.

Холодный порыв встряхнул его, выметая остатки былой беспечности, оставив внутри только неясное предчувствие – что ночь готова что-то изменить.

Мысли закружились вихрем, увлекая куда-то вдаль, за пределы привычного МКАДа… за границы обыденного. Он прикрыл глаза, позволяя ветру проникнуть глубже – туда, где рождалась истинная цель. Где ночь не просто укрывала, а бережно скрывала сокровенное. Там, в её чернильной глубине, таились ответы. И сила.

## Глава 5. Ещё


Осталось 127 дней | 24.10.2024

Египет


Белые кафельные стены больничной палаты проступили размытыми очертаниями.

Роберт лежал неподвижно, его рука была привязана к капельнице; прозрачная трубка с каплями раствора отбрасывала на стены ритмичные тени. Напротив кровати чуть приспущенные матерчатые жалюзи открывали вид на реку, сверкающую на солнце.

Был день – но какой? Он пытался восстановить в памяти последние минуты и понять, как оказался здесь. Последнее, что он помнил: некрополь, ночь, луна. Да, уже лучше. Виноградные гроздья на потолке гробницы ТТ96, некогда любителя виноградников Сеннефера, всплыли в памяти. А что было дальше? Роберт пытался вспомнить, но каждый раз что-то тяжёлое в голове отзывалось гулом.

Дверь тихо скрипнула, и в палату вошёл мужчина в белом халате, в очках в тонкой оправе. На его халате отсвечивал ламинированный бейджик: «доктор Марчелло». В руках у него была папка с бумагами, которые он держал спокойно и уверенно.

– Как вы себя чувствуете, мистер Вандер? – спросил он по-английски с мягким южноевропейским акцентом.

– Где я? – едва выдавил из себя Роберт, уставившись пустым взглядом на доктора.

– О, не волнуйтесь! Вы в международной клинике «Эль Карнак» в Луксоре. Вас доставили сюда три дня назад с сильным сотрясением мозга. Позвольте представиться: доктор Джузеппе Марчелло.

Роберт смотрел на врача с недоверием.

– Должно быть, вы сильно ударились при падении на «мёртвой горе», – продолжил Джузеппе. – Кстати, что вы там делали глубокой ночью? – Доктор придвинул к себе стул и сел рядом с кроватью Роберта, его глаза были полны любопытства и участия.

– Мне приятна ваша забота, доктор… – Роберт замешкался.

– Марчелло, – напомнил с улыбкой Джузеппе.

– Да, доктор Марчелло, спасибо. Я египтолог. Провожу исследование в Фиванском некрополе. Ночью, знаете ли, – Роберт немного напрягся, чтобы сконцентрироваться, – нет туристов, очень спокойно и не жарко. Люблю работать ночью, – с натянутой улыбкой выдавил из себя Роберт и поднял руку, показывая, что чувствует себя вполне сносно.


Взгляд доктора упал на запястье Роберта с ожогом в форме спирали.

– Эти символы… – задумчиво произнёс врач, осторожно касаясь руки Роберта. – Я видел их раньше.

– Что вы имеете в виду, доктор? – спросил Роберт, смотря на свою руку с ожогом и машинально растирая её.

– Этот знак у вас на руке, – уточнил доктор.

– Обычный ожог, доктор, – Роберт поднёс руку ближе, предлагая рассмотреть.

– Да, разве? – Он присмотрелся, снял очки и протёр их уголком халата.

– Мои предки были стеклодувами с острова Мурано[1]. Слышали о таком? – Врач остановился, ожидая реакцию. Получив одобрительный кивок, продолжил:

– Это рядом с Венецией. Они создавали удивительные вещи из стекла ещё в XIII веке… Эти спирали, точь-в-точь как у вас на руке, они называли «пением кварца». Ищите ответы там, где огонь встречает воду.


Слова доктора эхом отозвались в сознании Роберта, вызывая лёгкое головокружение. Перед глазами на миг поплыли круги, и он крепко зажмурился, пытаясь вернуть ясность сознания.

Фразы о «пении кварца», Мурано, стекле и звуке пробуждали в его памяти неясные воспоминания и тревожное чувство, что время утекает сквозь пальцы. Оно усиливало в нём решимость разгадать эту тайну, чтобы не только вернуть репутацию, но и обрести контроль над силами, способными изменить его жизнь.


– Доктор Марчелло, – Роберт постарался придать голосу уверенности и спокойствия, – я благодарен вам за заботу, но мне бы хотелось как можно скорее покинуть больницу.

– Простите? – удивлённо вскинул брови врач. – При тяжёлом сотрясении три дня – это ничто! Вы рискуете! К тому же вы ещё не оправились полностью. Я настоятельно рекомендую вам остаться хотя бы ещё на пару дней под наблюдением.

Роберт покачал головой и попытался улыбнуться как можно убедительнее:

– Поверьте, доктор, я чувствую себя гораздо лучше. Просто вспомнил, что у меня назначена важная встреча в Каире, которую я не могу пропустить ни при каких обстоятельствах.

Доктор уставился на него поверх очков и вздохнул с лёгким раздражением:

– Я понимаю ваше желание поскорее вернуться к делам, мистер Вандер. Но в таком случае вам придётся подписать документ о том, что вы покидаете клинику под свою ответственность.

– Конечно! – Роберт оживился. – Я подпишу всё, что нужно.

Марчелло вздохнул и поднялся:

– Хорошо… – Джузеппе замолчал, его взгляд стал пристальным. – Скажите честно: эти символы на руке… откуда они?

Роберт замялся лишь на мгновение:

– Этот ожог – результат моего неудачного эксперимента. Странно всё же, что вы обратили на него внимание. И вдвойне странно, что я недавно обнаружил подобный символ в одной из древних гробниц…

Доктор задумчиво поправил очки и тихо произнёс:

– Мои предки верили, что стекло способно хранить память о прошлом и будущем одновременно. Они считали эти спирали проводниками между временами и мирами. Может быть, вы столкнулись с чем-то подобным?

Роберт впился в него взглядом.

– Ваши предки упоминали о Египте? О связи этих символов с этой землёй?

Марчелло пожал плечами:

– Я не уверен насчёт Египта. Но знаю точно: стеклодувы Мурано веками хранили тайны своего ремесла. Говорили даже о древних письменах внутри стекла… Возможно, это как-то связано с Египтом. Вы же знаете, что римляне, кроме золота, привезли в Италию огромное количество древних документов и даже технологий, а Венеция была тесно связана тогда с Римом.

Роберт осторожно опустил ноги на пол и медленно встал с кровати. Он почувствовал лёгкое головокружение, но быстро справился с ним.

– Доктор Марчелло, я бы хотел отправиться в Венецию. Если у вас есть хоть какие-то сведения о людях на острове Мурано, которые могут помочь мне разобраться в этом…

Доктор удивлённо взглянул ему в глаза и после короткой паузы ответил:

– На острове живёт мой двоюродный брат Стефано Марчелло. Он владеет фамильной мастерской стекла и знает больше меня об этих символах и их значении. Он продолжил наше родовое дело, в отличие от меня, – в словах доктора чувствовалось сожаление.

Роберт почувствовал облегчение:

– Вы можете дать мне его контакты? Для меня, как для учёного, очень важно иметь понимание связи венецианской и древнеегипетской культур.

Доктор после короткой паузы взглянул на Роберта и одобрительно кивнул. Через мгновение он достал из кармана халата маленький блокнот, быстро записав адрес мастерской брата.

– Вот адрес Стефано Марчелло. Скажите ему, что вас направил Джузеппе из Луксора, а я, в свою очередь, предупрежу его о вашем визите.

Роберт взял листок бумаги и крепко сжал его в руке:

– Спасибо вам!

Доктор поднялся со стула и направился к выходу из палаты.

– Подождите здесь минутку. Я принесу бумаги для подписи.

Когда дверь за врачом закрылась, Роберт подошёл к окну палаты. За окном буквально в 100 метрах раскинулся Нил. Клиника находилась в самом центре Луксора, на городской набережной. За рекой виднелись очертания некрополя и скалы Эль-Курна. Немного правее в дымке можно было разглядеть храм Хатшепсут.


Роберт смотрел на едва различимые очертания храма, и мысли его медленно складывались в единую картину. Разговор с доктором Марчелло стал неожиданным подтверждением того, что он всегда чувствовал интуитивно: древние цивилизации были связаны не только торговыми путями и завоеваниями, но и чем-то более глубоким, скрытым от глаз обывателей. Связь между Египтом и Венецией, как он теперь чувствовал, уходила в саму ткань реальности, в резонансные частоты, которые древние зодчие использовали для своих шедевров. Иначе как объяснить совпадение спирали в гробнице ТТ96 с узорами муранских стекольных мастеров? Нужно ехать в Венецию и искать ответы.

Слова доктора о «пении кварца» и стекле Мурано пробудили в Роберте давно забытое чувство – азарт первооткрывателя, который он испытывал когда-то давно, ещё до того, как его теории были осмеяны академическим сообществом. Врач невольно дал ему подсказку: «Ищите ответы там, где огонь встречает воду». Что это могло значить? Роберт перебирал в голове образы: стеклодувы Мурано, раскалённое стекло и холодная вода лагуны. Возможно ли, что древние египтяне знали эту тайну? Что они могли передать её через века?

Он вспомнил слова Корнеева… Если это правда, древние могли использовать частоты для передачи знаний сквозь время. Тогда не воспользовался ли кто-то уже этой технологией? Что, если тайна Сененмута – не просто историческая загадка, а ключ к чему-то гораздо более могущественному? Что, если знание о резонансе способно дать власть над самой материей? Эта мысль подпитывала в нём не только любопытство, но и глубокую, почти болезненную решимость: доказать свою правоту любой ценой, чтобы наконец-то выйти из тени отверженного учёного и взять реванш за годы унижений.

Дверь снова открылась – вернулся доктор Марчелло с бумагой в руках:

– Вот отказ от госпитализации. Подпишите здесь и здесь.

Подписав документ, он протянул руку:

– Спасибо за всё, доктор Марчелло!

Врач улыбнулся с лёгкой грустью:

– Будьте осторожны, мистер Вандер. И помните: иногда ответы приносят больше вопросов…


Роберт почувствовал, как на запястье снова заныл ожог. Будто сам знак напоминал о силе, которая ждала его впереди. Венеция стала его следующей целью не только из‑за потомков древних мастеров стекла. Там он надеялся найти подтверждение тому, что египетские технологии перенесли в Европу и спрятали в секретах муранского стекла. Символы на его руке – то самое «пение кварца», как назвал их доктор Марчелло, – казались ключом к тайне Сененмута и акустических кодов древних строителей.

Мысль о том, что он стоит на пороге открытия, способного перевернуть представление человечества о мире, рождала в нём не только азарт первооткрывателя, но и жажду власти над знанием, которое столько лет отнимали у него насмешки и презрение коллег. Теперь он докажет им правоту своих идей, даже если придётся пойти против всех правил.

Роберт сжал кулак с адресом Стефано Марчелло. Венеция стала его целью. Там, в лабиринте мастерских и каналов, его ждали ответы. Он ещё не знал всей правды, но отчётливо ощущал её силу – и, главное, угрозу снова сорваться в ту же бездну обречённых надежд. Оксфордское унижение – именно так он с годами стал называть тот день, когда впервые позволил себе поверить, что может быть понятым. Боль и решимость взгромоздились тяжёлым комом в груди, и память тех событий вновь затянула его в атмосферу лекционного зала с готическими сводами.

***


20.10.2022

Оксфорд. Великобритания


Аудитория Оксфордского университета постепенно заполнялась. Воздух был наполнен мягким гулом голосов, скрипом деревянных кресел и шелестом пальто, которые слушатели торопливо скидывали, усаживаясь в тесные ряды. В уголках зала звучали приглушённые разговоры, студенты листали программы, кто-то нервно постукивал ручкой по блокноту. Над головой потрескивали старинные светильники, отбрасывая тёплые жёлтые пятна на высокие готические своды.

– Прошу поприветствовать нашего следующего докладчика, – произнёс модератор, стройный профессор с задумчивым взглядом, нервно перебирающий листы, – профессор Роберт Вандер, доктор философии в области квантовой физики, специалист по акустическим резонансам и египтологии. Его исследования о взаимосвязи древних архитектурных сооружений и звуковых частот вызвали горячие споры в научном сообществе.

Аплодисменты были сдержанными – больше из уважения к статусу, чем от искреннего интереса. Роберт кивнул, принимая формальность как должное. Его голос прозвучал ровно, но обладал той интонацией, которая сразу цепляла внимание, будто тонкая натянутая струна. Вокруг витал дух Оксфорда: эхо прошлых дебатов, тени великих умов, вроде Ньютона и Дарвина, чьи идеи когда-то тоже встречали сопротивление в этих залах.

– Благодарю. Сегодня мы поговорим о вещах, которые принято считать мистикой, пока наука не докажет обратное.

Он нажал на пульт – над трибуной вспыхнула голограмма: вращающийся додекаэдр с пульсирующими гранями. По залу прокатился лёгкий шёпот. Кто-то в первом ряду приподнял бровь, студентка с розовым ирокезом склонила голову набок, сверкнув пирсингом. В дальнем углу мужчина в сером твидовом пиджаке – профессор Хьюз – скрестил руки на груди, готовый к очередному спору. Атмосфера накалялась, как в типичном оксфордском семинаре, где идеи сталкиваются, словно шпаги на дуэли.

– Моя мать – русская, – неожиданно для аудитории продолжил Роберт, – отец – англичанин. В детстве я часто бывал в России, где впервые столкнулся с феноменом акустических аномалий в древних храмах. Позже подобные резонансы я обнаружил в Египте. Это стало отправной точкой в поисках ответа на вопрос: почему определённые частоты открывают доступ к тому, что мы называем «информационным полем» Вселенной.

Он на секунду замолчал. В зале повисла тягучая тишина, нарушаемая лишь тихим фоном от микрофона и отдалённым гулом уличного движения за стенами – напоминанием о том, что Оксфорд, несмотря на свою древность, живёт в современном мире.

– Или, если угодно, – его губы дрогнули в едва заметной усмешке, – к тому, что древние египтяне именовали «Цветком Бога», я же назвал его… – он выдержал паузу, всмотревшись внимательно в лица аудитории, и твёрдо произнёс: – «Цветок Кванта».

Додекаэдр на экране начал мерно пульсировать в такт невидимому ритму, его грани переливались, отбрасывая мягкие отблески на лица слушателей. Роберт щёлкнул пультом – на экране проступил заголовок: «Цветок Кванта: информационный паттерн как основа эволюции разума». Зал с высокими сводами и резными колоннами казался идеальным фоном для такой темы, словно сам Оксфорд был частью этого квантового паттерна.

– Представьте себе Вселенную не как холодный механизм, – его голос стал мягче, но не потерял твёрдости, – а как живую, самообучающуюся нейросеть. Каждое творческое действие – это импульс, меняющий её ткань. Музыка, слово, мысль… Всё оставляет след в квантовом поле реальности.

Роберт подошёл к доске и вывел уравнение, состоящее из нескольких переменных и констант:


Ψck = ∫Pc (x) ·Q (x) ·e iθ (x) dx


– Это формула взаимодействия с Цветком Кванта, – пояснил он. – Здесь учтена плотность творческой энергии (Pc) и квантовый потенциал (Q). Их интеграция создает волновую функцию, связывающую разум с информационным полем.

Видя непонимание на лицах многих слушателей, Роберт сделал шаг вперёд:

– Позвольте объяснить проще. Представьте, что Вселенная – это гигантская библиотека информации. Обычно мы можем прочесть лишь несколько книг с полок, до которых дотягиваемся. Цветок Кванта – это особый доступ к каталогу этой библиотеки, своего рода квантовый поисковик, но не каждый может им пользоваться.

Из зала раздался скрип кресла. Профессор Хьюз, покачивая ногой, прервал:

– Вы предлагаете термодинамику заменить… садоводством?

– «Цветок»? Серьёзно? – Его голос звучал насмешливо, но в глазах читалась напряжённая заинтересованность, типичная для оксфордских скептиков.

Роберт улыбнулся краем губ.

– Цветок – не просто метафора, профессор. Это математический объект, информационный паттерн, существующий в квантовом поле Вселенной. – Щелчок пульта. Фракталы на экране начали трансформироваться в музыкальные ноты, которые переплелись в сложное уравнение, создавая зрительно-звуковую симфонию. Публика замерла, и в зале послышались приглушённые восклицания. – Этот паттерн связывает квантовые события с актами творчества.

– А как он выбирает, с кем взаимодействовать? – подала голос девушка с ирокезом, приподняв бровь.

– Цветок взаимодействует только с сущностями, обладающими врождённой способностью к созиданию, – ответил Роберт, подходя ближе к первому ряду, где воздух был пропитан ароматом кофе из термосов студентов. – Понимаете, Цветок – это не материальный объект, а некая база данных, которая отзывается на определённые качества разума.

Видя сохраняющееся недоумение, Роберт глубоко вздохнул и продолжил:

– Давайте я объясню ещё на одном примере. Представьте музыканта, который импровизирует. В момент импровизации он не придумывает музыку – он словно слышит её, подключаясь к чему-то большему, чем он сам. Физически в этот момент его мозг входит в особое состояние, где тета-ритмы усиливаются. Эти ритмы образуют квантовую запутанность с определёнными паттернами информационного поля Вселенной – с Цветком.

Роберт провёл рукой над столом, и над ним появилась трёхмерная проекция человеческого мозга с пульсирующими нейронными связями, отбрасывающими тени на лица в первых рядах.

– Когда Моцарт говорил, что слышит симфонию целиком, прежде чем записать ноты, он не преувеличивал. Его мозг настраивался на определённую «частоту» Цветка, получая доступ к целостным музыкальным структурам. То же самое происходит с гениальными учёными, художниками, архитекторами – они не создают, а скорее обнаруживают уже существующие в информационном поле паттерны и раскодируют их своими нейронами мозга.

Молодой аспирант в конце зала поднял руку, его голос эхом разнёсся под сводами:

– Но как это измерить? Где доказательства существования этого… Цветка?

Роберт кивнул, словно ожидал этот вопрос, и его глаза блеснули в свете ламп:

– Хороший вопрос. Помните эксперименты с квантовой запутанностью[1]? Когда две частицы связаны, изменение состояния одной мгновенно влияет на другую, независимо от расстояния между ними. Именно так Цветок взаимодействует с творческими разумами по всей Вселенной.

Роберт вывел на экран спектрограмму:

– Посмотрите на акустический анализ песнопений в русских православных храмах. Их частотный спектр удивительным образом совпадает с тета-ритмами мозга в медитативном состоянии. Подобные акустические резонансы я обнаружил в пирамидах Египта, Стоунхендже, Судане, древних храмах Индии. Это не совпадение – древние строители интуитивно создавали пространства, усиливающие связь с Цветком.

Седой профессор из третьего ряда поднял руку, его борода дрогнула в полумраке зала:

– И всё же, как это работает на практике? Можете привести ещё пример, понятный обычному человеку?

– Конечно. Когда художник неожиданно для себя создаёт шедевр, который превосходит его обычные способности, или учёный во сне видит решение проблемы, над которой бился годами – это момент подключения к Цветку – не чудо, а закономерный скачок в работе сознания.

Роберт взял мел и нарисовал на доске простую схему, скрип мела эхом разнёсся по залу:

– Вот, смотрите: обычное сознание работает линейно – от задачи к решению через логические шаги. Но в моменты вдохновения происходит квантовый скачок – разум получает доступ к решению напрямую, минуя промежуточные этапы. Для математика это может быть внезапное прозрение в сложном доказательстве, для музыканта – мелодия, возникшая «из ниоткуда», для изобретателя – принципиально новая идея устройства.

Девушка с ирокезом снова подняла руку, её пирсинг блеснул в свете проектора:

– А можно ли намеренно вызвать это состояние? Научиться подключаться к… Цветку?

– Это ключевой вопрос, – улыбнулся Роберт. – Да, можно, и я над этим работаю, но здесь кроется важный парадокс. По моим данным, Цветок откликается только на созидание, а не на контроль. Попытка силой «выжать» из него информацию разрушает связь. Древние культуры знали это интуитивно – они использовали музыку, ритуалы, архитектуру и определённые практики, чтобы войти в состояние «доверия» к интуиции. Когда музыкант просто позволяет музыке течь через него, не пытаясь её контролировать, когда художник отпускает планирование и просто творит – именно тогда связь с Цветком становится наиболее сильной.

Доктор Ли, биофизик, нахмурился, поглядывая на диаграмму поверх очков:

– Значит, вы утверждаете, что сознание можно измерить через музыку?

– Я утверждаю, – голос Вандера стал жёстче, – что творческий импульс – это интерфейс с глубинной реальностью. Вы привыкли считать материю первичной. А что, если мысль способна менять структуру вакуума?

По залу прокатился приглушённый гул. Кто-то зашептался, студенты обменивались взглядами. Аспирант с заднего ряда быстро набрал что-то на ноутбуке:

– Я ввёл ваши данные с экрана… результат хаотичен! – Голос его прозвучал торжествующе, но с долей сомнения.

Роберт криво усмехнулся:

– Потому что вы забыли главное. Без творческого ввода – это мёртвые числа. Дайте алгоритму «послушать» Бетховена… – Он вынул флешку и положил её на кафедру. – Или этот церковный хор. Система откликнется.

– То есть ваша теория работает только под саундтрек? – язвительно бросил Хьюз.

– Нет! – голос Вандера сорвался. Он стукнул кулаком по столу, и микрофон пискнул. – Вы пытаетесь измерить сознание линейкой, созданной для камней!

Зал замер. Кто-то нервно откашлялся. Девушка с ирокезом с интересом прикусила губу. Роберт, заметив реакцию, глубоко вдохнул, пригладил волосы и продолжил уже мягче, но твёрдо:

– Цветок – это не просто концепция. Это выбор между двумя подходами к высшему знанию: созиданием или контролем. Попытка подчинить его разрушает суперпозицию. Только доверие к интуиции – как у музыкантов, художников – сохраняет связь.

Тишина растянулась. Первыми хлопнули где-то сбоку – неуверенно, вежливо. За ними – ещё пара ладоней. Но в основном – молчание. Аплодисменты звучали скорее из учтивости, чем из согласия.

Роберт стоял на сцене, чувствуя, как между ним и аудиторией выросла невидимая стена. Они не поняли – или не захотели понять. Горечь знакомо сжала горло. Он машинально почесал ожог на запястье. Сколько раз уже идеи, способные изменить всё, утопали в скепсисе и страхе перед новым? Он улыбнулся – не им, себе. Придёт время, когда эти люди будут умолять его объяснить, как всё устроено. Но тогда будет поздно.

***


1458 г. до н.э.

Древний Египет


Пещера Сененмута дышала теплом. Воздух, пропитанный запахом ладана и масел, вибрировал, словно сама пустыня затаила дыхание. Накладки на его пальцах мерцали, отбрасывая на стены танцующие тени. А в тишине звенел едва уловимый гул – будто камни пели гимн, понятный лишь избранным.

Он стоял перед алтарём из чёрного гранита, где лежали глиняные таблички с расчётами, звёздные карты и обрывки папируса. Но главное – пустое пространство в центре, куда вот-вот должен был явиться сосуд. Не сосуд, а чудо.

«Они близки к разгадке», – подумал Сененмут, сжимая кулаки. Жрецы Амона рыскали по храмам, выпытывая у стражников подробности его ночных бдений. Они искали источник его силы – знание, превратившее зодчего в тень, управляющую троном. Но их уши были глухи к музыке камня, а глаза слепы к языку звёзд.

Резким движением он поднял руки. Накладки на пальцах запели – звон тысячи хрустальных нитей сплёлся в мелодию. Воздух над алтарём дрогнул, и в сердце вибраций материализовался сосуд.

Он был неземным. Совершенно прозрачный, словно застывший поток света, но в его глубине переливались оттенки: алый закат, синева ночного неба, золото песков. Форма напоминала бутон лотоса – священного цветка, рождающегося из ила, но устремлённого к солнцу. Стекло… если это можно было назвать стеклом. Казалось, бог Тот выдул его из дыхания времени, смешав с пылью созвездий.

– Ты здесь, – прошептал Сененмут, касаясь сосуда.

Его пальцы взметнулись в ритуальном танце. Накладки завыли, и на поверхности стекла проступила спираль – не гравировка, а сама структура материала изменилась, повинуясь звуку. Линии закручивались, неся в себе цифры, знаки, карты звёздных путей. Всё, что он открыл за годы тайных изысканий: вибрации звуков, связь земли и неба, секрет влияния на умы.

«Они ищут свитки, золото, заклинания… – усмехнулся он про себя. – Но истина – в создании. В том, как вибрации камня резонируют с кровью, как песок поёт под ногами, а звёзды вторят этой песне».

Внезапно пещера содрогнулась. Где-то вдалеке, в лабиринте подземелий, рухнула каменная глыба – жрецы приближались. Сененмут стиснул зубы. Времени не оставалось.

– Ты, мой Сесен, отправишься туда, где вода станет дорогой, – пробормотал он, закрывая глаза. Видение вспыхнуло: каналы, отражающие звёзды, мастерские, где пламя пожирает песок, рождая красоту. – Ты будешь ждать… пока не найдётся тот, чьи уши услышат зов.

Накладки взревели, как разъярённый зверь. Сосуд завис в воздухе, вращаясь всё быстрее. Папирус со стола подхватил вихрь движения, и он обернулся в свиток. Спираль на сосуде вспыхнула ослепительным золотом, и пространство над алтарём разорвалось, открыв портал – сияющую бездну, где мелькали тени будущего: остроконечные крыши, маски, лица мастеров с опалёнными руками…

– Лети! – крикнул Сененмут, и сосуд ринулся в мерцающий вихрь.

Пещера оглохла. Лишь на стене, где секунду назад была грубая порода, теперь сияла спираль – эхо унесённого артефакта.

***


1290 год

Венеция


Пламя в печи взметнулось ввысь, осветив лицо мастера Андреа – потомственного стеклодува. Его род ещё не знал, что через год дож Пьетро Градениго[1] прикажет всем ремесленникам переселиться на соседний остров Мурано, чтобы уберечь город от пожаров и сохранить тайны мастерства.

Он отшатнулся, увидев, как из огня возникает прозрачный сосуд в форме цветка. Его стенки звенели при малейшем дуновении, а внутри мерцала золотая спираль, словно живая. Но он успел заметить не только стеклянное чудо: в самом сердце печи, среди сияющих языков пламени, лежала свёрнутая в трубку рукопись. Андреа замер, глядя на её обгорелые края, но когда он достал её щипцами, бумага оказалась холодной, как лёд, без единого следа огня.

– Santo cielo[1]! – прошептал он, чувствуя, как сердце дрогнуло. Это был не просто сосуд, а целое послание – откуда и кому он был предназначен, Андреа не мог знать.

Его руки дрожали, когда он осторожно положил сосуд на обгоревший, пропитанный маслом стол. В этот момент он не мог представить, что спустя десятилетия его внук Луиджи найдёт этот сосуд в подвале старой муранской мастерской. Луиджи, изучая стеклянную спираль, откроет тайну: прозрачность стекла и его звон соединены знаниями тысячелетий, скрытыми в древнем ремесле.

Рукопись же останется нетронутой ещё двести лет, спрятанная в тайнике. Её случайно обнаружит Франческо Марчелло – человек с тонким чувством истории и искусства. Он аккуратно завернёт манускрипт в кусок высушенной кожи варана, которую когда-то обменял у азиатского моряка в венецианском порту. Этот обмен был частью его юношеской мечты: за кожу он отдал свой первый стеклодувный шедевр – стеклянный цветок, сияющий, как солнце.

## Глава 6. Полжизни отдал


Осталось 30 дней | 29.01.2025

Москва


Кафе «Рубин» пряталось в арке сталинского дома, как забытый в футляре камень. Вывеска, выцветшая от времени, едва читалась: буква «У» отвалилась, оставив надпись «Р бин». Внутри пахло жареным кофе и старым деревом, на подоконниках в винных бутылках догорали свечи. Место реконструировали в начале двухтысячных, бережно сохранив старую отделку и мебель, и оно стало тайным уголком для любителей ретро. На узкой площадке у стены репетировали те, кому хотелось ощутить настоящую акустику живого зала.

Вадим выжал из гитары резкий аккорд. Звук врезался в гул барабанов, и Олег застыл с палочками в руке.

– Опять мимо, – проворчал Илья, откладывая бас. – Вад, ты сегодня как в тумане.

– Дайте пять минут, – Вадим провёл рукой по струнам, будто стирая невидимую пыль.

Он взглянул в окно – сквозь запотевшее стекло смутно просматривались силуэты прохожих. Один из них – женский, лёгкий, – замедлил шаг.

Дверь кафе скрипнула, впустив порыв ветра. Юля вошла, стряхнув с волос снежинки – серебристые точки на чёрной куртке.

– Простите, я… – она запнулась, поправив сумку через плечо. – Кажется, ошиблась адресом.

– Не ошиблась, – Вадим улыбнулся, узнав её. – Мы как раз заканчиваем. Хочешь кофе?

Олег фыркнул, накинув чехол на барабаны: – Заканчиваем, значит. Понятно. Илья подмигнул, разбирая аппаратуру.

Нескучный сад дремал под неровным слоем мокрого снега. Вадим и Юля шли вдоль ограды, оставляя сырые следы Он нёс гитару за спиной, она – стаканчик с капучино, грея ладони.

– Ты часто так? – спросила Юля, нарушая тишину. – Приглашаешь фанаток на прогулки?

– Только тех, кто прячет наушники под шапкой, – кивнул он на торчащий у неё из кармана белый шнур. – Что слушаешь?

– Тебя, – она достала телефон, показав плейлист: «Смолин. Избранное». – «Крик»…

– Надо же, – удивился Вадим.

– Её сейчас по радио крутят постоянно. Крутая песня, – с искренним восхищением откликнулась Юля.

– Повезло, – скромно ответил он.

Они свернули к склону над Москвой-рекой. По воде ползли тусклые блики. Юля прислонилась к перилам, и Вадим уловил её запах – корица и что-то горьковатое, сухое. В её взгляде скользнула лёгкая грусть – за шутками явно пряталось что-то своё.

– Теперь твоя очередь, – повернулась она. – Откуда берутся эти песни? Ты же не из тех, кто пишет про любовь в метро?

Он усмехнулся, но вышло натянуто.

– Было однажды, – тихо начал он. – Маленькая девочка, Мира… ещё в Египте. Подарила мне этот камень, когда мне исполнилось тридцать. Оказалось, что он «говорит».

Он вытащил камень из кармана и протянул Юле.

Юля взяла его – в свете фонаря его бирюзовые прожилки словно вспыхнули.

– И что он говорит? – с наигранной серьёзностью приложила артефакт к уху.

– Что мы все – ноты в чьей-то партитуре, – Вадим отвернулся к набережной, где дети смеялись, как разбегающиеся аккорды. – А ещё… что есть цветок. Он приходит ко мне во сне, кружится вихрем и оставляет в голове мелодии. Будто кто-то настраивает мои мысли на другую частоту.

– Частоту? – Юля нахмурилась. – Это про того профессора из клуба? Громова?

Вадим кивнул.

– Он говорит, я – антенна. Улавливаю сигналы… – он кивнул в небо, – оттуда. Предложил подключить к аппаратуре, «считать импульсы». Уверяет: будет прорыв в науке.

– А ты веришь? – Юля приблизилась, её дыхание слилось с паром от кофе.

– Верю, что камень не просто сувенир. Он что-то большее, – Вадим аккуратно взял камень у неё из рук, их пальцы соприкоснулись. – Иногда мне кажется, что та девочка была не настоящей. Как посланник.

– Посланник цветка? – улыбнулась Юля, и в её глазах теплился неподдельный интерес.

– Да. И цветок этот, он старше пирамид, – Вадим замолчал, заметив взгляд Юли – не просто поклонницы, а кого-то, кто ищет разгадку. Так смотрела лишь Мира в храме.

Они спустились к Парку Горького – неоновые огни окрашивали снег в сиреневый и ядовито-зелёный. У карусели Юля вдруг остановилась. Кабинки выстроились в цепь – одинаковые, как звенья, покрытые глянцевой краской. Но одна резко выделялась: её обшивку исполосовало свежее граффити – разноцветный след баллончика, неровные буквы и усмехающаяся рожица. Остальные казались скучными на её фоне.

– О, это я, – Юля, улыбнувшись, показала на раскрашенную кабинку. – Родители всегда хотели, чтобы я стала юристом, а я… сбежала из дома в шестнадцать. Пела в переходах метро, пока меня не услышал менеджер Яна. Он думал, что я буду благодарна ему вечно. – Она покрутила на запястье браслет с гравировкой «Shut up and play». – А я просто мечтала, чтобы меня услышали.

Вадим молча снял гитару и сел на заснеженную скамью. Пальцы сами сложили аккорды новой песни, мелодия легла поверх городского шума. Юля села рядом, прижавшись плечом.

– Это он? – прошептала она. – Цветок?

– Он, – Вадим закрыл глаза. В такт музыке в висках зазвучало: Сесен-сесен-сесен.

Когда последний аккорд растворился в морозном воздухе, Юля бережно взяла его лицо в ладони. Их губы встретились в поцелуе – сперва осторожном, затем резком, сбивающем дыхание.

– Я верю тебе, – прошептала она, и в её глазах отразились огни карусели, кружившиеся, как тот самый цветок.

– Музыка не терпит пауз, – улыбнулся Вадим, и их губы слились вновь.

У него в кармане камень вдруг потеплел. Ожил.

***

Вадим ехал в вагоне метро по Кольцевой линии. Проезжая «Парк культуры», он снова возвращался мыслями к вчерашней прогулке с Юлей. Воспоминания не отпускали его уже сутки – внутри настойчиво крутилась давняя, знакомая мелодия. С ней вернулось то самое чувство, вдруг проснувшееся после встречи с Юлей.

В отличие от многих, Вадим не спешил превращать влюблённость в привычные отношения. Годы научили его осторожности: не всё, что вначале кажется прекрасным, остаётся таким дальше. Для него была ценна сама влюблённость – она приносила вдохновение и лёгкость. Почти все его популярные песни рождались из этого неуловимого чувства.

Мотивы, приходившие после видений с цветком, будто выстраивались без его усилий. Он мог часами мучиться над строками, но в итоге музыка рождалась где‑то вне его – «оттуда». Именно в этом и был для Вадима смысл творчества: слышать внутренний голос и жить ради этого движения.

Но куда двигаться дальше? В последнее время этот вопрос всё чаще возвращался. Он не знал, куда его несёт жизнь, но ощущал: пока доверяет интуиции, всё идёт правильно.

Поезд замедлил ход у станции «Новослободская». Вадим улыбнулся про себя: наверное, пришло время для нового маршрута – такого, где Юля могла бы идти рядом.

Выйдя на перрон, он направился к переходу и вдруг заметил стеклянный витраж с разноцветной мозаикой, которой, казалось, раньше и не видел. В верхней части в круге пульсировала пятиконечная красная звезда, окружённая треугольными лучами. Ниже из мельчайших стёкол тянулись симметричные узоры, напоминавшие цветы.

На миг звезда будто зажглась и закружилась. Вадим остановился, всматриваясь в витраж: стоило шагнуть в сторону, и мозаика переливалась, ломая свет на острые цветные осколки. В следующее мгновение в голове поднялся гул, который оборвался ослепляющей вспышкой…

***


Вечер накрыл Малую Бронную и осел на карнизах. Фасады домов с лепниной времён модерна застыли призраками в тусклом свете фонарей. Мороз стягивал кожу, каждый выдох расползался в воздухе серым облачком. Юля, выйдя из подъезда и кутаясь в шерстяной шарф, замерла на полушаге. Из тени арки появился Ян. Ветер подхватывал его длинное пальто, а в руке тлела сигарета, оставляя за собой горький, дымный след. Лицо в неоновом свете напоминало театральную маску – слишком широкая улыбка, нарочито прищуренный взгляд.

– Юлька, не спеши. – Голос, мягкий на поверхности, таил в глубине сталь, закалённую алкоголем. – Идём, прогуляемся.

Она хотела отказаться, но он уже шагал к Патриаршим, даже не оборачиваясь. Прямого конфликта Юле не хотелось.


Переулки сами вели к пруду, как тщательно расставленная ловушка. Фонари, покрытые инеем, роняли на снег жёлтые пятна, похожие на разлитый мёд. Неокрепший лёд потрескивал, будто под ним ворочалось что‑то живое. Пустынная аллея тянулась вдоль берега, упираясь в одинокую скамью под оголённым вязом. Его ветви, обросшие изморозью, напоминали костлявые пальцы, тянущиеся к небу.

– Присаживайся, – Ян махнул рукой с театральной небрежностью, словно хозяин этих мест. Но его острый, цепкий взгляд выдавал внутреннее напряжение.

Юля опустилась на край скамьи, сохраняя дистанцию. Руки она спрятала в карманы. Пальцы никак не удавалось согреть.

– Ну? – буркнула она, рассматривая трещины во льду. – Чего надо?

Ян затянулся и выпустил дым узкой струёй, которая сразу же распалась в морозном воздухе. В этот момент где-то сверху громко каркнула ворона. Юля вздрогнула от резкого карканья.

– Расскажи про Вадима. Что узнала о его встречах с Громовым?

– Не твоё дело, – она резко повернулась, взяв себя в руки, глаза её сверкнули. – Ты мне не отец.

– Отец? – усмехнулся он. – Отцы учат жить. А я – выживать. Забыла, кто тебя из подземки вытащил? Кто крышу над головой дал, когда родители дверь закрыли?

Его голос стал тише, но каждое слово било без промаха:

– Вижу, ты влюбилась в него. Да? В музыканта? В мечтателя? И он тянет тебя за собой – прямиком в пропасть.

– С чего взял? – фыркнула Юля.

Она вскочила, но Ян моментально схватил её за рукав. Его пальцы впились в ткань так, что стало больно.

– Не спеши, – в его интонации появилась опасная сладость. – Или хочешь, чтобы Громов разобрал его на запчасти? Эти учёные… Они не спрашивают разрешения.

Юля медленно опустилась обратно. В висках глухо стучало. Ян отпустил рукав, достал фляжку, отпил и протянул ей.

– Выпей. Согреешься.

– Не хочу, – она отстранилась.

– Как знаешь, – он спрятал фляжку. – Послушай меня внимательно. Вадим верит, что его цветок – ключ к чему-то великому. А на самом деле… это дверь. И за ней – не рай.

Ветер поднял с земли вихрь снежной пыли. Где-то позади хрустнула ветка – словно невидимый гость присел рядом. Юля резко обернулась и увидела чёрного кота с блестевшими глазами. Кот сидел у сломанной ветки в нескольких метрах от них и смотрел на неё не отрываясь, но подойти не решался.

– Хочешь его спасти? – Ян наклонился ближе, его дыхание, пропитанное коньяком и никотином, обожгло её щёку. – Тогда говори. Что он тебе рассказал?

Юля оторвала взгляд от кота и, стиснув зубы, оттолкнула Яна от себя. В этот момент она вспомнила, как Вадим говорил о девочке в Египте, о цветке, который «поёт» в его снах. Но эти слова казались сейчас слишком хрупкими, чтобы доверить их Яну.

– Ничего особенного, – прошептала она. – Просто… про музыку.

– Врёшь ведь, – он ударил кулаком по спинке скамьи. Дерево затрещало, послышался взмах крыльев – ворона вспорхнула с ветки.

– Я видел вас! Как ты целовалась с ним в парке. Думаешь, это любовь? Это слабость.

– А ты что, ревнуешь? – фыркнула Юля. – Ты мне не муж, чтобы я перед тобой оправдывалась!

Его голос обломился, стал резким:

– И не надо оправдываться. Я всё сам видел, – он вдруг осёкся и перевёл взгляд на пруд. Немного поразмыслив, продолжил уже спокойнее:

– Громов не случайно к нему подобрался. Они хотят его разобрать. Сначала его самого, а потом и его «цветок». А когда выжмут всё – выбросят. Будешь к нему в психушку передачки носить.

Юля сжалась. Горло стянуло так, что слова пришлось выталкивать. Ян встал, заслонив свет фонаря. Его тень легла на неё сплошным пятном.

– Вот что будет: через неделю Вадим исчезнет. Его имя станет строчкой в отчёте какого-нибудь института. А ты… – он наклонился так, чтобы она увидела стылый холод в его глазах, – будешь рыдать. Если, конечно, не решишься помочь.

Юля вжалась в спинку скамьи, стараясь исчезнуть из его поля зрения. Веки задрожали, дыхание перехватило. Не может быть… – Что… что ты хочешь? – наконец сорвалось у неё, голос хриплый, чуждый.

– Всё, что знаешь. Где они встречаются? О чём говорит Громов? Какие планы? – он выдохнул дым. – И тогда, может быть, я найду способ его защитить.

Юля закрыла глаза. В памяти всплыл Вадим – его смех, дрожь струн под пальцами, слова: «Музыка не терпит пауз». Но сейчас эти слова казались наивными, как детская сказка.

– Ладно, – прошептала она. – Пока нет никакой информации. Вадим ещё не решил, идти ему к учёному или нет.

Ян выпрямился, удовлетворённо кивнув.

– Теперь вижу, что не врёшь. Что он тебе рассказал про «цветок»?

Юля сжалась и подняла глаза на Яна.

– Ничего особенного. Ему снятся странные сны с цветком, который «поёт» и дарит ему музыку.

– Интересно, что ещё? – Ян пододвинулся ближе, и от него пахнуло перегаром.

– Ничего, – она машинально отодвинулась. – Вадим настоящий, он верит в то, что делает. Он – музыкант.

– Я тоже музыкант, – с улыбкой парировал Ян. – Помоги им встретиться. Вадиму и профессору. А я буду рядом.

– Ян, – Юля посмотрела прямо в его глаза, – что-то плохо верится, что ты хочешь помочь Вадиму.

– А ты думаешь, Громов – его друг? Я хоть знаю цену его музыке и знаю, как с такими… особыми людьми общаться.

Юля молчала, прикусывая губу изнутри. Мысли метались: он прав? Может, Громов… А если не соглашусь, что он сделает? Страх за Вадима пересилил отвращение.

– Ладно, – глухо сказала она. – Сообщу. Только отстань.

– Видишь, как просто, – он повернулся к пруду, где лёд снова застонал. – Теперь иди домой и помни: я всегда рядом. Даже когда тебе кажется, что это не так.

Он шагнул в сторону аллеи и вскоре просто исчез между деревьями. Юля осталась сидеть, мелко дрожа, не сразу понимая, от чего именно. Где‑то над головой опять прокаркала ворона – слишком уместно для этого места.

Патриаршие пруды молчали. Юля поднялась, и крик вороны, хруст льда и шорох ветра вдруг слились для неё в одно: поздно отступать.

## Глава 7. Свободному ветру морей


Осталось 107 дней | 13.11.2024

Остров Мурано. Венеция


Венецианская лагуна дышала туманом, наполняя город призрачной дымкой. Роберт, крепко сжимая холодные, покрытые солёными брызгами поручни, стоял на корме вапоретто. Судно рассекало водную гладь, оставляя за собой пенистую полосу. Воздух пах морем, рыбными лавками и древним камнем – смесью, неожиданно навевавшей воспоминания о Луксоре, только с терпким оттенком европейской старины.

Проплывая мимо острова-кладбища Сан-Микеле, Роберт заметил, как солнечные лучи пробились сквозь облака, озарив белоснежные надгробия. Они торчали, как зубы гигантского зверя, вгрызшегося в лагуну.

Внезапно его внимание привлекло странное явление – два мерцающих огонька среди могил. Один – голубоватый, как пламя газа, другой – золотистый, как свеча. Они пульсировали в такт шуму мотора, словно подмигивая ему. «Двойные звёзды… как у Доплера», – промелькнуло в голове Роберта. Он вспомнил Кристиана Доплера, открывшего зависимость между частотой волны и относительным движением источника и наблюдателя. Весной 1842 года, в одной из пражских аудиторий, Доплер впервые заговорил о том, как связаны свет и движение. Особую остроту этим воспоминаниям придавало то, что австрийский учёный был первоначально похоронен именно здесь, на острове мёртвых[1] в Венеции, где он скончался от туберкулёза в середине XIX века. Доплер, как и многие другие, искал гармонию в хаосе небес, подобно тому, как Роберт пытался найти её в звуках древности.

Мурано встретил его буйством красок. Синие, охряные, розовые фасады домов отражались в воде, как акварель, размытая дождём. Воздух звенел стеклом: в открытых мастерских выдували вазы. Лица мастеров пылали от жара печей. Запах раскалённого песка и древесной золы щекотал ноздри. Точь-в-точь как в египетских печах, подумалось Роберту, – там спекали кварцевый песок с золой для фаянсовых украшений фараонов.

Вапоретто скользило по каналам Мурано, разделённого на семь островков. В 1291 году Венецианская республика перенесла стекольные мастерские сюда, чтобы защитить секреты производства. Венецианцы создали «стеклянную республику» с особым статусом для мастеров, запретом на покидание острова и собственными привилегиями, включая особый суд и чеканку монет. На пике расцвета здесь работали около трёхсот мастерских и жило тридцать тысяч человек.


У причала Роберта ждал Стефано Марчелло. Высокий и сутулый итальянец с седыми волосами, спадающими на лоб, он напоминал средневекового алхимика.

Стефано критически осмотрел Роберта с головы до ног, затем вдруг широко улыбнулся.

– Так вы и есть тот самый учёный, которого рекомендовал Джузеппе? – голос его был низким и хриплым, как у человека, десятилетиями вдыхавшего стекольную пыль.

– Да, Роберт Вандер, – он протянул руку. – Джузеппе упоминал, что у вас может быть нечто… необычное, связанное с акустическими свойствами стекла.

В этот момент чайка, сидевшая на причале, издала громкий крик, словно соглашаясь с Робертом.

– «Пение кварца», так он это назвал? – Стефано крепко пожал руку и хитро прищурился. – Джузеппе всегда любил загадки. Пойдёмте, профессор, я покажу вам нечто, что не удавалось увидеть даже самым прославленным коллекционерам. Они направились по узкой улочке, которая вела вдоль канала.

Мастерская Стефано напоминала лабиринт: хрупкие творения на полках, пожелтевшие чертежи, закопчённые горны, причудливые карнавальные маски, россыпи разноцветного песка и серых камней – всё это громоздилось в тесной подвальной комнатушке.

Стефано остановился перед массивным железным сейфом. Он старался закрыть своим телом замок сейфа, но Роберт успел заметить отражение в ближайшей стеклянной вазе: пальцы Стефано повернули диск вправо шесть раз, затем влево четыре. Щелчок. Замок открылся, и он извлёк бережно обёрнутый в промасленную ткань свёрток.

– Готовы увидеть настоящее сокровище? – спросил он, медленно разворачивая ткань. – Немногие способны оценить уникальность этой вещи.

Сосуд был поистине совершенен. Прозрачный, с едва уловимым сиреневым отливом, он казался застывшим дымом. Но главное – спираль. Тот самый узор из гробницы Сеннефера. Она как будто всегда была внутри этого сосуда, его неотъемлемой частью. Роберт невольно растёр свой ожог на запястье.

– Удивительно, не правда ли? – Стефано внимательно наблюдал за реакцией гостя. – Вы так смотрите на эту спираль… Джузеппе говорил о знаке на вашей руке.

Роберт вздрогнул, пойманный врасплох этим замечанием.

– Это следы моих неудачных опытов из прошлой жизни. А сосуд… он поразителен. Как давно он у вас?

– В нашей семье уже шесть поколений, – с гордостью ответил Стефано. – Мы называем его «Il Canto del Vetro», «Пение стекла».

– Пение? – заинтересовался Роберт.

– Послушайте сами, – Стефано осторожно провёл пальцем по спирали, и стекло отозвалось тихим, мелодичным гулом, напоминающим далёкое эхо органа. – Слышите? Чистейший звук. Словно кто-то невидимый проводит смычком по его краю.

– Это… завораживает, – прошептал Роберт. – Могу я?.. – Он протянул руку.

– Конечно, – кивнул Стефано. – Только осторожно. Эта вещь бесценна для моей семьи.

Роберт взял сосуд осторожно, будто боялся, что тот дрогнет от дыхания. Вблизи спираль казалась ещё более завораживающей.

– Знаете, – продолжил Стефано, наблюдая за гостем, – мой прадед рассказывал, что физик Доплер изучал этот сосуд незадолго до своей кончины. Он приезжал сюда, на Мурано, совсем больной, но одержимый какой-то идеей о «Частотах Вселенной».

В памяти Роберта всплыли загадочные записи отца: «Голос стекла откроет врата времени».

– Этот сосуд не просто произведение искусства, – продолжил Стефано. – В нём заключена история нашего ремесла. Существует семейное предание, что именно благодаря ему мои предки постигли главный секрет прозрачного стекла.

– «Cristallo»? – уточнил Роберт, вспомнив термин из истории венецианского стеклоделия.

– Именно! – глаза Стефано загорелись. – Вы знакомы с нашей историей? В XV веке мастер Анджело Баровье[1] открыл процесс производства прозрачного стекла, названного «cristallo». До этого мои предки и понятия не имели, как добиться такой чистоты. Всё, что делали до того, было лишь мутной кварцевой грязью.

– Вы говорите так, будто этот сосуд не был создан здесь, на Мурано, – заметил Роберт, улавливая новые детали.

Стефано замялся, потёр подбородок.

– Это… сложный вопрос. Наша семейная легенда… – он постарался перевести разговор. – Кстати, – внимательно взглянув на Роберта, – вы ведь занимаетесь исследованием древних звуков?

– Да, я изучаю связь между физикой звука и древними артефактами, – ответил Роберт, бережно вертя сосуд в руках. – Иногда эти связи проявляются в самых неожиданных местах. Например, в Венеции, – Роберт искренне улыбнулся, не отрывая взгляда от сосуда.

Что-то подсказывало ему провести тест. Он осторожно поставил его на полку и достал из рюкзака цифровой камертон.

– Можно мне проверить его звучание? – спросил он, показывая прибор.

– Конечно! – заинтересованно кивнул Стефано. – Что вы хотите измерить?

Роберт легонько ударил ногтем по краю сосуда. По мастерской разнёсся ровный, наполненный гармониками высокий звук. Взглянув на дисплей камертона, Роберт застыл, глядя на цифры. На экране вспыхнула дуга с явным пиком – 1760 герц. Та же частота, что и у акустической аномалии в гробнице Сеннефера.

– Невероятно! – вырвалось у него.

– Что там? – Стефано подался вперёд, пытаясь разглядеть показания прибора. – Что-то особенное?

Роберт быстро взял себя в руки – рано раскрывать все карты.

– Просто… редкость, чтобы у стеклянных изделий была такая чистота тона, – он улыбнулся. – Потрясающая акустика. Почти совершенство.

Роберт глубоко вдохнул, собираясь с мыслями. Пора было задать вопрос, который интересовал его больше всего.

– Скажите, Стефано, у вас никогда не возникало мысли, что этот сосуд или технология его изготовления могли иметь связь с Древним Египтом? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал будничнее.

Стефано, уже убиравший сосуд обратно в сейф, замер на полудвижении. Повернувшись, в его глазах читалось что-то похожее на настороженность.

– Египет? – медленно переспросил он. – Почему вы спрашиваете? Это стекло муранское, венецианское.

– Конечно-конечно, – поспешил заверить его Роберт. – Я лишь пытаюсь проследить исторические связи. В моих исследованиях иногда обнаруживаются неожиданные культурные обмены между цивилизациями.

– Хм, – Стефано задумчиво потёр подбородок. – Вообще-то… – он помедлил, словно решая, стоит ли делиться информацией, – есть кое-что странное. Мой дед рассказывал о древнем свитке с иероглифами, который хранится в музее стекла на нашем острове.

– Египетскими иероглифами? – Роберт подался вперёд, стараясь не выдать охватившего его возбуждения.

– Да, кажется, так, – кивнул Стефано. – В детстве дед водил меня в музей, показывал мне этот свиток. Его уже давно не выставляют, но когда-то его изучали специалисты по древним языкам.

– И что они выяснили? – Роберт чувствовал, как учащается пульс.

– Насколько помню из дедовских рассказов, ничего полезного для стеклодувного дела, – пожал плечами Стефано. – Там не было рецептов или технологий. Знаете, нас, стеклодувов, всегда интересовали практические знания. – Он усмехнулся. – А в том свитке было что-то про ритуалы, звёзды, какие-то мистические формулы. Его сочли бесполезным и отправили в архивы музея.

Ритуалы и звёзды… Эхо его собственных догадок прозвучало в словах Стефано.

– А вы не знаете, были ли в тексте упоминания о звуке или спиральных узорах?

Стефано удивлённо посмотрел на него.

– Как вы догадались? Дед действительно упоминал какую-то спираль в тексте. Он даже связывал её с узором на нашем сосуде! – Стефано внимательно посмотрел на Роберта. – Вы ведь что-то нашли в Египте, связанное с нашим сосудом, верно? Поэтому Джузеппе и направил вас ко мне.

– Я… – Роберт на мгновение замялся, затем решился. – Да, я обнаружил похожую спираль в одной из гробниц. И не только узор, но и акустический эффект с той же частотой, что и у вашего стекла.

Глаза Стефано удивлённо округлились.

– Мой дед всегда говорил, что наш сосуд хранит какую-то древнюю тайну! – воскликнул он. – Вы должны увидеть этот свиток! Я попробую организовать вам доступ к архивным хранилищам музея.

– Правда? Буду вам очень признателен! – Роберт почувствовал, как по телу пробежала волна возбуждения.

– Завтра утром, в десять у входа в музей? – предложил Стефано. – Это совсем рядом, на нашем острове всё близко – два шага, и ты уже на другом конце Мурано.

– Идеально! – Роберт не смог сдержать улыбки. – Буду вам бесконечно благодарен.

– Не стоит, – Стефано похлопал его по плечу. – Мне и самому любопытно. Может, мы наконец узнаем, откуда на самом деле появилось наше фамильное чудо и почему оно… поёт.


Попрощавшись со Стефано, Роберт направился в отель. Ночной воздух Мурано, наполненный запахами моря и едва уловимым ароматом раскалённого стекла, освежал разгорячённое мыслями лицо. Узкие улочки острова были практически пусты – лишь изредка навстречу попадались запоздалые туристы или местные жители, спешащие по своим делам.

Мысли вихрем кружились в голове. Египетский свиток в музее стекла на Мурано… частота звучания сосуда, идентичная частоте, обнаруженной им в гробнице Сеннефера… тот же спиральный узор, что и на его запястье. Какие ещё доказательства нужны, чтобы подтвердить связь между древним Египтом и секретами муранского стекла?

Роберт остановился на маленьком мостике и посмотрел на тёмную воду канала. В ней отражались огни домов, превращая поверхность в мерцающую мозаику, напоминающую те самые кристаллические решётки, что он изучал в университете.

Отец… отец верил ему. Показывал свои записи, над которыми работал последние годы жизни. «Голос стекла откроет врата времени» – эта фраза была подчеркнута несколько раз и обведена красными чернилами. Рядом – наброски спирального узора, почти идентичного тому, что он нашёл в гробнице Сеннефера.

А теперь этот сосуд. И если завтра он обнаружит в египетском свитке подтверждение своим догадкам… Мысль была слишком смелой, чтобы облечь её в слова даже в собственном сознании. Что, если технология изготовления идеально прозрачного стекла, которой славился Мурано с XV века, на самом деле древнеегипетского происхождения? Что, если знаменитый секрет «cristallo» пришёл из страны фараонов, а не был открыт венецианскими мастерами?

Роберт глубоко вдохнул ночной воздух Мурано. Завтрашний день мог стать поворотным не только в его исследованиях, но и в понимании человечеством древних связей между цивилизациями. Доплер не зря изучал этот сосуд. Он тоже что-то нащупал, подобрался к разгадке, но туберкулёз оборвал его путь слишком рано.

«У меня мало времени, – подумал Роберт, глядя на своё отражение в тёмной воде. – И я должен закончить то, что начали они».

Может, попросить у Стефано сосуд на время? Объяснить всю важность, предложить залог, контракт, совместную экспедицию? Нет. Стефано – хранитель традиции, а не искатель истины. Он не поймёт. Он испугается. Откажет. Ты хранишь его поколениями, Стефано… но не видишь его истинного предназначения. Ты – страж. А я – ключник.

Вспомни Доплера – он умер, не завершив начатое, потому что остановился на полпути. Отец ушёл, оставив мне записи, как напоминание: истина требует жертв. А я? Я изгнанник, осмеянный академией, но отмеченный спиралью. Если не я, то кто?

Вода канала шепчет, отражая мою тень – тень вора или героя? Нет времени на сомнения.

***


Осталось 106 дней | 14.11.2024

Остров Мурано. Венеция


Музей стекла Мурано встретил их прохладой каменных стен, наполненных ароматом морской соли. Витрины, подсвеченные золотистым светом, хранили шедевры столетий: хрупкие фигуры лебедей, витражи с библейскими сценами, бокалы, чьи грани переливались как слёзы на свету. Роберт шёл за Стефано, едва сдерживая нетерпение, и сжимал в кармане цифровой спектрометр – свой единственный талисман.

– Должно быть, здесь, – Стефано остановился у массивного шкафа с выдвижными ящиками, покрытыми патиной времени. – Архивы семьи Марчелло. Считайте, вам повезло: их открывали в последний раз при Муссолини.

Стефано потянул ручку ящика с гравировкой «XVII век», и скрежет железа слился с гулом ветра за окном. Внутри лежали чертежи, испещрённые угловатыми символами, и свёрток, обёрнутый в затхлую от времени кожу. Развернув его, они замерли: перед ними был древний папирус, хрупкий, потемневший, покрытый чёткими египетскими иероглифами.

Пальцы Роберта дрожали, осторожно касаясь древних символов. «Семь звуков камня откроют путь к Сердцу Времени…» – шептал он, переводя строки. На полях виднелись более поздние пометки – тонкие чернильные линии: цифры, углы, схематичные изображения храмовых коридоров. Почерк был знаком – почти отцовский, только старше… Доплер? Внезапно его взгляд зацепился за знакомый силуэт – трёхъярусный пандус храма Хатшепсут, пересечённый линией, напоминающей спираль.

«Три уровня… Три стихии…» – пробормотал он, вспоминая схему отца из дневника. Тот рисунок висел над его кроватью всё детство: три пересекающихся круга – «вода», «огонь», «звук». Отец писал на полях: «Сененмут спрятал истину там, где Нил встречает пустыню, а песок поёт в унисон с камнем».

– Разрешите, я сфотографирую это, – обернувшись, спросил Роберт.

Стефано одобрительно кивнул.

Картина сложилась. TT353 – не просто тайная гробница зодчего. Это узел пересечения. Храм Хатшепсут, возведённый у подножия скал, где пустынный ветер-огонь встречался с дыханием Нила, водой, а в лабиринтах террас Сененмут спрятал акустические ловушки – звук. Резонанс трёх стихий.

С каждым щелчком камеры мысли выстраивались в систему, дублируя то, что фиксировал сенсор фотоаппарата.

Он вытащил из рюкзака потрёпанную фотографию TT353 – отцовский снимок. На обратной стороне почерком юного Роберта было выведено: «Почему здесь звёзды на потолке?». Теперь он понял: это не звёзды, а карта. Созвездие Ориона, повторяющее узор из гробницы, но с семью дополнительными точками – теми самыми «звуками камня».

– Мурано был лишь частью пути, – прошептал он, глядя на фотографию. – Сененмут разделил ключ. Семь частей – семь частот. Но собрать их можно только там, где он сам стал тенью…

Он растёр ожог на запястье. TT353 – под храмом Хатшепсут. Гробница-резонатор, поглощающая звук, чтобы явить его в чистоте.

Мне нужно вернуться в Египет, – твёрдо решил Роберт. Этот сосуд – первая нота. Остальные ждут в тени Осириса.

– Стефано, прошу, вспомните: вам ещё что-нибудь известно об этом документе? – Роберт смотрел на него с надеждой, сжимая в руках папирус.

Стефано помялся, явно что-то скрывая. На миг в его взгляде мелькнуло странное напряжение – будто он сравнивал Роберта с чьим‑то давним описанием и никак не решался довериться собственной памяти. Затем он наклонился ближе к Роберту:

– Наша семейная легенда гласит, что в 1280 году мой предок Андреа нашёл в печи сосуд, «рождённый не огнём, а звёздным ветром». Вместе с ним лежал свиток – вот этот.


После визита в Музей стекла мысли Роберта рвались в разные стороны. Вечерний бриз с лагуны нёс прохладу, но ему всё равно было жарко. Сидя в маленьком прибрежном кафе, он раз за разом пролистывал фотографии свитка, а мысли всё равно возвращались к сосуду. Он был нужен любой ценой. Но как его получить? Стефано ни за что не отдаст его добровольно.

Сосуд – ключ к тайне Сененмута, первая из семи резонансных точек. Без него все исследования, годы изгнания, насмешки коллег – всё окажется напрасным.

Роберт взглянул на часы – почти полночь. Остров Мурано затих, лишь редкие огни в окнах напоминали о присутствии людей. Мастерская Стефано находилась в паре кварталов от набережной, в лабиринте узких улочек. Роберт помнил каждый поворот, каждую выбоину в мостовой – за годы археологических экспедиций его память научилась фиксировать малейшие детали местности.

«Я возьму его на время, – повторял он себе. – Закончу начатое и верну».

Маленькое окошко на задней стене выходило в узкий тупиковый канал, где даже лодки не проходили по ширине. Удобный вход для того, кто не хочет быть замеченным.

Замок на окне оказался простым – Роберт управился с ним за минуту инструментами, которые всегда возил с собой для раскопок. Оказавшись внутри, он застыл, давая глазам привыкнуть к темноте. Лунный свет, пробиваясь сквозь витражи, цеплялся за стекло и ломался на сотни холодных отблесков.

У дальней стены стоял тот самый массивный железный сейф – угрюмый хранитель семейной тайны. Стефано не мог знать, что Роберт уже выучил комбинацию наизусть, подсмотренную в день приезда. Пара точных поворотов диска – и тихий щелчок возвестил о победе.

Сосуд лежал там, завёрнутый в ту же промасленную ткань. Когда Роберт взял его в руки, по стеклу скользнул блеклый отсвет, и Роберту на миг показалось, что сосуд признал его. Золотая спираль притягивала взгляд, уводя мысль в иные измерения пространства и времени.

«Прости, Стефано, – прошептал Роберт, укладывая сосуд в футляр, – ты его охранял, а мне осталось понять, зачем он нужен».

***


Осталось 105 дней | 15.11.2024

Остров Мурано. Венеция


Утренний свет уже окрашивал воды лагуны, когда Роберт садился в вапоретто, направляющееся в аэропорт Марко Поло. Он понимал, что переступил черту – теперь он уже не просто учёный. Теперь он был вором и одержимым человеком. Это новое состояние наполняло его странным, почти юношеским трепетом.

Рюкзак с бесценным сосудом не покидал его рук. Между слоями мягкого материала прятался стеклянный артефакт, тщательно скрытый от любопытных глаз. Дополнительный пластиковый пакет маскировался под обычный контейнер для хранения научных образцов – подобных тем, что полевые археологи часто везут для предварительного анализа, ещё до официальной регистрации находок.

Перед выходом из отеля Роберт тщательно изучил законы Италии и Египта о вывозе культурных ценностей. Нигде не упоминалось муранское стекло как объект защищаемого культурного наследия, особенно если оно не зарегистрировано в музейных каталогах. Сосуд оставался частной собственностью семьи Марчелло, не внесённой ни в какие официальные реестры, и Роберт цеплялся за эту формальность, как за тонкую юридическую лазейку.

В аэропорту Роберт выбрал очередь к пожилому таможеннику, который равнодушно просматривал содержимое ручной клади. Профессор достал из кармана официальное письмо от Института древностей в Каире – подлинный документ, полученный им месяцами ранее для другого исследования. Хотя в письме конкретно упоминались керамические черепки из Александрии, общая формулировка о «перемещении незарегистрированных образцов для предварительного анализа» подходила идеально.

– Профессор Вандер? – таможенник взглянул на паспорт. – Археолог?

– Да, возвращаюсь с конференции, – Роберт улыбнулся, стараясь выглядеть непринуждённо. – Везу несколько образцов для сравнительного анализа.

– Что-то ценное? – без особого интереса спросил таможенник, однако его взгляд на мгновение задержался на плотном пластиковом пакете в рюкзаке.

– Только для науки, – сказал Роберт, чувствуя, что ладони стали влажными.

Таможенник махнул рукой, позволяя пройти. Ни досмотра, ни проверки. Однако настоящие трудности ждали впереди – в Египте контроль мог быть гораздо строже.

В самолёте Роберт не сомкнул глаз, держа рюкзак на коленях. Его пальцы непроизвольно выстукивали ритм по подлокотнику: 1-7-6-0 – частота резонанса, теперь казавшаяся пульсом древнего мира.

В аэропорту Каира его спасла неразбериха и суета, типичные для египетских воздушных гаваней. Таможенный офицер, увидев письмо от Института древностей, даже не потребовал открыть рюкзак. Официальная печать была для него достаточным доказательством. После всех формальностей Роберт быстрым шагом направился на стыковочный рейс в Луксор. Цель была уже совсем близко. Судьба снова звала его в пыль гробниц.

## Глава 8. Из пропасти


Осталось 104 дня | 16.11.2024

Луксор. Египет


На рассвете долина Нила выглядела иначе – не как на туристических открытках, а старой и настороженно-тихой, прячущей в себе следы давно ушедших эпох. Роберт Вандер понял это особенно ясно, когда самолёт пошёл на снижение над Луксором. Внизу проступали очертания восточного берега с храмами Карнака и Луксора, а вдали, на западном берегу, виднелись холмы Дейр-эль-Бахри с храмом Хатшепсут – местом, к которому его неизбежно вели собственные исследования и незаконченная работа отца.


– Добро пожаловать в Луксор. Температура воздуха – тридцать градусов, – равнодушно объявила стюардесса на английском с сильным арабским акцентом. Роберту её голос странным образом отозвался, словно часть древнего пророчества.

Он крепче сжал рюкзак с похищенным на Мурано стеклянным сосудом. Рядом лежала потрёпанная папка с его работами и распечатками схем TT353 – уже пятнадцать лет закрытой для посещения гробницы Сененмута.

# Примечания

0

Парад планет – редкое астрономическое явление, при котором несколько планет Солнечной системы оказываются по одну сторону от Солнца и визуально выстраиваются вблизи одной линии на небесной сфере.

1

Сесен (егип. sšn) – древнеегипетское название водяной лилии (лотоса), священного цветка, символизировавшего возрождение, творение и солнце. В египетской мифологии из лотоса родился бог солнца Ра.

2

Колоссы Мемнона – две массивные каменные статуи фараона Аменхотепа III (правил ок. 1386—1349 до н. э.), высотой около 18 метров, расположенные на западном берегу Нила близ Луксора.

3

Аменхотеп III – фараон XVIII династии (XIV век до н.э.), при котором Египет достиг вершины политического и культурного расцвета; ему принадлежали многочисленные монументальные сооружения в районе Фив (современного Луксора).

4

Храм Хатшепсут (Джесер-Джесеру – «Священнейший из священных») – заупокойный храм царицы Хатшепсут (правила ок. 14791458 до н. э.), построенный архитектором Сененмутом в XV веке до н. э. у подножия скал Дейр-эль-Бахри.

5

Абайя – традиционная женская верхняя одежда в арабских странах, свободное платье-накидка, обычно черного цвета, закрывающее всё тело.

6

Сененмут – реальный исторический архитектор и приближённый Хатшепсут, которому приписывают проектирование её погребальнохрамового комплекса в Дейр-эль-Бахри и ряд других сооружений эпохи XVIII династии.

7

Схенти – традиционный древнеегипетский набедренный пояс или короткая юбка, составлявшая основу мужской одежды как у простолюдинов, так и у знати.

8

Кемет – древнеегипетское самоназвание Египта, буквально «Чёрная земля», связанное с плодородным тёмным илом Нила в противопоставление окружавшей стране пустыне.

9

Маат – древнеегипетское божество и концепция космического порядка, истины и справедливости; олицетворяет гармонию мироустройства, которой должны следовать люди и правитель.

10

Фиванский некрополь – обширная территория захоронений на западном берегу Нила напротив древних Фив (современный Луксор), включающая Долину Царей, Долину Цариц и гробницы знати.

11

Шейх Абд эль-Курна – участок Фиванского некрополя на западном берегу Луксора с высокой концентрацией частных гробниц вельмож и чиновников, который считается одной из наиболее посещаемых зон этого древнего кладбища.

12

TT (Theban Tomb) – система нумерации гробниц Фиванского некрополя. TT96 – гробница Сеннефера, градоначальника Фив при Аменхотепе II (XVIII династия).

13

Храм Хатхор в Дендере известен своими акустическими свойствами. Некоторые исследователи предполагают, что древнеегипетские строители учитывали резонансные характеристики помещений.

14

«Поющие камни» Мемфиса – популярное обозначение античных описаний необычных акустических эффектов в каменных сооружениях Древнего Египта, которые в романе интерпретируются как проявление резонансных свойств храмовой и гробничной архитектуры.

15

1760 Гц – частота звуковой волны, соответствующая ноте Ля третьей октавы в музыкальном строе. Один герц (Гц) означает одно колебание в секунду.

16

Эта запись – упрощённая формула квантовой волновой функции: она показывает частицу как волну, у которой A0 задаёт силу (амплитуду), k и ω отвечают за её движение и энергию, а F (σ) в романе введена как дополнительный фактор, описывающий влияние акустического параметра на форму этой волны.

17

В 1976 году американский флейтист Пол Хорн записал альбом Inside the Great Pyramid внутри пирамиды Хеопса. По его свидетельству, саркофаг в Камере Царя издавал тон с частотой 438 Гц (нота Ля).

18

Мира (ο Кита, Omicron Ceti) – двойная звёздная система в созвездии Кита, состоящая из пульсирующего красного гиганта и белого карлика; это прототип переменных звёзд типа Мира с периодом изменения яркости около 330 дней.

19

Ка – один из ключевых аспектов души в древнеегипетской религии, жизненная сила или «внутренний двойник» человека, который продолжает существовать после смерти и нуждается в жертвенных подношениях для поддержания посмертного бытия.

20

Пасть Нехена – сакральное место встречи или испытания хранителей в египетских мифах, где происходит важный выбор и возможен переход между мирами; символ пересечения судьбоносных путей.

21

Мысленный эксперимент, предложенный физиком Эрвином Шрёдингером в 1935 году для иллюстрации парадоксов квантовой механики: кот в закрытом ящике одновременно жив и мёртв до момента наблюдения.

22

Под «высшим биополем» герой понимает некое всеобщее поле, связывающее живые существа и передающее информацию на тонком уровне; в романе это авторский образ, а не термин академической физики.

23

Мурано – небольшой остров в Венецианской лагуне, с XIII века ставший главным центром производства художественного стекла: сюда перенесли стекольные мастерские из Венеции из-за пожарной опасности и для охраны секретов ремесла, и с тех пор «муранское стекло» считается одним из символов итальянского декоративного искусства.

24

Квантовая запутанность – явление в квантовой физике, при котором несколько частиц описываются общей волновой функцией и их состояния оказываются взаимосвязаны так, что измерение одной частицы мгновенно определяет состояние другой, даже если они разделены большим расстоянием; это «жуткое дальнодействие» Эйнштейна лежит в основе многих современных квантово-информационных технологий.

25

Пьетро Градениго – 49-й венецианский дож (конец XIII – начало XIV века), при котором в 1291 году был издан указ о переносе всех стекольных печей из деревянной Венеции на остров Мурано: официально ради пожарной безопасности, а фактически ещё и для изоляции стекольщиков и защиты секретов производства.

26

Итал. восклицание, досл. «святое небо», по смыслу – «Боже мой!», «Господи!».

27

Сан-Микеле – кладбищенский остров Венеции, ставший городским некрополем в XIX веке; здесь похоронены многие известные деятели культуры и науки, в том числе австрийский физик Кристиан Доплер (1803–1853), открывший эффект Доплера – изменение частоты волны при относительном движении источника и наблюдателя.

28

Анджело Баровье – один из величайших муранских стеклодувов XV века, которому традиционно приписывают изобретение бесцветного, очень прозрачного стекла cristallo, по чистоте напоминавшего горный хрусталь; эта технология сделала Мурано ведущим центром производства элитного стекла и зеркал в Европе.