# Противостояние сердец

Анастасия Вежина

Я уничтожила его бизнес за неделю. Переманила клиентов, обвалила акции, растоптала репутацию. Я думала, что мщу предателю, который использовал меня и слил нашу ночь в прессу.

Но я ошиблась.

Степан Давыдов был моим главным врагом, потом стал вынужденным партнером, а затем – мужчиной, которому я отдала всё. Теперь, когда правда вскрылась, мне придется смотреть ему в глаза.

Он отказался от двух миллиардов, чтобы спасти меня. А я? Смогу ли я исправить то, что натворила, или гордость окончательно превратит мое сердце в лед?

## ГЛАВА 1

Полина

Свет софитов бьет в глаза, но я не моргаю. Привыкла. Двести пар глаз смотрят на меня из полумрака зала – инвесторы, партнеры, журналисты. Все ждут, когда я оступлюсь. Когда дрогну. Когда покажу, что я всего лишь женщина, которая переоценила свои силы.

Не дождутся.

Я делаю шаг вперед, каблуки Louboutin звонко цокают по мрамору сцены. Туфли жмут – левая натирает мизинец до крови, но я держу спину прямо, подбородок высоко. Боль – это просто информация. Она не имеет власти надо мной.

– Господа, – мой голос звучит четко, без дрожи. – Сегодня POLARIS делает шаг в новую эпоху. Наша люксовая линейка POLARIS Noir – это не просто косметика. Это философия.

Я жестом включаю презентацию. На огромном экране за моей спиной вспыхивают изображения: черные флаконы с золотым тиснением, модели с идеальной кожей, цифры роста продаж.

– Рынок премиального сегмента в России вырос на двадцать три процента за последний год. Мы не просто участвуем в этой гонке. Мы ее возглавляем.

Я вижу, как несколько мужчин в первом ряду переглядываются. Один кивает. Другой что-то записывает в блокнот. Хорошо. Я их зацепила.

В горле пересыхает – нервы, хотя я бы скорее умерла, чем призналась в этом вслух. Я делаю паузу, медленно беру стакан воды со столика. Вода ледяная, обжигает пищевод. Ставлю стакан обратно, не допив. Слабость – роскошь, которую я не могу себе позволить.

– Прогноз выручки на следующий квартал составит…

Я оборачиваюсь к экрану – и замираю.

Цифры. Не те.

Вместо семидесяти двух миллионов на слайде красуется сорок восемь. Старые данные. Черновик. Меня прошибает холодным потом – от затылка до поясницы, под шелком блузки кожа мгновенно становится липкой.

Я не показываю виду. Ни единой эмоции на лице. Только разворачиваюсь обратно к залу, и улыбка на моих губах не дрогнула ни на миллиметр.

– Прошу прощения, технический сбой. Сейчас исправим.

Голос спокойный. Ровный. Но внутри у меня все сжимается в тугой узел ярости.

Игорь. Мой аналитик. Он отвечал за презентацию.

Я достаю пульт из кармана пиджака, пролистываю слайды вручную. Нахожу нужный. Цифры правильные. Продолжаю, как будто ничего не произошло.

– Итак, семьдесят два миллиона рублей. Рост на тридцать четыре процента к предыдущему кварталу.

Остаток презентации проходит идеально. Я отвечаю на вопросы, шучу в нужных местах, благодарю за внимание. Аплодисменты. Вспышки камер. Кто-то из партнеров подходит пожать руку – ладонь влажная, рукопожатие слабое. Я сжимаю чуть сильнее, чем нужно, и вижу, как он морщится.

Но мысли уже не здесь.

Я жду, пока зал опустеет.

Игорь сидит в приемной, когда я выхожу из конференц-зала. Вскакивает, как ошпаренный. Лет двадцать восемь, костюм с чужого плеча, галстук криво завязан. Он старается. Но старания – не результат.

– Полина Михайловна, я…

– В мой кабинет. Сейчас.

Я не повышаю голос. Не нужно. Он бледнеет и послушно идет следом.

Мой кабинет на двадцать третьем этаже. Панорамные окна от пола до потолка. Москва подо мной – серая, бесконечная, равнодушная. Москва-Сити блестит стеклом и металлом, как декорация к чужой жизни.

Я сажусь за стол. Черный лакированный дуб, ни одной лишней вещи на поверхности. Только ноутбук, закрытый, и хрустальная пепельница – наследство от отца. Я не курю, но пепельница напоминает мне, что нельзя быть мягкой.

Игорь стоит напротив. Потеет. Я чувствую запах его страха – кисловатый, смешанный с дешевым одеколоном.

– Объясни, – говорю я тихо.

– Я… я перепутал версии файла. Загрузил черновик вместо финального. Полина Михайловна, это первый раз, клянусь, я…

– Первый раз, – повторяю я. – Игорь, ты работаешь в POLARIS восемь месяцев. Восемь. За это время я вложила в тебя деньги, время, доверие. Ты знаешь, сколько стоит одна минута моего времени?

Он молчит. Адамово яблоко дергается.

– Три тысячи рублей, – отвечаю я за него. – Каждая минута. Ты сегодня украл у меня пятнадцать минут позора перед инвесторами. Это сорок пять тысяч. Но дело не в деньгах.

Я встаю. Обхожу стол. Подхожу к окну. Игорь за моей спиной не шевелится – боится.

– Дело в том, что в моем мире ошибки стоят миллионов. Один неверный слайд – и инвестор уходит к конкурентам. Одна неточность – и контракт рвется. Я построила эту компанию с нуля. Каждый рубль, каждый клиент – это мой пот и кровь. И я не позволю кому-то разрушить это из-за халатности.

Я разворачиваюсь. Смотрю ему в глаза.

– Ты уволен. Кадры оформят документы. К концу дня освободи рабочее место.

– Полина Михайловна… – голос срывается. – Пожалуйста. У меня ипотека, ребенок…

Что-то на секунду кольнуло внутри – острое, неожиданное. Ребёнок. Я представила маленького мальчика, который ждёт отца с работы. Жену, которая будет спрашивать: «Как прошёл день?» И лицо Игоря, когда он скажет: «Меня уволили».

Я сжала челюсти. Это не моя проблема. Я не могу позволить себе жалость. Жалость – это слабость, а слабость в этом мире смертельна.

– Это твой выбор, когда ты загрузил неправильный файл, – говорю я ровно. – Не мой.

Он стоит еще секунду. Две. Потом разворачивается и уходит. Дверь закрывается тихо – не хлопает, а словно вздыхает.

Я остаюсь одна.

Тишина в кабинете абсолютная. Даже Москвы за окном не слышно – тройные стеклопакеты, шумоизоляция. Я снимаю туфли, и облегчение такое острое, что на секунду закрываю глаза. Левая ступня горит – кожа содрана.

Подхожу к окну. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Внизу, где-то на уровне земли, копошатся люди – маленькие, обычные. У них есть семьи, дети, ипотеки. Как у Игоря.

Они идут домой, где кто-то ждёт. Спрашивает: «Как дела?» Обнимает просто так, без причины.

А я иду домой к пустой квартире. К тишине. К виски в одиночестве.

«Железная леди». Так меня называют журналы. «Королева льда». «Женщина без сердца».

Может, они правы. Может, где-то по дороге наверх я действительно потеряла что-то важное. Что-то, что делает людей людьми, а не машинами для зарабатывания денег.

Я распускаю волосы – тугой пучок давил на виски весь день. Темные пряди падают на плечи, и я провожу по ним пальцами. Они пахнут моим же шампунем – POLARIS, линейка для восстановления.

Ирония: я создала продукт, который обещает заботу. А сама не помню, когда в последний раз кто-то заботился обо мне.

Телефон вибрирует на столе. Я не тороплюсь подходить. Пусть подождут. Но вибрация не прекращается – звонок, не СМС.

Я беру трубку. Денис, мой партнер по дистрибуции.

– Да?

– Полина, привет. Ты свободна завтра в четыре дня?

Голос напряженный. Это не просто вопрос.

– Зачем?

– Градовский хочет встретиться. Срочно. Сказал, что это касается нашего… будущего сотрудничества.

Градовский. Инвестор-кукловод. Человек, который одним звонком может закрыть любые двери или открыть любые сейфы. Я не люблю таких. Но без них в этом мире не выжить.

– Хорошо. Где?

– В его офисе. Но, Полина… – пауза. – Там будет еще один человек.

Что-то в его голосе заставляет меня напрячься.

– Кто?

– Степан Давыдов.

Меня словно окатывает ледяной водой. Я сжимаю телефон так сильно, что пальцы белеют.

Давыдов.

Я закрываю глаза, и в памяти всплывает та встреча. Полгода назад, благотворительный аукцион в «Метрополе».

Я стояла у барной стойки с бокалом шампанского, которое не пила – просто держала для вида. Обсуждала с потенциальным инвестором условия контракта. И вдруг почувствовала взгляд.

Обернулась.

Он стоял у колонны – высокий, широкоплечий, в идеально сшитом костюме. Темные волосы, насмешливая улыбка. И глаза – серые, холодные, но одновременно… живые. Как будто он видел во мне что-то, чего не видели остальные.

Он подошёл. Медленно. Уверенно. Как человек, привыкший, что путь всегда расступается.

– Полина Абрамова, – сказал он, протягивая руку. – Степан Давыдов.

Я пожала его руку. Сильная, тёплая. Он держал чуть дольше, чем было принято.

– Знаю, кто вы, – ответила я холодно.

– И всё равно пожали руку. Это хороший знак.

Я высвободила ладонь.

– Это вежливость, мистер Давыдов. Не путайте с интересом.

Он усмехнулся. И от этой усмешки что-то внутри меня сжалось – злость? нет, что-то другое.

– Я слышал о вашей компании. POLARIS, верно? Амбициозный проект. Но амбиции без ресурсов – это просто мечты.

– А ресурсы без мозгов – это просто деньги в топке, – парировала я.

Он засмеялся. Низко, искренне. Как будто я сказала что-то неожиданно смешное.

– Мне нравится ваш стиль. Жёсткий. Прямой. Редко встречаешь женщин, которые не прячутся за улыбками и комплиментами.

– Мне не нужно прятаться. У меня есть результаты.

Он наклонился ближе. Я почувствовала запах его парфюма – тяжёлый, дорогой, с нотками кожи и дыма. Слишком близко. Слишком самоуверенно.

– Знаете, что я вижу, когда смотрю на вас? – спросил он тихо. – Женщину, которая так боится показать слабость, что забыла, как дышать свободно.

Я замерла. Эти слова ударили куда-то под рёбра, туда, где я держала всё, что не показывала миру.

– Вы ничего не знаете обо мне, – сказала я холодно.

– Пока нет, – он выпрямился. – Но узнаю.

И ушёл. Просто развернулся и исчез в толпе, оставив меня стоять с бокалом в руке и сердцем, которое билось слишком быстро.

Я ненавидела его за эту самоуверенность. За то, что он увидел то, что не должен был видеть.

И за то, что я не могла перестать думать об этом разговоре ещё неделю после.

– Полина? Ты слушаешь?

Голос Дениса возвращает меня в реальность.

– Да. Слушаю.

– Так что насчёт встречи?

Я смотрю на своё отражение в стекле. Высокая, стройная, безупречная. Но в глазах – что-то тёмное. Что-то, что не даёт мне покоя с того вечера в «Метрополе».

Давыдов. Владелец сети люксовых бутиков. Конкурент. Человек с наглой улыбкой и манерами мажора, который привык получать всё, что захочет.

И единственный человек, который заставил меня почувствовать себя… видимой.

– Я буду, – говорю я наконец. – Отправь мне адрес.

– Уже отправил. До завтра.

Он вешает трубку.

Я стою посреди кабинета – босая, с распущенными волосами, с телефоном в руке. За окном садится солнце, и небо окрашивается в грязно-розовый.

Завтра встреча. Градовский собрал нас вместе – зачем? Слияние? Поглощение? Или он хочет посмотреть, кто из нас сильнее?

Я подхожу к бару в углу кабинета. Наливаю себе виски – Macallan, восемнадцать лет. Делаю глоток. Жжёт горло, согревает желудок.

Степан Давыдов думает, что видит меня насквозь. Думает, что я «боюсь показать слабость».

Я смотрю на своё отражение в тёмном стекле бокала. Усмехаюсь. Холодно.

Завтра он узнает, что ошибался.

Я не боюсь слабости.

Я просто не могу себе её позволить.

Допиваю виски, ставлю бокал на стол. Завтра будет новый день. Новая битва.

И на этот раз интересно – кто из нас окажется сильнее?

## ГЛАВА 2

Степан

Виски в моем бокале стоит триста долларов за порцию. Я делаю глоток – орех, дым, намек на карамель. Тридцатилетняя выдержка. Хорошо. Но не настолько, чтобы развеять скуку.

Я сижу в «Тринадцатом» – закрытом клубе на Остоженке, где членство стоит миллион в год и куда не попадешь, даже если твой отец – депутат. Здесь собираются те, кто реально правит этим городом. Не политики. Не звезды. Деньги.

Панорамные окна выходят на вечернюю Москву. Огни, пробки, суета. Миллионы людей внизу живут своими мелкими жизнями – ипотеки, кредиты, мечты о повышении зарплаты.

Я их не презираю. Просто понимаю: мир делится на тех, кто ест, и тех, кого едят.

Я привык быть тем, кто ест.

В клубе полумрак. Кожаные кресла, приглушенный джаз, запах сигар и дорогого табака. За соседним столиком какой-то нефтяник хвастается своей любовницей – блондинка с силиконовыми губами скучающе смотрит в телефон.

Типично. В этом городе все продается. Вопрос только в цене.

Я достаю телефон. Три пропущенных от Кротова. Моего партнера по логистике. Вернее, бывшего партнера, но он пока не знает.

Пишу ему: «Жду в клубе. Приезжай».

Ответ приходит через секунду: «Буду через десять минут».

Я усмехаюсь. Конечно, будешь. Мыши всегда бегут, когда кот зовет.

Кротов появляется ровно через двенадцать минут. Потный, в мятом пиджаке, с папкой под мышкой. Он озирается, ищет меня взглядом, и когда находит – улыбается. Натянуто.

Я не встаю. Не подаю руки. Просто киваю на кресло напротив.

– Садись.

Он садится. Кладет папку на стол. Трясущимися пальцами поправляет галстук.

– Степан, спасибо, что нашел время. Я хотел обсудить…

– Контракт с Барышниковым, – перебиваю я.

Он замирает. Лицо каменеет.

– Откуда ты…

– Кротов, – я откидываюсь в кресле, скрещиваю руки на груди. – Ты правда думал, что я не узнаю? Что ты полтора месяца встречаешься с его людьми? Что обещаешь ему мои контакты, мои схемы поставок, мою клиентскую базу?

Он бледнеет. Адамово яблоко прыгает вверх-вниз.

– Степан, это недоразумение. Я просто…

– Заткнись.

Два слова. Тихо. Но он замолкает мгновенно.

Я наклоняюсь вперед. Смотрю ему в глаза. Серые, бегающие, трусливые.

– Ты продал меня за три миллиона. Три. Серега Барышников предложил тебе три миллиона и двадцать процентов в его новом проекте. Я прав?

Молчание.

– Отвечай, – говорю я спокойно. – Или я сейчас позвоню твоей жене и расскажу про ту студенточку из ВШЭ, которую ты содержишь на Патриарших.

Кротов сглатывает.

– Да, – выдавливает он. – Да, он предложил. Но, Степан, ты должен понять… Твой бизнес рискованный. Барышников обещал стабильность, а у меня семья, дети…

– Семья, – повторяю я.

И что-то внутри меня сжимается. Холодное. Старое.

Семья. Кротов говорит о семье так, будто это оправдание. Будто наличие жены и детей делает предательство благородным.

Мой отец тоже говорил о семье. Когда уходил. Когда оставил мать с долгами и двумя сыновьями – мне было пятнадцать, брату десять. Он сказал: «Я должен думать о своем счастье. Семья – это не тюрьма».

Мать тогда не плакала. Просто сидела за кухонным столом и смотрела в окно. Молча. А я стоял в дверях и думал: если семья – не тюрьма, то почему я чувствую себя приговоренным?

Через год мать умерла. Инсульт. Врачи сказали «стресс». Я сказал «предательство».

С тех пор я знаю: люди используют красивые слова, чтобы оправдать гниль внутри. «Семья». «Любовь». «Счастье». Всё это – декорации. За ними всегда прячется одно: выгода.

Я научился играть по этим правилам. Научился предавать первым. Потому что если не ты – то тебя.

– Та самая семья, про которую твоя любовница ничего не знает? – говорю я.

Он молчит. И я вижу, как в его глазах гаснет последняя надежда.

Я достаю свой телефон. Открываю папку с документами. Разворачиваю экран к нему.

– Смотри внимательно.

Это фотографии. Он и люди Барышникова в ресторане. Он и Барышников в его офисе. Переписка – скриншоты. Каждое сообщение. Каждая встреча.

– Ты думал, я не слежу за своими партнерами? – я убираю телефон. – Кротов, я всегда знаю, кто меня предаст. Просто даю людям шанс. Чтобы посмотреть, насколько далеко они зайдут.

Потому что иначе не выжить. В мире, где каждый готов воткнуть нож в спину, нужно держать глаза открытыми. Всегда. Даже когда устал. Даже когда хочется поверить, что хоть кто-то окажется честным.

Но честных не бывает. Я проверял.

– Твоя доля в DAVYDOV & Co. аннулирована. Юристы уже подготовили документы. Завтра утром ты получишь уведомление. Не пытайся оспорить – в контракте есть пункт о конфликте интересов. Ты его нарушил.

Я делаю паузу. Допиваю виски. Ставлю бокал на стол – звук хрустального дна о мрамор звучит как приговор.

– Но это не все. Барышников узнает, что ты слил ему фальшивые данные. Я уже позаботился об этом. Так что ты не получишь ни мои три миллиона, ни его контракт. Ты получишь ноль.

Кротов смотрит на меня, и в его взгляде читается ужас. Чистый, животный ужас.

– Ты меня уничтожил, – шепчет он.

– Нет, – отвечаю я. – Ты уничтожил себя сам, когда решил, что я не замечу.

Я встаю. Поправляю манжеты рубашки – запонки из белого золота, единственное, что осталось от отца. Мать хотела их продать после его ухода, но я не дал. Оставил как напоминание: доверие – роскошь, которую я не могу себе позволить.

– Можешь идти.

Кротов не двигается. Сидит, как истукан.

– Я сказал: иди.

Он вскакивает. Хватает папку. Разворачивается и почти бежит к выходу. Несколько голов в клубе поворачиваются.

Я сажусь обратно. Смотрю на пустое кресло напротив.

Ещё один. Ещё одно доказательство, что я был прав.

Но почему-то победа не приносит удовлетворения. Только усталость. Глубокую. Костяную.

Я заказываю еще виски. Сижу один. В динамиках играет что-то джазовое – саксофон, медленный, тягучий. Мне нравится эта музыка. В ней нет фальши. Только чистая меланхолия.

Вокруг меня – десятки людей. Смех, разговоры, звон бокалов. Но я сижу один. Как всегда.

Есть деловые партнёры. Есть контакты. Есть люди, которые называют меня по имени и пожимают руку.

Но нет никого, кого я мог бы назвать другом. Никого, кому я мог бы позвонить в три часа ночи и сказать: «Мне хреново». Никого, кто бы не оценивал меня через призму выгоды.

Я сам выбрал эту жизнь. После смерти матери, после того как брат уехал в Штаты и перестал отвечать на звонки, я решил: буду один. Буду сильным. Буду тем, кого боятся, а не жалеют.

И я добился этого.

Но иногда, когда сижу в этом клубе среди людей, которые улыбаются мне только потому, что у меня есть деньги, я спрашиваю себя: а было ли оно того стоит?

Ответа нет. Поэтому я заказываю ещё виски.

Телефон вибрирует. Сообщение.

Я беру трубку. Смотрю на экран.

Градовский: «Завтра, 16:00. Мой офис. Важный разговор. Будет Абрамова».

Я застываю.

Абрамова.

Полина.

Я медленно откидываюсь в кресле. И впервые за весь вечер чувствую что-то кроме усталости.

Интерес.

Полина Абрамова. Владелица POLARIS. Железная леди. Сука с мозгами – именно так её называют за спиной, и она это знает. И, кажется, гордится этим.

Мы пересекались несколько раз. На закрытых мероприятиях, презентациях, аукционах. Каждый раз она смотрела на меня так, будто я – что-то неприятное на подошве её Louboutin. Холодная. Высокомерная. Неприступная.

И единственная, кто не пытается мне понравиться.

Я помню наш последний разговор. Полгода назад, на благотворительном аукционе. Она стояла у бара в черном платье – закрытое, строгое, но облегающее каждый изгиб. Темные волосы собраны в пучок. Макияж идеален. Ни одной трещины в броне.

Я подошел. Заказал виски. Встал рядом.

– Абрамова, – сказал я. – Твоя новая линейка провалилась в Питере. Слышал?

Она даже не посмотрела на меня.

– Давыдов, – ответила она ровно. – Твой флагманский магазин на Столешникове закрылся на ремонт. Проблемы с санэпидемстанцией? Или просто крысы?

Я усмехнулся.

– Крысы везде, Полина. Даже в твоем офисе.

Тогда она повернулась. Посмотрела мне в глаза. Серые, холодные, как осколки льда.

– Может быть, – сказала она. – Но в отличие от тебя, я их вовремя травлю.

Она развернулась, чтобы уйти. И на долю секунды – я видел это – её маска дрогнула. Что-то мелькнуло в глазах. Усталость? Боль? Одиночество?

Я не успел понять. Она уже ушла.

Но я запомнил этот момент. Потому что впервые увидел в ней не врага. Не конкурента.

Человека.

И это меня… задело. Странно. Неожиданно.

Потому что я узнал в её глазах то, что вижу в зеркале каждое утро: усталость от необходимости быть сильным. Всегда. Без права на слабость.

Я допиваю виски. Встаю. Расплачиваюсь – официант принимает карту с поклоном. Двадцать процентов чаевых. Не потому что щедрый. Просто так положено.

Выхожу из клуба. Ночная Москва встречает холодом. Ноябрь. Дождь со снегом. Мерзкая погода. Но мне нравится. Она честная. Не притворяется теплой.

Мой водитель уже ждет у подъезда. Черный Mercedes-Maybach. Я сажусь на заднее сиденье. Кожа холодная, пахнет дорого.

– Домой, Михалыч.

– Есть, Степан Викторович.

Машина трогается. За окном проплывают огни, здания, люди.

Я достаю телефон. Открываю фото с того аукциона. Полина на сцене. Прямая спина. Высоко поднятый подбородок. Взгляд, который может заморозить.

Я увеличиваю изображение. Изучаю её лицо.

Все вокруг думают, что она холодная стерва. Что у неё вместо сердца – калькулятор. Что она недосягаема.

Но я видел ту секунду. Когда маска дрогнула.

И теперь не могу перестать думать: что там, за этой бронёй? Что она прячет так тщательно? От чего защищается?

И почему мне так хочется это узнать?

Не сломать. Не победить.

Просто… понять.

Потому что, может быть, там, внутри, она чувствует то же самое, что чувствую я. Усталость от одиночества. От необходимости быть сильным для всех остальных. От жизни, где никому нельзя доверять.

Может быть, мы не так уж и разные.

Я убираю телефон. Закрываю глаза.

Завтра встреча с Градовским. Он собрал нас вместе – зачем? Слияние? Поглощение?

Не важно.

Важно то, что я снова увижу её. И, может быть, на этот раз пойму, что скрывается за ледяной маской Полины Абрамовой.

Машина едет по ночной Москве, и за окном город светится огнями – холодный, равнодушный, бесконечный.

Как и мы с ней.

Две акулы в одном аквариуме.

Интересно, что будет, если мы перестанем притворяться хищниками?

И осмелимся показать друг другу раны.

## ГЛАВА 3

Полина

Лифт взмывает на сорок второй этаж так плавно, что я почти не чувствую движения. Только легкое покалывание в ушах выдает скорость. Я смотрю на свое отражение в зеркальных стенах – черный костюм Armani, волосы собраны в строгий пучок, макияж безупречен. Красная помада. Боевая раскраска.

Я выгляжу собранной. Холодной. Готовой.

Внутри у меня все сжато в тугой узел тревоги.

Градовский не вызывает на встречи просто так. Когда он звонит – значит, кто-то будет платить. Вопрос только: кто именно.

Лифт останавливается. Двери беззвучно раздвигаются.

Пентхаус встречает меня роскошью, которая граничит с неприличием. Панорамные окна от пола до потолка. Москва внизу – игрушечная, нереальная. Мебель итальянская, минимализм с налетом империи. Все белое, черное, золотое. Дорого. Вызывающе дорого.

Меня встречает ассистентка – девушка лет двадцати пяти в строгом платье, с лицом манекена.

– Полина Михайловна, добрый день. Пройдемте, пожалуйста.

Я иду за ней по коридору. Мои каблуки стучат по мраморному полу – четко, ритмично. Я дышу ровно. Медленно. Контролирую каждый мускул.

Ассистентка открывает массивную дверь из темного дерева.

– Прошу.

Я вхожу.

И замираю.

За огромным столом из черного дуба сидит Градовский. Шестьдесят лет, седые виски, костюм за пятьсот тысяч. Взгляд тяжелый, цепкий. Человек, который покупал и продавал людей, как акции.

Но не он заставляет меня замереть.

В кресле у окна, развалившись так, будто это его гребаный офис, сидит Степан Давыдов.

Тёмный костюм идеально сидит на широких плечах. Волосы слегка растрёпаны – то ли он нервничал перед встречей, то ли просто не счёл нужным причесаться. Загорелая кожа. Резкие черты лица. Взгляд серый, холодный, оценивающий.

И эта его манера сидеть – одна нога закинута на другую, рука свободно лежит на подлокотнике – как будто он владеет не только креслом, но и всем чёртовым миром.

Он смотрит на меня. И улыбается.

Что-то внутри меня сжимается. Не страх. Не волнение. Что-то… другое. Раздражающее. Горячее. Слишком близкое к тому, что я категорически отказываюсь называть.

Ублюдок.

Я чувствую, как по спине пробегает волна раздражения – горячая, почти обжигающая. Но я не показываю виду. Просто киваю Градовскому, намеренно игнорируя Степана.

– Добрый день, Юрий Петрович.

– Полина, присаживайся. – Градовский жестом указывает на кресло напротив Степана.

Конечно. Чтобы я сидела лицом к лицу с этим самодовольным придурком.

Я сажусь. Выпрямляю спину. Скрещиваю ноги. Кладу руки на подлокотники – пальцы не дрожат. Смотрю на Градовского, а не на Степана.

Но периферийным зрением вижу его. Расслабленная поза. Уверенность в каждом движении. Он даже не напряжен. Словно пришел на дружескую беседу, а не на деловую встречу.

Меня это бесит.

Потому что я сижу, как будто проглотила кол. Каждая мышца напряжена. Челюсть сжата так сильно, что начинает ломить зубы.

– Полина, – наконец говорит Степан. Голос низкий, с легкой насмешкой. – Ты хорошо выглядишь. Новая помада?

Я медленно поворачиваю голову. Смотрю на него. Холодно.

– Давыдов. Не знала, что ты тоже приглашен. Градовский, если это какая-то шутка…

– Не шутка, – обрывает меня Градовский. – Садитесь оба и слушайте. У меня мало времени.

Тон жесткий. Не терпящий возражений.

Я замолкаю. Степан перестает улыбаться – впервые с моего появления маска соскальзывает, и я вижу напряжение в его глазах. Значит, он тоже не знал, что я буду здесь.

Мы оба смотрим на Градовского.

Он встает. Подходит к окну. Смотрит на город.

– Вы оба знаете Серафима Барышникова?

Я чувствую, как что-то внутри меня сжимается.

Барышников. Владелец холдинга «Хищник». Человек без моральных тормозов. Он известен тем, что уничтожает конкурентов любыми способами – от демпинга до прямого шантажа. Год назад он поглотил трех производителей косметики. Просто стер их с рынка.

– Знаю, – говорю я. Голос ровный, но сердце колотится быстрее.

– Я тоже, – добавляет Степан. Он больше не улыбается.

Градовский разворачивается.

– Хорошо. Тогда вы поймете, что я скажу дальше. Барышников выходит на рынок премиальной косметики и люксовой розницы. Он получил кредит от ВТБ на два миллиарда рублей. Плюс админресурс от своих дружков в мэрии. Он собирается запустить агрессивную экспансию. И его первые цели – вы двое.

Тишина.

Я не дышу.

– Два миллиарда, – повторяет Градовский. – Это в три раза больше, чем ваши годовые обороты, Полина. И в два раза больше, чем у Степана. По отдельности вы не выдержите его натиска. Он вас сожрет. По очереди.

Я сжимаю подлокотники так сильно, что пальцы белеют.

– У меня есть юристы. Контракты. Репутация…

– У Барышникова есть деньги, – перебивает Градовский. – А деньги покупают все остальное. Юристов. Судей. Репутацию. Ты это знаешь, Полина. Не прикидывайся наивной.

Я молчу. Потому что он прав.

– Какой выход вы предлагаете? – спрашивает Степан. Голос спокойный, но я слышу напряжение.

Градовский возвращается к столу. Садится. Кладет руки на стол – массивные, с золотой печаткой на мизинце.

– Объединение.

Я моргаю.

– Что?

Степан выпрямляется в кресле. Впервые за всю встречу его поза меняется – он больше не выглядит расслабленным. Взгляд острый, цепкий. Он смотрит на Градовского, потом на меня. Задерживает взгляд на секунду дольше, чем нужно.

– С ней? – в его голосе нет насмешки. Только холодная оценка. – Юрий Петрович, вы серьёзно думаете, что мы сможем не перегрызть друг другу глотки?

– Не думаю, – Градовский пожимает плечами. – Но вам придётся попробовать. Или сдохнуть.

Степан откидывается обратно. Усмехается. Но я вижу – его челюсть напряжена. Пальцы чуть сильнее сжали подлокотник. Он так же зол, как и я. Просто лучше прячет.

– Вы двое объединяете усилия, – продолжает Градовский. – Коллаборация. POLARIS и DAVYDOV & Co. создают совместный проект. Общий бюджет. Общая стратегия. Общая цель – выжить.

Я смотрю на Градовского, потом на Степана, потом снова на Градовского.

– Вы шутите.

– Я никогда не шучу, когда речь о деньгах.

– Юрий Петрович, – я наклоняюсь вперед. – Мы с Давыдовым конкуренты. Мы десять лет воюем за один и тот же рынок. Я скорее закрою POLARIS, чем буду работать с ним.

– Тогда закрывай, – говорит Градовский равнодушно. – Потому что если ты откажешься, я отзову финансирование. Все двести миллионов, которые я вложил в твою компанию. И ты обанкротишься за полгода.

Кровь отливает от лица.

– Вы не можете…

– Могу. Читай контракт внимательнее. Пункт о конфликте интересов. Если я сочту, что мои инвестиции под угрозой – я имею право отозвать средства.

Я открываю рот. Закрываю. Внутри все кипит.

– И у меня тоже, – добавляет Степан, глядя на Градовского. – Восемьдесят миллионов. Значит, мы оба – заложники этой ситуации.

Градовский кивает.

– Именно. Поэтому предлагаю перестать тратить время на возмущение и начать думать, как выжить.

Я встаю. Подхожу к окну. Смотрю на Москву. Город огромный, равнодушный. Он пожирает слабых. Выплевывает неудачников.

Я не хочу быть неудачницей.

– Условия, – говорю я, не оборачиваясь. – Какие именно условия коллаборации?

Градовский достает папку. Кладет на стол.

– Здесь все. Вы создаете совместный проект. Например, люксовая линейка косметики, которая будет продаваться в бутиках Степана эксклюзивно. Или наоборот – его бренд использует твои производственные мощности. Детали – ваше дело. Главное – чтобы это выглядело реально. И чтобы ваши ресурсы работали против Барышникова.

Степан встает. Подходит к столу. Берет папку. Листает. Я слышу, как шуршат страницы, и чувствую его присутствие – он стоит слишком близко. Я вижу его отражение в окне. Широкие плечи. Уверенная осанка.

– А если мы откажемся? – спрашивает он.

– Я уже сказал. Я отзываю финансирование. Без моих денег вы оба утонете за полгода.

Степан поворачивается ко мне.

– Абрамова, что скажешь?

Я разворачиваюсь. Смотрю ему в глаза.

Ненавижу его. Ненавижу за эту самоуверенность. За то, как он стоит – слишком близко, слишком спокойно, словно это какая-то игра. За то, что даже сейчас, когда нас обоих загнали в угол, он не выглядит испуганным.

Но я не дура.

Я знаю, когда у меня нет выбора.

– Хорошо, – говорю я. – Я согласна. Но с условиями.

Степан приподнимает бровь.

– Какими?

– Все решения принимаются совместно. Никаких единоличных действий. Если один из нас нарушает договорённости – сделка разрывается. И я иду к Барышникову первой.

Степан усмехается.

– Пытаешься меня шантажировать, Полина?

– Пытаюсь защитить свои интересы, Степан.

Мы смотрим друг на друга. Тишина затягивается. Градовский наблюдает за нами, как за боксёрами перед поединком.

– Договорились, – наконец говорит Степан. – Совместные решения. Никакого сольного выступления.

Он протягивает руку.

Я смотрю на неё. На секунду слишком долго.

Потом пожимаю. Его ладонь тёплая, сильная. Рукопожатие крепкое – он не сжимает сильнее, чем нужно, но и не отпускает сразу. Мы стоим так секунду. Две.

Я первой отдёргиваю руку.

Градовский улыбается. Довольный.

– Отлично. Тогда вот вам задание. Через неделю вы предоставите мне план коллаборации. Детальный. С цифрами, сроками, стратегией. И начинаете работать. Вместе.

Он встает. Подходит ко мне. Протягивает руку.

Я пожимаю ее. Ладонь сухая, крепкая. Рукопожатие короткое.

Потом он подходит к Степану. Они пожимают руки.

– Свободны, – говорит Градовский. – Жду результатов.

Мы выходим из кабинета одновременно. Я иду быстро, каблуки стучат по мрамору. Хочу уйти как можно быстрее. Хочу оказаться в машине, в своем офисе, в любом месте, где не будет его.

Но Степан идет рядом. Длинными шагами. Легко. Не спеша.

Мы заходим в лифт. Двери закрываются.

Тишина.

Я стою спиной к нему. Смотрю на свое отражение в зеркале. Лицо бледное. Губы сжаты в тонкую линию. Глаза горят.

– Ну что, Полина, – говорит он за моей спиной. Голос низкий, насмешливый. – Похоже, мы теперь партнеры.

Я не поворачиваюсь.

– Не обольщайся, Давыдов. Это временно. Как только Барышников исчезнет – мы вернемся к тому, что было. Ты – враг. И я сделаю все, чтобы тебя уничтожить.

Он смеется. Тихо. Низко.

– Обожаю твою честность. Хотя бы ты не притворяешься.

Лифт останавливается. Двери открываются.

Я выхожу первой. Делаю три шага – и останавливаюсь. Что-то заставляет меня обернуться.

Степан стоит в дверях лифта. Руки в карманах. Взгляд тяжёлый, изучающий. Он не двигается – просто смотрит. Как будто видит что-то, чего я не хочу показывать.

– Что? – спрашиваю я резче, чем хотела.

Он медленно выходит из лифта. Подходит ближе. Слишком близко. Я чувствую запах его парфюма – тяжёлый, дорогой, с нотками кожи и дыма. Тот самый, что запомнился с аукциона.

– Знаешь, Полина, – говорит он тихо. – Я думал, ты откажешься. Что гордость не позволит.

– Гордость – роскошь, – отвечаю я холодно. – У меня есть бизнес. И я не дам ему сгореть только потому, что мне неприятно работать с тобой.

Он усмехается. Наклоняет голову чуть набок – изучающе.

– Вот именно. У нас обоих есть то, что мы не можем потерять. И именно поэтому… – он делает паузу, взгляд скользит по моему лицу, задерживается на губах, возвращается к глазам, – …это будет интересно.

Я сжимаю челюсти.

– Ты всегда так самоуверен? Или это защитная реакция?

Что-то в его взгляде меняется. На секунду. Маска соскальзывает, и я вижу – усталость. Что-то старое. Израненное.

Потом он улыбается. Хищно.

– А ты всегда такая колючая? Или боишься, что если расслабишься – развалишься?

Удар точный. Слишком точный.

Я отступаю на шаг. Разворачиваюсь.

– Увидимся на планёрке, Давыдов. Не опаздывай.

Он не отвечает сразу. Я чувствую его взгляд на своей спине – тяжёлый, проникающий.

– До встречи, Абрамова, – говорит он наконец. Тихо. Почти… мягко.

Я ухожу. Не оглядываюсь. Сажусь в машину. Водитель трогается с места.

Но даже когда здание Градовского остается позади, когда Москва проплывает за окном, я всё ещё чувствую его присутствие.

Запах парфюма. Взгляд. Голос.

Я сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони.

Я продала душу дьяволу.

Осталось только понять, кто из нас двоих – дьявол.

И почему мысль о том, что мне придётся видеть его каждый день, пугает меня меньше, чем должна бы.

## ГЛАВА 4

Степан

Офис POLARIS выглядит как операционная. Белые стены. Хромированные поверхности. Стеклянные перегородки. Ни одного лишнего предмета. Ни одной детали, которая выбивалась бы из концепции стерильного совершенства.

Скучно.

Я иду по коридору за ассистенткой – девушка в сером костюме, волосы зализаны назад, никакой косметики. Или косметика есть, но настолько незаметная, что создает иллюзию её отсутствия. Типично для Полины. Все должно быть идеально. Все должно быть под контролем.

Интересно, какая она, когда контроля нет.

– Полина Михайловна ждет вас в переговорной, – говорит ассистентка, открывая дверь.

Я вхожу.

Переговорная такая же стерильная. Длинный стол из светлого дерева. Кресла эргономичные, дорогие. На стене – экран для презентаций. Окно во всю стену – вид на Москву-Сити. Все правильно. Все выверено.

Все мертво.

Полина стоит у окна. Спиной ко мне. Черное платье до колена, строгое, закрытое, но облегающее силуэт так, что невозможно не заметить. Волосы собраны в тот же строгий пучок. Каблуки высокие – она и без них высокая, но всё равно мне приходится смотреть на неё чуть сверху вниз. Мне это нравится больше, чем должно.

Я закрываю дверь. Звук щелчка заставляет её обернуться.

И что-то внутри меня… дёргается.

Не знаю, как это назвать. Не желание – хотя она, безусловно, красива. Не интерес – хотя интересна. Что-то другое. Раздражающее. Непрошенное.

Взгляд холодный. Серый, как осколки льда. На секунду я вижу раздражение – быстрое, как вспышка, – но она гасит его мгновенно. Надевает маску.

– Давыдов. Пунктуален. Удивительно.

Голос ровный. Но я слышу сарказм.

Я усмехаюсь. Подхожу к столу. Сажусь в кресло во главе.

– Абрамова. Всегда приятно видеть тебя в хорошем настроении.

Она смотрит на меня. Потом на кресло, в котором я сижу.

– Это мое место.

– Было, – отвечаю я, откидываясь назад. – Теперь мы партнеры. Или ты забыла?

Её челюсть напрягается. Я вижу, как она сжимает кулаки – быстро, на долю секунды, – потом разжимает. Контроль. Всегда контроль.

Мне хочется посмотреть, что будет, если этот контроль сломается.

Она подходит. Садится напротив. Кладет руки на стол. Пальцы длинные, изящные. Маникюр идеален. Ногти короткие, покрытые прозрачным лаком. Никаких украшений, кроме тонкого серебряного кольца на среднем пальце правой руки. Простое. Без камней. Странно видеть на ней что-то настолько… обычное.

– Хорошо, – говорит она. – Раз мы партнеры, давай установим правила.

– Правила? – я поднимаю бровь. – Ты серьезно?

– Абсолютно. Во-первых, все решения принимаются совместно. Никакой самодеятельности. Во-вторых, финансы разделены пополам. Никаких скрытых схем. В-третьих…

– Стоп, – перебиваю я. – Полина, ты сейчас говоришь так, будто я твой подчиненный. Но я не работаю на тебя. Мы равные. Запомни это.

Она наклоняется вперед. Взгляд острый, как лезвие.

– Равные? Давыдов, я запускаю продукт. Мои мощности, мои формулы, моя репутация. Ты просто продаешь. Ты – посредник.

Что-то вспыхивает во мне. Горячее. Злое.

Я смеюсь. Коротко. Зло.

– Посредник? Полина, без моих бутиков твоя косметика будет пылиться на складах. Я знаю рынок. Я знаю клиентов. Я знаю, как продавать. А ты знаешь, как сидеть в своей башне из слоновой кости и выдумывать красивые легенды про кремы, которые я потом продаю тем же богатым тёткам за тридцать секунд.

Воздух в комнате сгущается.

Полина встает. Медленно. Руки упираются в стол. Она смотрит на меня сверху вниз.

– Повтори, – говорит она тихо.

Голос ледяной. Но под льдом – огонь. Я чувствую его. Вижу, как у неё дрожат ноздри. Как напряглись плечи. Как сжались пальцы на столе.

Она злится. По-настоящему.

И, чёрт возьми, мне это нравится.

Я встаю тоже. Медленно. Мы стоим друг напротив друга. Стол между нами – единственная преграда. Я выше её на полголовы, даже с её каблуками. Шире в плечах. Тяжелее.

Но она не отступает.

И что-то в этом… цепляет. Больше, чем должно.

– Я сказал, – повторяю я спокойно, – что ты сидишь в башне и выдумываешь легенды про кремы. И это факт. Ты не знаешь, что такое настоящие продажи. Ты не знаешь, как работать с людьми.

– А ты не знаешь, – отвечает она, шагая ближе, обходя стол, – что такое создавать продукт, который изменит рынок. Ты просто перекладываешь чужие вещи с полки на полку. Ты торгаш.

– Торгаш? – я усмехаюсь. – Полина, я построил империю. С нуля. Без папиных денег. В отличие от некоторых.

Попал.

Я вижу, как у неё вспыхивают глаза. Как она делает ещё шаг вперед. Ближе.

Теперь мы стоим в полуметре друг от друга.

Я чувствую её запах. Тонкий, дорогой. Что-то цветочное, но не приторное. Сдержанное. Как и она.

– Мой отец, – говорит она, и голос дрожит – совсем чуть-чуть, почти незаметно, – умер, когда мне было двадцать. Он оставил мне долги и разваливающуюся фабрику. Я подняла POLARIS сама. Своими руками. Так что не смей говорить про папины деньги, Давыдов. Ты ничего обо мне не знаешь.

Что-то сжимается в груди. Неприятное. Острое. Похожее на… стыд?

Нет. Я не испытываю стыда.

Это просто раздражение на себя за то, что перешёл черту.

Я смотрю на неё. Изучаю. Ищу слабость. Трещину.

Но вижу только ярость. И боль. Старую, глубокую, спрятанную под слоями льда.

Как у меня.

– Хорошо, – говорю я наконец. – Извини. Это было лишнее.

Она моргает. Удивление в глазах – быстрое, почти незаметное.

Я не извиняюсь. Никогда. Но с ней… хочется играть честно. Потому что нечестная игра – это скучно.

Она отступает на шаг. Выдыхает. Разворачивается. Идет к окну.

Я наблюдаю за ней. За тем, как напряжены её плечи. За тем, как она обхватывает себя руками – быстро, на секунду, – потом опускает их. Не позволяет себе слабости даже на мгновение.

Узнаю. Слишком хорошо.

– Нам нужно определиться с форматом, – говорит она, не оборачиваясь. Голос снова ровный. Контроль вернулся. – Что именно мы запускаем? Совместную линейку? Или…

– Пробный шар, – перебиваю я. – Один продукт. К восьмому марта. Ограниченная серия. Эксклюзив. Продажи только в моих бутиках.

Она оборачивается.

– Почему к восьмому марта?

– Потому что это идеальный повод. Женский праздник. Премиальный подарок. Ажиотаж. Плюс у нас три месяца на разработку и запуск. Реально.

Полина молчит. Думает. Я вижу, как в её голове крутятся цифры, сроки, риски.

– Хорошо, – говорит она наконец. – Но тогда условие. Мы оба разрабатываем стратегию. Независимо. Потом встречаемся и выбираем лучшую. Чья стратегия победит – тот получает решающий голос в проекте.

Я усмехаюсь.

– Пари?

– Соревнование, – поправляет она. – Честное.

Я подхожу ближе. Протягиваю руку.

– Идет.

Она смотрит на мою руку. Потом на меня. Секунду колеблется.

Потом пожимает.

Ладонь теплая. Пальцы тонкие, но хватка крепкая. Рукопожатие короткое, жесткое. Она сжимает сильнее, чем нужно – хочет показать, что не слабее.

Я не отпускаю сразу. Держу ещё секунду. Смотрю ей в глаза.

Серые. Холодные. Но где-то в глубине – огонь.

– Не проиграешь? – спрашиваю я тихо.

– Никогда, – отвечает она.

Я отпускаю её руку.

И чувствую тепло её ладони ещё несколько секунд после.

Чёрт.

Мы проводим ещё час за обсуждением деталей. Бюджет. Сроки. Точки контакта. Полина записывает все в блокнот – аккуратным почерком, без помарок. Я диктую на телефон. Она морщится, когда слышит это.

– Блокнот надежнее, – говорит она.

– Телефон быстрее, – отвечаю я.

Она закатывает глаза.

В какой-то момент мне нужно показать ей схему дистрибуции. Я встаю. Подхожу к доске на стене. Беру маркер. Начинаю рисовать.

Полина встает тоже. Подходит ближе. Смотрит на доску, а не на меня.

Я рисую. Объясняю. Чувствую её рядом – близко, почти вплотную. Она пахнет этим своим сдержанным парфюмом. И ещё чем-то – может, шампунем, может, кремом. Что-то свежее. Чистое.

Слишком близко.

Я продолжаю рисовать, но мысли начинают расползаться. Я замечаю, как она прикусывает нижнюю губу, когда сосредоточена. Как наклоняет голову чуть влево. Как тонкие пряди волос выбились из пучка и падают на висок.

Я останавливаюсь на полуслове.

Смотрю на неё.

Она смотрит на доску. Брови нахмурены. Губы сжаты. Она сосредоточена. Полностью в процессе.

Я изучаю её профиль. Линия скул. Изгиб шеи. Тонкая кожа на висках – там, где волосы убраны назад. Я вижу её пульс. Быстрый.

Она нервничает. Хотя и не показывает.

И я вдруг думаю: какая она, когда не нервничает? Когда расслабляется? Смеётся?

Смеётся ли она вообще?

Я понимаю, что слишком долго молчу. Слишком долго смотрю на неё. И что, чёрт возьми, я сейчас думаю о том, какая у неё кожа на ощупь.

Это непрофессионально. Это глупо. Это…

– Что? – спрашивает она внезапно, не поворачивая головы. – Почему ты молчишь?

Я моргаю. Возвращаюсь в реальность.

– Ничего, – говорю я резче, чем нужно. – Просто думаю.

– О чем?

О том, какая ты на самом деле. Без брони. Без маски. Когда никто не смотрит.

– О стратегии, – отвечаю я.

Она наконец поворачивается. Смотрит на меня.

Мы стоим близко. Слишком близко. Я чувствую её дыхание – ровное, контролируемое. Но сердце стучит быстро. Я вижу, как дрожит цепочка на её шее – тонкая, золотая, почти незаметная.

Её взгляд скользит по моему лицу. Задерживается на губах. Возвращается к глазам.

Секунда. Две.

Воздух между нами сгущается.

Она делает шаг назад. Резко. Как будто очнулась.

– Заканчивай, – говорит она. Голос чуть напряженный. – У меня встреча через полчаса.

Я киваю. Разворачиваюсь к доске. Дорисовываю схему. Объясняю последний пункт.

Но мысли всё ещё там – в той секунде, когда она смотрела на мои губы.

Или мне показалось?

Полина слушает. Кивает. Записывает в блокнот.

Мы заканчиваем.

– Итак, – говорит она, закрывая блокнот. – Следующая встреча через неделю. Ты готовишь свою стратегию, я – свою. Договорились?

– Договорились, – подтверждаю я.

Она протягивает руку. Снова рукопожатие.

Я пожимаю. Коротко. Смотрю в глаза.

– Удачи, Абрамова. Она тебе понадобится.

– Тебе тоже, Давыдов, – отвечает она. – Потому что я не проигрываю.

Я усмехаюсь. Разворачиваюсь. Ухожу.

Но когда дверь закрывается за мной, я останавливаюсь в коридоре. Выдыхаю.

Что это, чёрт возьми, было?

В машине я откидываюсь на сиденье. Закрываю глаза. Чувствую, как адреналин медленно уходит из крови.

Эта женщина сводит меня с ума.

Не в том смысле, в котором женщины обычно сводят мужчин с ума. Не сексуально – хотя, черт возьми, она красива. Не романтично – она ледяная сука, и романтика здесь ни при чем.

Просто она… задевает.

Каждым словом. Каждым взглядом. Каждым этим её контролем, за которым прячется что-то живое, что-то раненое.

Она не сдается. Не ломается. Не пытается понравиться. Она смотрит мне в глаза и говорит: «Иди к черту».

И мне это нравится.

Потому что в этом городе все или лижут мне зад, или боятся. А она не делает ни того, ни другого. Она воюет.

Равная.

Я открываю глаза. Смотрю в окно. Москва проплывает мимо – серая, холодная, равнодушная.

– Михалыч, – говорю я. – Домой.

– Есть, Степан Викторович.

Машина трогается.

Я достаю телефон. Открываю заметки. Начинаю писать идеи для стратегии.

Но мысли постоянно соскальзывают.

На то, как она стояла у окна – прямая, несгибаемая, обнимающая себя на одну секунду.

На то, как её голос дрогнул, когда она говорила об отце.

На то, как близко мы стояли у доски – и я впервые за много лет почувствовал желание не отступить, а шагнуть ещё ближе.

Я злюсь на себя. Это не то, зачем я здесь. Это не игра, в которую я хочу играть.

Полина Абрамова – враг. Конкурент. Временный партнёр.

Ничего больше.

Но когда я закрываю глаза, я всё равно вижу её. Серые глаза. Гордо поднятый подбородок. Руку, которая чуть дрожала, когда она записывала в блокнот.

Она боится. Как и я.

Боится показать слабость. Боится довериться. Боится проиграть.

И не знаю, что хуже: то, что она меня раздражает.

Или то, что я не могу перестать о ней думать.

Я открываю глаза. Смотрю на телефон. На пустую страницу заметок.

Через неделю я должен выиграть это пари. Доказать, что я сильнее. Умнее. Лучше.

Но прямо сейчас мне не хочется выигрывать.

Мне хочется понять.

Кто ты на самом деле, Полина Абрамова?

И почему, чёрт возьми, мне так важно это узнать?

## ГЛАВА 5

Полина

Зал «Врубель» в отеле «Метрополь» пахнет старыми деньгами, полиролью для мебели и едва уловимым, но едким ароматом чужого страха. Или это пахнет мой собственный страх?

Я стою за тяжелой бархатной кулисой, сжимая в руке кликер так, что пластик, кажется, вот-вот треснет. Дыхание – на счет четыре. Вдох. Задержка. Выдох. Сердце колотится где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в виски. Это не просто презентация. Это суд присяжных, где вместо двенадцати разгневанных мужчин сидят двенадцать акул инвестиционного бизнеса, готовых сожрать любого, кто покажет кровоточащую рану.

Я проверяю отражение в карманном зеркальце. Идеально. Никакой Полина-человека. Только Полина-функция. Красная помада – как боевая раскраска. Волосы убраны так туго, что кожа на висках натянута, создавая эффект мгновенного лифтинга и абсолютной собранности. Ни одна прядь не имеет права на свободу. Как и я.

Степан стоит в паре метров от меня. Он слишком спокоен.

Это раздражает. Бесит. Вызывает зуд под кожей.

Он без галстука. Верхняя пуговицы рубашки расстегнута, открывая загорелую шею. Костюм темно-синий, сидит так, словно он в нем родился. Руки в карманах брюк, поза расслабленная, почти вальяжная. Он покачивается с пятки на носок, разглядывая лепнину на потолке, будто мы пришли в музей, а не на казнь.

– У тебя пульс зашкаливает, Абрамова, – говорит он, не глядя на меня. – Я слышу его отсюда.

Я медленно поворачиваю голову.

– Занимайся своим дыханием, Давыдов. И постарайся не испортить воздух своим эго.

Он усмехается. Уголок губ ползет вверх – хищно, самоуверенно.

– Никогда не нервничаю перед тем, как выиграть.

Организатор подает знак. Свет в зале гаснет, лучи прожекторов разрезают полумрак, выхватывая пустую сцену.

– Пора, – бросаю я и делаю шаг вперед.

Мои туфли стучат по паркету – звук сухой, четкий, как выстрелы. Я выхожу в пятно света, и двести глаз впиваются в меня. Градовский сидит по центру, его лицо непроницаемо, как маска смерти. Рядом – инвесторы из Азии, чопорные и закрытые.

Я начинаю говорить. Голос звучит ниже обычного, бархатно и уверенно. Я репетировала это сотню раз. Каждую паузу. Каждый жест.

– Господа, рынок люкса мертв. Да здравствует новый люкс. – Я нажимаю кнопку, и за моей спиной вспыхивает экран. Логотипы POLARIS и DAVYDOV переплетаются в сложную золотую вязь. – Мы продаем не крем. И не сумки. Мы продаем принадлежность к касте.

Я вижу, как они кивают. Я чувствую их внимание – оно физически ощутимо, как натяжение лески. Я веду их за собой, рисую мир, где женщина готова отдать последние деньги за ощущение исключительности.

– Наш продукт, POLARIS NOIR, – это не масс-маркет. Это закрытый клуб. Две тысячи единиц. Цена отсечения – пятнадцать тысяч рублей. Мы создаем дефицит искусственно, чтобы…

– Чтобы потерять тридцать процентов рынка в первый же квартал.

Голос Степана разрезает мою идеально выстроенную тишину, как нож разрезает холст.

Я замираю. На секунду мне кажется, что я ослышалась. Я медленно поворачиваюсь к нему. Он сидит за столом президиума, но сейчас встает. Медленно. Тяжело. Как танк, разворачивающий башню.

– Простите, Полина Михайловна немного увлеклась философией, – он улыбается залу, но эта улыбка не касается глаз. Они остаются ледяными. – Давайте спустимся с небес на землю. К деньгам.

Он достает свой телефон, делает одно движение пальцем, и слайд за моей спиной меняется. Моя изящная, выстраданная концепция исчезает. Вместо нее появляется жесткая, сухая Excel-таблица с красными и зелеными зонами.

Меня бросает в жар. Липкий, противный пот выступает под шелковой блузкой. Что он делает?

– Эксклюзивность – это красиво, – продолжает Степан, выходя на авансцену. Он встает передо мной, частично перекрывая меня спиной. Заслоняя меня. – Но инвесторам нужна маржинальность. Моя команда провела дополнительный анализ. Если мы снизим цену на двадцать процентов и увеличим тираж до пяти тысяч, мы захватим сегмент "аппер-мидл". Это живые деньги. Здесь и сейчас.

В зале начинается шепот. Градовский подается вперед, его глаза сужаются.

Я стою, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Кровь отливает от лица, кончики пальцев немеют. Это не просто импровизация. Это переворот. Он публично унижает меня. Он говорит: «Она – мечтательница, я – бизнесмен. Слушайте папу».

Ярость вспыхивает в солнечном сплетении, горячая и ослепляющая. Он думает, что может так со мной поступить? Со мной?

Я делаю шаг в сторону, выходя из его тени. Мой голос звенит от напряжения, как натянутая струна.

– Степан Арсеньевич предлагает нам стратегию масс-маркета, – говорю я громко, перекрывая шепот. – Продать дешевле, но больше. Это стратегия ларька у метро, а не премиального бренда.

Степан поворачивается ко мне. Теперь мы стоим лицом к лицу, игнорируя зал. Между нами – полметра заряженного электричеством воздуха. Я чувствую запах его одеколона – терпкий, дорогой, удушающий.

– Это стратегия прибыли, Полина, – цедит он сквозь зубы, так тихо, что слышу только я и первые ряды. – Перестань витать в облаках. Твои "элитные баночки" никому не нужны, если они не приносят кэш.

– Как не нужны были твои коллаборации с Cartier два года назад? – я бью наотмашь. Запрещенный прием. Удар ниже пояса. – Напомнить господам инвесторам, как ты обесценил бренд, пытаясь продавать ювелирку рядом с носками? Сколько ты тогда потерял? Двадцать миллионов долларов?

В зале повисает гробовая тишина. Слышно, как гудит проектор.

Лицо Степана каменеет. На скулах проступают желваки. В его глазах вспыхивает что-то страшное – не гнев, а холодная, расчетливая ненависть.

– Ты переходишь границы, – шепчет он.

– Ты первый начал, – шиплю я в ответ. – Ты украл мою презентацию.

– Я спасал наши деньги!

– Ты тешил свое эго!

– Достаточно!

Голос Градовского гремит, как выстрел. Мы оба вздрагиваем и поворачиваемся к залу.

Инвестор встает. Он не смотрит на экран. Он смотрит на нас с таким брезгливым выражением лица, словно обнаружил тараканов в супе.

– Я пришел сюда, чтобы увидеть синергию, – говорит он медленно, чеканя каждое слово. – А увидел двух истеричных подростков, которые меряются… амбициями в песочнице.

Он захлопывает папку. Звук этот кажется оглушительным.

– Встреча окончена. Денег не будет, пока вы не научитесь договариваться. Или пока один из вас не исчезнет.

Градовский разворачивается и уходит. За ним, как стая рыб за акулой, тянутся остальные инвесторы. Стулья скрипят по паркету. Кто-то кашляет. Никто не смотрит нам в глаза.

Через две минуты зал пуст.

Мы остаемся одни в лучах прожекторов, которые продолжают бессмысленно освещать наш позор. Экран за спиной погас, оставив нас в полумраке.

Тишина такая плотная, что закладывает уши.

Я чувствую, как дрожат мои колени. Адреналин схлынул, оставив после себя тошноту и слабость. Я хочу сесть, но не могу позволить себе это перед ним.

Степан медленно поворачивается ко мне. Он выглядит уставшим. Внезапно постаревшим на пять лет.

– Довольна? – спрашивает он. Голос глухой, пустой.

– Ты сам это устроил, – мой голос дрожит, и я ненавижу себя за это. – Ты подставил меня. Ты изменил цифры без согласования.

– Потому что твои цифры были дерьмом, Полина! – он вдруг взрывается, делая шаг ко мне. Я инстинктивно отшатываюсь. – Твоя стратегия вела нас к банкротству! Я пытался вытащить нас, а ты… ты просто вывалила мое грязное белье. Cartier? Серьезно?

– Ты унизил меня! – кричу я в ответ. – Ты выставил меня идиоткой! Ты не партнер, Давыдов. Ты… ты просто самовлюбленный мудак, который не может пережить, что женщина может быть умнее его!

Он замирает. Смотрит на меня долго, немигающим взглядом. В этом взгляде больше нет ни злости, ни азарта. Только разочарование. И от этого мне становится по-настоящему страшно.

– Знаешь, в чем твоя проблема, Абрамова? – говорит он тихо, пугающе спокойно. – Ты так боишься показаться слабой, что уничтожаешь все вокруг себя. Ты готова сжечь этот бизнес дотла, лишь бы последнее слово осталось за тобой.

Он подходит к столу, берет свой телефон.

– Поздравляю. Ты победила. Мы в полной заднице. И самое смешное – ты даже не понимаешь, что натворила.

Он разворачивается и идет к выходу. Его шаги гулко отдаются в пустом зале.

– Степан! – кричу я ему в спину. Я не знаю зачем. Чтобы остановить? Чтобы ударить еще раз?

Он останавливается в дверях. Не оборачивается.

– Не звони мне, – бросает он через плечо. – И не ищи встреч. Если Градовский не закроет проект завтра, это будет чудо. Но лично для меня этот проект умер пять минут назад.

Дверь за ним захлопывается с тяжелым, финальным звуком.

Я остаюсь одна.

Свет прожекторов бьет в глаза, вызывая слезы. Но я не плачу. Я просто стою посреди огромного, роскошного, пустого зала и чувствую, как холод пробирается под кожу, в самое сердце.

Я победила в споре. Я защитила свою гордость.

Но почему тогда у меня такое чувство, что я только что потеряла что-то гораздо более важное, чем деньги?

Я опускаюсь на стул и закрываю лицо руками. Мой идеальный маникюр впивается в кожу лба.

Это не просто провал. Это конец.

И самое страшное – я знаю, что он прав.

Дно будет завтра.

## ГЛАВА 6

Степан

Бар в «Ритце» пахнет дорогим табаком и еще более дорогими сожалениями.

Я сижу в углу, в кресле из темной кожи, которое обнимает спину, как старый друг. Перед мной – третий виски за вечер. Macallan, двадцать пять лет. Триста долларов за бутылку.

Но сейчас он на вкус как разочарование.

Я поднимаю бокал к губам. Янтарная жидкость переливается в тусклом свете барной лампы – теплое золото с медным отблеском. Делаю глоток. Виски обволакивает язык – сначала сладость карамели, потом торфяной дым, жесткий и въедливый, как сожаление. Жжет горло, оседает горячим камнем в желудке. Послевкусие – пепел и дуб. Дорогой пепел. Элитный пепел. Но все равно пепел.

Победа на вкус именно так.

В динамиках тихо играет джаз. Контрабас тянет низкую ноту – дрожание струны под пальцами, вибрация, которая проходит сквозь воздух и оседает где-то в груди. Саксофон подхватывает – хриплый выдох между фразами, будто музыкант курит во время игры. Медленно. Грустно. Без надежды на мажор.

В баре почти никого – пара у окна, бизнесмен за стойкой, бармен, который протирает бокалы с видом человека, давно переставшего слушать чужие истории. Свет приглушенный, янтарный – он преломляется в гранях хрустальных бокалов на полках, рассыпается бликами по полированному дереву стойки.

Идеальное место, чтобы напиться и пожалеть о своих решениях.

Я делаю еще глоток. Горечь во рту не проходит. Даже этот виски не может её перебить.

Я идиот.

Полный, законченный идиот.

Сегодня днем я сделал то, чего никогда не делаю – потерял контроль. Я позволил эмоциям взять верх. Я не просто изменил стратегию. Я унизил её. Публично. Перед инвесторами.

Зачем?

Чтобы доказать, что я умнее? Сильнее? Что я прав, а она нет?

Поздравляю, Давыдов. Ты доказал. И теперь у тебя нет ни проекта, ни финансирования, ни репутации.

Браво.

Я достаю телефон. Три пропущенных от Градовского. Я не перезваниваю. Не хочу слышать, что он скажет. Хотя и так знаю: «Ты разочаровал меня».

Я всегда разочаровываю людей. Рано или поздно.

Бармен подходит. Молодой парень, аккуратная борода, белая рубашка.

– Еще один, сэр?

Я качаю головой.

– Нет. Спасибо.

Он кивает. Уходит.

Я смотрю в окно. За стеклом – ночная Москва. Снег начал падать. Медленный, тяжелый. Город утопает в белом.

Красиво.

Но мне плевать.

Я думаю о Полине. О том, как она стояла на сцене. Как смотрела на меня, когда я перебил её. Удивление. Потом ярость. Потом боль.

Я причинил ей боль.

И мне не должно быть до этого дела. Она конкурент. Враг. Она сама не раз пыталась меня подставить.

Но почему-то дело есть.

Дверь бара открывается. Холодный воздух врывается внутрь. Я поднимаю взгляд.

И замираю.

Полина.

Она стоит в дверях. В черном пальто, волосы распущены – снег на плечах, на волосах.

Я смотрю на неё, и что-то сжимается в груди.

Это не Королева Льда с утренней презентации. Это не женщина в безупречном костюме, которая режет оппонентов взглядом.

Это человек, у которого закончился лед.

Лицо бледное – не аристократическая бледность, а усталость. Под глазами тени, фиолетовые полукружия, которых не скрыть тональным кремом. Тушь чуть размазана у внешнего уголка глаза – она плакала. Или просто терла глаза руками, слишком уставшая, чтобы помнить о макияже.

Волосы распущены – обычно она носит их собранными, строгий узел на затылке. Сейчас они падают на плечи тяжелыми темными волнами. Снежинки оседают на прядях, тают, оставляют влажные следы. Одна прядь выбилась, прилипла к щеке. Она не поправляет.

Губы без помады. Сухие, чуть потрескавшиеся от мороза. Я привык видеть её с идеальным красным – оружие, броня. Сейчас её рот выглядит беззащитным.

Серое платье под пальто – простое, без излишеств. Но оно помято в районе пояса, будто она просидела в нем весь день, не вставая. Обычно на ней всегда жемчужные серьги – семейная реликвия, она как-то упомянула. Сейчас уши пустые.

Она делает шаг внутрь. Плечи напряжены – она пытается держать их прямо, по привычке. Но они предательски опускаются. Весь вес дня давит на них, и она больше не может сопротивляться.

Наши взгляды встречаются.

Секунда. Две.

В её глазах нет льда. Только пустота. И усталость. Такая глубокая, что кажется – если она сядет, то уже не встанет.

Потом она отводит взгляд. Идет к бару. Не ко мне. К бару.

Садится на высокий стул. Движение медленное, осторожное – как у человека, который весь день держался из последних сил, и теперь сил больше нет.

Снимает пальто. Вешает на спинку стула. Пальцы дрожат – совсем чуть-чуть, но я вижу. Холод. Или нервы.

Бармен подходит.

– Negroni, – говорит она.

Голос тихий, хриплый. Сорванный. Она кричала. Или плакала. Или и то, и другое.

Бармен кивает. Начинает готовить.

Я смотрю на неё. Она смотрит в стену. Не на меня. Просто в стену. Взгляд пустой, отсутствующий.

Я должен уйти. Сейчас. Пока она меня не заметила. Это будет правильно.

Но я не ухожу.

Я встаю. Беру свой бокал. Подхожу к бару. Сажусь на стул рядом с ней.

Она поворачивает голову. Смотрит на меня. Без удивления. Без злости. Просто смотрит.

– Давыдов, – говорит она.

– Абрамова.

Молчание.

Бармен ставит перед ней коктейль. Красный, с апельсиновой коркой. Она берет бокал. Делает глоток. Морщится – горько.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она, не глядя на меня.

– Пью. А ты?

– То же самое.

Я усмехаюсь. Без радости.

– Плохой день?

Она поворачивается. Смотрит мне в глаза.

– Ты серьезно?

Я выдыхаю.

– Нет. Извини. Тупой вопрос.

Она отворачивается. Делает еще глоток.

– Ты облажался сегодня, – говорит она тихо.

– Знаю.

– Сильно облажался.

– Знаю, – повторяю я.

– Ты выставил меня идиоткой перед инвесторами. Ты украл мою презентацию. Ты…

– Я все испортил, – перебиваю я. – Я знаю, Полина. Не нужно перечислять. Я помню каждую секунду.

Она замолкает. Смотрит в свой бокал.

– Почему ты это сделал? – спрашивает она наконец.

Я не отвечаю сразу. Думаю. Ищу слова.

– Потому что я испугался, – говорю я честно.

Она поднимает голову. Смотрит на меня.

– Чего?

– Что ты права. Что твоя стратегия лучше. Что я снова облажаюсь, как с Cartier. И тогда все узнают, что Степан Давыдов – не гений бизнеса, а просто везучий придурок, который умеет хорошо говорить.

Тишина.

Полина смотрит на меня. Долго. Изучающе.

– Ты действительно так думаешь? – спрашивает она тихо.

– Иногда, – признаю я. – Когда просыпаюсь в три ночи и не могу уснуть. Когда смотрю на цифры и понимаю, что один неверный шаг – и все рухнет.

Она кивает. Медленно.

– Я тоже, – говорит она.

Я моргаю.

– Что?

– Я тоже так думаю, – повторяет она. – Что я обманщица. Что все, что я построила, – случайность. Что рано или поздно кто-то это заметит. И тогда все закончится.

Я смотрю на неё. На её лицо. На усталость в глазах. На напряжение в плечах.

Впервые я вижу её настоящую.

– Ты не обманщица, – говорю я.

Она усмехается.

– Ты тоже нет.

Мы замолкаем. Пьем. Джаз играет в динамиках. Контрабас тянет низкую ноту, долго, почти болезненно.

– Мы идиоты, – говорит Полина наконец.

– Согласен.

– Мы сегодня устроили цирк. Перед инвесторами. Перед Градовским. Мы сами себя похоронили.

– Угу.

– И знаешь, кто этому рад? – она поворачивается ко мне. – Барышников. Мы делаем его работу за него. Мы уничтожаем друг друга, а он просто смотрит и ждет, кто упадет первым.

Я киваю.

– Ты права.

Она делает глоток. Допивает коктейль. Ставит бокал на стойку.

– Я устала, Степан, – говорит она тихо. – Я устала воевать. С тобой. С миром. С собой. Я просто хочу… – она замолкает. Ищет слова. – Я не знаю, чего я хочу.

Я смотрю на неё. На её профиль. На изгиб шеи. На тонкую кожу на висках, где виден пульс.

Она красивая. Всегда была. Но сейчас – по-другому. Не холодная красота статуи. Живая красота усталого человека.

– Знаешь, чего я хочу? – говорю я.

Она поворачивается.

– Чего?

– Попробовать еще раз. Но по-другому. Не как враги. Как партнеры. Настоящие.

Она смотрит на меня. Долго. Молча.

– Ты серьезно?

– Абсолютно. Мы оба умные. Оба талантливые. Оба упертые до невозможности. Если мы объединим силы – не на бумаге, а по-настоящему – мы сможем не просто выжить. Мы сможем выиграть.

Полина молчит. Думает. Я вижу, как в её голове крутятся мысли. Сомнения. Страхи.

– А если не получится? – спрашивает она наконец.

– Тогда хотя бы мы попытались честно. А не как сегодня.

Она выдыхает. Медленно. Потом кивает.

– Хорошо. Давай попробуем. Но есть условия.

– Слушаю.

– Никаких секретов. Все решения – вместе. Все данные – открыты. Если ты что-то планируешь – говоришь мне. Если я что-то планирую – говорю тебе. Договорились?

Я протягиваю руку.

– Договорились.

Она смотрит на мою руку. Потом пожимает её.

Ладонь теплая. Пальцы тонкие, но хватка крепкая. Я сжимаю её руку. Она сжимает мою.

Рукопожатие длится дольше, чем нужно. Секунда. Две. Три.

Я чувствую тепло её кожи. Ощущаю пульс в запястье – быстрый, живой. Мне не хочется отпускать. Это странно. Иррационально. Но факт.

Я отпускаю. Она тоже.

Мы смотрим друг на друга. Что-то меняется. Воздух становится тяжелее. Напряжение другого рода – не агрессия, а что-то иное.

Полина первая отводит взгляд.

– Мне пора, – говорит она. Голос чуть напряженный. – Поздно.

– Я провожу, – предлагаю я.

Она качает головой.

– Не нужно. Я сама.

Она встает. Надевает пальто. Застегивает пуговицы. Поправляет воротник.

– Степан, – говорит она, не глядя на меня.

– Да?

– Спасибо. За честность.

Она уходит.

Я смотрю, как она выходит из бара. Дверь закрывается. Я остаюсь один.

Бармен подходит.

– Еще что-нибудь, сэр?

Я качаю головой.

– Нет. Счет.

Он приносит терминал. Я плачу. Щедрые чаевые. Встаю. Надеваю пальто.

Выхожу на улицу.

Холод бьет в лицо. Снег падает гуще. Москва белая, тихая, нереальная.

Полина стоит у края тротуара. Ловит такси. Машин нет. Она ждет, обхватив себя руками. Замерзла.

Я подхожу.

– Полина.

Она оборачивается. Удивленно.

– Ты еще здесь?

– Я позвоню своему водителю. Он отвезет тебя.

– Не нужно, я…

– Не спорь, – говорю я. – На улице минус десять. Ты замерзнешь.

Она смотрит на меня. Потом кивает.

– Хорошо. Спасибо.

Я достаю телефон. Звоню Михалычу. Он обещает подъехать через пять минут.

Мы стоим рядом. Молча. Снег падает медленно, большими хлопьями – они зависают в воздухе на секунду, прежде чем коснуться земли. Один падает Полине на ресницы. Она моргает. Снежинка тает, превращается в капельку воды, скатывается по щеке.

Полина дрожит – совсем чуть-чуть, но я вижу. Плечи вздрагивают под тонким пальто.

Я снимаю свой шарф. Протягиваю ей.

– На.

Она смотрит на шарф. Потом на меня.

– Я не замерзла.

– Врешь. Ты дрожишь.

Она хочет возразить. Но потом тянется к шарфу.

Наши пальцы соприкасаются.

И время замедляется.

Её рука холодная – ледяная кожа, пальцы как у снежной королевы. Моя теплая. Контраст резкий, почти болезненный. Я чувствую, как её холод перетекает в мои ладони, а моё тепло – в её.

Она берет шарф. Но не отпускает мою руку. Секунда. Две.

Я смотрю вниз. На наши руки. Её пальцы тонкие, изящные. Но не безупречные. Кожа не такая гладкая, как я ожидал. Есть шершавость на подушечках – она работает руками. Печатает. Листает бумаги. Живет.

Снежинка падает. Приземляется на наши сомкнутые ладони – её и мою. Белая звездочка на фоне кожи. Секунда – и она тает. Превращается в капельку. Стекает.

Полина поднимает взгляд. Смотрит на меня.

Я смотрю на неё.

Между нами – десять сантиметров. Может, меньше. Я чувствую её дыхание – пар в морозном воздухе. Вижу, как снег оседает на её волосах, на ресницах, на губах.

Её пальцы дрожат в моей руке. Не от холода. От чего-то другого.

Я сжимаю её руку чуть сильнее. Она не отстраняется.

Мы стоим так – слишком близко, слишком долго. Рука в руке. Снег падает вокруг, окутывает нас белой тишиной. Мир исчезает. Остаемся только мы двое.

Где-то вдали гудит машина.

Полина вздрагивает. Отпускает мою руку.

Пальцы скользят – медленно, неохотно. Сначала ладонь, потом пальцы, потом только кончики касаются. Потом – ничего. Пустота.

Холод врывается в пространство между нами.

Она оборачивает шарф вокруг шеи. Кашемир, темно-серый, дорогой. Ей идет.

– Спасибо, – говорит она тихо.

Голос хриплый. Напряженный.

– Не за что.

Подъезжает машина. Михалыч выходит. Открывает дверь.

Полина смотрит на меня. Последний раз. Глаза темные, бездонные. В них что-то есть – вопрос, который она не задает вслух.

– До встречи, Давыдов.

– До встречи, Абрамова.

Она садится в машину. Дверь закрывается. Я вижу её силуэт за стеклом – она поправляет шарф, касается его пальцами, будто проверяет, что он настоящий.

Машина уезжает. Красные огни растворяются в снегу.

Я стою на тротуаре. Без шарфа. Холод добирается до горла, обжигает кожу. Но мне плевать.

Я смотрю на свою ладонь. Она еще хранит тепло её руки. Ощущение её пальцев – тонких, дрожащих, живых.

Я думаю о том, как она посмотрела на меня, когда я сказал, что испугался.

Я думаю о том, что Полина Абрамова – не просто враг.

Она – человек. Сложный. Сломанный. Сильный. Одинокий.

Как и я.

И это меня пугает.

Потому что я не могу позволить себе слабость. Не могу позволить себе привязаться.

Но, кажется, уже поздно.

Я поднимаю голову. Смотрю на небо. Снег падает медленно, бесконечно. Белые звезды на черном полотне ночи.

– Черт, – шепчу я в пустоту.

Я попал.

## ГЛАВА 7

Полина

Пентхаус Степана – это совсем не то, что я ожидала.

Поднимаясь в скоростном лифте на сорок второй этаж, я готовилась увидеть типичную берлогу московского мажора. Пафос. Золото. Лепнину. Хрустальные люстры размером с малолитражку. Мебель от итальянских дизайнеров, на которой невозможно сидеть, потому что она создана для фотосессий, а не для жизни. Я уже приготовила дежурную вежливую улыбку и пару саркастичных комментариев про «дворцовый стиль».

Вместо этого двери лифта открываются прямо в пространство.

Много пространства. Воздух. Высокие потолки, уходящие в темноту. Огромные окна во всю стену, за которыми расстилается панорама ночной Москвы – мириады огней, башни Сити, бесконечные ленты дорог. Мебель простая, темная, удобная – кожаные диваны, на которые хочется упасть, массивные столы из натурального дерева. Никакого золота. Никакой позолоты. Ничего лишнего.

Как будто он здесь живет, а не хвастается.

Это странно. Это не вяжется с тем образом циничного дельца, который я рисовала себе месяцами.

– Располагайся, – бросает он, снимая пиджак и вешая его на спинку стула. – Кофе? Чай? Виски?

– Воды, – отвечаю я, проходя вглубь комнаты.

Мы работаем.

Мы сидим прямо на полу в гостиной, игнорируя удобные кресла. Вокруг нас – хаос творческого процесса: раскиданные бумаги, графики продаж, открытые ноутбуки, два iPad, чертежи новой упаковки. На низком журнальном столике из стекла и металла громоздятся коробки с китайской едой. Лапша, утка по-пекински, что-то острое в красном соусе, от чего идет умопомрачительный запах. Я не ела со вчерашнего утра – просто забыла за подготовкой к этой встрече, – и теперь мой желудок напоминает об этом громким, неприличным урчанием.

Степан усмехается, услышав это. Он не смотрит на меня, продолжая печатать что-то на планшете, но я вижу, как дрогнули уголки его губ.

– Ешь, – говорит он просто. – Ты не можешь думать на голодный желудок. Мозгу нужна глюкоза.

– Могу, – отвечаю я автоматически. Привычка возражать ему стала второй натурой. – Я работаю на адреналине.

Он поднимает голову и смотрит на меня поверх экрана. Взгляд спокойный, но твердый.

– Полина. Ешь.

Это не просьба. Это констатация факта. Приказ, который почему-то не вызывает желания спорить. И я слушаюсь. Беру деревянные палочки, открываю коробочку с лапшой. Она горячая, острая, обжигающе вкусная. Я закрываю глаза на секунду, позволяя вкусу заполнить рот. Наслаждение. Чистое, простое, физическое наслаждение.

Когда я открываю глаза – Степан смотрит на меня. Он отложил планшет и наблюдает. Усмешка стала мягче.

– Что? – спрашиваю я, прожевав. – Я ем неаккуратно?

– Нет. Ничего. Просто ты выглядишь… по-человечески.

Я хмурюсь, отставляя коробочку.

– Что это значит?

– Обычно ты похожа на робота, – говорит он честно. – Идеальная осанка, идеальный макияж, идеальный костюм. Ни одной лишней эмоции, ни одного лишнего движения. А сейчас ты сидишь на полу, скрестив ноги, ешь лапшу из картонки и выглядишь… нормально. Живой.

Я опускаю взгляд на себя. Босые ноги (я сняла туфли, когда зашла, потому что ноги гудели после дня на шпильках). Растрепанные волосы (я сто раз запускала в них руки за вечер, пытаясь сформулировать мысль). Мятая шелковая блузка. Никакой помады – она стерлась часа три назад.

Боже. Я выгляжу ужасно. Непрофессионально.

– Не ужасно, – говорит Степан, будто прочитав мои мысли. – Хорошо.

Я не знаю, что ответить. Комплимент от него выбивает почву из-под ног сильнее, чем оскорбление. Поэтому я просто молча продолжаю есть, чувствуя, как горят щеки.

Мы работаем уже шесть часов. Шесть. Я потеряла счет времени. За окном глубокая ночь, Москва спит, редкие машины проносятся по проспектам беззвучными светлячками.

Но мы не спим.

И странное дело: я не устала. Обычно после трех часов переговоров у меня начинает раскалываться голова, я мечтаю о тишине и темной комнате. После пяти – я хочу убить всех вокруг. Но сейчас… я в ударе. Меня переполняет энергия.

Потому что с ним работается легко. Невыносимо, пугающе легко.

– Что если мы сделаем акцент на натуральных компонентах? – предлагаю я, глядя в потолок. – Не просто "эко", а наука плюс природа. Биотехнологии.

Он подхватывает мгновенно, не давая мысли упасть:

– Да. И добавим сторителлинг. Откуда берется каждый ингредиент. Алтайские травы, камчатские водоросли. Аутентичность. Люди устали от химии, они хотят историй.

Я киваю, чувствуя, как в мозгу щелкает правильный пазл:

– А упаковка должна быть минималистичной. Без лишних деталей. Как японская эстетика, но с русским характером.

Он берет маркер и дорисовывает набросок на листе ватмана:

– Черное матовое стекло. Тяжелое, дорогое на ощупь. Золотое тиснение логотипа. Но не пошлое, цыганское золото, а состаренное, благородное.

Я открываю рот, чтобы возразить – просто по инерции, – а потом понимаю, что возражать не о чем. Это именно то, что я хотела сказать. Даже лучше. Он взял мою мысль, огранил её и вернул мне бриллиантом.

Мы смотрим друг на друга. Одновременно. И усмехаемся. Это момент абсолютного понимания, интеллектуальной близости, которая порой сильнее физической.

– Это странно, – говорю я, крутя в руках маркер.

– Что именно?

– Что мы понимаем друг друга. Обычно ты меня бесишь.

Он смеется – низкий, бархатный звук, который вибрирует в тишине комнаты.

– Обычно ты меня тоже бесишь, Абрамова. Но когда мы не пытаемся друг друга уничтожить… получается неплохо.

– Неплохо? – я фыркаю. – Это гениально.

Я смотрю на экран ноутбука. На наши идеи, разбросанные по документу. На концепцию, которая рождается на глазах. Это действительно круто. Это продукт, который порвет рынок.

И это пугает. Потому что я привыкла работать одна. Я привыкла тащить все на себе, контролировать каждый шаг. Я не привыкла, чтобы кто-то понимал меня с полуслова. Чтобы кто-то был равен мне.

– Давай сделаем перерыв, – говорит Степан, потирая глаза. – Пять минут. Мозг кипит.

Я киваю. Откидываюсь назад, опираюсь на локти, вытягиваю ноги.

Степан встает. Идет к бару в углу гостиной. Наливает себе воду из графина. Пьет жадно, большими глотками. Потом снимает галстук – медленно, расстегивая узел, вытягивая шелковую ленту из-под воротника. Бросает на спинку дивана. Расстегивает верхнюю пуговицу рубашки. Закатывает рукава.

Я смотрю. Не могу не смотреть.

Руки. Сильные мужские руки. Загорелая кожа контрастирует с белой тканью рубашки. Вены под кожей, мышцы предплечий, очерченные, но не перекачанные. Пальцы длинные, уверенные. Часы на запястье – "Rolex", простые, стальные, без лишних понтов.

Красивые руки. Руки человека, который умеет не только подписывать контракты, но и держать руль, держать удар… держать женщину.

Я отвожу взгляд. Быстро. Резко. Что со мной не так? Я пришла сюда работать, а не пускать слюни на конкурента.

Степан возвращается. Садится рядом на пол. Ближе, чем раньше. Я чувствую тепло его тела, исходящее волнами. Запах – что-то терпкое, древесное, дорогое. Сандал, табак и кожа. Смесь одеколона и самого Степана.

– Ты в порядке? – спрашивает он тихо.

– Да. Почему?

– Ты покраснела.

Черт. Предательская физиология.

– Просто жарко, – вру я, обмахиваясь рукой. – У тебя здесь душно. Кондиционер сломался?

Он усмехается, понимая, что я вру, но не давит. Встает, подходит к окну. Открывает створку – чуть-чуть, на проветривание. Холодный ночной воздух врывается внутрь, смешиваясь с запахом еды и напряжением в комнате.

– Лучше?

– Да. Спасибо.

Он возвращается. Садится. Поворачивается ко мне всем корпусом. Смотрит внимательно, изучает.

– Полина, можно вопрос?

– Смотря какой.

– Личный.

Я мгновенно напрягаюсь, восстанавливая внутреннюю броню.

– Давай. Но я оставляю за собой право не отвечать.

– Почему ты всегда одна?

Я моргаю.

– Что?

– Я имею в виду… ты успешная, красивая, умная женщина. Но ты всегда одна. На всех мероприятиях, на приемах, на встречах. Никогда не приходишь с кем-то. Вокруг тебя вьются мужчины, но ты никого не подпускаешь. Почему?

Вопрос неожиданный. Бестактный. Слишком личный для делового партнера.

Я хочу огрызнуться. Сказать, что это не его собачье дело. Что моя личная жизнь – это моя территория.

Но вместо этого, глядя в его темные глаза, я отвечаю честно. Впервые за долгое время.

– Потому что отношения – это работа. Они требуют времени. Внимания. Компромиссов. А у меня нет ни того, ни другого, ни третьего. Мой бизнес – это мой ребенок, мой любовник и моя семья.

Я делаю паузу, подбирая слова.

– Плюс… мужчины не любят сильных женщин, Степан. Они говорят, что любят, им нравится идея "power couple", но на самом деле они хотят кого-то слабее. Кого-то, кто будет смотреть им в рот, восхищаться ими, а не конкурировать. Кто будет ждать дома с ужином, а не задерживаться на совете директоров. Я пробовала. Это не работает.

Степан молчит. Думает. Крутит в пальцах карандаш.

– Не все мужчины такие, – говорит он наконец.

– Все, которых я встречала.

Он усмехается.

– Может, ты просто плохо выбирала.

Я поворачиваюсь к нему, чувствуя укол раздражения.

– А ты? Почему ты один? Мистер "Самый завидный холостяк Москвы"?

Он не отвечает сразу. Смотрит в окно, на огни города, который никогда не спит.

– По той же причине, – говорит он тихо, и в его голосе звучит усталость. – Нет времени. Нет сил на игры. Плюс…

– Плюс что?

– Плюс я не доверяю людям. Они всегда чего-то хотят. Денег. Статуса. Связей. Подарков. Никто не хочет меня. Просто меня. Степана, который любит джаз и ненавидит устрицы. Все хотят Давыдова, владельца заводов и пароходов.

Я смотрю на него. На его профиль, четко очерченный в полумраке. На напряжение в плечах.

Он одинок. Так же безнадежно и глубоко, как и я.

Странно. Я думала, ему все дается легко. Что у него полно друзей, любовниц, что его жизнь – вечный праздник. Но, кажется, под этой броней из цинизма и успеха скрывается такая же пустота. Мы – два одиноких волка, которые случайно встретились на одной тропе.

Мой взгляд падает на комод у стены. Там, среди книг по бизнесу и искусству, стоит фотография в простой деревянной рамке. Черно-белая. Мужчина и женщина, пожилые, сидят на скамейке в парке. Они улыбаются друг другу так, словно в мире больше никого нет.

– Это твои родители? – спрашиваю я.

Степан поворачивается, прослеживает мой взгляд. Кивает. Лицо его смягчается.

– Да. Они умерли десять лет назад. С разницей в полгода. Отец – инфаркт, прямо на работе. Мать просто… угасла. Врачи говорили – сердце, но я знаю, она просто не смогла без него.

Голос тихий. Без надрыва. Но я слышу боль. Старую, спрятанную глубоко внутри, но не зажившую.

– Мне жаль, – говорю я. И это не дежурная фраза.

– Не надо. Они прожили долгую, счастливую жизнь. Вместе. Это больше, чем многие получают за всю жизнь. Они любили друг друга до последнего вздоха.

Я киваю. Думаю о своем отце. О том, как он умер, оставив мне долги, разваливающийся бизнес и кучу комплексов. О том, как я ненавидела его за слабость и любила за доброту. О том, как я всю жизнь пыталась доказать его призраку, что я справлюсь.

– Мой отец тоже умер, – говорю я, глядя на свои руки. – Давно. Когда мне было двадцать два. Я не успела ему сказать… многое.

Степан смотрит на меня. Внимательно. Тепло.

– Что ты хотела сказать?

– Что я справилась. Что я подняла то, что он разрушил. Что я сильнее, чем он думал. Что я не "маленькая девочка", которую нужно защищать, а та, кто может защитить других.

Тишина. Только гул ночного города за окном.

Потом Степан говорит тихо, но твердо:

– Он бы гордился тобой, Полина. Любой отец гордился бы такой дочерью.

Что-то внутри меня сжимается. Тепло. Непривычное. Почти болезненное. Глаза щиплет. Я не привыкла к поддержке. Я привыкла к борьбе.

Я отворачиваюсь, пряча эмоции.

– Давай вернемся к работе. У нас еще глава про логистику не закрыта.

Мы работаем еще час. Добиваем детали, спорим, соглашаемся. Степан печатает на ноутбуке, я черчу схему поставок на листе бумаги. Мы молчим, но это не неловкое молчание незнакомцев. Это комфортное молчание людей, занятых общим делом.

В какой-то момент мне нужна красная ручка, чтобы выделить ключевой пункт. Я тянусь к столу. Одновременно со Степаном, который потянулся за своим телефоном.

Наши руки сталкиваются. Мои пальцы накрывают его ладонь.

Я замираю.

Его кожа теплая. Сухая. Грубая. Совсем не похожая на мою. Я чувствую жесткую косточку на запястье. Чувствую его пульс под своими пальцами – ровный, сильный, чуть убыстренный.

Время останавливается.

Я не убираю руку. И он не убирает.

Я медленно поднимаю взгляд.

Он смотрит на меня.

Близко. Слишком близко. Я вижу серые крапинки в радужке его карих глаз, которые раньше не замечала. Вижу тень щетины на подбородке. Вижу маленькую морщинку между бровей. Вижу, как расширяются его зрачки.

Воздух в комнате сгущается, становится вязким, тяжелым. Его можно резать ножом.

Жар поднимается от живота вверх, заливает грудь, шею, лицо. По спине пробегают мурашки. Во рту пересыхает. Мне хочется наклониться ближе. Поддаться этому магнитному полю, которое тянет меня к нему с непреодолимой силой. Прижаться щекой к его плечу, почувствовать его руки на своей талии, позволить себе быть просто женщиной, а не генеральным директором. Всего на секунду.

Нет.

В голове срабатывает аварийная сигнализация. Громкая, визжащая сирена. Опасность. Потеря контроля. Недопустимо.

Я резко, почти судорожно отдергиваю руку, словно обожглась об утюг. Вскакиваю на ноги, едва не опрокинув коробку с остатками лапши.

– Мне пора, – говорю я. Мой голос срывается, звучит жалко и испуганно. Я ненавижу себя за это.

Степан моргает, словно выходя из транса. В его глазах на долю секунды мелькает разочарование, но он тут же берет себя в руки. Маска спокойствия возвращается на место.

– Полина…

– Поздно, – перебиваю я, не давая ему сказать то, что он собирался. Я не готова это слышать. – Мне нужно домой. Завтра… то есть уже сегодня рабочий день.

Я начинаю лихорадочно собирать свои вещи. Ноутбук, блокнот, сумка. Руки предательски дрожат, пальцы не слушаются, путаются в проводах зарядки. Я чувствую себя воровкой, которую поймали на месте преступления, хотя мы не сделали ничего предосудительного. Мы просто работали. И просто… почти перешли черту.

Степан медленно поднимается с пола. Он возвышается надо мной, заполняя собой все пространство.

– Я отвезу тебя.

– Не нужно, – я запихиваю планшет в сумку, не глядя на него. – Я вызову такси. "Business FM" работает круглосуточно.

– Полина, посмотри на часы. Сейчас три часа ночи. Я не отпущу тебя одну в такси, даже в самом элитном.

Я замираю. Поднимаю голову.

Его лицо серьезное. Без привычной насмешки, без той ироничной полуулыбки, которой он обычно отгораживается от мира. В его взгляде нет игры. Есть только забота. Тяжелая, мужская, настоящая забота.

И это пугает меня больше всего. С врагом я знаю, как бороться. С конкурентом я умею вести переговоры. Но что делать с мужчиной, который просто хочет убедиться, что я доберусь до дома в безопасности? У меня нет протоколов для такой ситуации.

– Хорошо, – сдаюсь я, выдыхая. Спорить нет сил. – Спасибо.

Мы спускаемся в лифте в гробовом молчании. Степан стоит у одной стены, скрестив руки на груди, я – у другой, вжавшись плечом в холодный металл. Между нами – полтора метра пустоты, которая наэлектризована так, что кажется, чиркни спичкой – и все взлетит на воздух.

Я украдкой бросаю взгляд в зеркальную панель двери.

Оттуда на меня смотрит незнакомка. Растрепанные волосы, выбившиеся из пучка пряди обрамляют лицо. На щеках горит лихорадочный румянец, словно у школьницы после первого поцелуя. Губы припухшие и яркие – я закусила их до боли, когда наши пальцы соприкоснулись. Глаза блестят каким-то шальным, влажным блеском.

Я выгляжу не как Полина Абрамова, владелица многомиллионного бизнеса. Не как «Железная леди» с обложки Forbes. Я выгляжу как женщина, которая чувствует. Которая желает. Которая жива.

И это неправильно. Это нарушение всех моих правил безопасности.

Лифт плавно останавливается на подземном уровне. Двери разъезжаются с мягким шелестом. Мы выходим на парковку, где эхо наших шагов отражается от бетонных стен. Его водитель, неизменный Михалыч, дремлет в машине, но тут же встрепенулся, завидев нас. Выскакивает, открывает заднюю дверь черного BMW.

Я сажусь. Степан, вместо того чтобы сесть вперед, садится рядом со мной.

Машина трогается, мягко выплывая в ночной город. Москва за тонированным стеклом спит. Улицы пустынны, светофоры мигают желтым, редкие фонари выхватывают из темноты мокрый асфальт. В салоне пахнет кожей и его парфюмом. Тесно. Слишком тесно для нас двоих и всего того невысказанного, что висит в воздухе.

Я смотрю в окно, считая пролетающие мимо столбы, лишь бы не смотреть на него.

– Полина, – его голос в тишине салона звучит низко и хрипло.

Я не оборачиваюсь. Сжимаю ручку сумки так, что белеют костяшки.

– Да?

– То, что произошло сегодня… – он делает паузу, подбирая слова. – Работа. Это было хорошо. Мы хорошо поработали.

Я медленно выдыхаю, чувствуя, как отпускает спазм в горле. Он не стал говорить о том моменте. О касании. О взглядах. Он позволил нам остаться на безопасной территории.

– Да, – киваю я, все еще глядя в окно. – Мы поработали хорошо. Концепция сильная.

– Сильная, – эхом отзывается он.

Остаток пути мы молчим. Но это молчание отличается от того, что было в лифте. Оно не такое напряженное. В нем есть… понимание. Признание того факта, что мы перешли какую-то невидимую границу, даже если оба боимся в этом признаться.

Машина плавно тормозит у моего дома – сталинской высотки на Котельнической. Михалыч глушит мотор.

Я поворачиваюсь к Степану. В полумраке салона его глаза кажутся черными.

– Спасибо. За все. За ужин, за работу… за то, что подвез.

Он смотрит на меня долго, внимательно, словно пытается запомнить каждую черточку моего лица.

– Спокойной ночи, Полина.

– Спокойной, Степан.

Я выхожу из машины, чувствуя, как холодный ночной воздух остужает горящие щеки. Иду к подъезду, стуча каблуками по асфальту. Спиной я чувствую его взгляд. Тяжелый. Осязаемый. Он не уезжает. Он ждет, пока я войду внутрь.

Я открываю тяжелую дверь подъезда, захожу в холл. Дверь с щелчком закрывается за мной, отрезая меня от улицы, от ночи, от него.

Только тогда я позволяю себе выдохнуть.

Я прислоняюсь спиной к прохладной стене и закрываю глаза. Сердце колотится в горле, как пойманная птица. Дыхание сбитое, прерывистое. Колени дрожат так сильно, что я боюсь упасть.

Что со мной происходит?

Я не могу позволить себе чувствовать это. Не могу позволить себе эту слабость, эту зависимость от чужого взгляда, от случайного прикосновения. Не могу позволить себе его.

Потому что если я позволю – я потеряю контроль. Я впущу кого-то в свою крепость, и он сможет разрушить меня изнутри.

А без контроля, без своей брони – я ничто. Просто испуганная девочка, которая боится, что её не полюбят.

Я заставляю себя выпрямиться. Иду к лифту, чеканя шаг, словно марширую на эшафот. Нажимаю кнопку вызова, и этот простой жест требует от меня больше усилий, чем многомиллионная сделка. Лифт поднимает меня на мой этаж, в мою идеальную, дизайнерскую, безупречно спланированную крепость.

Ключ поворачивается в замке с мягким щелчком. Я вхожу внутрь, запираю дверь на все обороты и включаю свет.

Квартира встречает меня тишиной и стерильной чистотой. Здесь пахнет дорогой мебелью, кондиционированным воздухом и пустотой. Никаких коробок с китайской едой, никаких разбросанных бумаг, никакого смеха, никакого запаха сандала и табака. Все на своих местах. Все идеально. Все мертвое.

Я прохожу в гостиную, бросаю сумку на диван и оглядываюсь, словно вижу это место впервые. Раньше мне нравилась эта пустота. Я называла её свободой. Я называла её пространством для мыслей. Сегодня она кажется мне вакуумом, в котором невозможно дышать. Она давит на уши, звенит в висках.

Я иду в ванную – царство белого мрамора и хрома. Включаю свет над зеркалом. Яркий, безжалостный, как в операционной.

Смотрю на свое отражение.

Румянец все еще не спал, заливая скулы неровными пятнами. Глаза блестят лихорадочным, влажным блеском. Я выгляжу живой. Я выгляжу женщиной, которую только что почти поцеловал мужчина, которого она хочет.

И это пугает меня до смерти.

Я включаю воду – только холодную, ледяную. Набираю полные ладони и плещу в лицо, задыхаясь от температурного шока. Еще раз. И еще. Я тру кожу с остервенением, пытаясь смыть с себя этот вечер, этот румянец, это предательское тепло его прикосновений. Смыть остатки близости, которая просочилась под кожу.

Я выключаю воду и хватаю полотенце. Вытираю лицо насухо, жестко. Снова смотрю в зеркало.

Кожа покраснела от трения, но шальной блеск в глазах погас. Румянец исчез. Передо мной снова Полина Абрамова. Холодная. Сдержанная. Контролирующая.

Я делаю глубокий вдох, глядя себе в глаза.

– Ты справишься, – говорю я своему отражению вслух. Мой голос звучит твердо, отражаясь от кафельных стен. – Ты всегда справляешься. Одна.

Я выключаю свет и выхожу в темноту спальни. Возвращаюсь к себе. К холоду. К контролю. К одиночеству.

Туда, где мне безопасно.

Даже если там чертовски холодно.

## ГЛАВА 8

Степан

Галерея «Cube.Moscow» пахнет дорогим вином и еще более дорогой скукой.

Я стою у входа в главный зал с бокалом шампанского, которое не собираюсь пить. Вокруг меня кружит карусель вечерних нарядов, фальшивых улыбок и разговоров ни о чем. Женщина в изумрудном платье громко смеется над шуткой, которую явно не поняла. Мужчина в малиновом пиджаке – серьезно, малиновом, – объясняет кому-то концепцию экспрессионизма, путая его с импрессионизмом. Критики собрались кучкой у дальней стены, обсуждая «трансгрессивную эстетику современного высказывания». Боже.

Я ненавижу такие мероприятия.

Ненавижу эту игру в культуру, когда люди покупают картины не потому что чувствуют, а потому что это инвестиция. Или статус. Или просто модно. Половина присутствующих не отличит Малевича от Кандинского, но с удовольствием выложит миллион за полотно, если им скажут, что так принято в их круге.

Запах дорогих духов смешивается с ароматом масляной краски и создает удушливую смесь, от которой хочется выйти на улицу и глотнуть холодного воздуха. Я смотрю на часы. Девять вечера. Сколько еще прилично оставаться? Полчаса? Час? Организатор – Валентин, старый партнер еще по питерским временам – пригласил лично. Отказать было нельзя. Плюс здесь нужные люди. Связи. Контакты. Бизнес, задрапированный в бархат культурного мероприятия.

Я делаю вид, что изучаю ближайшую картину – какие-то синие круги на желтом фоне, – и думаю о том, что пора сваливать.

И тут я вижу её.

Полина.

Сначала – силуэт в дальнем зале. Женская фигура, стоящая спиной ко мне, перед большим полотном в черно-красных тонах. Что-то в осанке, в повороте головы… Я делаю непроизвольный шаг вперед, всматриваясь. Высокие плечи, чуть откинутая назад голова, эта особая прямота позвоночника, которую я научился узнавать за недели нашей совместной работы.

Она.

Я замираю посреди зала, забыв про бокал в руке, про гомон вокруг, про все на свете.

Потому что это не та Полина, которую я знаю.

Она стоит одна, не разговаривает ни с кем, не держит телефон, не проверяет почту. Просто смотрит на картину. Погруженная в себя. Отстраненная от окружающего мира. И это уже странно – Полина Абрамова, королева многозадачности, которая даже во сне, наверное, планирует стратегии, просто… стоит.

Но дело не только в этом.

На ней платье. Темно-синее, почти черное, длинное, струящееся по фигуре, как вода. Простой крой – никаких излишеств, никаких драпировок. Но спина открыта. Полностью. От шеи до поясницы – гладкая кожа, изящная линия позвоночника, лопатки, которые слегка выступают, когда она наклоняет голову. Волосы собраны высоко, в небрежный узел на затылке – несколько прядей выбились, падают на шею. Шея длинная, изящная, почти лебединая. Плечи обнаженные – тонкие, но не хрупкие. Сильные.

Я привык видеть её в броне. В черных костюмах, рубашках с высоким воротом, закрытых платьях. Полина всегда одевается так, словно готовится к битве. Никакой уязвимости. Никаких слабых мест. А сейчас… сейчас я вижу линию её позвоночника. Изгиб шеи. Обнаженную кожу, которая кажется слишком нежной для «железной леди».

Это интимно. Неожиданно интимно. Словно я подглядываю за кем-то в момент, когда они не знают, что за ними наблюдают.

Полина слегка наклоняет голову, изучая картину. Я вижу, как напрягаются мышцы между лопаток. Как она делает шаг ближе к полотну. Как подносит руку к губам – задумчивый жест, который я раньше не замечал. Или она его не показывала.

Она не знает, что я здесь. Не играет. Не притворяется. Она просто… она.