Здесь были. Сборник рассказов русскоязычной прозы Осетии
Составитель Алан Цхурбаев

© Цхурбаев А. И., составление, 2021

© Гаспарянц А. Р., дизайн обложки, 2021

© Гаппоева Н. У., дизайн, 2021

© Оформление. Издательство «Ир», 2021

Предисловие

Идея этой книги возникла из разговора с Тамерланом Тадтаевым, писателем из Южной Осетии. Мы сидели в редакции журнала «Дарьял» и размышляли о том, что мы можем сделать, чтобы показать миру пишущую Осетию. Ведь о нас, к сожалению, в основном знают по сообщениям мировых СМИ о страшных терактах и войнах… Так родилась мысль о сборнике, где были бы представлены самые яркие современные русскоязычные писатели-прозаики из Осетии – Северной и Южной. Задумка, прямо скажем, не особо оригинальная, вот только ранее никем не осуществлённая. Поэтому мы с Тамерланом взяли на себя эту смелость и ответственность. Конечно, наш взгляд субъективен, но, отталкиваясь от личных предпочтений (куда же без них!), мы всё же честно старались представить читателю всё разнообразие местного литературного процесса. Наш творческий замысел был дополнен внутренним оформлением книги – полосными рисунками, с той особенностью, что у каждого автора – «свой» художник-иллюстратор.

Название сборника отсылает к известной сцене из книги Ильфа и Петрова «12 стульев», когда Киса и Ося, проехав Владикавказ, оставили на одной из придорожных скал свои автографы. Но это, конечно, и метафора, перифраз, отражающий наши писательские попытки остаться во времени, задержаться в памяти поколений. Поэтому мы стараемся как можно чётче вывести наши имена на литературных «скалах», хотя хорошо понимаем, что, подобно тому, как наскальные надписи постепенно исчезают под природным воздействием, наши имена рано или поздно сотрутся из памяти читателей.

Но сейчас мы хотим, чтобы люди увидели: Осетия, как и весь Северный Кавказ, – это не только гигантский клубок проблем, это ещё и люди, которые хотят быть частью большого мира, ведь поэтому они пишут и делятся своей картиной мира. И каждая из них уникальна. У каждого автора – свой стиль, свой способ самовыражения, передачи опыта пережитого – жизненного, мыслительного и т. д. Возможно, кого-то смутит эмоционально-экспрессивная лексика, местами встречающаяся в книге, но ведь это тоже – «картина с натуры».

В сборник вошли работы пятнадцати писателей. Это авторы совсем разного уровня, от уже прославленных на всю Россию до только начинающих свой творческий путь, поэтому мы посчитали правильным алфавитный порядок расположения.

Эта книга – своеобразный срез творческого процесса, книга-отпечаток, которая напомнит, что когда-то и мы здесь были.

Алан ЦХУРБАЕВ,

главный редактор журнала «Дарьял».

Руслан Бекуров

К чёрту длинные истории

Синие губы

По владикавказским меркам, он был звездой. Его любили, он собирал зальчики, а в многочисленных кафешках на Проспекте Мира ему наливали бесплатный кофе. По крайней мере, ему самому казалось, что он звезда. Не какая-нибудь там местечковая белая звезда-карлик, а настоящая межгалактическая рок-звезда. А когда тебе что-то кажется, так оно и есть.

Обычно Бэвид бродил по центру с гитарой. Иногда встречал друзей и выпивал с ними по стаканчику-другому в бельгийском баре возле парка. Но чаще – шатался без дела и пел свои и чужие песни на улицах.

Вот и в тот день он дополз до памятника Коста напротив Дома искусств. Певец униженных и оскорблённых, как всегда, сидел на скамейке и холодным взглядом наблюдал за жизнью маленького провинциального города. Бэвид сел рядом и заиграл незамысловатую песенку о Зигги Стардасте, но только на осетинском. Он перевёл оригинальный текст ещё вчера и вот сейчас решил поделиться этой радостью с Коста и горожанами.

Пелось легко и беззаботно, люди то и дело останавливались рядом, дети нагло смотрели в глаза, а собаки вынюхивали чьи-то следы на подошвах его потрёпанных «адидасов».

На последнем аккорде визуализировалась пара преданных слушателей – худой и толстый полицейские. Но хлопать они не собирались.

В отделении было душно и пахло прогнившей преступностью. Худой полицейский сразу же начал заполнять какие-то бумаги, а толстяк предложил Бэвиду вытащить из карманов личные вещи. Через полминуты на столе лежали: губная гармошка, медиатор, блокнот, жвачка, две смятые сторублёвки и монеты. Тут-то и началась экзистенциальная пьеса.

– Осетин? – небрежно спросил худой полицейский.

– Угу, – ответил Бэвид.

– Шашлыков? Буа-а-а! Откуда ты такой? – подключился толстяк.

– От папы, – сказал Бэвид.

– А папа кто?

– Папа? Инал. Инал Шашлыков из Батако.

– А тебя как зовут? Фыдчин? Буа-а-а! – продолжал хохмить толстый полицейский.

– Бэвид.

– Дэвид? – спросил худой.

– Бэвид. Бэвид-Доуи.

– Как-как? – разозлился толстяк.

– Бэвид-Доуи Шашлыков, – ответил Бэвид.

– В смысле? Реально по паспорту?

– Ну вот же, смотрите!

– Имя отец придумал? – строго спросил худой полицейский.

– Не отец, а папа. Он Боуи любил.

– А сейчас не любит? – спросил толстяк.

– Папа умер. Два года назад. А вас я знаю, вы на Леваневского живёте, напротив нашего дома. Мы с вашим сыном Зауром в одном классе учились.

– Где ты, а где – Заур! – сказал толстяк.

– Гитара твоя или украл? – спросил худой.

– Папина.

– Шмаль есть? – не унимался толстый полицейский.

– Шмаль?

– Целку из себя не строй! Наркотой, спрашиваю, балуешься? В глаза смотри!

– Не, только пью. И песни сочиняю. Вот сегодня одну написал. Хотите, сыграю?

– Иди-ка ты… Доуи! И чтобы возле Коста тебя больше не видели! Понял?

В двадцать первом веке только и остаётся, что понимать полицейских и шляться по улицам. Нет ни космолётов, ни реактивных ранцев. А вчера вот по телеку сказали, что и космоса-то на самом деле нет.

Возле пиццерии узкую полоску тротуара перекрыл человек-пицца: он раздавал флаеры и заигрывал с прохожими. Вот и сейчас, увидев грустного, рассеянного Бэвида, человек-пицца раздвинул руки для весёлых объятий. Бэвид пытался его обойти, но «пицца» была неумолима и храбра.

– Ну, нет, пожалуйста, только не это! – сказал Бэвид.

С парусинового лица человека-пиццы не сходила дебильная улыбка – это и понятно, костюм не предполагал депрессивного настроения.

– Ну ладно, – Бэвид сдался и обнял человека-пиццу. – Вот так, вот так…

В три дня в кафе на Ленина он встречался с Экой. Эка, как обычно говорят в таких случаях, его бывшая девушка. Ну, или не бывшая, а, скажем так, ускользающая девушка – тот промежуточный вариант, при котором каждый ждёт друг от друга решительных поступков и боится первым признать окончательный разрыв.

Они пили кофе, и Бэвид рассказывал о своих племянниках.

– Дина вчера играла с воздушным шариком. Ну он и лопнул. Она рыдала полдня, представляешь! Сначала я подумал, что бедняжка испугалась. А оказалось, что ей жалко, что шарик умер. Понимаешь, УМЕР, не будет его больше!

– Ну, а ты? Надул бы другой, – вяло сказала Эка.

– Я так и хотел! Так и хотел! Но Дина сказала, что это будет уже ДРУГОЙ шарик.

– И что ты в итоге придумал?

– Я? Ничего. Завтра – похороны. Списки составлять не будем. Придут только те, кто хочет. Я закопаю резиновые останки в палисаднике возле дома. Сниму шляпу и, глубоко вздохнув, скажу: «Шарик прожил короткую, но достойную жизнь…»

– Песню ещё не придумал? Про шарик? Ну, там – «шарик лопнул, как любовь, – нет ни музыки, ни слов…»

– Не-а, я другую песенку придумал! Про тебя. Про нас. Про синие губы. Помнишь, как в детстве у нас ВСЕГДА были синие губы! Сейчас сыграю! Это бомба!

– Нет, давай сегодня без бомб и синих губ как-нибудь. И вообще, допивай свой кофе и уходи, – холодно сказала Эка.

– Зачем?

– Затем, что ты мне надоел. Я устала. Понимаешь, УСТАЛА. У меня куча вещей, от которых раскалывается голова. А тут ещё ты и твои никчёмные песни.

– Я спрашивал, зачем допивать кофе, – сказал Бэвид, оставил на столе две мятые сторублёвки и пошёл к выходу.

Синие губы. Вот эти синие губы, которые были в детстве. Ну, когда мы до одури болтались в море, не слушая маму. А потом, наконец, нехотя выползали из воды с гусиной кожей, синими-синими губами и кутались в полотенца. Где они теперь, ЭТИ губы? Вроде как и вода морская так же холодна, и с ветрами полный порядок, а синих губ уже нет. Вымерли, как динозавры, синие губы. Хоть полдня торчи в море или даже океане – не будет больше таких губ. Разве что после тутовника. Или когда умрём. И то – не факт.

Вечером Бэвид был на репетиции группы «Конквистадоры». Их «точка» находилась в полуподвальной студии Кукольного театра. «Конквистадоры» были легендой осетинского рок-н-ролла. В начале двухтысячных они даже записали полноценный магнитоальбом, пытались зацепиться в Москве и имели настоящего продюсера в лице бывшего борца-вольника Кочи-Кударца. Потом, конечно, Алик, Алан, Тима и Тохе повзрослели, но тем не менее два раза в неделю они собирались в студии, чтобы побренчать в своё удовольствие. Обычно на репетиции приходили их старые поклонники и друзья, тогда музицирование плавно переходило в будничную попойку.

Бэвид пришёл как раз в тот момент, когда «Конквистадоры» играли «Криденсов». Вообще их трек-лист восхищал стабильностью – «Дайер Стрейте», «Дорз», «Пинк Флойд», «Битлз» и, конечно же, «Криденс Клиэруотер Ривайвл». От такого репертуара у Бэвида скручивало ноги, но после пары стаканов становилось терпимо. А здесь парой стаканов обычно не ограничивались.

– У тебя какой строй гитары? – спросил Алик. Он играл на басу.

– Рабовладельческий, – ответил Бэвид.

– Ну и чего припёрся, рабовладелец? – барабанщик Тохе накрывал на стол.

– Песню хотел бы сыграть. Новую. Про синие губы.

– Ну, Ник Кейв хренов, – съязвил Тима. В «Конквистадорах» он был вокалистом и основным шутником.

– Какая гармония? – Алан подключил гитару к усилителю.

– Там обычные аккорды, – Бэвид расчехлил свою «акустику» и пододвинулся к Алану. – Сначала босяцкий, потом «лесенка» и последний G.

– G или D? G как говно? – Алику нравилось разговаривать в таком стиле.

– Как говно, – подтвердил Бэвид.

– Давай попробуем, – Тохе разлил водку в пластиковые стаканы.

Выпили за бога, потом за рок-н-ролл и тёлок. И только после третьего тоста Алан взял гитару, и Тохе сел за барабаны. Алик с Тимой ушли курить. Бэвид настроил бас и посмотрел на Алана.

– Начнём? – спросил Алан.

Бэвид кивнул, и Алан заиграл вступление. Тохе бочкой и хай-хэтом отбивал диско-ритм. Бэвид вступил на четвёртом аккорде. А потом пришли девчонки, и началась гулянка. О песне Бэвида все забыли, но и он особо на эту тему не заморачивался.

В трамвае было пусто, и от этого – уютно. Старенький чешский вагон медленно полз в сторону ЦУМа, а Бэвид сидел у окна и рисовал губы на запотевшем стекле. Потом он вспомнил о Чере, у которого на БАМе в однокомнатной квартире была студия. Бэвид быстро нашёл его номер в своём телефоне.

– Слушай, Чера, ты у себя? Тут такая штука… хочу песню записать. Что? Деньги? Не, денег нет, думал гитару продать и… Ну, свой акустический «Орфей». Что? Три часа в студии за такой прекрасный инструмент? Ну ладно, ладно… А если я сейчас к тебе припрусь? Конечно, уже бегу!

В клуб Бэвид ехал на такси. Ему хотелось успеть к танцам. Обычно ближе к десяти диджей Бат (Батик Секинаев) начинал свой сет – вот он, ТВОИ звёздный час, Бэвид-Доуи Шашлыков! Диск с записанной песней лежал в кармане пиджака, и от него по телу расползалась вселенская теплота.

– Офигенная у вас тачка, – Бэвид решил первым заговорить с таксистом.

– Ещё бы! – с удовольствием подхватил таксист. – Нравятся «япошки»?

– Не, это я так, для поддержания разговора, – ответил Бэвид.

– Жопу на уши натяни для поддержания разговора, – таксист сплюнул на пол и наконец включил «дворники».

«Что же вы злые-то все такие», – подумал Бэвид, но таксисту так ничего и не сказал.

Батик постучал в микрофон и объявил:

– Друзья, у нас сегодня премьера! Сногсшибательный зубодробительный хит Бэвида-Доуи «Синие клубы»!

– Губы! Синие ГУБЫ! – Бэвид сидел за баром и после этих слов немного приподнялся и кивнул головой, чтобы все поняли, что вот он здесь. Но никто и не собирался на него смотреть.

С первых аккордов люди с кислыми лицами (как будто им принесли солёный чай) один за другим потянулись к своим столикам. Девушки недоуменно размахивали руками. Ещё не закончилось инструментальное вступление, а на танцполе уже никого не было.

В зал вбежал администратор и завопил:

– Батик! Выключи эту хрень!

Бэвид и Батик вышли на улицу покурить. Батик глубоко затянулся, выпустил дым в беспечное владикавказское лето и сказал:

– Бэйв, братан, извини, – ты же сам видел, НИКТО НИЧЕГО не понимает в этой дыре. Бухло, пироги и дыц-дыц-дыц – вот и всё, что им интересно.

– Именно в таком порядке? – безразлично спросил Бэвид.

– Более-менее, – ответил Батик.

Лена-головастик

Пахло свежей рыбой. Или несвежей. Или свежей, но не рыбой. Но пахло так, как пахнет свежая рыба.

Я торчал на причале. Снял кеды, засучил брюки и, свесив ноги, сидел на краю. Солнце слепило глаза, но щуриться от него было по-летнему хорошо. Рядом качалась пришвартованная яхта, волны время от времени шлёпали по борту, и эти звуки так и остались легкомысленным саундтреком того лета.

Шёл седьмой день каникул. Я, как обычно, проводил их в Геленджике. На причале, точнее, под ним, мы с местными пацанами собирали мидии. Это был старый заброшенный причал недалеко от Толстого мыса. Иногда его использовали проплывающие мимо яхты и катера. А ещё здесь томился ржавый, но не сдавшийся прогулочный корабль «Левкой». Само его название казалось дико романтичным. Было в нём что-то от «лаванды».

Когда-то «Левкой» был «флагманом» прогулочного флота. Каждые два часа с утра до вечера он уходил в открытое море с парой сотен отдыхающих. Мы пробирались на него бесплатно – не знаю, для чего.

Потом появились другие, более современные, быстрые и комфортабельные корабли, и про «Левкой» незаметно забыли. Он тихо ржавел на отмели возле причала. Так обычно и бывает – корабли, особенно прогулочные, умирают молча. Им не о чем жалеть.

К вечеру мы набрали уже два ведра. Чёрные и блестящие мидии сохли под уходящим за горизонт солнцем, пока мы разжигали костёр. Не то чтобы я очень любил эти дурацкие мидии. С другой стороны, сказать, что мидии любили меня, тоже никак нельзя.

Герман как-то заметил, что, когда ешь мидии, кажется, будто хаваешь море. Что ж, он – грек, ему виднее. Помню, как доходило до драк, когда пацаны-грузины и пацаны-греки спорили, кем были аргонавты – грузинами или греками. Вот медузой Горгоной почему-то никто не хвастал.

Было хорошо вот так валяться на пляже. Мидии мы прикончили в секунду. По бетонному парапету гуляла девчонка. В темноте был виден лишь силуэт, но Арсюха её сразу узнал.

– Ленка, давай к нам!

Она спрыгнула в песок и побежала в нашу сторону.

– Вот это бикса! – по-взрослому сказал Герман. У него плохо получалось так говорить, но почему-то на местных пацанов это производило большое впечатление.

Я посмотрел на Веталя и Арсюху.

– Реально хорошая девчонка?

– Модерновая! – ответил Веталь.

Ему я верил больше.

Когда Лена села возле костра, я увидел шрам на её левом плече – маленький тёмный рубец в форме капли.

– Ой, а это кто? – она наконец заметила и меня. – Курортник?

– Не, ты чё! Алика брательник! С Нальчика на каникулы приехал. Вот такой пацанчик! – сказал Герман.

А потом зачем-то добавил:

– Бухает, как лошадь!

Как-то я стащил из тёткиного подвала трёхлитровый баллон домашнего вина. В тот вечер мы уютно расположились на сосне возле летнего кинотеатра «Восток». Было неплохо – смотрели фильм про индейцев и медленно напивались. Веталь сорвался и грохнулся вниз, Арсюха с Германом заблевали всё дерево, и только я делал вид, что совсем не напился. С тех пор у меня была репутация мощного пьянчуги.

– Ого! – сказала Лена и придвинулась поближе.

В тот момент я, кажется, и влюбился. Не знаю, первая ли была эта любовь или, скажем, двадцать вторая. В детстве же как – влюбляешься в каждую девчонку, которая тебе улыбается. Или вот одноклассник Заур как-то по уши втюрился в самолёт ЯК-42. Ну вот так он для себя решил – разве это плохо?

Ближе к полуночи, когда на набережной стихла дурацкая музыка и отдыхающие разошлись по своим пансионатам и съёмным хибарам, мы стащили арбуз из клетки возле детско-юношеской библиотеки. Ну, как стащили – Герман просунул нож в решётку и разрезал арбуз. Каждый вытащил по куску. Продавец спал на надувном матрасе.

Мы сидели на скамейке возле памятника Лермонтову, жрали арбуз и играли в города. Согласен, не было в этом романтики или чего-то там ещё. Но, по крайней мере, мы не цедили, как сейчас, часами чай, сопровождая беспечным смехом пустые разговоры. И не расплачивались раздельно, подсчитывая на салфетке, кто сколько съел и выпил.

– Горький! Ну всё, нет городов на «И»! – Герман ликовал.

– Йошкар-Ола, – ответил я.

В такие дни скамейки на набережной казались нам перевалочными альпинистскими лагерями – уютными, тёплыми и с бесконечными запасами провианта. Мы и сами были как альпинисты – суетились, брали невидимые пики и пели песни под гитару.

– Сиди и помалкивай! – взорвался Герман и швырнул в меня шариком из салфетки.

Я сидел и помалкивал. И остальные, включая Лену, тоже сидели и помалкивали. Только Герман что-то рассказывал – без точек и запятых.

На пляже местные пьянчуги бегали наперегонки, а какой-то дядька ждал их у финишной черты с секундомером. «Дальше! Быстрее!» – как же я всё это ненавидел!

В третьем классе мы участвовали в городских соревнованиях по лёгкой атлетике. Я прыгал в длину с места. Занял второе место. А победил двухметровый дрыщ из Чернобыля. Вообще-то прыгнули мы одинаково – сантиметр в сантиметр, но он был из Чернобыля, и кубок дали ему.

Вот с тех пор меня и тошнит от соревнований и чемпионатов.

– Я, кстати, неплохо прыгаю с места, – кое-как у меня получилось втиснуть свою фразу.

– А я прошлым летом таскала из дома вёдра с водой и заливала высохшие лужи, – сказала Лена.

– Для чего?

– Чтобы головастики не умерли.

«Головастики». Я ей о жизни, любви, а она – головастики…

– Сама ты головастик! – включился Герман, и все засмеялись. Даже те мужчины на пляже сказали какую-то гадость. Думали, что мы над ними издеваемся.

Я сплюнул и тоже крикнул в их сторону:

– Эй, слышь, рот свой вонючий закрой!

Все разбежались по кустам, у пьянчуг не было и шанса кого-нибудь поймать. Ну и бегуны из них вышли никакие.

Мы с Леной спрятались на «Левкое». Я, конечно, тот ещё дурак, – так и не поцеловал её тогда. Проводил до дома и немного посидел с ней на скамейке возле подъезда.

– Поздно. Влетит тебе от тётки! – Лена раздавила инжир на асфальте.

– Влетит и влетит… Скажу, что ночевал у Веталя.

Трещали цикады, над Геленджикской бухтой висела красивая, большая, почти калифорнийская луна. Я хотел сказать Лене что-нибудь романтичное, ну то, что обычно в таких случаях говорят ТАКИМ девчонкам, как вдруг она закричала:

– Твою мать, ну и луна! Почти как солнце!

Нет, определённо, в те годы наши сердца разбивали не сиськи.

Страшила Альбина Перестаева не такая уж и страшила. У неё голубые глаза и идеальная фигура. Про идеальную фигуру я, конечно, придумал.

Время от времени я вижу Альбину в булочной напротив дома. Она так же, как и тогда, когда ей было восемь, бежит вниз по ступенькам со старой авоськой, как будто и нет у неё больше никаких забот, кроме как купить два кирпича архонского хлеба и ждать сдачи. Только вот копейки сменились на рубли.

У Альбины – двое детей, собака и муж. И вот она идёт покупать хлеб, а я смотрю на неё с балкона квартиры своего и её детства – только и хочется по привычке свистнуть ей вслед и со шкодной ухмылкой сбежать на кухню.

Иногда мы перекидываемся с ней парой фраз.

– Привет, Азам! Вырос-то как!

– Ничего я не вырос. Каким был, таким и остался.

Вот уж диалог диалогов – обкакаешься от смеха. Мне немного неудобно, когда она ходит вот так, как ходит сейчас, – в цветастом халате и китайских тапочках. Но и я совсем не денди, если честно.

С возрастом люди, увы, меняются. И та, кого когда-то считал красоткой, превращается в чудовище. В себе мы, конечно же, таких изменений не замечаем.

Как-то вечером мы гуляли по набережной Терека. Я и мои дети – Зарина и Ахсар. Они резвились возле бассейна, а я сидел на скамейке и, щурясь от июльского солнца, наблюдал за проходящими. Вот старик в белой шляпе-сеточке и сталинской рубашке торопливо идёт куда-то, почти бежит, нервно посматривая на часы. Молодой типец в начищенных до блеска остроносых туфлях прислонился к парапету и с кем-то говорит по телефону.

– Ну где ты? Давай быстрее!

Почему мы всю жизнь куда-то спешим и кого-то ждём?

– Азам, и ты здесь? – Альбина смотрела на меня своими голубыми глазами.

– Как видишь, – сказал я. – Прячусь от жены и родителей.

– Псих, обычно наоборот – бегут от одиночества.

– Лучше бы бежали к одиночеству.

– Ой, ладно! А дети-то где?

– Вон, смотри, дурака валяют.

– Хорошего они дурака валяют! – сказала Альбина и как ни в чём не бывало присела рядом.

– Нефига флиртовать с женатым мужчиной! – сказал я.

Альбина улыбнулась, но ничего не ответила. Такой она была и в детстве. Случалось, дразнил её разными неприличными словами, значений которых и не знал, а она молчала. Она даже спорила со мной редко. Не соглашалась, но и не спорила. И от этого мне становилось вдвойне стыдно.

– О чём думаешь, мой маленький Азам? – спросил Альбина.

– Я? Ну… о марлевой занавеске.

– Чего?

– Помнишь, в детстве летом в каждом доме вешали эти марлевые занавески на входе на балкон? От комаров там разных, мух…

– Предположим, помню. И что?

– А то, что я любил, особенно по ночам, наблюдать, как комары пробирались через эту марлю. Они, знаешь, втыкались в неё носами, а потом лапками своими старались влезть в эту щель. И там застревали. Смешные они были, эти комары, и одновременно обречённые какие-то. Будто попали в беду, влипли, и некому их спасти.

– Фу! Ты мне вот что лучше скажи, – я тебе рассказывала, как недавно видела Заура? Ну, того Заура, который воровал малину с нашего палисадника. Ты ещё шмалял в него из рогатки, а он ел и ел тёмную от пыли малину, как будто боялся, что кто-нибудь её у него отберёт. Мы ещё думали, что он вот-вот умрёт от грязной малины. Так и представляли себе – скорчится от боли в животе, и никто, никто его не пожалеет.

– Ну и как он поживает, этот Заур?

– Наверное, нормально. Я его сразу не узнала. А потом мы прогулялись до школы, и он болтал о своей жизни – рано женился, потом развёлся, потом снова женился. Обычная ерунда, короче. И вот он наговорил кучу плохих вещей о своей второй жене, типа она никчёмная, как лыжи на балконе.

– Аха-ха, это он неплохо сказал!

– Так вот, когда он мне это говорил, мне так захотелось, чтобы у меня в кармане была та самая твоя рогатка. Чтобы выбить из его головы эту мерзкую дурь.

– Зря ты так, – у каждого свои тараканы. А что, если она, ну, его жена, реально как лыжи на балконе? Ты об этом не подумала?

– Не-а, я думала только о рогатке. Купишь мне лимонад?

– Прохладительные напитки будут предложены позже, – сказал я.

– Жадина-говядина! – сказала Альбина.

– А я позавчера встретил на проспекте свою бывшую девушку.

– Ингу?

– Нет, Лену с Турханы. У неё ещё дома был индюк вместо собаки.

– И как она?

– Хотел бы, чтобы она выглядела плохо. А она была прекрасна.

Зря я, конечно, взболтнул ей про Лену. Я видел, как ей противно слушать о моих бывших девушках, но каждый раз наступал на одни и те же грабли. Хотелось бы знать, кто их оставляет. Врезал бы от души этому чудику.

Как-то за завтраком моя пятилетняя Зарина резюмировала: «Фокусов не бывает, и магии в принципе не существует». Я едва не подавился тогда. Такая маленькая, а уже не верит в чудеса! Плохо это или хорошо? Фиг его знает, я-то до сих пор «клюю» на разные фокусы. Обман и мошенничество – это же тоже в каком-то смысле волшебство. Я смотрю на Альбину и часто думаю, обманывает она меня или же банально показывает фокусы с последней страницы журнала «Юный техник»? Где эта, как её там, грань между обманом и магией? И для чего мне, взрослому серьёзному человеку, думать о такой ерунде? Прошлого не вернёт даже Амаяк Акопян, мы застряли в марлевой занавеске, как треклятые комары, и нечего пенять на обстоятельства.

– Ладно, пошли домой, дурак! – сказала Альбина.

И мы пошли домой. Я, мои дети и моя жена Альбина Перестаева. Нет, честно, не такая уж она и страшила.

Мерт

В июле в общаге почти никто не жил. На нашем этаже остались только я и марокканец Мерт – другие разъехались по домам или рванули туда, где теплее и моря как моря. Не то что эта мелкая Балтика.

Я лежал на кровати в своей комнате и читал Дос Пассоса. Как обычно, без стука в блок вошёл Мерт. Всегда понятно, когда и почему он приходит – в середине дня ему банально нечем заняться. Собственно, как и в другое время.

– О, Мерт, шалам! Как жизнь?

– Как жизнь, – ответил Мерт, и мы поздоровались. Он ещё дотронулся до моей правой руки чуть ниже локтя – в знак глубокого, как Финский залив, уважения.

Мерт припёрся в Питер из какого-то маленького марокканского села поступать на филфак. И поступил. По-русски он практически не говорил, но сочинение написал на «хорошо». Как так вышло, он не рассказывал. Наверное, потому что плохо говорил по-русски.

Обычно, отвечая на вопрос, Мерт повторял два последних слова. Очевидно, так, по его мнению, казалось, что он понимает, о чём его спрашивают. Однажды из-за этой дурацкой привычки его нехило отлупили менты.

А начиналось всё прозаично – возле «Приморской» к Мерту подошли ППС-ники:

– Ну-ка сюда иди, ты, чмо черножопое!

Мерту показалось, что его о чём-то спрашивают, и он радостно парировал:

– Ты чмо черножопое!

О том, что было потом, не хочу рассказывать. Во-первых, не интересно. Во-вторых, и так понятно.

Ещё Мерт любил слово «доброжелательный». И вахтёры в общаге у него были доброжелательные, и те же менты, и девушки, конечно.

– Вика доброжелательная. Такая доброжелательная, что добро желает.

Вика – это уборщица в первом корпусе. Любимица иностранцев – с неё обычно у них и начиналась петербургская половая жизнь. Ну и, кстати, – ломая стереотипы об уборщицах, признаю, что Вика была очень даже ничего.

А в тот летний день мне не хотелось отрываться от книжки – я держал её в руках, давая понять, что трепаться не собираюсь.

– Книгу читаешь? – спросил он.

– Угу, – ответил я. – Хотел бы закончить сегодня.

– Закончить сегодня, – торжественно сказал Мерт и сел на стул.

Прошёл час. Я делал вид, что читаю, а Мерт смотрел телевизор. Ну как смотрел – переключал каналы. Потом мне захотелось есть. В холодильнике на полке в полном одиночестве лежала куриная ножка.

– Есть хочешь? – спросил я у Мерта.

– Есть хочешь.

Я вздохнул и отдал ему треклятую курятину. Он ел, а я читал.

Закончив трапезу смачной отрыжкой, Мерт удовлетворённо раскланялся и пошёл к себе. Я слышал, как хлюпали по кафелю его тапочки.

И что странно, я никогда не был в его комнате. В гости он не звал, а приходить без приглашения желания не имелось. Пару раз он проводил вечеринки, и тогда на балконе в конце коридора наивные пьяные первокурсницы выкуривали свои первые сигаретки. Мерт с ящиком пива и неизменным кальяном был их королём. В эти вечера я обычно лежал на ковролине возле своего блока, попивал алкоголь с финками с восьмого этажа и слушал «Оазис» на стареньком японском кассетнике, который остался от предыдущих жильцов. Первокурсницы стайками бегали туда-сюда, и в конце концов ближе к утру одна из них обычно оставалась у Мерта.

После куриной ножки (наверное, она была хороша) он гостил у меня ежедневно. Теперь, когда я покупал в магазине жрачку, брал всё на двоих – не очень хотелось оставаться голодным. В еде Мерт был непритязателен. Однажды он с удовольствием умял колбасу из свинины.

– Эй, ты же вроде как мусульманин, нет?

– Мусульманин нет, – спокойно ответил Мерт.

Спорить с ним не хотелось.

У Мерта была смуглая кожа, но больше поражала его причёска – казалось, он нахлобучил на себя чёрную лохматую папаху. Одевался Мерт небрежно, но с арабским лоском – джинсы с бесчисленными молниями, майки-безрукавки с принтами и, конечно же, белые кожаные тапки. По крайней мере, именно таким его и запомнил.

Постепенно я смирился с тем, что он – часть моей никчёмной жизни.

Всё-таки бывали дни, когда он не приходил, и я заметил, что из-за этого испытывал странное беспокойство – не случилось ли что в этом безумном-безумном мире.

Однажды Мерт пришёл не один. Привёл свою очередную любовь – толстожопую Лену с химфака. Она жила в первом корпусе, но в общаге её знали все. Когда она спускалась в столовку, дагестанцы в фойе смотрели на её задницу как кобры. Ходили слухи, что по пьяни она даёт всем – даже маленький беззубый вьетнамец Хонг как-то клялся, что провёл с ней три (три!) ночи. Иногда мне казалось, что я единственное существо на этой планете, которое до сих пор не переспало с Леной с химфака. С другой стороны, было к чему стремиться.

Мы сидели в коридоре на ковролине и пили водку. В морозильнике я нашёл кусок сала – им мы и закусывали. Днём (особенно летом) чудесно вот так напиваться. Лежишь себе, пялишься в потолок, кое-как поддерживаешь разговор, а в теле медленно, но уверенно растекается вселенская лень и безмятежность. Так было и тогда.

Мерт рассказывал о том, как прекрасно в Марокко и как на выходные они с друзьями летают в Париж, чтобы выпить хороший кофе. В пьяном состоянии его русский был очень даже ничего.

Лена сидела, облокотившись о стену, и с любовью (как мне тогда казалось) смотрела на Мерта. Иногда они целовались, и Лена поворачивалась ко мне задом – в эти моменты я чувствовал себя дагестанцем. Или коброй.

– Лена, так ты химик? – я долго думал, о чём её спросить.

– Ну тип того, – нехотя ответила Лена. – С детства любила колбочки там всякие, растворы. Хотя в будущем вижу себя красивой богатой вдовой где-нибудь на юге Франции.

– На юге Франции, – резонно отметил Мерт.

Химичкой я её ещё как-то представлял, но до богатой вдовы на юге Франции она никак не дотягивала.

Когда закончилась бутылка и темы для никчёмной болтовни, я дал Мерту деньги, и он пошёл в магазин за второй. Лена была пьяна. Она уже лежала, укрывшись моим пледом, и томно курила ментоловую сигаретку. Обычно я без проблем придумываю, как и о чём разговаривать с девчонками, но с ней трепаться не хотелось. Мы немного помолчали, а потом она спросила:

– Я тебе нравлюсь? Есть химия?

Спросила и нахально посмотрела в глаза. И я посмотрел в её смешные зелёные точки. Потом смахнул невидимые крошки с футболки и поплёлся в туалет в своём блоке. Закрылся, сел на унитаз и с полчаса листал журнал «За рулём» за 1983 год. На одной из картинок счастливая модная пара остановилась на пикник у озера. Они пили кофе из термоса возле жёлтой «Лады».

В коридор я уже не вернулся. Тихо закрыл входную дверь, вырубил на кухне свет, почистил зубы и пошёл спать. Решил, что, если будут ломиться, ни за что не открою. Но никто не ломился.

На следующий день Мерт заглянул, как обычно, в полдень. Мне показалось, он был немного не в себе, но хачапури проглотил в секунду и с удовольствием. Потом сжал левую руку в кулак, хлопнул им по столу и сказал:

– Лена мне всё рассказала! Ты хотеть Лена? Хотеть? Бери, если хотеть! Мне не жалко!

– Ну ты чего, дружище, не хотел я твою Лену! Вот ни капельки не хотел, – ответил я. В такие моменты не знаешь, что и говорить – вроде не врёшь, а всё равно неловко. И от этого каждая следующая фраза глупее предыдущей.

– Не хотеть? Ты что, импотент? Или мормон? – искренне удивился Мерт.

– Мормон-импотент, – ответил я. – Иди и расскажи об этом своей химичке.

Он ещё для вида немного посидел возле окна – как будто любовался улицей Кораблестроителей. А потом молча ушёл.

Вечером я лежал на ковролине и рассказывал финским девушкам о Кавказе – ну, всю эту пафосную ерунду, которую мы обычно впихиваем иностранцам: и горы у нас лучше Альп, и девушки прекрасны, как цветы, и водка растёт на деревьях. Мы пили дагестанский коньяк, который разливали на заводе в Ленобласти, и было дико смешно наблюдать за пьяными финками. Есть что-то душевное в их методичном и неторопливом алкоголизме. Мы неплохо сидели, а потом всё испортила Лена. Она выползла из блока Мерта, закурила и пошла по узкому коридору к нам.

– Не помешаю? – спросила она и плюхнулась у батареи.

Я взял чистый пластиковый стакан, налил ей чуть меньше половины.

– Давай полный, не жадничай! – сказала Лена.

Она залпом друг за другом выпила три стакана и после каждого глубоко затягивалась сигаретой.

– Сука, ну почему, почему все такие уроды? – спросила Лена, но я так и не понял, кого, потому как смотрела она куда-то в сторону мусоропровода.

– Мерт ответил бы: «Все такие уроды», – пошутил я, и получилось плохо.

– И Мерт тоже тот ещё урод! Урод! Уродский урод! Король уродов! Уродище! – Лена потушила сигарету и щелчком швырнула окурок в сторону балкона. Окурок рикошетом от перил плюхнулся в дверном проёме.

Финки незаметно разошлись, а я потащил Лену к Мерту. Так и не понял, из-за чего они поссорились.

Мерт лежал на кровати и курил кальян. На полу валялись пустые бутылки. Пахло плохо.

Лена села на табуретку. Я открыл окно.

– Ну и? Мириться будете?

Мерт затянулся, зажмурил от удовольствия глаза и сказал:

– Мириться будете.

– Вот и ладно. Спокойной ночи! – сказал я и ушёл к себе.

Спалось на удивление хорошо. Даже видел тот самый сон, который часто снился в детстве, и я по нему скучал. Утро, мы с братом смотрим в окно. Из-за гор медленно и жутко красиво вырастает гигантский (даже издалека) ядерный гриб.

– Ну, наконец, началось! – и мы, возбуждённые и взволнованные, бежим во двор, чтобы рассказать об этом друзьям.

А утром Мерт уехал в Марокко. Никому ничего не сказав, собрал вещи и исчез. Узнал я об этом от комендантки, когда вышел покурить и выпить кофе, – она разбирала вещи в его комнате и визжала, как свинья, – Мерт не заплатил за три месяца проживания.

– Ладно деньги, но он, мерзавец, ещё и ПОЛОТЕНЦЕ утащил!

В конце июля Лена упала с 13 этажа. Ну как упала – после побега Мерта она связалась с мутными нигерийцами и отчаянно пила. У меня были свои проблемы и заморочки, и, если честно, я не задумывался о её судьбе. Говорят, сбросилась она ещё вечером, и только утром её нашла та сама уборщица Вика – девушка с химфака лежала на мусорном баке за общагой. «Смотрю – лежит. Как будто загорает. Подошла ближе, а головы-то нет», – рассказывала Вика.

И вот так всегда. Сначала смешно, потом – не очень. И хочется лезть на стенку от скуки, глупости и разочарований. Или пить кофе из термоса возле жёлтой «Лады». И вроде как умные все и хорошие. А подойдёшь ближе и…

Головы-то нет.

Летние осы

– Три минуты осталось! Давайте к берегу!

У меня идиотская профессия. Смотритель катамаранов (или, как ещё говорят, водных велосипедов) на пруду городского парка. Мой «офис» – деревянная будка под старой горбатой ивой на берегу. Сарай, одним словом. В детстве мы выковыривали засохшую краску на его стенах. Нас тогда гонял дядя Нодар. Он был смотрителем ещё с шестидесятых. Умер в прошлом году. Хоронили всем парком – хороший был дядька. Я и торчу здесь из-за него – сам не знаю, как он меня уболтал. «Платят копейки, но за день такая шабашка получается – на жизнь хватит», – любил повторять дядя Нодар. Сам он жил в этой же будке (пара штанов, куртка сварщика, три рубашки, кипятильник, серебряный портсигар), и я понятия не имел, есть ли у него родные. В молодости Нодар Чехоев был моряком торгового флота. Он много рассказывал о разных странах. Особенно любил «заливать» о женщинах.

– Француженки такие уродины! У итальянок гнилые зубы. Шведки, представляешь, шведки прозрачные, – он так и говорил.

– Прозрачные? – спрашивал его я.

– Именно! – отвечал Нодар. – Как тихоокеанские медузы.

Странно, но одинокие мужчины больше других рассказывают о женщинах. Как будто оправдываются перед кем-то: «Я-то знаю в них толк, меня не проведёшь». И почему-то женщины для них – сплошные медузы.

Полдень. Пенсионеры в сетчатых шляпах прячутся в тени. Играют в нарды и шахматы, листают газеты. Вот, например, бывший завскладом Таймураз Батразович сидит на скамейке и читает в планшете статью «Как часто россияне ходят в туалет». Читает и что-то записывает в блокнот.

С Горького в парк спускаются женщина и её маленький сынишка. В руке у него пломбир в вафельном стаканчике. Карапуз засмотрелся на цыган, и мороженое упало на асфальт.

– Пока, мороженое! – говорит мальчик и машет на прощание. Ни капельки сожаления в его больших серых глазах.

Так и следует прощаться с людьми, молодостью и волосами.

Этим летом парк получил семь новеньких катамаранов. Их привезли из Воронежа – свежие, ещё пахнущие краской, они мне очень нравились. Было в них что-то курортное. Старые велосипеды отдали Водной станции. Провожал их с грустью – на одном из них я когда-то в первый раз поцеловал Берту. А потом нацарапал ключом на пластиковом кресле: «А + Б = Л». Когда же мы вконец расстались, я исправил «Л» на «А» и ещё добавил вторую «Б». Получилось безобидно и логично: «А + Б = АБ». Забыл сказать, «А» – это я. То есть Алан.

В июне, особенно по выходным, людей в парке – море. Обычно на катамаранах катаются с детьми. И ещё влюблённые и не очень парочки любят заплывать за остров – чем они там занимаются, не знаю. Такса – 50 рублей за полчаса. Иногда дают сверху, а если не дают, не обижаюсь.

Однажды пришёл мальчишка. Сразу было видно, что деревенский, – такие похожи на маленьких волчат из фильма о Красной шапочке. В руках у него был свежий батон и пёстрая челночная сумка. Он заплатил за час, выбрал катамаран номер 3, плюхнулся в кресло и рванул туда, где резвились лебеди. «Поплыл кормить», – подумал я, посмотрел на часы и сел в тени у причала.

Мальчик приманивал лебедя Федю хлебом, и когда дурная птица подплыла совсем близко, схватил её за шею и потянул на себя. Федя брыкался и шипел. Павлин у фонтана насторожился.

Запихнув лебедя в сумку, юный птицелов поплыл к берегу. Я ждал его на причале.

– Ну-ка отдай птицу, зверёныш! – я старался казаться максимально злым, хотя еле сдерживал смех.

На допросе у охраны мальчик рассказал, что хотел привезти лебедя в Лескен.

– Понимаете, у нас в Лескене нет лебедей. А без них в Лескене – никак. Вот вы были когда-нибудь в Лескене?

– Ну бывал пару раз.

– Понравилось?

– Не очень.

– Вот! Потому что не было лебедей! А сейчас – будет!

Федю, конечно, мы ему не дали. Но я пошёл в магазин и купил шоколадный торт с нарисованным из крема белым лебедем. Мальчик остался доволен, но «спасибо» не сказал. Я и не ждал.

– Кому сказал – плывите к берегу! Глухие, что ли?

Иногда я вот так вот вредничаю. Кажется, мне это идёт. Одна знакомая сказала, что вредины очень хороши в постели. Я сразу представил такую картину – лежит вредина в постели, а девушка потягивается сладко и говорит:

– Ну ты король, конечно, вредина!

И он ей вальяжно:

– А ты… Ты – дурная.

Женщина и мужчина нехотя подгребают к берегу.

– Что тебе, жалко? – ворчит мужчина.

Я подтягиваю катамаран к берегу и отвечаю:

– Жалко.

– Оставь его, Ахсар! Не связывайся с дураками.

«Не связывайся с дураками». Как-то услышал о себе: «Алан? Так он же списанный товар, не знала? Лодочник». За «списанный товар» я не обиделся, а вот про лодочника реально задело. Водочник – лодочник. Одна буква, а какая разница! Не то чтобы я увалень-неудачник какой-то, но странно, что так обо мне и думают. Мама, папа, друзья, девушки и даже уборщица в зоопарке. Как будто я кому-то мешаю. И вот иногда очень хочется собрать их в одном месте, например в «ракушке», а самому выйти на сцену, проверить микрофон и сказать:

– Отстаньте уже от меня! Списали и забудьте! Усекли?

Спала жара, и вечерняя прохлада распыляется по городу со скоростью лета. Лебеди вальсируют на воде под пение муэдзина из мечети. Красота! Пацаны и девчонки разбежались по скамейкам у берега пощёлкать семечки. Горы золотой кожуры под ногами. Наверняка влюбляются и ссорятся. Старики смотрят на них с завистью и раздражением. Дети – с восхищением.

Я в расстёгнутой рубашке сижу на табуретке и ем мороженое. Время от времени подмигиваю продавщице сладкой ваты – хорошая она девчонка. И вата у неё первоклассная.

Люблю коров на дороге. В жару они прохлаждаются, подставляя бока ветру от мчащихся автомобилей. Я вот – такой же. Сижу на обочине и радуюсь каждому, даже самому маленькому дуновению. А вы… Вы летите дальше на своих серебристых болидах.

Я попробовал отодрать больший кусок засохшей краски на стене.

– Эй, гадёныш! Что, руки чешутся?

Это был голос дяди Нодара. Узнал бы его из миллионов. Как так?

Я заглянул за будку – никого не было. Пошёл посмотреть в развалинах ресторана «Нар». Тоже никого. Мистика какая-то.

Той ночью я остался в будке. Разобрал раскладушку, попил чай с сигареткой и, не раздеваясь, лёг на грязный матрас. В парке было тихо, и только Терек гудел в своей обычной манере. Я оставил дверь открытой. Катамараны аккуратно бок о бок раскачивались в мутной воде. Долго не спалось, а когда наконец заснул, приснилось, как я, дядя Нодар и Федя тонем в гигантском стакане липкого сладкого сиропа.

Как летние осы.

К чёрту длинные истории

Когда-то Гена Мирзоян – скалолаз от бога и редактор отдела науки журнала «Альпинист» – дал мне совет: «Теряй надежду. Бесполезная штука».

Гена был жутким журналистом, но настоящим мужчиной. Так оно и случается – или талант, или характер. Выбирай что нравится. Но я даже не об этом хотел рассказать.

Летом редакция пустовала. Кто-то уходил в отпуск, кто-то был в экспедиции, а отдельным неудачникам, как, например, мне, приходилось торчать в душной комнате на третьем этаже. Я отвечал на звонки, обновлял никчёмными статейками унылый сайт («100 идеальных песен альпиниста-одиночки»), дописывал книжку о друзьях детства («Свет моих хачей») и выпивал с редактором отдела науки.

Обычно, когда жара накрывала наш маленький город, Гена давал мне двести рублей, и я молча шёл в ближайший магазин за баллоном холодного пива, сырной косичкой и сигаретами. Пиво было ледяное, и на запотевшем баллоне висели большие бусины. У меня немели руки, когда я тащил его в руках.

Мы пили не спеша, много курили, и проходящие девушки дарили нам свои улыбки. Или сдавали их напрокат – тут уж кому как кажется.

Когда заканчивалось пиво, мы шли домой по набережной. С зубочисткой во рту (или её заменяла спичка) Гена был по-своему хорош. Что-то было в нём такое, чего не находили в других.

Через полчаса он сворачивал на свою улицу, а я плёлся дальше.

Так было почти каждый день, пожалуй, кроме воскресенья.

С тех пор тот август засел в моей голове совершенной, но в тоже время до глупости нелепой формулой: Мирзоян – ледяное пиво – набережная. Бермудский треугольник, в котором исчезали мои тёплые деньки. Один за другим. Но я и не жалею. Наверное, будут ещё.

Двадцать седьмого августа в пять вечера, когда мы почти дошли до его поворота, Гена подцепил двух девчонок. Ну как девчонок – женщин, конечно, но он назвал их «девчонками», и им это страшно понравилось. Этим-то он их и подцепил. Обычная штука – мы цепляем, нас цепляют. Красивая девушка или нет – смысл заморачиваться? Что, если у неё глубокая душа или, как его там, богатый внутренний мир?

Тут же сразу не скажешь.

– Девчонки, вы куда? – так он их и спросил тогда.

Они хотели в кино, и мы пошли с ними. В кинотеатр «Буревестник». На фильм про индейцев и подлецов в широкополых шляпах. В зале было полно детей. Они свистели на бледнолицых и швыряли шарики «жвачек» в экран. Женщины пили лимонады. Мне нравилось, как они пили. Есть что-то интригующее в женщинах, пьющих из бутылок.

Я с детства ненавидел слово «конец» в конце фильма. Даже если кино – не очень. В плохих фильмах тоже есть хорошая фигня.

Например, если скучный или дурацкий сюжет, до чёртиков хочется знать, что было в головах сценаристов и режиссёра. Страшно интересно, почему они решили, что фильм будет таким. И вот смотришь это кино, стараешься понять авторский замысел и что-то там ещё, а тут – бац, и «конец фильма». На самом интересном месте.

Женщины оставили пустые бутылки под креслами. Мы вышли на улицу. Гена посмотрел на часы и сказал:

– Пить будете, девчонки?

Мы сели в летнем кафе возле парка. Взяли столик под тутовником.

Время от времени на столик падали его чёрные зернистые ягоды, и пока шашлычники колдовали над нашим шашлыком, мы закусывали ими. Не шашлычниками, конечно, а ягодами. У женщин были чёрные руки, а лебеди в пруду были белыми.

Одна из женщин, Тамара, говорила много и почти не останавливалась. А Аня молчала.

– Самое страшное, что он – Овен, а она – Козерог. Сечёшь? – Тамара рассказывала Гене о своём брате и его жене. Точнее, об их сложных взаимоотношениях.

– Ну и ну, идиотские, конечно, у них имена! – сказал Гена.

– Чем ты увлекаешься? – спросил я Аню. Немного неловко вот так вот сидеть и молчать. Нет, она красивая, конечно. Но её красота была против неё.

– Я? Ничем особенным. Бабочек ловлю.

– Сачком?

– Руками. А ты чем увлекаешься?

– А я вот фантастику люблю. Даже решил написать рассказ о завтра. Не о каком-то далёком завтра, а о том завтра, которое будет завтра.

– Разве это фантастика – писать о завтра? – спросила Аня.

– Ну, а чем не фантастика? Завтра же тоже какое-никакое будущее?

– А когда ты напишешь этот рассказ?

– Не знаю пока. Наверное, завтра.

Потом, когда Тамара наконец заткнулась, Гена рассказал свою любимую историю. О том, как тонул в Анапе капитан рыбацкой шхуны.

«Муравей» лично бросил ему спасательный круг. Я слышал её сто тысяч раз.

– Вот и меня так же бросили, – сказала Аня.

– Когда? – спросил я.

– Дня два назад. Ну как бросили. Не бросили, конечно. Бросают камни там разные. Мячики. Спасательный круг вот.

– Курить.

– Что?

– Курить ещё бросают, – сказал Гена.

– Типа того. Так и он меня. Решил, что вот с этого момента – ни-ни. А я даже и не придумала, что ответить. Смотрела на него и думала – чёрт, только не сегодня! Есть сигаретка?

Я дал ей сигарету. Она глубоко затянулась и выпустила дым на тарелку с костями.

– К чему я это, – продолжал Гена. – О воде и солнце думают хвастуны. Ну, те, кто хвастает своим одиночеством.

– Это что! Я знала человека, который хвастался тем, что никогда не хвастается, – сказала Аня.

– Том, будь добра, передай зубочистку, пожалуйста!

– Женщину бы тебе, а не зубочистку, Геннадий! – сказала Тамара.

– В данный момент хватает и зубочистки, – сказал Гена.

– Иметь зубочистку – не проблема. А вот с женщиной посложнее будет, – сказала Аня.

– Зато зубочистка не «бревно», – сказал я.

– Фу! – сказала Аня.

– Но женщина занимается кучей полезных вещей, – сказала Тамара.

– А зубочистка не занимается кучей бесполезных вещей, – сказал Гена.

Я знаю, не бывает таких разговоров. Но он был, и мы еле сдерживали смех. Мы лопались от смеха. Как мыльные пузыри.

– Зубочистка не согреет, – сказала Аня.

– Но и не уйдёт, – сказал Гена.

Хороший был вечер. А потом была хорошая ночь. Мы заметили это, когда подошёл официант. Он сказал, что закрывается кухня.

– Тогда принесите чипсы и орешки, – сказала Тамара.

– Что с нами случилось? В детстве мы ели акацию. И этого хватало. А сейчас до одурения жрём шашлыки, водку. А потом ещё и чипсы с орешками, – сказал Гена.

– Красиво жить не запретишь! – заметила Тамара.

– То есть, по-твоему, мы красиво живём?

– Гена, а кто ты по жизни? – спросила Тамара. Пьяной она нравилась мне меньше.

– Альпинист, Тома, маленький армянский альпинист. И в кармане у меня – портативный ледоруб. Маленький армянский ледоруб. И вот каждый день я иду в гору. Цепляюсь за трещины и камни. Это легко. Только вниз смотреть нельзя.

– Альпинист? Как Высоцкий? А куда ты смотришь, когда ползёшь по горе?

Гена налил себе водки, выпил и сказал:

– Куда смотрю? В себя смотрю. В свои скелеты в шкафу. Всматриваюсь в те моменты и в тех людей, которых профукал. В детей своих неродившихся смотрю. В тебя вот сейчас пялюсь. Ты со мной?

– Нет, я с собой, – ответила Тамара.

Она зачем-то сняла балетки и ушла босиком. Аня рванула за ней. В кино с лимонадами они были романтичней. Но не мне рассуждать о таких вещах.

Гена закрыл лицо руками. Я видел лишь зубочистку и, ей богу, не знал, как вести себя в подобных историях – потрепать по плечу, пошутить, сказать «Как ты, дружище?» в конце концов…

– Как ты, дружище?

– Не жалуюсь.

– Не, ну честно, хочешь пожаловаться, я с удовольствием послушаю.

– Если что, я сразу к тебе. Сразу к тебе.

Мы ещё долго сидели вот так – он без лица, и я – пьяный и сытый.

– Я не тонул в Анапе, – сказал Гена.

– Ладно, пойдём по домам.

– Меня там никто не ждёт.

Не люблю я такие фразы. Они пахнут нафталином. Но и мои – не лучше.

Мы ползли по набережной. Темнота отступала, солнце лениво поднималось из-за гор. Заскрипел первый трамвай.

– Голова трещит. Вот-вот взорвётся.

Я пригнулся и напился из ржавого крана. От холодной воды заломило зубы.

– Тебе не кажется, что жизнь – короткая история? – сказал Гена.

– Ну, и? – мне дико хотелось спать.

– Вот бы подлиннее. Хотя…

Тут Гена сел на парапет. Сплюнул зубочистку в траву и сказал:

– К чёрту длинные истории!

Больше я его не видел.

Подшипники

Когда не спится, обрывками пробегает детство. Как играли в «банку», как резались в «квадрат». Голы головой, пяточкой, в «очко». А ещё головой и в «очко». Вода из крана. Рогатки из алюминиевых проводов с белой пластиковой кожей. Венгерки от трусов, жгут из папиной «аптечки». Вода из крана. Кукурузные палочки в сахаре. Зажигалка из фильтра на кедах. Шалаш в палисаднике. Чёрные от тутовника и ореха губы. Вода из крана. Добыча свинца в старых аккумуляторах. Карбид. Самолёты-кукурузники и парашютисты над домом. «Мам, я до Чулочной и обратно!» Вода из крана. Арбалеты и самострелы. Вкладыши от жвачек. Резиновые индейцы. Постеры футбольных команд. Даю два «Гондураса», один «Ноттингем Форест» и три «Спартака-Трнава» за тбилисское «Динамо»! Вода из крана. Полоса препятствий в общевойсковом училище. Ледяной квас на Калинина. Трутики. Искусственный лёд. Слепой дождь. Когда мама с балкона загоняет домой, а ты ей: «Ма, так это же СЛЕПОЙ дождь!» Трёшь кедом капли на асфальте. Они стираются, и мама кивает: «Ага, поняла, точно – слепой!» «Спорттовары». Ниппель. ПОДШИПНИКИ.

И на «подшипниках» я засыпаю.

Руслан Бекуров

Родился в 1974 г. во Владикавказе (Орджоникидзе) в семье врачей. В 1998 г. окончил факультеты иностранных языков и журналистики СО ГУ. В 2000 году защитил кандидатскую диссертацию в СПбГУ.

В настоящее время является доцентом кафедры международной журналистики СПбГУ. Автор трёх прозаических сборников: «Запасная планета», «Бесполезные ископаемые», «Близко, но далеко».

Худ. Дзерасса Хетагурова

Руслан Бекуров. «Подшипники»

Кира Белова

Июльские костры

(ХХХХХХХ– самоцензура)

Солнце наконец прекратило притворяться, что симпатизирует человечеству, и медленно, с удовольствием профессионального кулинара, поджаривает город. Капли пота на коже собираются в ручейки и щекочут не прикрытую лоскутьями ткани кожу. Гера и Аки-чан плавятся, истекая ленивыми словами, напитывая плоть ледяным шипением кока-колы и пропитываясь запахом разогретого гудрона. Воздух над городом дрожит, преломляет мир, как огромная линза. Кто-то на небе решил поджечь этот людской муравейник. Люди умеют сопротивляться смерти, используют яды, чтобы веселиться, толкут жгучую кору и называют её пряностью, люди мажут себя маслом и обращают гнев божий в загар. Люди – самые хитрые организмы на планете. По чёрному пауку, вытатуированному на запястье Геры, стекает капля пота. Длинноногий Аки в крошечных плавках ведёт длинными заячьими ушами, создавая хоть какое-то движение, в плотном, как масло, воздухе. Он машет розовыми ушками с минуту, а потом сдаётся.

– Любовник из меня лучше, чем вентилятор.

Гера хочет открыть рот, но красное марево под закрытыми веками, но тягучая лень, затопившая мозг… Потом они переворачиваются на животы и пьют холодную колу, и в телах находится энергия для разговоров. Маленькие летние ритуалы, из которых складывается в итоге жизнь. Щелчки зажигалок – в такую погоду только мятные, оставляющие во рту привкус жвачки.

– Я жевала гудрон раньше, в детстве.

– Я тоже.

Молчание ленивое, но дым требует слов, и Гера поворачивается, подставляя солнцу лоснящийся бок.

– Слышал про Дочерей Господних?

– Психопатки, жгущие бикини на улицах? – глаза Геры закрыты, но она очень давно знает Аки. Поджатые пухлые губы и нервное подёргивание уха она вылавливает из тона.

– У них там, говорят, полувоенная организация.

– ХХХХХХХ их некому, вот и бесятся.

Кролик переворачивается на живот, подставляя хвостик солнцу, и беседа снова замирает.

Так они первый раз упомянули в разговоре часовую бомбу под названием «Дочери Господни».

Мэрия запрещает разведение огня на улицах, но город всё равно усеян веснушками кострищ. Гера натыкается на них то тут, то там. Жгут нежные шёлковые лоскуты белья, пеньюары с перьями, синтетическое кружево и нежные хлопковые топы, мини-юбки и стринги, лифы и корсеты. Запах дыма то и дело тревожит ноздри. Гера живёт в центре Города, в центре событий. Дочери Господни любят огонь. Жгут презервативы и вибраторы. ХХХХХХХ. Розовые, фиолетовые, телесные – всех оттенков и цветов – никакого расизма.

ХХХХХХХ. Целая куча ХХХХХХХ. Страшный сон Фрейда. Какие-то включились и судорожно пытались уползти от бензинового окропления, от очистительного огня. Аки давился смехом, рассказывая. Гера тоже смеялась, но сейчас, в вечерней людской толкучке, ей не смешно, по утрам она курит под новости три сигареты вместо одной. В воздухе витает угроза, прикидываясь запахом жжёной резины.

Даже в любимый бар Геры пробрались женщины в жёстких накрахмаленных чепцах. Не сидят за стойкой, царствуют в головах. Все обсуждают, смакуют очередные выходки. Даже в прохладе и темноте разудалого вертепа чувствуется жар новостей, на лицах пляшут отблески очистительного огня, слишком жгучий интерес. Гера устала от этой темы, но не может не слушать, болезненно тянет к жутковатым историям. Теперь жгут книги. Героини любовных историй наконец-то действительно горят огнём страсти, добрались уже и до «нефритовых копий» и врат «сладострастия». С горой макулатуры, о которой Гера иногда пишет в своей колонке, пылает Набоков, Буковски разлетается страницами по городу, Лев Толстой опростился до пепла. Шекспир. Уайльд. Джейн Остин.

– Что-то же они щадят? – Гера бьёт стаканом о стойку. – Хоть что-то!

Ответ предсказуем.

– ХХХХХХХ.

В пятницу Аки приносит два платья. Плотная грубая ткань, вериги нового времени, уродливые, серые. Униформа Дочерей Господних, призванная скрыть сам факт того, что они Дочери. Рукава прикрывают ладони, воротники до подбородка, даже щиколотки надёжно закрыты от взглядов. Ряд мелких пуговиц от ворота до паха. Такое не расстегнуть быстро. Не задрать в порыве страсти, промежность перехвачена лоскутом. Шов тройной.

– Платье с встроенными трусами?

Влезть в такое – уже отречение. От тела, от лета, от плоти. Розовые кроличьи ушки дрожат от возбуждения. Вылазка в стан врага, экскурсия в тоталитаризм, отличное развлечение для субботы после пары мартини. Посидеть на собрании, может, даже поплясать вокруг костра, а потом зажечь в маскарадной сбруе на танцполе. Дочери Господни в баре. Светопреставление. Снег посреди июля. В этот момент, сжав в пальцах грубую ткань, Гера понимает, что для пустоты в животе уже давно придумали слово – страх. Дочери Господни слишком серьёзны, чтобы над ними смеяться, но хочется.

Отпечатанную на плохой бумаге брошюру, в которой расплывшаяся алая «о» выглядит распахнутым страстью ртом, Гера читает всю субботу. Переворачивает двумя пальцами листы, закусывает цитаты из ХХХХХХХ сигаретным дымом.

ПОХОТЬ. ГРЕХ. АД. ПЛАМЯ ОЧИЩЕНИЯ.

На каждой странице вереницы заглавных букв исходят криком.

Иезавель, Авигейя, Сара.

СМИРЕНИЕ. ОТРЕЧЕНИЕ. ЦЕЛОМУДРИЕ.

Руфь. Марфа. Мария.

Только к приходу Аки-чана Гера понимает, почему текст выглядит таким выхолощенным. На пятидесяти страницах ни одного мужского имени. Мужчин они вычеркнули, замазали феминитивами. Права на иной пол не осталось даже у бога. «Высшая сила». Сила. Она моя, как учили в школе. Чепцы лежат в кресле, как две мёртвые птицы, их не хочется даже касаться.

– Так что они, лесбиянки? – Аки опускает уши, вертится перед зеркалом, недовольный. Так много денег потрачено на эту роскошь белого меха и розовых сосудов, реагирующую на любую эмоцию. Хирурги так тщательно сшивали нервы, так аккуратно приживляли мех, так много было выпито таблеток. Не самое простое дело приобрести ушки, хвостик, быстроту бега, стать порно-зайчиком, какие не снились Хефнеру, и не дешёвое. А теперь вся эта роскошь под грубой дерюгой.

Гера отрицательно мотает головой, во рту лента чепца, как перебитая гусиная шея, на языке привкус крахмала.

– Мерзость перед ликом Высшей силы.

– Я думал, что мерзость – это я, – Аки возводит глаза к потолку, – Всё-то вы, бабы, у нас отобрали. Сначала штаны, теперь грех однополой любви.

– Они вообще против секса. Любого.

Авторка этой брошюры против плоти, против самого факта наличия тела. ХХХХХХХ. Отказать, вычеркнуть, забыть. Лоно – всё, что она оставила женщинам. Лоно для вынашивания. Секс не женская выдумка.

– Ненормальные.

Гера кивает. Точно. Ненормальные.

– Хочешь, не пойдём? – это предложение жертвы на алтарь дружбы, Аки барабанит ногой по полу, ожидая ответа, комкает серую ткань юбки.

Гера не хочет идти, но уже поздно, она не может отказаться. Об этом Ницше умолчал, о неминуемом шаге в пустоту, под её немигающим взором.

Гера надевает платье, хоть кожа её и противится. Покрывает короткие волосы чепцом. Складывает руки на животе, ханжески поджимает губы. Какой должна быть Дочь Господня? Непорочная, отрицающая алую помаду, нежные вздохи, невесомое бельё, царапины на коже и распухшие от поцелуев губы. Гера смотрит на Аки, и сама пугается того, что сделало с ним серое платье. Вертлявый и нежный мальчик, созданный тешить свою и чужую плоть, опустошать кредитные карты и вешалки магазинов, поблек и растаял. Его сожрало серое платье. В зеркало Гера не смотрит, ей не хочется видеть себя серым мрачным привидением, шелест юбки при ходьбе звучит зыбучим песком.

– Руки, которые касаются вас, когда вы не хотите.

На стене распялена ХХХХХХХ женщина. Кадр из порно. Гера любит этот жанр, но сейчас ей почти тошно. В сером жарко, жарко в жестяной коробке, где расставлены дешёвые скамьи – весь день её грело солнце, а сейчас дыхание трёх сотен женщин превращает её в микроволновку. Под мышками расплываются солёные пятна. Слишком много физиологии в воздухе и на экране проектора.

Женщины впитывают слова, одинаково кривятся, когда на экране появляется очередная связанная, очередная в маске, очередная размазывающая по телу ХХХХХХХ или по лицу слезы.

– И вы говорите «да», чтобы не поднимать шума, потому что у вас «любовь», терпите с закрытыми глазами чужую плоть.

Слева от Геры тоненько всхлипывает серое платье, оборки чепца скрывают лицо, и Гера этому рада. Она не хочет видеть чужое воспоминание.

– Мужчины, идущие за вами в темноту. Свистящие вам вслед, раздевающие и насилующие вас ежечасно в своём сознании.

ХХХХХХХ. Алые чулки.

– Сама виновата. Одевалась, как шлюха. Гуляла где не надо. Я её просто проучил. Научил уму-разуму.

На экране женщины с разбитыми губами, женщины с синяками, покрывающими тело, женщины, иссечённые ножами и розгами.

Та, что с пультом проектора, такая же, как все, серое платье, болезненная белизна головного убора, поджатые губы и пламя внутри, от которого горят её щеки. Они тут все пылают внутри. Болью, страхом, ненавистью, воспоминаниями. Воздух дрожит от боли, сочащейся наружу. Гера всхлипывает против воли. Вспоминает руки одноклассника, дрожащие, неловкие и жадные, вспоминает стыд и собственную немоту. Гера зажимает пальцами рот и поворачивается к Аки, но и его лицо закрыто руками. Весёлое заигрывание с фанатичками обернулось очистительным костром.

– Вы не виноваты.

Женщины подаются вперёд и выдыхают «не виноваты».

– Безвинны.

Толпа повторяет «безвинны».

Гера шепчет вместе со всеми, и по щекам её текут слезы.

После собрания они молча идут к Гере, не реагируют на выкрики вслед, не отвечают на приветствие консьержа. Когда щёлкает замок, сцарапывают с себя серое и лезут под душ вдвоём, избегают прикосновений, закованные в чужое целомудрие. Аки не едет к любовнику, он сворачивается на диване и тихо плачет. Гера курит на кухне.

Утром, вымотанные до отсутствия неловкости, они сидят за столом друг напротив друга, за окном серые тучи, и ветер бьёт в стекла.

– Скоро они начнут жечь людей, – говорит Гера.

– И пусть, – отвечает ей крольчонок, – отдадут дань средневековью. Так им всем и надо.

Всем. Обычно от обобщений пальцы у неё сжимаются в кулаки, но сейчас обиженный ребёнок внутри неё приветствует это «Всем». Хлопает в ладоши. Так им и надо. Всем.

Гера отпивает кофе, в который забыла насыпать сахар.

В висках стучит «Надо уезжать», но она никуда не поедет.

Происходящее закономерно.

Маятник качнулся в другую сторону, и костры Салема теперь горят по другие души.

Неделю Гера вынашивает внутри то, что родилось в адском пламени. Ощущает, как оно зреет и прорастает. Её тошнит от новостей и интернета, тошнит от людей. Информационный токсикоз выматывает сознание. Интернет снял лапу с глотки телевидения и позволил ему тоже сожрать кусок людского внимания. Вместе – на нового врага. Дочери Господни – героини мемов, Дочери Господни – фанатичные идиотки. Эксклюзивное интервью. Прямое включение. Грязи в инфопространстве стало столько, что мыться тянет после каждого обновления ленты. Гера соскоблила с кожи весь загар скрабами, а ощущение липкой грязи никуда не делось. Костров меньше на улицах не стало. Слухи о том, что сжигают теперь не только предметы, всё достовернее, но в телевизоре пастораль утренних шоу, кровь в рекламе снова сменила синяя жидкость. Дикторы профессионально обходят стороной острое, стараются обойти и гендеры. Никто не знает, что сдетонирует, и самоцензура становится строже. Никто не хочет на костёр, никто не хочет, чтобы ночью разнесли квартиру, вымазали в смоле, вываляли в перьях. Стриптиз-бары пустеют. «Порочно» равняется «опасно», и напряжение растёт, как опара, лезет вверх по стенам высоток, топит город.

«Куда власть смотрит?» – спрашивают в метро.

«Куда власть смотрит?» – в магазинах вместе со сдачей.

«Куда власть смотрит?» – в интернете на каждом шагу.

Листья начинают желтеть, лица людей в утреннем метро тоже. Желчь чужой и собственной боли разъедает всё, Гера не может не видеть этот болезненный оттенок в сером бетоне, в асфальте, в разводах жжёного пластика, схоронившегося в трещинах. Зачем полезла в это гнездо? Залезла и отравилась, теперь мутит, теперь сложнее спать, на обратной стороне век красные блики – отблески костра, в котором горят головы. Отравилась или беременна подспудным знанием, которое созреет и выйдет наружу с болью и кровью, выйдет, и найдёшь себя у костра с псалмом на устах, с битой у витрины, с верёвкой, обвивающей чью-то шею.

Ты же с ними, плоть от плоти. Знаешь, о чём они, и кого и за что винят.

А что, не правы? Что не так?

Даже с Аки сложнее и сложнее. Почти невозможно говорить, только мемами перекидываться, только шутить. За смехом так легко спрятаться.

Последний день лета как кульминация этой жары, бенефис. Хочется снять кожу и мускулы с тела. Белые кости, наверное, греются меньше. Солнце прожигает насквозь скуластое лицо Геры, идущей на работу, когда бодрый рэп в её наушниках перебивает женский крик. Гера разворачивается с тоскливым ощущением, что забыть то, что она увидит, она не сможет никогда. Там не авария, не размётаны по асфальту мозги, не умирает щенок, не бьётся в конвульсиях птица, там скрутила полиция Дочь Господню. Скрутили двое здоровых в синем, пузатых и тащат в машину. Чепец слетел, и распахнутый в крике рот – алая «о». Вот власть и проснулась. Вот и началось. И Гера сама не хочет знать, на чьей она стороне. Потому что стоит выбрать, и придётся что-то делать, примкнуть к этим, с пятнами от пота на лоснящейся форме или к другим, у которых не осталось милосердия. И первый раз в жизни Гера молится, без слов, но всем существом. Просит, чтобы это мгновение никогда не закончилось, растянулось смолой сквозь время, и чтобы никогда, никогда не пришлось выбирать сторону.

Кира Белова (Псевдоним)

Родилась в 1989 г. в Твери. Во Владикавказе окончила школу, потом СОГУ. Публиковалась в журналах «Famous» и «Дарьял». Живёт во Владикавказе.

Худ. Павел Цахилов

Кира Белова. «Июльские костры»

Борис Бицоев

Аланы на Западе

Когда я жил в Петербурге, к нам вдруг внезапно приехали Аланы. Их лица сияли бодростью и оптимизмом, в то время как за окном уже вторую неделю непрерывно шёл снег. На ногах у них были ботинки, на головах вязаные шапки – ну, в общем, Аланы как Аланы, что тут можно добавить! Рюкзаки они спрятали в кладовке, чтобы их не увидела Варвара Степановна, а ботинки и варежки положили сушиться на батарею. Я как раз читал книгу «Морфология центральной нервной системы», но когда на столе появилась водка, книгу пришлось отложить. Начался разговор – одна за другой стали сыпаться разные истории. Их уже четыре раза останавливала милиция: в поезде, в самолёте, в метро и в такси. Но их, на самом деле, никто остановить не может. Ведь они твёрдо решили уехать раз и навсегда, и они это сделают.

А дальше посыпались истории из дома: о том, как поссорились Лысый и Чмо, о том, как Дикий поступал в университет, о том, как спился Зюзя, когда узнал, что Старик выиграл соревнования по борьбе среди юниоров, о том, как какие-то негодяи зверски убили Пердихана – влиятельного и уважаемого у нас в городе человека.

«Ты представляешь, – кричал мне в ухо большой Алан. – Таджик уехал в Таджикистан и стал там министром культуры». «Представляю, – отвечал я нехотя, – ведь он всегда подавал большие надежды именно в этой области». Мы сидели и пили, а я про себя думал: вот придёт Варвара Степановна, как я ей объясню, что у меня гости. Ведь я ей уже за два месяца деньги за комнату задолжал.

Но Аланы всех этих подробностей не знали. «Холодно у вас тут, – пожаловался маленький Алан, когда мы шли за второй бутылкой, – замёрзнуть можно». И действительно, мороз стоял фирменный, как на заказ. Стёкла в троллейбусе покрылись коркой льда, сточная канава во дворе, неизменно осквернявшая воздух в любое время года, и та заледенела. «Я хочу в Испанию, – сказал мне маленький Алан, – я по-испански ни слова не понимаю». Я кое-как удержался от смеха и чуть не поскользнулся на тротуаре. Мы шли дальше, и я вдруг почувствовал какое-то внутреннее тепло. Хорошо, что они приехали. Совсем я здесь заледенел – и тут вдруг эти два клоуна. Будет чем заняться в ближайшее время.

«В городе у нас жить совсем невозможно стало, – жаловался большой Алан, открывая седьмую бутылку. – Всё прибрали к рукам внутренние органы». «Это какие?» – переспросил я, будучи уже изрядно пьяным. «Какие, какие! Печень, почки, селезёнка, прямая кишка – сам, что ли, не знаешь!?» Но я, кажется, уже не понимал, о чём речь.

На следующее утро (ближе к вечеру) мы вместе осмотрелись в городе. Были на Марсовом поле, в Кунсткамере, даже сходили в какой-то театр, а вечером вместе остановились на набережной и смотрели на воду. Справа от нас гордо царапал небо изящный фаллос Петропавловской Крепости, в спину нам веял холодом Зимний Дворец, внизу под нашими ногами скорчил мину Дворцовый Мост, и всё это разрезало надвое острое лезвие «Нева» своим пронзительным матовым блеском.

Большой Алан был потрясён гораздо больше, чем маленький. Его глаза вдруг заблестели, но он сумел с собой совладать. «Отступать нам некуда, – сказал большой Алан, – все мосты сожжены». После того, как убили его начальника на рынке, он больше ни за что не вернётся к делам. А переучиваться на программиста он тоже не собирается.

Маленький Алан тоже был с ним во всём согласен и в подтверждение громко выругался. Они уже давно собирались уехать и вот наконец приняли решение. Большой Алан ради этого продал в деревне дом.

Маленький – квартиру в городе.

Мы вышли в центр и на следующий день, бродили по старинным улицам, прошлись по набережным каналов, и мне даже показалось, что лица у Аланов, на фоне архитектуры барокко и рококо, стали какими-то более одухотворёнными. А может быть, только показалось. «Видите этот дом, – сказал я им, указывая пальцем на старинное здание. – Здесь Пушкин приставал к Анне Керн». И про себя подумал: а ведь как всё-таки замысловато устроен наш мозг! Ведь вся наша черепная коробка полным-полна серого вещества – нейронов, от которых по всему телу разбегаются отростки. За секунду по этим отросткам проходят тысячи, миллионы сигналов, в организме протекают тысячи, миллионы микро и макропроцессов…

А потом мы прямо с мороза ввалились в Эрмитаж. Лица Аланов стали серьёзными, они насторожились, но, несмотря на весь этот мраморный блеск и антураж, не растерялись и остались верными себе.

«Надо же! Прямо как на конфете», – сказал маленький Алан, глядя на картину «Три богатыря», и тут же получил оплеуху от большого Алана.

В залах европейского искусства маленького Алана вдруг заинтересовали малые голландцы. Но большой Алан, подоспев за ним следом, только злобно фыркнул и подверг мастеров уничижительной критике: «Полная фигня! Слишком маленькие – это несерьёзно!»

В зале античного искусства внимание Аланов неожиданно привлекла статуя римского легионера. Большой Алан прищурился и злобно покосился на неё, а маленький нахмурился, сдвинул брови и сжал кулаки. «Уж больно дерзко смотрит», – сказал большой Алан, выдерживая каменный взгляд мраморного врага. «Наверное, авторитетом был у них», – прибавил маленький Алан откуда-то сбоку. «Ничего, – перебил его большой, – мы с Таджиком и не таких обламывали». Взгляд Алана был очень суров, и я уже испугался, как бы не вышло ссоры, но смотритель зала успел вовремя подойти и сделать нам замечание.

Когда мы вышли на Дворцовую Площадь, какой-то милиционер попросил нас поднять скомканную и брошенную Аланом пачку от сигарет. Глаза большого Алана стали наливаться кровью, и я поспешил сделать это за него, чтобы избежать неприятного продолжения этого разговора. Мы шли дальше и дальше, а мороз становился всё суровее и суровее. Когда мы дошли до Канала Грибоедова, Алан одобрительно кивнул: «Знаю, знаю, – сказал он с гордостью, – у вас все тут только и делают, что грибы едят. Нам с Аланом это ни к чему». И он в который раз без всякой причины стукнул маленького Алана по голове, после чего тот съёжился и надвинул шапку поплотнее на лоб.

Они пожалели, что не взяли с собой рюкзаки. Ведь там остались фотоаппараты и ещё две бутылки водки.

«А за границей что собираетесь делать?» – спросил я как-то по инерции. И они вдруг напомнили мне пионеров, которые, прочитав много детских книжек, решили покорить Северный полюс. «Работать будем! – ответили они хором. – Работать!»

Мы сели в метро на станции Василеостровская, там, где обычно бывает большая толчея перед турникетом, и гордо заняли места на эскалаторе. В вагоне нас сдавила толпа, и Аланам это сильно не понравилось. Они оказались лицом к лицу с рекламным плакатом на стене и стали его внимательно рассматривать. С него Аланам улыбались молодые российские фигуристы Евгений Плющенко и Наталья Колбасенко. «Покупай в супермаркете «Молодость», – гласила надпись на плакате, – а то отбросишь коньки!» Я увидел, как улыбка промелькнула по лицам Аланов, но двери вагона разбежались, и нам уже надо было выходить.

«А проститутки здесь дорогие? – спросил меня большой Алан, когда мы подходили к дому Анны Ахматовой. – Сколько стоит одна белая ночь?» Я сказал, что не знаю, а сам почему-то вспомнил Варвару Степановну. Ведь как только мы вернёмся, она снова начнёт возмущаться. Почему, дескать, гости так долго задерживаются! Как ни крути, а шоколадку ей покупать придётся. Тем более, что у неё на прошлой неделе подохла кошка Катя – царство ей небесное.

«Здесь весна наступает только в апреле, иногда даже в мае, – сказал я маленькому Алану, – а всё остальное время – снег. Даже выходить никуда не хочется». «Значит, у тебя безвыходное положение», – сказал большой Алан и опять со всего размаху треснул по голове маленького, как будто это он во всём виноват.

Большой Алан говорил громко и много. Маленький Алан ему охотно поддакивал. Чувствовалось, что большой Алан оказывает на маленького большое влияние, и я вдруг понял, что это всегда так было, наверное, даже тогда, когда они оба были ещё маленькими.

А потом большой Алан вдруг разбудил меня ночью и пожаловался: «Жалко, что у тебя телевизора нет. Без телевизора – это не жизнь».

Он сам хотел взять с собой телевизор. Но в последний момент подумал: а ведь можно и там, в Европе, телевизор купить. Зачем же свой туда тащить, если у них тоже продаются! Их телевизоры, наверное, даже качественнее, чем наши. Я полностью с ним согласился, но заснуть уже не смог до самого утра.

Так тянулись дни. Но однажды утром я с ними уже не пошёл. Весь день просидел дома, дочитывая старую книгу «Морфология центральной нервной системы». Сконцентрироваться было невозможно. Я смотрел на рисунки головного мозга, а видел Аланов. Представлял себе, как они вдвоём ходят по Невскому проспекту, путаются в улицах, садятся не на те маршрутки и выходят не на тех остановках, и в душе даже ехидно посмеивался. Надоели они мне. Сами виноваты – мнят себя центрами вселенной, от этого и все проблемы. Разве можно что-то изменить посредством перемещения в пространстве. Разве можно просто так взять и уехать от своих проблем? Ведь проблем от этого станет ещё больше. Ещё мой прадед говорил моему деду: если курица в телеге хозяина съездит с ним в соседнюю деревню, то и назад вернётся курицей, а не индюком. Но мой дед не послушался моего прадеда, ровно, как и мой отец моего деда. Чего уж говорить обо мне! Все решения, на самом деле, не на карте, а в мозгах, в собственной голове. Но как объяснить это Аланам? Ведь меня они и слушать не станут. Пусть делают, что хотят, в конце концов, это их право.

Может быть, в этом есть какая-то природная закономерность: птицы летят на Юг, Аланы – на Запад?

Я стал читать дальше и прерывался только вечером, когда приходили Аланы. Я с интересом наблюдал, как они вваливаются замёрзшие и голодные домой и начинают наперебой рассказывать свои новые истории: о том, как их на мосту лейтенанта Шмидта остановил майор милиции после того, как они в полдень подрались с болельщиками «Зенита», о том, как они зашли в кафе «У Филипыча» и набили Филипычу морду, и о том, как они вечером, как последние лохи, проиграли почти все деньги на каком-то лохотроне.

А через месяц, день в день первого апреля, им открыли визы, которые они ждали всё это время. Они сначала думали, что их разыгрывают, а потом, обрадовавшись, стали собирать свои рюкзаки.

Большой Алан купил себе в дорогу большой футбольный мяч, а маленький – конфеты «Му-Му» и шарик для пинг-понга. Я проводил их до автобуса и долго ещё махал им вслед рукой. Мне вдруг стало отчего-то очень грустно. Это уезжала часть меня – беззаботная и глупая, наивная и дерзкая, но всё-таки часть. «Ты тоже тут не расслабляйся! С ума не сходи! – сказал мне на прощанье большой Алан. – У вас тут люди все психованные. Особенно старушек не любят. – Он принял серьёзный вид и добавил: – Мы с Аланом тоже книги читать умеем, ты не думай».

Большой Алан положил свою руку на голову маленькому Алану, после чего тот широко улыбнулся, как будто замкнулась какая-то причудливая электрическая цепь, и они уехали.

«Жалко, что «Аврору» не успели посмотреть», – крикнул я им вслед, но они уже не слышали. В салоне они растворились в массе немых, облепивших стёкла, бившихся в прощальной истерике пассажиров, и скрылись из виду.

Как только они уехали, сквозь серые тучи вдруг выглянуло солнце. Снег начал таять. Небо прояснилось. Варвара Степановна повеселела. «Ну что, Аланы-то твои уехали?» – спросила она меня рано утром с каким-то злорадством в голосе. «Уехали, Варвара Степановна», – ответил я и задумчиво посмотрел из окна в прояснившееся небо. «А куда уехали-то?» – не унималась старушка.

«На Запад, Варвара Степановна! На Запад».

Вскоре я узнал, что оба Алана сумели найти себе занятие.

Большой Алан стал продавать на рынке в Испании арбузы и дыни, а маленький Алан в Португалии собирать абрикосы. Они писали, что очень рады тому, что с ними случилось, и жаловались на жару и большую влажность. «Какое счастье! Какие молодцы!» – подумал я и вновь погрузился в книгу «Морфология центральной нервной системы».

В Петербурге погода снова резко изменилась. Пошёл снег, за окном завыла метель, в кране кончилась горячая вода, и Варвара Степановна стала всё больше и больше раздражать. Жадная хищница, которая прикидывается доброй бабушкой. Лицемерка. Голова у неё маленькая, лоб – узкий. Старая ведьма! Мало ей, что ли, что я её кошку отравил?

Я подумал и твёрдо решил: не дам себя в обиду! Отступать некуда – все мосты сожжены! Будет приставать с долгами, не дрогну – замочу старушку!

Как мы выиграли войну

Когда началась война, я очень обрадовался. Мы все радовались, потому что не надо было идти в школу. Конечно, кому охота зимой в школу тащиться! Все тогда сказали, что война уже давно назревала, но началась, как всегда, неожиданно, и поэтому все стали ругать друг друга за то, что проспали и позволили противнику застать себя врасплох. И только бабушка сохраняла спокойствие. Она, как обычно, хлопотала по дому, ходила по комнате, как будто ничего и не произошло, и только сказала, что кинотеатр «Дружба» специально так назвали, чтобы навязать людям то, чего на самом деле нет. Потому что на деле никакой дружбы никогда и не было, а была только дружба на словах, и то, что случилось сегодня, лишнее тому подтверждение.

Она и в раннем детстве часто пугала меня этой своей «Дружбой» и говорила, что если буду околачиваться в том районе, меня украдут индейцы – некие страшные люди в широкополых шляпах и на высоких каблуках. «Ничего ты, бабушка, не понимаешь, – смеялся я тогда, – на каблуках и в шляпах – это ковбои». «Это в Америке в шляпах ковбои, – отзывался из кухни временно не работающий и уже несколько лет, по этой причине проживающий у нас, дядя Измаил, – а мы с тобой находимся в России. Здесь всё всегда было через… ну, в общем, по-другому». Между тем уже в самый первый день войны жизнь вокруг преобразилась. Наш двор находился далеко в тылу событий и, тем не менее, оставаться в стороне мы не имели никакого морального права.

Поэтому собравшиеся во дворе мужики, проведя экстренный стихийный митинг, постановили: двор врагу ни за что не сдавать и биться до последней капли – правда, не уточнили, чего. «Это наша земля, и никуда мы с неё не уйдём», – выкрикнул кто-то смелый, и все согласились с ним. Было решено организовать во дворе дежурство, поставить на въезде и выезде блокпосты, пометить территорию двора красными флажками, а всему генералитету двора надлежало уединиться в построенном недавно на общие деньги сарае для разработки секретного плана обороны двора. И несмотря на то, что мужики у нас во дворе, сказать по совести, вояки никудышные – и руки у них трясутся, и глаза уже плохо видят – можно было лишь поражаться их мужеству, глядя на то, с каким рвением и усердием они таскали мешки с песком и возводили укрепления. Тем временем во двор начали поступать первые сведения с передовой. Далеко на южной окраине к нам в тыл якобы проник вражеский снайпер. Забравшись в кабину башенного крана, он с высоты птичьего полёта обстрелял из карамультука колонну детей, переходящих дорогу и направлявшихся из близлежащей школы в поликлинику на прививки. Дети в ужасе разбежались, а учитель по астрономии замер на месте и начал креститься. Возмущённые недостойным поведением неприятельского снайпера жители окрестных домов приволокли откуда-то из дому и установили во дворе школы ракетный гранатомёт. Проведя короткое совещание по вопросам аэродинамики, они без труда поймали кабину башенного крана в прицел и произвели выстрел. Ракета, однако, прошла значительно выше цели и, сверкнув красной искоркой в поднебесье, приземлилась несколькими кварталами дальше в районе химического завода. О приземлении ракеты свидетельствовал небольшой взрыв, повлёкший за собой ещё один, куда более мощный и разрушительный. Яркость, насыщенность и характерный окрас пламени второго взрыва свидетельствовали о том, что на воздух взлетел весь химический завод. Увидев это, все люди дружно высыпали на улицы и стали обниматься и ликовать, радуясь, что наконец избавились от монстра, который долгие годы безнаказанно загрязнял атмосферу в их районе. Но вражеский снайпер, про которого все вдруг забыли, был ещё не обезврежен. Оглядевшись вокруг и обнаружив, что у него закончились патроны, он понял, что ему остаётся последняя возможность совершить подвиг – умереть, как подобает герою, – и, восславив истошным криком своего индейского бога, он открыл дверь кабины и сделал шаг в пустоту. Пролетев немалое расстояние и угодив волей случая в кустарник, весь разодранный, он был подобран местными жителями и увезён в больницу на машине скорой помощи. «Да… на войне как на войне», – дружно сказали мужики нашего двора, дослушав до конца этот рассказ, и тут же отправили гонца с донесением в сарай, где всё это время заседал наш дворовой генералитет. Гонец через некоторое время вернулся с булкой хлеба и палкой колбасы. Исходивший от него запах спиртного говорил о том, что генералы времени даром не теряли и за разработку плана взялись основательно. И действительно: штабная жизнь в сарае кипела. С самого начала заседания в сарае было решено: не приступать к разработке никакого плана, предварительно не воздав почести небу и не задобрив богов молитвой, как того требует старинный обычай. Для совершения сего ритуала из подвала второго подъезда, хозяином которого являлся отставной таможенник Таймураз Тимурович Лохов, была принесена полная десятилитровая бутыль араки, оставшаяся от прошлогодней свадьбы его старшего сына. Сначала выпили за Большого Бога, потом за святого Георгия, покровителя всех путников в дороге и всех воинов в сражении, и в этой связи добавили, что настал именно тот день, когда нам как никогда нужна его помощь. Потом выпили за наших старших, за их мудрость, которая именно сейчас, в эту трудную минуту так необходима нам при принятии ответственных решений. Потом за младших, ибо наступил момент, когда именно в их руках оказалась судьба всего нашего народа и нашей маленькой горной республики. Потом кто-то уже изрядно пьяный предложил тост за ирландскую республиканскую армию, так как ирландцы, судя по первым двум буквам, являются нашими близкими родственниками, и это входит в наши обязанности – помочь братскому ирландскому народу в его нелёгкой борьбе с английскими поработителями. Но, несмотря на красноречие оратора, данный тост не был утверждён старшими стола как непредусмотренный надлежащим порядком и так и остался пожеланием. Однако последовали другие, не менее звучные и очень важные, тосты. И каждый раз ораторы поражались, насколько своевременными оказывались их слова перед лицом нового обстоятельства. И все согласились с тем, что эта война воистину сплотила нас, весь народ нашей многонациональной республики, перед лицом этой новой опасности, и видит бог, что мы не дрогнули и не убежали, как последние трусы, а с твёрдой рукой и в трезвом уме мужественно противостоим натиску противника. «Это наша земля, и мы никуда отсюда не уйдём!» – крикнул кто-то в конце стола в направление старших, и они тут же отправили ему почётный бокал.

Бокалы продолжали звенеть, речи – раздаваться, молодёжь устала подносить снаряды, а старики продолжали поднимать тосты, и мне, скромному адъютанту, бегающему взад-вперёд с поручениями, стал вдруг ясен смысл выражения – убить кого-то своим красноречием. Ибо окажись противник сейчас и здесь, в этом сарае, за этим столом, он бы давно уже отказался от всяких территориальных притязаний и незамедлительно согласился бы на безоговорочную капитуляцию с выплатой соответствующей контрибуции, вся сумма которой пошла бы на давно планируемое во дворе строительство гаражей. Ритуальный стол стал плавно переходить в совещание, и первым предложил свой план Урызмаг Мирзаевич Сахарахохов, бывший начальник плодовощбазы № 2 Пригородного района. Он рассказал, что долгое время жил и работал в районе кинотеатра «Дружба» и подружился там с одним индейцем, который спьяну сболтнул ему их страшную индейскую тайну. Они, индейцы, сами по себе народ безграмотный, и руководит ими мудрый вождь. Если этот вождь погибнет или попадёт в плен, они вмиг превратятся в растерянную, дезорганизованную массу. «А как узнать, кто у них вождь?» – выкрикнул кто-то в конце стола. «Очень просто, – ответил Урызмаг, – у всех индейцев на голове чёрные шляпы, а у вождя – белая». «Подождите, – вмешался кто-то пьяный, – те, кто в шляпах, это же ковбои!» Но тут уже я не выдержал и сделал шаг вперёд. «Это в Америке те, кто в шляпах – ковбои, – выкрикнул я, – а в России всё всегда было по-другому!» Тут все громко рассмеялись, а кто-то даже погладил меня по голове, дескать, надо же, такой маленький, а уже разбирается. Не успел смех затихнуть, как слово попросил Тазрет Елбиевич Мозгиев, бывший работник хладокомбината № 14 на улице Павлика Морозова, и хотел было вновь рассказать свою старую историю, как в 66-м году ему явился Святой Георгий и обещал сделать его директором мясокомбината «Северный». Но не успел он начать, как из-за стола стали раздаваться недовольные крики. «Хватит, Тазрет! Знаем мы всё! – кричали раздражённые голоса. – Перестань морочить нам голову!» И оратор, не выдержав натиска, что называется под давлением общественности сдался и тихо сел на своё место. В этот момент в помещение сарая нетвёрдой походкой ввалился гонец, посланный дежурным с блокпоста. Справившись, после небольшого замешательства, с гравитацией и удержав-таки вручённый ему встречный бокал, он икнул и отрапортовал, что бои на передовой идут очень ожесточённые. На федеральные силы рассчитывать не приходится. В центре сказали, мол, разбирайтесь сами, кто из вас индейцы, а кто ковбои. Но, говорят, что исход сражения якобы предрешён, так как в плен к нашим попал их известный вождь «Белая Шляпа». Оказалось, что он же и «Синяя борода». Не тратя времени на комментарии, сначала старшие, а потом и все остальные подняли бокалы и выпили за сказанное. Гонец, взяв с собой со стола три бутылки водки и баранью ногу, с благодарностью и в спешке удалился дальше нести дежурство. Тут, как бы подытоживая сказанное, слово взял Батраз Крабов, мастер спорта по вольной борьбе, владелец сети коммерческих ларьков по улице Генерала Кукушкина. Батраз говорил громко и сердито. Он сказал, что существует лишь единственная возможность защитить себя от агрессии. Надо скинуться всем двором и купить у одного знакомого полковника подержанный армейский танк, который бы постоянно дежурил во дворе и в любую минуту мог отразить нападение экстремистов. Он также упомянул своего брата, который работает в ГАИ и сможет зарегистрировать дворовой танк как индивидуальное транспортное средство, что позволит значительно расширить диапазон действия танка и послужит лишней гарантией нашей безопасности. Но не успел Батраз закончить свою речь, как с места вскочил Таймураз Лохов и начал осыпать последнего упрёками и проклятьями. «Ты что, Батраз, ты за кого нас держишь? – кричал, волнуясь, Лохов. – Опять объегорить нас хочешь? Знаем мы, как ты этот сарай строил! По сто рублей тебе сдавали. А потом у тебя появилась ещё машина и дача за городом». Все посмотрели в лицо Крабову, но никаких признаков волнения, раскаянья или протеста на нем не увидели. Оно было непроницаемым, таким же угрюмым и каменным, как всегда. С этим лицом Крабов стоял в стойке в Сеуле, высвобождался из захвата в Нагано и боролся в партере в Калгари. И только голос у Крабова вдруг сделался таким строгим и звонким, как раскаты грома, и я сильно испугался, и спрятался под стол, боясь, что меня может ударить молнией. В своей неторопливой деловой манере он стал громко объяснять, что дачу и машину он приобрёл на личные сбережения, и если кто-то хочет уточнить и проверить, то он с удовольствием поговорит с ним с глазу на глаз. А что касается Таймураза Лохова, то к нему у него особый разговор. «Я тоже кое-что знаю, Таймураз, – спокойно продолжал Крабов. – Я знаю, кто угнал тогда ночью мою машину. И не надо тут лохами прикидываться. Ведь это был твой сын, наркоман, со своими дружками. И как только моя дочь могла спутаться с таким подонком!» «Твоя дочь! – выкрикнул Таймураз, недослушав. – Эта… эта… – Таймураз силился подобрать верное слово, но грозное лицо Крабова явно мешало ему закончить фразу. Набрав воздуху, Таймураз махнул рукой и решил построить уже новое предложение: «Да её кто только ни…»

Тут вдруг в помещение вполз вдребезги пьяный гонец с блокпоста, огласив весь сарай пронзительными криками. «Победа! – кричал охрипший гонец. – Полная победа!» Все тут же повскакивали с мест и бросились поднимать его с пола. «Как победа? Какая победа?» – орали голоса. «Полная, – отвечал он, – полная победа!» И когда его усадили за стол возле печки и налили араки, он немного успокоился, отдышался и начал обо всём по порядку. «Нам помогли наши братья-южане. В решающий момент боя они неожиданно атаковали противника и решили исход войны! Вождь «Белая Шляпа» подписал с нами мирный договор. Я сам видел, по телевизору! Мы победили! Ура!» – выкрикнул он напоследок и, обессилив, упал лицом в тарелку. Недоумевая, все повернулись в сторону старшего за разъяснениями. Но тот, как оказалось, уже стоял наготове, держа бокал с аракой в вытянутой руке. Смекнув, в чём дело, сначала старшие, а потом и младшие стали вдумчиво, не торопясь, один за другим поднимать свои бокалы. «Мы победили, – начал старший, – и на нашей земле вновь воцарился мир. Так выпьем же за мир во всём мире и за изобилие в нашем доме. Пусть наши дети никогда не узнают, что такое свист пуль и грохот снарядов, пусть им никогда не доведётся пережить, то, что пережили мы, и пусть в их домах всегда будет мир, уют и изобилие!» – сказал старший и поднёс свой наполненный бокал к губам. И весь стол ответил ему звонким радостным криком: «Да будет так!!!» Потом все стали обниматься и поздравлять друг друга с победой. Таймураз Лохов кинулся извиняться перед Батразом Крабовым, но тот опередил его, сразу сказав, что первым начал горячиться и был не прав. Старшие обнимали младших, младшие похлопывали по плечу старших, а дворовый пёс Сармат под шумок утащил огромную говяжью кость. Так мы выиграли войну. А вечером, вернувшись домой с пакетом бараньих кишок и козлиных ноздрей – доля, полагавшаяся мне как младшему, – я уточнил в Энциклопедии Юных Сурков, кто такие индейцы. Оказалось, что это такие племена в Северной и Южной Америке, которые скачут на лошадях, питаются дичью и носят на голове украшения из перьев птиц.

Ну и дела… – подумал я и сел делать географию.

Гибель империи

Блуждая в лабиринтах улиц города, я задавался лишь единственным вопросом: как это всё могло стать настолько чужим и нелепым, настолько грубым и больным? Все эти стаи голодных воробьёв, эти враждебные лица людей на Проспекте Мира, пьяные компании, покидающие заведения, – что это? Начало? Конец? Или только повторение? И тут я увидел его, мирно сидящего на скамейке посреди всего этого хаоса. Жёлтая куртка, клетчатые брюки и ядовито-оранжевые ботинки не могли не бросаться в глаза. Они просто кричали на фоне этой чёрно-белой монотонной беспорядочности. Он сидел, подперев голову руками, и пристально вглядывался в асфальт, как будто рассматривал там какой-то причудливый узор. Трудно было сказать, плачет он или смеётся, грустит или радуется, волнуется или негодует, но состояние, в которое он себя погрузил, угадывалось сразу и безошибочно. Увидев меня, он расплылся в ленивой улыбке, но затем вдруг сделал серьёзное лицо, тяжело выдохнул и протянул мне руку. «Империя гибнет!» – произнёс он с горечью в голосе. Затем, решительно и демонстративно кивнув головой, вернулся в первоначальное положение.

Теперь казалось, что он решает на асфальте какую-то неимоверно сложную шахматную задачу. Заправленные в ботинки брюки – такая вроде бы незначительная деталь – фатально выдавали в нём выходца с Юга, беспечного созерцателя, генетически исповедующего упрощённое, поверхностное восприятие проблем бытия и мироздания, и даже масса прочитанных им книг не смогла искоренить в нём этот врождённый бытовой рефлекс. Он попытался взглянуть на меня снизу вверх, прилагая при этом, казалось, нечеловеческие усилия. С огромным трудом он всё же вскинул свои тяжёлые веки и после недолгих, едва заметных манипуляций поймал мой силуэт в объектив своего зрачка.

Мой контур, запечатлевшись на сетчатке, тут же юркнул дальше по проводам в непроходимую глушь его сознания. «Империя… – повторил он, схватившись руками за голову, – империя гибнет!» На слове «гибнет» он картинно обрушил голову вниз, возвращая свой рассеянный взгляд в исходную точку на асфальте.

Сочувственно покивав некоторое время, я присел рядом с ним. «Империя…» – он в беспамятстве замотал головой. В этом наряде он напоминал диковинную тропическую бабочку, которая своей пёстрой ядовитой окраской пытается отпугнуть приставучих хищников.

Какое ужасное время, подумал я, какое нелепое время заставило этого беспечного южанина стать философом. Я огляделся вокруг. Снующие туда-сюда прохожие, часы, с застывшим на них временем, мамаши с колясками, прогуливающиеся старики с шахматными досками – всё напоминало, скорее, какую-то серую скандинавскую сказку.

Он был прав. Он всегда всё знал лучше. Как-то раз, на этом же месте, несколько лет назад он впервые поведал мне о своём чудесном открытии. Он открыл перспективу. Для наглядности он заставил меня вместе с ним забраться на скамейку и посмотреть в сторону горизонта, где как раз садилось солнце. «Неужели ты не видишь? – возмущался он. – Этот проспект специально задуман перпендикулярно горному хребту. Отсюда открывается уникальный вид на горы. Видишь, мы как бы стоим на взлётной полосе, с которой должна стартовать наша фантазия. В нас должен ожить и заговорить дух наших предков, тех уникальных людей, которые с таким остроумием и изяществом заложили этот город. Ты чувствуешь что-нибудь?» Я отрицательно покачал головой. «Вот, – поспешил он заметить, – это потому, что уже следующее поколение наших предков видело мир совсем иначе и, проигнорировав волю отцов, стало делать всё по-своему. Это они понастроили все эти несуразные многоэтажки, испортив тем самым прекрасный вид. Посмотри, эти убогие конструкции торчат отовсюду. И что, в конце концов, ожидает эту горе-работу? Всё то же забвение. Люди выдохлись. Они больше не могут. Они гибнут. А многоэтажки все стоят. Стоят как памятники своевольному гордому поколению, не пожелавшему ни с кем и ни с чем считаться. Если включить воображение и представить себе, что многоэтажек нет, можно без труда уловить первоначальную идею, всмотреться и увидеть несуществующую гармонию, полёт мечты, лестницу в небеса и всё такое прочее… Ведь перспектива в целом всё-таки осталась. Но… – тут он тяжело выдохнул, спрыгнул вниз и снова уселся на скамейку. – Но если у города и есть эта перспектива, то у нас в этом городе её нет. Мы дети тех, кто строил многоэтажки. Мы – потерянное поколение». И тут в его глазах каким-то романтическим блеском вновь вспыхнули все эти книги по истории, культурологии и философии, которые он когда-либо читал, – всё, до последней мятой брошюры по этнографии, оставшейся в наследство от бдительного деда.

Нельзя сказать, что ему было легко носить всё это в своей голове. Было время, когда наследственно-беззаботное в нём брало верх над разумным, и он бросал учёбу, устраиваясь работать на Центральный рынок. Там, среди ящиков сверкающих на солнце мандаринов, апельсинов и сочных персиков, между нависшими над ними гроздьями винограда, вереницами чурчхел и сушёных корольков, в зарослях петрушки, укропа и киндзы он на удивление всем своим прежним знакомым отнюдь не растерялся, а наоборот, за довольно короткое время успел освоиться, осмотреться и уже через неделю в компании таких же, как он, выходцев с юга чувствовал себя за прилавком как рыба в воде. Там он научился громко смеяться, говорить глупости и заразился этой идиотской привычкой со всей силы сдавливать руку при рукопожатии. Конечно же, он уступал в колоритности своим матёрым соседям по палатке, конечно же, он был лишён той вероломной непосредственности, с которой его коллеги выкрикивали в лицо покупателям названия и цены своих товаров, и тем не менее он вписался, растворился, затерялся и таки занял своё место на этой ярмарке тщеславия.

Но однажды наступил момент, когда он пристально всмотрелся в своё отражение в зеркале и сказал себе: «Нет, парень, это не твоё!» В горячем, беспечном южанине вновь возобладал трезвый рассудительный философ. Именно тогда мне вдруг открылась вся трагичность судьбы этого человека, обречённого всю жизнь балансировать между серьёзностью и озорством, образованностью и невежеством, карьерой и раздолбайством. Немудрено, что такой канатоходец может в любой момент оступиться и упасть в пропасть, сорваться вниз и больно удариться. От раза к разу у него случались глубокие кризисы, из которых ему всё труднее и труднее удавалось выбираться, и то, что сидело, бурчало и мотало головой рядом со мной на скамейке, было не чем иным, как сорвавшимся в пропасть канатоходцем, валяющимся на полу и обиженно потирающим свои синяки. «П-е-р-ь-я…» – вырвалось у него изнутри. «Что? – недоумённо спросил я. Но он лишь продолжал бурчать, обхватив голову руками. «Империя?» – переспросил я погромче. – Знаю, знаю, – кричал я ему в ухо, похлопывая по плечу. – Империя гибнет».

Я достал сигарету и закурил. Этот сгорбившийся памятник отчаянию уже не имеет ничего общего с человеком, который ещё несколько месяцев назад сидел на этом же месте и, обнимая ладонью бутылку пива, так изящно плёл паутину своих измышлений. С какой убеждённостью он умел доказывать свою правоту! Все мои наивные доводы рушились о его эрудицию, как слепые корабли разбиваются о прибрежные скалы. «А что, если уехать? – спросил я тогда с интонацией юного натуралиста. – Просто так, на удачу. Лондон! Париж! Роттердам!» Я вспомнил нашего учителя по физике, для которого всё вокруг стало настолько относительным, что он в один прекрасный день собрал свои чемоданы и уехал в Канаду, оставив дома свою семью, свои книги и чашку недопитого кофе. Ходят слухи, что он там хорошо прижился и учит теперь канадских ребятишек играть в хоккей. «Нет, – возразил он мне, недослушав, – ты как хочешь, а я в Роттердам не поеду». «Почему? – не унимался я. «Да потому, что, судя по названию, ничего хорошего нас там не ждёт. Ну, сам подумай, что мы там будем делать?» Я задумался. «Вот именно, – тут же продолжил он. – Рано или поздно, на минутку или навсегда – всё равно все они возвращаются. Вон их сколько вокруг! Ходят все напуганные, рассказывают какие-то небылицы, путаются, говорят, что единственная истина, которую им удалось усвоить, – это то, что вернуться на самом деле никуда невозможно, как невозможно и убежать. Всё это бессмысленно. Всё это уже было, и обо всём написано в книгах. Где бы мы ни находились и куда бы мы не убежали, в нашем ли сознании или наяву нас всё равно поджидает Проспект Мира». Тут он снова предложил мне забраться с ним на скамейку. «Видишь, – он показал рукой в сторону горизонта, – эта перпендикулярность так проста, так символична! Почему мы сейчас здесь? Случайно? Вовсе нет! Нас просто тянет на это место. Это не только взлётная полоса, это ещё и посадочная полоса. Это полоса препятствий и полоса крушений, и рано или поздно мы с тобой на ней приземлимся, как вон те старики, которые так же беззаботно гуляли тут пятьдесят, а может, и сто лет назад. Посмотри, как они хитро устроились за шахматной доской. Ты думаешь, они обдумывают следующий ход? Нет. Они прекрасно знают, что ходить им больше некуда. Они лишь погружаются в себя, отчаянно силясь понять, как это могло случиться. Не успели начать игру, а партия уже закончилась. В жизни нет правил. И мысленно прикидывая их возраст, можно лишь догадываться, с какой интенсивностью давит на них это обстоятельство. В шахматах правила есть. Вот они и жмутся в страхе к доске, инстинктивно пытаясь найти хоть какое-то пристанище своему изношенному сознанию перед тем, как всё закончится».

Мы слезли со скамейки и вернулись к своим бутылкам пива. И тогда он впервые изрёк эту жестокую истину: «Империя гибнет, – произнёс он задумчиво, – империя гибнет, и нам ничего не остаётся, как молча любоваться её закатом. Мы – дети римлян. Мы последние, кто имеет право говорить от лица Рима. А все те, кто придут после нас – варвары!»

Я молча кивал, боясь ввернуть хоть одно слово в выстроенную им схему, и лишь повторял про себя: «Нет, ты так долго не протянешь. Ты сопьёшься, загонишь себя в угол, обязательно сопьёшься и раскиснешь». И мне вдруг вспомнилось, как мы, будучи ещё детьми, точно так же сидели на этом месте, но в руках у нас были не горькие бутылки пива, а сладкие и невинные стаканчики с мороженым.

Я докурил сигарету и попробовал попасть окурком в стоящую напротив урну, но не попал. Мимо прошла какая-то бойкая мамаша, держа за руку телепающегося ребёнка, вынужденного бежать рядом и иногда даже подпрыгивать. Минуя меня, ребёнок вдруг улыбнулся, и мне показалось, это оттого, что он всё прекрасно знает. Знает, почему я здесь сижу, и знает ответы на все вопросы, над которыми я ломаю себе голову.

Интересно, как он всё-таки тогда общался со своими коллегами по рынку? О чём он с ними говорил? Задумавшись, я откинулся на спинку скамейки, потянулся и начал зевать от усталости и скуки. То, что сидело рядом со мной, вдруг поспешно отползло от меня к противоположному краю и, перевалившись через край, издало несколько неприятных утробных звуков, после чего мне пришлось виновато парировать возмущённые взгляды гуляющих и сидящих напротив людей.

Извините, дескать, говорил я глазами, ну сорвался канатоходец в пропасть, ну с кем не бывает. Завтра очухается, умоется и будет дальше и вам и себе голову морочить. Обычная реакция отторжения, ничего больше. Одна из тех фаз, в которых организм избавляется от избытка накопившегося негативного материала такими вот радикальными методами.

Он вернулся на прежнее место, тяжело дыша, и с большим трудом взял у меня протянутый ему платок. Теперь, с моим платком в руках, он стал похож на фигуриста, откатавшего произвольную программу и ожидающего на скамейке вместе с тренером своих оценок. Как всё-таки время к нам беспощадно! Несуразный гибрид джигита и панка, Цицерон в овощном ряду – он довёл своё жизнеотрицание до совершенства и не может этого больше выносить. Мне, наверное, опять придётся тащить его домой, подумал я и тяжело вздохнул. Таким он и останется в моей голове, и будет мучить и преследовать меня, где бы я ни был. Он, этот проспект, жёлтая куртка, клетчатые брюки, яркое, гранатовое солнце, слепящее глаза, и вся эта несуразица мыслей в его и моей голове. Старики с противоположной скамейки вернулись к своим шахматам, стая воробьёв жадно терзала брошенную им старушкой булку, а у линии горизонта тем временем уже вовсю полыхал пурпурный закат, обжигая своим светом окрестные дома, их окна и крыши.

Борис Бицоев

в Родился в 1976 г. в Таджикистане. В 1998 г. окончил факультет иностранных языков СОГУ. Рассказы публиковались в журналах «Дарьял», «Дружба народов». Живёт во Владикавказе.

Худ. Алина Бидеева

Борис Бицоев. «Гибель империи»

Денис Бугулов

Снег

Хребет перешли над перевалом. Шли по южному склону, почти отвесному. Измаил боялся, что нас всё ещё могут найти, и, возможно, был прав. Несмотря на снегопад и то, что к перевалу мы выбрались лишь глубокой ночью, идти пешком по трассе было слишком рискованно. Потому мы огибали дорогу поверху, примерно в километре-двух от дороги. Машину оставили ещё по ту сторону границы, там, где она застряла: немудрено, ведь снег шёл больше суток. Шёл сплошной стеной, и мы смогли подняться на колёсах лишь километров на пять от верхнего села, а потом, до самого перевала и дальше, пробирались на своих.

Идти было трудно. Проваливались по пояс. Но, с другой стороны, снег был нам на руку. Думаю, все дороги близ границы встали. Может, если б не снег, я бы и не выбрался из той истории, и не прожил бы ещё одиннадцать последних лет моей жизни. Не самых худших, видит Бог. Значит, Он решил, что оно того стоило.

Нас было трое: Измаил, я и Чермен. Чермен был ранен в плечо. Пуля застряла в плече. И пока он вёл машину левой, неторопливо приподнимая правое запястье с колен, чтобы переключать скорости, я старался не думать об этой пуле. Чера был классный водитель, и он был старше меня на шесть лет, хорошо знал Измаила. Я же оказался в их компании потому, что почти случайно узнал то, чего не должен был знать. После чего я зарёкся слушать нетрезвые откровения людей, особенно в малознакомых компаниях. Но, так или иначе, когда Чермен спьяну проговорился мне и на следующий день признался в этом Измаилу, перед тем встал выбор – взять меня в тему или срочно пристрелить. У меня же в той ситуации, как мне тогда казалось, выбора просто не было…

Сейчас я особенно отчётливо помню весь наш путь обратно, тогда как предшествующие события помнятся смазано, будто не со мной это было, а кто-то обо всём мне рассказал, и слушал я этот рассказ не очень внимательно. Так бывает, когда говоришь и слышишь себя со стороны, но с какого-то момента я – снова я. И вот мы уже несёмся по вечерней трассе… Потом въезжаем в снегопад, и джип буксует на подъёмах. На поворотах машину кидает, и мы с Измаилом, выскакивая на ходу, молча, без крика и ругани, выталкиваем виляющий зад машины… Я расшиб о бампер коленную чашечку. В этих прыжках из машины и обратно в машину незаметно наступила ночь.

Чем выше, тем чаще мы стали увязать в снегу. И когда мы засели в очередной раз, Измаил, сидевший на заднем сиденье, больше не подался к выходу, не выматерился, не дёрнул дверцу. Он сказал Чере глушить мотор, и я помню, как изменилось лицо Черы. Несколько секунд двигатель ещё продолжал визжать, а мы – подёргиваясь, елозить на месте. Но это уже было ни к чему. Происходящее будто разом вывалилось из положенного ему пространства и повисло на чёрной ниточке в маленькой беззвучной капсуле. Там, в этой капсуле, теперь уже бесконечно и бессмысленно мог визжать двигатель, там судорожно билась рукоять коробки передач. А под лобовым стеклом – замедленно покачивался голубой бумажный ароматизатор воздуха в виде ёлочки. В этой обеззвученной капсуле Чера по сей день сглатывает слюну и кадык его проваливается куда-то вглубь горла и тут же снова остро выступает наружу… В тот момент, когда Измаил сказал заглушить мотор, я лишь рассеяно подумал, что больше не придётся толкать автомобиль, вминаясь лицом в корпус, и захлёбываться комьями солёного от пота снега. Ещё подумал, что растянул в потугах сухожилие, и плечо моё распухает… Как-то сбоку, бездомной белой собакой, появилось и прошло понимание того, что раненым Чера не дойдёт.

На подъёме Чера действительно стал быстро терять силы, и Измаил застрелил его. Сквозь ветер я слышал, как Чера что-то кричит Измаилу, хватает того за руки… Я отвернулся. Я не мог видеть Черу ползающим на коленях. Потом грохнул выстрел. И это совсем не было похоже на выстрел. Меня мутило, и я отбежал в сторону.

…Пять ночи. Шесть. У меня наручные часы с фосфором на стрелках и под цифрами. Мы продолжаем идти. В десяти шагах сквозь снег маячит, качается узкая чёрная спина… Я боюсь её и одновременно не испытываю к ней никаких чувств. Я только знаю, что её нельзя терять из виду. Я почти ничего не вижу. Закрываю глаза. Перед глазами – тойота с включёнными фарами. Джип цвета кофе с молоком рельефно выступает в сгустившихся сумерках. Фары разрезают воздух, таращатся куда-то вверх, в пустоту. И в каждом из расходящихся разрезов мир теснится, лепится миллиардами проворных крупных белых бабочек. Они радостно ссыпаются вниз, к круглым фарам, как бумажные обрезки из картонной коробки… Но вокруг стужа: безжизненная ночь, как пелось в одной песенке – «ветер, туман и снег». Мгла. И я знаю, что ни бабочки, ни эта ночь не могут быть правдой!

В какой-то момент я замечаю, что больше не чувствую тела. Заманчивое состояние. Ноги по бёдра одеревенели и, будто, раздались вширь, стали огромными; плечи ноют, но это не слишком заботит. А вот сердце, сердце бьётся слишком часто, бьётся неровно и горячо. И это почему-то важней всего. Я вкрадчиво наблюдаю со стороны за своим сердцем – оно мягкое, красное, плотное, я люблю его. Безучастно наблюдаю за своей болью в ногах, в ушибленном колене. Мысленно поглаживаю его, но получается формально.

Потом ещё боль в шее. Я испытываю симпатию ко всем своим болям, но я ничем не могу помочь им. Я даже не могу разделить с ними их страдания. Могу только следовать подле, поводырём… Ещё, как бы между прочим, я часто подумываю о том, что Измаил убьёт меня (что, в принципе, разумно), но мне не хочется ничего предпринимать по этому поводу. Кроме того, во мне топчется готовое предположение, что он, возможно, специально не оборачивается, чтобы дать мне возможность сбежать. Для того, чтобы спастись, нужно лишь остановиться и выстоять на месте минут двадцать. Снегопад, ветер и ночь сделают за меня необходимое. Они навсегда укроют моё неловкое присутствие, отделят меня от маячащей чёрной спины. Но… я не останавливаюсь. Нет, не из-за денег (хотя я тоже в доле). И не из страха заблудиться зимой в горах и замёрзнуть. Я хорошо знаю горы. Я не знаю, почему не останавливаюсь. Мой ум ходит вприсядку, выкидывая ярмарочные коленца и махая, как мельница, руками, он что-то тараторит и объясняет мне, но я ничего не предпринимаю. Мне удивительно просто и спокойно.

С рассветом мы вышли к дороге. Снегопад закончился, будто слизало. Похоже, здесь, за скалистой грядой, снег шёл совсем недолго. Я с удивлением огляделся. Дальние и знакомые с детства вершины светлели в вышине, свинцовыми клише впечатываясь в рыхлое сизое небо. Должно быть, там, позади, за перевалом, все ещё идёт снег. Но здесь – тихо. Неподвижно. Я оглядываюсь. Горы смотрятся зловеще и камерно. Свежий снег и предрассветное освещение округлили, смягчили контуры, как на обработанной фотографии. Над головой нависают отвесные желтоватые глыбы, похожие на лобные доли. Лоботомия. За последние сутки я, кажется, отвык, что перед глазами может ничего не мельтешить, не жалить кожу, что можно не прятаться в куцый кожаный ворот. Стою, с удовольствием вдыхаю замерший воздух. Мысль, что я в Осетии, что я – дома, греет душу.

Измаил подозвал к себе. Его лицо за ночь потемнело и стало ещё костлявей. Он угловатым движением вытащил из маленькой спортивной сумки пачки купюр, две протянул мне.

– Спасибо, – сказал я.

Его редкие брови изумлённо поднялись вверх. Мне показалось, что жёлтый и вечно злой глаз Измаила усмехнулся.

– Сделай так, чтобы мы больше не увиделись, брат, – сказал он. – И вали, брат, из города, куда глаза глядят. Езжай в Москву. В Америку. В три п…ды.

Помолчал и добавил:

– Здесь тебе уже места не будет.

– А ты? Ты куда?

Измаил всё ещё смотрел мне в глаза, и я бессмысленно и храбро смотрел в ответ. Потом он развернулся и пошёл вниз к дороге. Мне послышалось, что он буркнул «дурак». А может, и что-то другое, покрепче.

Я выбрал показавшееся мне достаточно приметным на гладко выметенном ветром склоне деревце кураги, раскидал под стволом ногами снег и, отломив корявую ветку, раскопал ею в земле норку. Потом запустил перепачканные обветренные руки в карманы куртки. Каждый из карманов округло оттягивало по гранате. РГН. Я вложил их в лунку и, забросав сверху мёрзлыми кусочками земли, каблуками притопил сверху… Накидал сухие пригоршни снега. Подумал, что не хватает бутылочного стекла и жёлтого одуванчика. Получился бы довольно забавный «секрет»… Потом спустился к дороге и захромал вниз. Очевидно, мы с Измаилом шли по одному и тому же маршруту – другого не было, но я ни разу не заметил его фигурки впереди, не встречал я его и дальше – ни на таможенном посту, безлюдном, словно после мора, ни в посёлке, ни во Владикавказе.

В город ехал автобусом. Сел в Буроне, куда дважды в день поднимался рейсовый «цейский». Зимой он не поднимался выше. Дорога была разбита камнепадами, и проделать ещё 12 км по заснеженному серпантину до Цея в лучшем случае можно было на легковой с повышенной проходимостью или в УАЗике. Но никак не автобусом.

В посёлке мне пришлось ждать совсем недолго. Где-то с час. Я пересидел это время в котельной, что возле остановки, всего метрах в тридцати вверх по мощённому камнем проулку. В котельной уже были люди. На низких деревянных скамеечках молчали бабульки в козьих пуховых платках, с клетчатыми матерчатыми кошёлками у ног. Группкой стояли женщины в шерстяных косынках и домашних тапочках на вязаный носок. Я присел вместе с бабулями и быстро разомлел. Жар открытого пламени и одновременно студёный холод от раскрытого дверного проёма напоминал что-то из детства… Вначале что-то неясное, потом отчётливо: звёздный август, с. Цимити. Нам разрешили спать на раскладушках во дворе. Пронизывающий холод от ледников. Сладко кутаешься в тяжёлую жаркую телогрейку. Запах солярки. По-домашнему метённый бетонный пол… Бабульки в платках. Мерный шум пламени в конфорке затягивает, убаюкивает мой слух. Очень хочется спать…

Несколько раз в помещение входил парнишка в рваной клетчатой рубахе на голое тело. Я каждый раз открывал глаза, потому что он в голос и совершенно безадресно матерился, на что кочегар – крепкий рябой мужик в кирзовых сапогах и тельняшке под телогрейкой – реагировал вялыми неслышными фразами в усы. Отвечал, стараясь не глядеть в его сторону. Тот начинал ходить следом за кочегаром. Глаз у парнишки затёк кровью, второй – голубой – смотрел по-птичьи дико и ни на ком не останавливался. Увиваясь за кочегаром, он на ходу показывал каждому присутствующему обмотанные грязными тряпками и сбитые в кровь кулаки – не то угрожая, не то прося жалости. Я закрывал глаза… Впалый волосатый живот юродивого затягивал ремень с эмблемой олимпиады 1980 в Москве на бляшке. Я почти уснул, прислонившись спиной к жаркой белёной стене, когда женские крики всполошили мой сон. Кочегар бил ногами несчастного, тот крутился на полу, защищая то голову, то живот, и по-осетински вопил, что у него найдётся кому защитить его, что он вызовет спецназ и они… в общем, накажут его губителя, по очереди насилуя кочегара в самых изощрённых вариантах. Казалось, парень получал удовольствие от происходящего, и кочегар, возможно, чувствуя это, бил совсем без интереса, всё так же глядя поверх, словно утаптывал уголь. В выражении его лица было досадливое смущение перед окружающими. Наконец парнишку удалось вытолкнуть пинками за порог, и в котельной снова наступила тишина. Я опять впал в дрёму. Когда на остановку пришёл автобус, чья-то мягкая рука дотронулась до моего плеча, и я очнулся. Надо мной склонилось внимательное морщинистое лицо.

– Спасибо, – сказал я бабушке и побежал за другими на остановку.

ПАЗ был переполнен, все сиденья заняты – я вспомнил, что местные, для того, чтобы занять места, садятся в автобус ещё в нижних сёлах и катаются вверх бесплатно, из-за чего изредка возникают ссоры с водителем. Молча протиснулся вглубь. Потоптавшись, сел на мокрый резиновый полик в проходе и заснул, прислонившись к чьим-то коленям.

Во Владикавказе светило солнце. На автовокзале я прошёл в здание вокзала; в глазах рябило от стёкол, машин, людей. Спустился в мрачный просторный туалет, там долго умывался, тёр руки. Звуки гулко расходились и сходились меж скользких на вид стен. Наконец поднялся на второй этаж и в кафетерии взял чай. Чай был недостаточно горячим и очень сладким. Он приятно протекал под горлом, затекал в желудок.

Я допил чай и теперь не знал, как мне жить дальше. Я смотрел на официантку, на пассажиров за столиками, с дорожными сумками у ног – я понимал, что я не с ними в этой жизни. Мне было хорошо знакомо чувство отчуждения, что обязательно возникает, когда возвращаешься домой из поездки. Подобное каждый раз бывает после пребывания в горах. После гор – любой город, где бы ты не оказался, видится неловким: слишком много людей, автомобили на улицах ездят слишком медленно, пятиэтажки, девятиэтажки – низкие и неухоженные, чего раньше не замечал. Я ожидал это знакомое чувство несоответствия, но тут было совсем другое… Мне было как-то спокойно и до странности безвкусно. «Я – теперь – другой». В этом всё дело. И в этом никем непроизнесённом – слышалось холодное торжество и животный страх, пока ещё отдалённый и едва сосущий душу. И одновременно, в тот же момент, я не был ни тем, ни другим – т. е. ни торжеством, ни страхом. Мне было смешно. Представлялось, что после всего того, что висло теперь за моими плечами (рожица делала ироничное и глумливое выражение) – я не могу придти домой. Мои руки, моё саднящее лицо, куртка, проступившая солью, многократно вымокшая и просохшая на мне, мои героические отсыревшие ботинки – всё говорит о двух десятках километрах по колено в снегу. Ещё они говорят о Чере, о машине, брошенной в горах…

Во внутреннем кармане, за узкой змейкой, у меня лежат две пачки стодолларовых купюр. И это правда (глумливая рожица исчезает). И каждый мой жест, шаг, взгляд – они выдают меня. И это тоже правда.

Я пошёл в общагу к Мариам. По дороге купил в ларьке бутылку водки, и теперь бутылка покорно и напоказ бултыхается в просторном кармане куртки.

Проходя мимо общежития ГМИ, каждый раз вспоминаю историю, как один мужик (представляется, что лет тридцати пяти – сорока), напившись, полез по водосточной трубе к своей избраннице, труба сдвинулась с опор и сложилась под ним так, что тот с высоты третьего этажа разом оказался задницей на асфальте. Мне живо представляется выражение его лица, и как он сидит, расставив ноги, и все ещё держится за кусок трубы… Не знаю, было ли такое на самом деле. Не могу даже вспомнить, кто мне эту историю рассказал, но каждый раз, когда я прохожу мимо окон Мариам, усмехаюсь.

Комендантша на вертушке потребовала сказать к кому я. Назвал номер комнаты: 203. Потом мы долго дожидались, когда кто-нибудь будет идти наверх, с тем, чтобы зайти в 203-й. Я нагло рассматривал комендантшу. Она смотрела в экранчик переносного телевизора, поставленного на табурет. Наверное, в другом положении он ловил ещё хуже. Полное лицо, щеки и толстые мочки. Возможно, неплохая тётка. Непсихованная. Должно быть, как и все они, – трусливенькая и жадная. Никак не сообразит, как ей себя со мной вести, – то ли изобразить недовольство, то ли подлизаться.

Спустилась Мариам, в халатике и розовых мягких тапочках. Ямочка на подбородке. Лёгкий шаг. Я ещё никогда не приходил к ней один.

– Что-то случилось? – спрашивает она. Улыбается. Я пожимаю плечами, будто утягивая её, подаюсь к выходу. Мы отходим в сторону.

– Мари, мне надо где-нибудь… пересидеть. То есть…

Я смотрю ей в глаза.

– Послушай, – продолжаю я. – Это очень важно! У тебя меня никто не найдёт. Все знают, что мы с тобой не тусуемся. Так? Только до завтра?.. А там я уеду.

– А ты не хамишь, парниша? (Который толстый, красивый.)

Мариам всерьёз разозлилась, но я уже знал по её глазам, по вспыхнувшим на шее пятнам, что она меня никуда не отпустит. Я и раньше понимал, как она относится ко мне. Просто раньше мне этого было не нужно.

– Это мой брат, – говорит она комендантше, оборвав её на полуслове, и ведёт меня по лестнице на второй этаж.

Комната 203. Мы зашли. За дверцу платяного шкафа метнулась девушка. Я отвернулся.

– Всё, открывай глаза, поворачивайся. Это – Соня. Моя сестра. Она уже уходит.

Соня удивлённо посмотрела на Мариам. Мариам представила меня ей, её мне. Соня была похожа скорей на школьницу, чем студентку.

– Много слышал о тебе, – обратился я к Соне, решив показаться галантным, но Мариам отрезала:

– Хватит пялиться (это Соне)… Вот тебе полотенце и мыло (это мне). Душевая в конце, справа по коридору.

Помедлив, уже мягче, она спросила, голодный ли я. Сказал, что очень.

Я оставил ботинки в комнате и в шерстяных носках, прихрамывая, пошёл по линолеумному коридору. За дверью раздались вопли Сони… Как же это было здорово – просто снять ботинки.

Мариам накормила меня пельменями со сметаной. Я выпил стакан водки и уснул, не раздеваясь. Я спал весь день и весь вечер. Когда я проснулся, снова была ночь. И мне это совсем не понравилось. Во сне мне чудилось, что я, Чера и Измаил все ещё идём через ночь, через снега, подобно былинным героям, а ночь не кончается, и будто вся жизнь моя – эпос, и долгий путь, пройденный мной, станет историей мира, высеченной в камне. Но я проснулся в маленькой квадратной комнатке девичьего общежития горно-металлургического института, за моими плечами не было ни крыльев, ни даже топорщащегося рыцарского плаща. Я лежал в трусах, под одеялом, и маловероятно, что разделся я сам. Это было унизительно. В комнатке – темно, я в ней один. Пахнет непонятно чем. Не сказать, что неприятно, но пахнет. Женский мир…

Я таращился в потолок. Тело от любого движения долго и тягуче ныло. Зачем я проснулся? Открывая глаза, я представлял, что меня встретит радостное утреннее солнце. Но только не ночь… Потому что ночью на моих глазах пристрелили человека. Как больную собаку.

Снизу и справа, обозначая контур двери, виднелись полоски света. Тусклый жидкий коридорный свет. Снизу – шире, справа просвет совсем узкий. В него ссыпаются тонны мёртвых бабочек… За дверью шаги, изредка голоса. Они чужие, и невозможно представить, чтобы ими могли разговаривать обычные люди. Я больше не мог спать, больше не мог не спать. И я больше не мог думать. Если бы нашлись сигареты, я бы закурил прямо в комнате, и пусть Мариам убьёт меня потом за это.

Но Мариам не курила. И я не курил. И я не стал искать несуществующую пачку в незнакомой мне комнате. Я ждал. Я отчётливо понимал, что мучаюсь. Я искренне не мог представить, что девушка, отчаянно влюблённая в меня, целомудренно проведёт ночь у подружки, будет спать в какой-нибудь соседней комнате. Может… прямо за вот этой стеной, что под моими пальцами. Мысли путались, скатывались в клубок и снова распускались жиденькой слюдяной ниткой. Процедура бесконечно продолжалась, клубок сам – то сматывался, то разматывался. От этого тошнило. Я почти уже кричал беззвучно: Мариам! И я вздрогнул, как конь, когда провернулся ключ в дверях и вошла Мариам. Она подошла ко мне. Замерла. Я сделал вид, что сплю. Не зажигая свет, она открыла скрипучую створку платяного шкафа. Я расслышал шорох одежды, босые шаги. Мариам откинула покрывало и легла в постель сестры.

Я больше не мог удерживать своё дыхание. Открыл глаза. Приподнялся на локтях.

– Я не сплю.

– Я знаю, – ответила Мариам.

Я молчал.

– Зачем ты это сделал? Зачем ты выставил меня перед всеми полной дурой?

Я сел в постели.

– Мари, ты не понимаешь. Ты – ты же на самом деле спасла меня. За мной сейчас, можно сказать, весь Интерпол охотится! – Я попытался придать ситуации немного дурашливости. – Представляешь?

– Мне плевать на тебя и на твой Интерпол, – тихо сказала она.

– Тогда почему ты не выставишь меня?

Кровать под Мариам коротко скрипнула. Я смотрел вправо, в темноту между окном и платяным шкафом. Там была кровать, и там была Мариам. На стене, что напротив меня, если чуть повести головой и найти верный угол – обозначалось правильным жидким овалом зеркало. Оно проявлялось целиком как сквозной провал в стене, и в нём угадывались спутанные тени голых веток.

– Проваливай-ка ты к чёртовой матери!

От неожиданности я поднялся с кровати и замер, пытаясь поймать дыхание девушки. «Неужели она меня не боится, – мелькнуло в голове. – Волчица… Сучка. Ведь я могу сделать с ней всё, чего захочу». Я снова вспомнил про Перу, и как меня вырвало.

– Но, Мариам… Прости. Прости меня. Ты… права.

Я подошёл к зашторенному окну. Оттянул вбок штору. Отсвет невидимого фонаря невесомо лёг на голое плечо. Я стоял в одних трусах. Я ничего не боялся. Я чувствовал себя быстрым, гибким и сильным. Посмотрел вниз на тротуар. Снова вернулся к кровати.

– Ты единственная девушка, которую бы я смог полюбить всерьёз. Потому, Мари, я не подходил к тебе. Я боялся этого.

– А сейчас не боишься?

– Нет. Завтра я уеду из города. Навсегда. Если я не уеду, то меня, скорей всего, шлёпнут. И только потому сегодня я не боюсь тебя. Потому что… потому что больше того, что есть, уже… не будет.

Я больше не слышал её дыхания. Но всем телом я чувствовал, что Мариам со мной, что она следует за каждым поворотом моего голоса, обмирает в каждой паузе… и там, посреди слов, в краткой пустоте между ними – каждый раз, снова и снова ждёт меня. Молча. Опустив голые руки поверх покрывала.

– Иди ко мне, Мариам.

Я сказал это, и вдруг подумал, что всё, что я только что сказал этой девушке, – правда.

– Иди ко мне, – эхом повторил я себя.

– Если я позволю себе это, я… – по тому, как затвердел её голос, я понял, что Мариам трясёт от нервного перевозбуждения. – В общем, я… Подумай хоть разок! Ведь это просто пошло.

– Зато честно.

– Перед кем честно?! – крикнула Мариам.

Я дёрнулся в ярости, но тут же заставил себя дальше двигаться аккуратно и плавно. Направился к её кровати. Сел на край. Мариам не шелохнулась.

– Это будет честно перед нами.

Я забрался с ногами на кровать, облокотился спиной о голую стену:

– Ноги не придавил?

– Нет.

– Не бойся.

Мариам не отвечала.

– Не бойся меня. Слышишь? Я всю жизнь буду твоим средневековым рыцарем. Хорошо?

– Хорошо.

– Ланселотом… Дон-Кихотом…

Я ещё что-то говорил, говорил много и разное. Мариам почти беззвучно отвечала. И я каждый раз слышал в её голосе улыбку. Она приняла меня.

То была невесомая ночь. Безвесная. Бесплотная. Оказалось, что нам может быть радостно и хорошо вместе. Со мной такое было впервые. Мы долго сидели, удобно упёршись пятками друг в друга. Потом лежали в обнимку. Мне было жарко под одеялом. Я всё гладил её чёрные прямые волосы, шею. Целовал подушечки пальцев, и мне казалось, что сквозь её пальцы проходят невидимыми струями подземные ручейки. Между нами так и не случилось ожидаемого обоими. Я засыпал, просыпался, тихонько целовал спящую Мариам в губы, и она, не просыпаясь, отвечала мне слабым, похожим на стон, звуком и еле заметным и мучительным движением обмякших губ.

Несмотря на всю погружённость в происходящее, знакомый и пасквильный голосок во мне время от времени спрашивал, могу ли я теперь считать Мариам своей очередной женщиной или формально – нет. Голосок хватался за голову и сокрушённо покрякивал. Фат. Я не объяснялся с ним. Какой-то важной частью себя я понимал, что сейчас нельзя терять самого главного. Рядом с этой спящей девочкой я чувствовал себя счастливым, чувствовал себя целым… И даже не знаю, что было во всём этом значимей для меня, отчётливость и ясность осознания собственного состояния или само счастье. А может, всё не так, и я понапридумывал про счастье потом, когда ничего из этого мира просто не стало?… А тогда я просто боялся по-настоящему, физически, влезать в её жизнь, боялся чувства вины перед ней и того, что всё это может стать слишком важным для меня.

Утром я заметил, что Мариам встала, но решил не просыпаться. Я не знал, как посмотрю ей в лицо, что буду говорить. Так же, как и Измаил, она давала мне возможность сбежать.

Мариам ушла на занятия. Я дождался дверного щелчка и открыл глаза. Быстро оделся. Вытащил из кармана куртки деньги. Пять сотенных положил на письменный стол. Это выглядело как плата за ночь. Очень дорогую ночь. Не годится. Вернулся к столу и заложил купюры в учебники вместо закладок. Пять купюр – пять учебников. Это выглядело ещё хуже и неуважительней. Тогда сложил баксы вместе и зафиксировал сверху томом философии для вузов Спиркина. Вышел было в коридор… Снова вернулся к столу, вырвал из первой попавшейся под руку тетради лист и написал карандашом наискосок: «Потрать на себя. Пожалуйста». Подписываться не стал.

На первом этаже подошёл к синему телефону, ввинченному в стену. Набрал домашний номер. Гудки. Оплавленный сигаретами диск. Новая женщина в будке, сидит в белом парике. Смотрит на меня недоверчиво. Вчерашней комендантши нет… Наконец раздался голос брата. Он учился в седьмом классе со второй смены и, должно быть, ещё дрых. Спросил, как дела, нет ли у него сегодня в школе какой-нибудь контрольной, спросил, где мать. Он сказал, что контрольной нет и что мать на работе. Я занервничал и, наконец, сказал то, что приготовил:

– Сегодня я объявляю тебе выходной, братан. Собери мне сумку, синюю, спортивную. Положи бельё там, носки… Мой свитер, чёрный. Щётку, мыло, пасту. Одеколон. Всё, как положено. И принеси в 13.00 к кинотеатру «Дружба». Понял?

– Что, линяешь куда?

Голос брата показался мне непростительно безразличным.

– Жду тебя в час. Мать узнает – прибью. Конец связи.

Я вышел из общежития. Огляделся. Попробовал найти окно комнаты Мариам. Но сразу не получилось, а продолжать таращиться в окна показалось глупо. Отвернулся. Натянул пониже вязаную шапочку, сунул руки в карманы… По асфальтовым дорожкам шли пацаны, девочки-студентки. У некоторых в руках – тубусы. У кого-то пакеты… Направился к открытым железным воротам. Вышел за территорию института. Постоял. Сырой воздух пах оттепелью. Подумал, что скоро март, и вдруг почувствовал, что больше никогда не увижу Мариам.

Я ждал брата у скамьи перед кассами. Но Олег подвёл меня. Он привёл отца. Я увидел их ещё в толпе. Отец шёл живенько. Высокий, плотный. В каракулевой шапке и старой коричневой дублёнке. Упругая походка. Знакомый шаг. Олег в дурацкой голубой куртке щенком семенил следом, в трёх метрах позади. Урод долговязый.

Нет, я не сдвинулся с места. Не убежал, ни сделал шаг навстречу. Я готовился к отпору. Точно ждал этого всю жизнь. Кажется, даже забыл озлиться на Олега – не до того. Лишь почувствовал отчуждённую зависть к брату. Отец оказался для него важней, чем я. И это, в общем-то, правильно. В его возрасте отец уже почти не присутствовал в моей жизни. Словно умер.

– Что это ты вдруг ушёл с работы? Покинул боевой пост? – начал я привычным вызывающим тоном, не дав отцу поравняться.

Отец взглядом отослал Олега, и тот, так и не подняв глаз, скрылся за угол. Мы присели на скамью.

– Похоже, ты наконец-то вляпался в говно.

Мне было странно слышать от отца грубое слово. Я прищурился.

– Это не говно, – с нажимом и внятно повторил я, – это – жизнь.

– Каждый делает со своей жизнью то, что может.

– Да, а заодно и с жизнью своей семьи, например, твоей.

Отец не отреагировал. Он смотрел на меня – постаревший, прямой. Виски ярко-белые. Я понял, что мне не удастся сбить его с толку, и понял, что появление отца всё-таки застало меня врасплох. С шестнадцати лет, с тех пор, как они с мамой развелись, мне удавалось удачно избегать лишнего общения и откровенных бесед.

– Что случилось, сын?

Я всей грудью чувствовал его давление. И это было так несправедливо с его стороны, я чувствовал это всей грудью. Будто на глубине. И молчал. Как рыба.

– Скажи хоть, куда ты опять собрался? Объясни, что происходит?

– …

– Почему прячешься от своей матери?

Он положил свою большую руку поверх моей. И я выдернул её.

– Пойми, отец! (Кажется, я закричал). У меня нет другого выбора. Так надо. Вот, – я протянул ему деньги, – здесь десять тысяч долларов. Отдай их маме.

Отец непроизвольно отстранился, и за это непроизвольное брезгливое движение от меня – я почувствовал к нему ненависть.

– Деньги не воняют!

Отец встал.

– Сынок, я не буду передавать эти деньги. Они не нужны твоей матери.

– Отец, это много. Очень много!

– Нет, – он мотнул головой. Глаза его были несчастны, подбородок размяк. – Нет.

Лучше бы он ударил меня. Но он просто отвернулся.

– Похоже, тебе больше не нужен отец, – расслышал я сказанное им.

Он уходил, а я всё смотрел ему вслед. Теперь, со спины, его походка уже не выглядела упругой, моложавой… Я выдержал этот разговор! Я победил.

Кто-то сзади дёрнул меня за рукав. Я резко развернулся, готовый ударить первым. Это был Олег.

– Приготовил тебе тут на всякий случай сумку, – сказал он, – попросил в ларьке подержать.

– А вдруг бы там была бомба?

Я взял сумку, и брат довольно осклабился. Олег был очень похож на мать. Особенно когда улыбался.

В тот же вечер я уехал в Москву.

Денис Бугулов

Родился в 1973 г. во Владикавказе (Орджоникидзе).

В 1996 окончил металлургический факультет ГМИ, в 2000 – аспирантуру, защитил кандидатскую диссертацию. Имеет степень бакалавра психологии (ВР), степень магистра (MA in counselling). Публиковался в журналах «Дарьял», «Дон», «Октябрь», «Дружба народов». Живёт в Минске.

Худ. Ростан Тавасиев

Денис Бугулов. «Снег»

Игорь Булкаты

Большой Бат

…впрочем, просиживание за письменным столом, который мы делим с дочерью, занятие не самое простое. Европейцы давно вычислили зависимость геморроидальных узлов от нереализованного таланта. Замечу, впрочем, что бестолковое протирание штанов – не признак бесталанности. Увы, это лишь одна из причин варикоза прямой кишки. В мире всё взаимосвязано. Поэтому, смею утверждать…сдвинутые над переносицей брови да пустая болтовня о бедной Родине, скрывающая твоё безделье, и есть признаки геморроя. Тем паче, когда за твою писанину не платят ни гроша, а уж если кто и раскошеливается, то бабла не хватает и на глоток пива. Знаю, многие из наших с тобой знакомых промышляют войной. Мне-то с моей семьёй от неё перепадает только сбитая штукатурка да дырки в стене, однако страх, помноженный на вечное чувство невостребованности, благополучно укладывается в ящик письменного стола, где я, подобно герру Шиллеру, имею обыкновение хранить сухие апельсиновые корки да гниющие яблоки сорта «антоновка», запах которых напоминает детство в Хвелиандро и помогают преодолеть похмельный синдром. Стекла в наших окнах – нынче глупая роскошь. Кусок картона из-под коробки от телевизора – и вся недолга. Всё это ты знаешь не хуже меня, Бат. Однако что делать с тревогой, бодрствующей даже по ночам, читающейся в глазах мальцов по утрам? Опасность в том, что к ней в конце концов привыкаешь, и увеличивающийся со временем угол разреза глаз, в конечном итоге меняющий выражение лица, возможно, улучшает остроту зрения, но не прибавляет бдительности. Посему бахвальство наших мальцов, дразнящих грузинских снайперов, не имеет ничего общего с мужеством. Глупая самоуверенность. Я подумал, что грузины – такие же люди, и им не чуждо сострадание, вряд ли они станут лупить по сопливым мальчишкам. Но нервы что твой тугой лук, и какой-нибудь недоумок обязательно пристрелит нашего мальца, сделав вид, что спустил курок нечаянно, даже переживать не станет, так, поохает малость ради проформы, и никто из соратников его не осудит. Так что же делать с этой тревогой, Бат? Мы с тобой любим Родину не меньше других, но не кричим об этом во всю глотку, даже во хмелю. А может, надо? Может, любовь требует выхода наружу, и лёгкие наши, продавливающие воздух сквозь мехи отчаяния и голосовых связок, сродни диким яблоням, сбрасывающим переспелые плоды по осени? Тебе легче, ты руководишь ополченцами, и тебя слушаются, но как быть мне? Бывают минуты, когда распирает негодование, и ежели не продуть потроха, что тубу после концерта, то меня разорвёт на части. Не спасает даже белизна ослепительно белой бумаги на письменном столе да набор очиненных карандашей. Стол стоит у стены, возле детской кроватки. Ты же знаешь, мы ютимся в комнатке – я, Сали и Залинка. Слева стопка учебников, справа картонный домик куклы по имени Рохсана с шифоньером и туалетным столиком. Рохсана одета со вкусом, у неё три выходных платья – два в жёлтый горошек и одно ромашковое, вдобавок домашний халат в клетку и передник. Все это Залинка сшила сама.

Когда подтвердился диагноз дочери, мы продали всё ценное и полетели в Москву. Однако спасти её не удалось. Перебей-Нос снабдил нас целым списком телефонов столичных светил онкологии, и они, следует признать, отнеслись к нашим проблемам с пониманием. Мы возили дочь по врачам, пока у неё не иссякли силы, и тогда я сказал – всё, хватит, больше никаких врачей. Мне необходима была разрядка, иначе бы сошёл с ума. И я увлёкся женщиной, как мальчишка, мгновенно сменив гардероб, и обувь с наканифоленными шнурками перестала удовлетворять изощрившемуся за ночь вкусу. Деловая дама, Бат, таит нежность в защёлкнутой кожаной сумке, и звук – что спуск тугого курка браунинга в масле, но вся её деловая прыть улетучивается, стоит только дать волю фантазии.

На самом деле я пудрил ей мозги от отчаяния, дескать, имя её было на слуху в Месопотамии и Египте, но этого было достаточно, чтобы её самочья хватка сдавила мне горло. Невостребованная женская страсть – причина многих катастроф, это вовсе не оригинально, зато правда. Впрочем, пришлось проявить солидарность, ибо заблуждение относительно вместимости писательского таланта применительно к дамской анатомии, а паче того, к предметам канцелярской необходимости настолько же живуче, насколько миф о припрятанном в ридикюле благородстве. С возрастом, Бат, кроме одышки, прогрессирует сентиментальность, при первых же аккордах «Страстей по Матфею» льются слёзы, и никакая величаво-скорбная поза не идёт ни в какое сравнение с нашим самовлюблённым, саможалким и самоприторным жестом бледной руки со свежим маникюром, с болтающимися часами на запястье и упёртым в едва приморщенный лобик указательным пальцем. Спору нет, сентиментальность – мера духовной инертности, но почему она срывается с резьбы, стоит только смазливой бабе заикнуться о нашей избранности и неповторимости, а вдобавок ко всему припомнить не самый удачный стишок. Слабость наша опережает саму идею верности, к коей мы стремимся всю сознательную жизнь, хотя делаем вид, что представляем интеллектуальную элиту, чей кодекс закреплён желанием самки заполучить нас, и только на закате жизни, когда картонные домики да курносые куклы с синими глазами замещают невыплаканное чувство стадности, мы понимаем, что прошляпили лучшие годы.

Они появляются когда не стыдно плакать, и мы готовы рвать на груди кожу и обнажать лёгкие и сердце, бросать им под ноги слитки слов, которые ещё накануне можно было переплавить в подсвечники или ночные горшки, уже в когорте собственности – раз и навсегда – вместе со своей хитростью, рядящейся в приторную внимательность – сю-сю-сю, дорогой, твои носки не первой свежести, дай-ка, я их брошу в стиральную машину, а затем покормлю тебя столичными пельменями со сметаной, вместе с нереализованной потребностью поглаживать ладошкой седые наши кудри да шептать вздор, от которого нега, и щемит в груди, хотя цена ему алтын. Я стал писать странные тексты, заряжая их желчью амикошонства, приправляя дерьмом одиночества и блевотиной непризнанности, и они заворочались как маховики заброшенной лесопилки, подымливая и выгоняя вековой смрад обездвиженности души. А всем, кто пытался выяснить, понимаю ли я что-нибудь в искусстве, плевал под ноги. Вот что я скажу тебе, брат: мотивация и материал – ничто по сравнению с ситуацией, прогнозировать которую можно, но нет никакого смысла.

Вечером мы ужинали в грузинском кабаке «Сам пришёл», где подавали перепелиные яйца на блестящих шампурчиках и жареный сулугуни и запивали приторным Мукузани подмосковного разлива. Я выразил удовлетворение качеством вина, чтобы не смазать впечатления дамы, а потом вышел на подиум, забрал микрофон у доморощенного певца и продекламировал стихи пьяным голосом, в котором было больше манерности, нежели хмеля, и у женщин в зале загорелись глаза, они пожирали меня взглядом, потому что плаксивые вирши испокон веку неплохо шли с шашлыком и салатом, а процесс пищеварения как раз вступил в активную фазу. Закончив чтение, я медленной походкой вернулся к столику, и спутница извлекла из сумочки пахнущий Чёрной магией платок и промокнула выступившую у меня на лбу испарину.

Как же она была горда!

Между тем женщины храма обжорства по очереди направлялись в туалет, сопровождаемые солидными господами в пиджаках и галстуках, чей взор выражал замешательство, и скрывались за массивными дверями, а мужчины терпеливо ждали их в фойе, пялясь на себя в громадное зеркало и тщательно изучая забитые мясом проёмы собственных зубов.

После кабака пошли пешком через Красную Площадь, по Васильевскому спуску и дальше по набережной, хватая ртом снег и ветер, и женщина всё норовила прижать меня к парапету, расстегнуть пальто и залезть рукой под водолазку, а я противился, ибо в последнее время стал жутким мерзляком, и чтобы не обидеть даму, напустил на себя благопристойность – мэм, я не привык целоваться под стенами Кремля, не угодно ли проследовать в ближайший подъезд, и она смеялась, дыша на меня перегаром. Снег был мокрым, и ветер продувал насквозь, мы продрогли как цуцики, однако продолжали стоять на набережной у парапета, и я валял дурака, рассказывая небылицы про дрессированных кроликов, которых специально откармливают, и те в конце концов превращаются в собак, а она без устали целовала меня, слизывая с моих щёк московский тлен, и улыбка не сходила с её лица.

Позже я вынужден был заявить, что меня ждёт больная дочь, и мы взяли таксомотор и поехали на юго-запад по Якиманке и дальше по Ленинскому проспекту. Водитель попался умница, и когда я, оттолкнув от себя женщину, сказал, что мы заняты разбором шахматной партии Каспаров-Карпов, тот, как ни в чём ни бывало, ответил, что шахматы – его любимый вид спорта и что вечерняя Москва порой располагает к любомудрию в виде анализа ферзевого гамбита и антигамбита.

Доехали быстро, я заплатил по счёту и выгрузился, а даму отправил восвояси.

Это было так давно, что у меня поменялся цвет глаз. Нынче московская осень всё меньше тревожит меня, а фамильный радикулит всё чаще даёт о себе знать.

Жена с дочерью ждали в съёмной квартире на улице Обручева. Наутро были заказаны билеты – мы улетали во Владикавказ. Но поздно вечером, заявившись домой и распространяя запах чужой женщины, который невозможно было не ощутить в радиусе полукилометра, Сали и словом не обмолвилась, собрала на стол и пошла спать.

Может быть, именно война списывает наше сволочинство, смахивая на пол, будто хлебные крошки, наши проделки, и мы, едва ли не бахвалясь, упиваемся собственной тупостью. Да, война – этой большой термометр, какой висел возле почтамта на Тверской, и градус её определяется человеческой жизнью, но боль-то, боль, разве может засечь прибор? Нет, никакая война на способна списать малодушие. Даже мародёры, вовсю хозяйничавшие в начале войны в Цхинвале, ангелы по сравнению со мной. Хочется думать, что они бесчинствовали и рисковали жизнью ради близких – всё равно добро пропадало, а так украденные вещи можно было продать или обменять на хлеб. Я же вёл себя как последняя мразь. Мы привезли дочь в Москву на консультацию, жена сидела с ней в очередях, а я шлялся по бабам. Я мог бы оправдаться, дескать, загулял с горя, но это неправда – у меня снесло крышу от примитивной бабской лести. Поди теперь и выясни – кто я на самом деле. Однако не терпелось добраться до Цхинвала, тянуло на наши перерытые взрывами улицы, к нашим ребятам, я словно хотел оправдаться за своё поведение, хотя никто ни в чём меня не обвинял. И позже, когда мы с тобой держали пари, что я выйду на простреливаемое со всех сторон футбольное поле, встану в центральный круг и разведу руки, я надеялся на прощение грехов. Но, увы, преодолением страха не заслужишь прощения. Это самообман. И если бы даже я выиграл пари, мои грехи остались бы при мне. Куда же им деваться, Бат. Стоя в центре поля и заглядывая в глаза грузину, который уже произвёл выстрел, я понял, что война – это птица, летающая над нашими головами, и каждый видит её по-своему. Когда надо мной колдовал Перебей-Нос, я видел эту белую птицу, она кружила в небе, едва шевеля длинными крыльями, словно пыталась обнять всех нас.

Перебей-Нос не мог остановить кровотечение. У него было типичное лицо боксёра. Но глаза лукавые, как у пацанёнка – продавца воздушных шаров. Однажды во время боксёрского поединка ему сломали переносицу, и мать, добродушная Тедеон, запретила сыну заниматься боксом. По воле родителей Перебей-Нос поступил в мединститут и закончил его с отличием, а во время войны – и в первую кампанию, и во вторую – откачивал раненых. Он и сам был не дурак пострелять, однако ты, брат, запретил ему брать в руки оружие и велел заниматься своим непосредственным делом. Это было настолько же разумно, насколько необходимо.

– Не шевелись, Оллеш, – сказал Перебей-Нос голосом, будто у него был хронический гайморит, и покачал головой. – Лаппута, ма бон нишы у, я бессилен!

Ко мне опустился Инал и погладил по щетине.

«Ты что! – хотел я сказать. – Прекрати немедленно!» – Но не получилось.

– Сделай ему укол! – закричал в отчаянии Инал.

Я собрался с силами и прошептал:

– Самсон, помнишь, как мы с тобой наблюдали полет Иктыра в бинокль?

– Не называй меня Самсоном, – усмехнулся Инал.

– И тебя вырвало под окном бабки Малат.

– Помолчи, Оллеш!

– Слабак ты, Самсон! – попытался я улыбнуться, но вместо этого задышал часто-часто.

– Да, – ответил Инал и заплакал.

Я задрал голову к небу и подумал – обидно, что не удастся попасть за письменный стол. Гляди, брат, как причудлив мир во всех его мельчайших подробностях. Чёртова природа материала – отказывается подчиняться воле писателя в нужное время. Слова что голыши посреди отмели, только хранят память о весеннем половодье, а вода давно утекла. Супротив воли Господа – стоило ли давать название миру, ежели тот меняется быстрее мысли о метаморфозах, и не об этом ли досадовал Овидий, крича – «Ужасен вид поруганной царицы»! Стоило ли утруждать себя, выхватывая из утреннего ветра гласные звуки, и услаждать чей-то слух, если уж нет ничего привлекательнее однообразия, а озарение – скорбь по никогда не существовавшей красоте, бдение о коей – похмельная отрыжка вселенной. Ради чего все это, брат мой? Чтобы копаться в воспоминаниях, а потом – какая печаль – собирать на бумагу чужие слова что грибы в лукошко, только бы успеть ухватить суть за хвост. Я истекал кровью и слезами, Бат, и понимал, что так и не сумел поймать суть за хвост, но не это печалило. В конце концов, она не нужна никому, кроме меня самого, ибо ценность её проявляется лишь после идентификации с помощью запаха гниющих яблок да сухих апельсиновых корочек, валяющихся в ящике письменного стола и напоминающих детство в Хвелиандро. Или я ошибаюсь? Мне было досадно, что растранжирил силы на никому не нужные экзерсисы типа собирания камешков на берегу реки Леуахи, которыми заряжают самодельные рогатки, чтобы подстрелить белую птицу смерти, медленно кружащую над нашими головами. Было тихо. Все выполнили свой долг перед Родиной. Я лежал и глядел в звёздное небо.

Илифия

В пятницу утром из Цхинвала позвонил Большой Бат и сообщил, что Алеша убили.

– Я предупреждала, – процедила женщина сквозь зубы, так, что слюна вскипела во рту, и осеклась, поймав себя на мысли, что в таких случаях говорят совсем другое.

Большой Бат был умницей, всегда всё понимал.

– Держись, сестра, – сказал он просто. – Если решишься приехать, сообщи, я пришлю кого-нибудь тебя встретить.

– Как это произошло? – спросила она, не узнавая собственный голос.

На том конце провода выдержали паузу и ответили:

– Его застрелил снайпер.

Слёз не было. Не было ничего, кроме тяжести в животе. Где-то в глубине сознания барахталась мысль: «Так тебе и надо, скотина!», но женщина не позволила ей всплыть на поверхность. Она повесила трубку и стала собираться. К десяти надо было в женскую консультацию. Последнее обследование показало, что плод повернулся попкой вниз.

– Можете сесть! – строго сказала врач в крахмальном халате.

Она была из тех, что даже к внукам обращается на вы. Глаза внимательные, с лёгкой иронией, но не лишённые доброжелательности. Висящие на груди очки в золотой оправе да гладко зачёсанные крашенные хной волосы подчёркивали утончённость.

– Иногда детки разбойничают в утробе, – произнесла она, трогая стетоскоп в нагрудном кармане, – не нужно переживать, обойдётся.

Халат её похрустывал. Женщина втянула живот и принялась застёгивать бандаж.

– А если он не повернётся, тогда придётся делать кесарево сечение? – спросила она, и подбородок её задрожал.

– У вас какая неделя, милочка? – отвернулась врач.

– Тридцать шестая, – размазала она слёзы по щекам, – но мне нужно ехать на похороны.

– Какие ещё похороны?

– У меня мужа убили! – сказала она и зарыдала.

Старушка не стала её успокаивать, просто подала салфетку и приоткрыла окно. Женщина высморкалась и прикусила губу, чтобы унять рыдание. Теперь она была готова ко всему, лишь бы плод не запутался в пуповине.

Она вернулась домой, приняла душ и надела свежее белье. Включила конфорку и, пока закипал чайник, легла на ковёр, чтобы расслабиться. Затем выпила крепкого чаю с бутербродом и съела пол-яблока. Она вернулась в ванную комнату, достала из стакана зубную щётку, жёлтый одноразовый станок для бритья и старый колонковый помазок, ещё пахнущий лимонным кремом «Арко». Все это принадлежало Алешу, но его уже не было. Внезапно у женщины подкосились колени и, задев животом край раковины, она рухнула на холодный пол…

По пути в Цхинвал, где-то за селением Бурон, сломался автобус. И слава Богу. Потому что в двух километрах от Нижнего Зарамага сошла лавина. По словам очевидцев, чудом избежавших гибели, два жигулёнка смело, как горошины.

Женщина прилетела утренним рейсом в Беслан, где её встретил двоюродный брат Алеша Тох, высокий молодой человек с шикарной русой шевелюрой и голубыми глазами. Без лишних слов он подхватил сумку и направился к остановке на площади аэропорта. Они доехали до Ардонского круга и на автовокзале пересели в Цхинвальский автобус. Водитель старого пазика, толстый усатый осетин, сидел на своём месте и листал газету. Пассажиров собралось немного. Справа – пожилая чета с натруженными руками, от которой веяло провинциальным спокойствием и миролюбием. Впереди, за водительским креслом, трое рабочих в униформе. А сзади – седой мужчина с неподвижными впалыми глазами, с фотографией юноши на пурпурном сердечке, пришпиленной к лацкану пиджака. Прошло минут сорок, но они не трогались. Тох встал, не спеша приблизился к толстяку и сказал ему несколько слов по-осетински. Водитель обернулся на женщину и кивнул. Тох так же не спеша вернулся на своё место. Пожилая чета обратила на них полный сочувствия взгляд. Парень был не слишком многословным, но женщина прониклась к нему доверием.

– Сейчас поедем, – сказал он.

– Долго ехать? – спросила она.

– Как дорога, – ответил Тох. – Может, три часа, а может, все десять.

Пожилая чета продолжала наблюдать за ними.

– Не переживай, дочка, – сказала старушка, – если что, заночуете у нас в Зарамаге.

Инна смутилась, попыталась улыбнуться.

– Я еду на похороны мужа.

Чета участливо закивала.

На перевале пазик встал. Пока толстяк ковырялся в двигателе, пассажиры вышли покурить. Солнце жарило вовсю, однако порывы ветра пробирали до костей. Неплохо бы за кустик, – подумала женщина, чувствуя шевеление плода в животе. Но кустов поблизости не было. Кругом всё просматривалось как на ладони. С одной стороны высилась отвесная скала, с другой зияла пропасть. Можно укрыться за поворотом, но, во-первых, до него топать метров двести, а, во-вторых, где гарантия, что в самый неподходящий момент из-под горы не вынырнет машина. Женщина подошла к краю обрыва и заглянула в пропасть. Внезапно она услышала за спиной голос Тоха и вздрогнула.

– Есть проблемы?

– Нет-нет, – быстро пробормотала она.

Парень поспешил к автобусу. Через минуту пассажиры сидели на своих местах и мирно переговаривались. А Тох с толстяком вдруг разбежались в разные стороны, ровно затеяли салки, один – под гору, смешно тряся животом, второй – в гору, легко, будто рысь, пружиня длинными ногами, и перекрыли движение на трассе. Над дорогой нависла тишина. У женщины лицо вспыхнуло от стыда. Но выхода не было – всё равно бы не дотерпела до следующей остановки. Она обошла автобус и, быстро оглядевшись, присела возле заднего бампера.

И тут тряхнуло. А несколько мгновений спустя послышался нарастающий гул. Женщину занесло в сторону, едва не растянулась на земле. Вернулся водитель и, тяжело дыша, сообщил, что сошла лавина и все машины повернули обратно и что они рискуют застрять в горах. Из окон автобуса повысовывались головы и затараторили наперебой по-осетински. Тох словно из-под земли вырос. Он спокойно произнёс всего несколько слов, и они продолжили путь. Встречные легковушки мигали фарами и сигналили. В горах каждый шорох слышен за полкилометра, а тут хор клаксонов. Сидящий сзади седой мужчина расстегнул верхнюю пуговицу чёрной рубашки и произнёс:

– Это надолго!

Тох перехватил тревожный взгляд женщины и, улыбаясь, возразил:

– Нас это не касается! – И потом седому по-осетински: – Банчай! Замолчи!

Седой оправил на лацкане пурпурное сердечко с фотографией и отвёл глаза.

Впереди образовался затор. Толстяк съехал на обочину и затормозил.

– Приехали! – объявил он. – Вылезайте!

Они покинули автобус и пошли пешком, лавируя между грузовиками. Тох нёс сумку и стрелял глазами по сторонам. На женщину пахнуло ледяным холодом, и она остановилась. В пятидесяти метрах поперёк дороги лежал трёхметровый слой серой массы, от которой, как ей показалось, разило тухлятиной. Несколько человек махали лопатами и ломами. Среди них седой со впалыми глазами. Автоинспектор с жезлом пытался навести порядок на дороге, но безрезультатно. За ним по пятам следовал малый в кирзачах и войлочной шапке и, с подобострастной улыбкой оттягивая двумя пальцами кожу на кадыке, клянчил что-то. Но тот не обращал внимания. На асфальте сидел парень. Лицо его было бледным. Собравшиеся вокруг бабы растирали ему мочки ушей и виски. Однако парень не реагировал. Ещё один, в заляпанной грязью белой рубашке с запонками, бродил среди людей и, качая головой, шевелил синими губами. Седой воткнул лопату в снег, смахнул крюком указательного пальца пот со лба и крикнул ему что-то. Тот продолжал ходить, как безумный. Мужчина спрыгнул с глыбы, подбоченился и повторил сказанное. И тогда к нему приблизилась женщина лет сорока, с глубоким декольте, с поволокой в глазах, и ответила вместо него. Седой сплюнул в сердцах.

Инна наблюдала всё это со стороны, сторожа собственную сумку, пока Тох носился в поисках знакомых, и не могла до конца осмыслить случившегося. Да, лавина слизнула участок дороги протяжённостью в пятьдесят, а то и более, метров. Были жертвы, но не то чтобы всё это её не трогало, – казалось, снимается фильм с лихтвагеном и дигами, с кинооператором в берете, сидящим на тележке возле кинокамеры, и режиссёром с матюгальником в руке, а она участвует в массовке. Однажды женщина уже снималась в каком-то фильме и помнила ощущение киношной суеты. И позднее, когда пришёл Тох с двумя незнакомыми бородачами и сказал, что они пойдут скотной тропой, а она даже не успела удивиться, и двое из них встали рядом, перекинули концы капроновой верёвки через плечи и обмотали вокруг запястий, а посередине верёвки положили кусок доски, чтоб удобнее было сидеть (получилось что-то вроде миниатюрных качелей), усадили её и понесли, а третий тащил сумку, и так они преодолели четыре километра горных тропинок, устраивая привал через каждые полкилометра и меняясь, потому что капроновая верёвка, хоть и прочная, но неудобная, и ребята до крови натёрли ладони, – ей все казалось, что это кино.

Спустившись на трассу, они сели в первую же попутку и добрались до тоннеля, откуда до альпийской зоны было рукой подать.

Длинный тоннель, соединяющий Южную Осетию с Северной, можно сравнить с пушкой, называемой также единорогом. С одной стороны её поддерживает Верхний Рук, а с другой – Нар. Однако до сих пор довольно сложно выяснить, какая часть является казённой, то бишь задней, с винградом, прицелом и фитильным отверстием, а какая – дульной, передней, с жерлом и мушкой. Что немаловажно, поскольку единорог – орудие стационарное, так сказать, мёртвой стойки, предназначенное для метания тяжёлых бомб. Впрочем, вертлюг предполагает изменение положения ствола. Но, думается, не более чем на десять градусов – лафет может не выдержать.

В машине пахло окурками, коими была забита пепельница. Сам пепел затвердел, ссохся. Женщина села впереди, рядом с водителем, рябым малым с папироской в проёме между гнилыми зубами. Он долго косился на неё изумлённо и цокал языком. Женщина попросила его выбросить папироску, что тот выполнил с готовностью, после чего завёл неторопливый разговор. Тох с бородачами уснули на заднем сиденье, и ей пришлось одной выслушивать его откровения. Лысая резина рыжей копейки визжала на поворотах, на кочках трясло так, словно Военно-Осетинская дорога не совместима с понятием «амортизатор». Проезжая Нар, рябой вдруг расчувствовался и дрожащим голосом принялся рассказывать про великого Коста (вон его могила!), про ежегодный праздник в честь поэта с непременным жертвоприношением, а вино рекой, съезжается вся Осетия – и Южная, и Северная, и никогда южане с северянами не бывают так близки, как в эти дни, а в остальные так себе.

– Птицеголовые вообще не жалуют кударцев, – пожал плечами словоохотливый водитель.

Проснулся Тох и процедил сквозь зубы:

– Да жыхыл ныххаш! Прикуси язык!

Рябой опасливо оглянулся и замолчал. Но в это время бородачи тоже продрали глаза и неожиданно приняли сторону водителя.

– Почему ты ему затыкаешь рот, пусть говорит, – сказал один из них, тот, что постарше.

– Я видел их в деле, – отозвался второй, – дерутся они что надо.

И тут рябого прорвало.

– Да, – сказал он, – это правда, согласен! Но не хрена мочить рога, будто мы живём душа в душу! Никто лучше меня не знает, как птицеголовые уживаются с кударцами.

– Не называй их так, у меня мать родом из Алагира, – спокойно произнёс первый бородач.

– У тебя мать из Алагира, – не унимался рябой, яростно крутя баранкой, – а у меня жена дигорка, и я всё равно их буду называть так!

– Дигорцы – не иронцы, – заметил второй бородач, – но дерутся они тоже неплохо. У меня брат из Дигоры, Астан. Мы дрались бок о бок против ингушей в Чермене. Когда меня порезали, он дал мне свою кровь. Мы повязаны навек. И если кто скажет плохое про дигорцев, я его убью!

– Заткнись, малыш, – сказал первый, – голова идёт кругом от твоей болтовни.

– Я по два раза на дню мотаюсь из Цхинвала во Владикавказ, всяко приходится видеть, – продолжал рябой. – Вы, мол, огрузи-нились вконец – это они нам, грузинским осетинам, – половину слов позаимствовали у них, да и места, дескать, лучшие забили на наших базарах, цены опустили ниже некуда. А сами задницы лижут русским.

– С грузинами у нас счёт особый, – зевнул малыш.

– Среди грузин тоже есть хорошие люди, – возразил старший.

– Хорошие люди есть везде, – глубокомысленно заявил рябой. – Мы, например, всю жизнь прожили в Гори, – и обращаясь к женщине, – это город в Грузии, где родился Сталин. Так вот, мы прекрасно ладили с грузинами, пока не припёрся Гамсахурдиа и не стал орать на каждом углу, что осетины – гости в Грузии и пусть убираются в свою Осетию. В конце концов, нас турнули оттуда. Пришлось бросить всё – дом, хозяйство, фруктовый сад. А когда началась заварушка, в Тквиави убили племянника. Сначала поиздевались над бедным парнем, крепко поиздевались. Так, что даже матери запретили смотреть на него, ни разу гроб не открыли. Сестра накануне похорон рассудком тронулась. И всё на мою голову.

– С грузинами у нас особый счёт, отец! – повторил малыш.

– Приехал я во Владикавказ, прописался к свояку. Через неделю прихожу в собес и прошу пособия как беженцу, говорю, помогите, братья, семью нечем кормить. А они мне – шёл бы ты подобру-поздорову, гуыржиаг! Сволочи! Какой я гуыржиаг! Послушай, сестра, я знаю, ты едешь хоронить мужа, но я скажу тебе одно: мы никудышная нация! Только за столом – братья, а так готовы друг другу глотки грызть. И не говорите мне ничего про грузин…

Женщину мутило. Она была сыта по горло разговорами. К тому же в ноздри бил ядрёный запах окурков и пота. В длинном тёмном тоннеле, где с потолка текла вода, а встречные грузовики слепили глаза и норовили размазать их по стене, стало совсем худо, и женщина попросила остановиться. Однако рябой сказал, что в тоннеле запрещено останавливаться. Тогда она опустила стекло и, ловя ртом густые выхлопные газы, высунулась наружу. За тоннелем открылся потрясающий пейзаж с зелёными холмами и серпантином дороги, а воздух был такой чистый, что одного вдоха хватило бы на всю жизнь. Женщина вдруг ощутила, как мгновенно изменились масштабы мира и человеческих страстей, и то ли от холода, то ли от усталости, у неё потекли слезы.

– Здесь начало нашей Осетии! – виноватым голосом произнёс рябой и включил третью скорость.

Они подъехали к распахнутым воротам и остановились. Во дворе толпились люди. Двери двухэтажного деревянного дома с крытой верандой были распахнуты настежь. Слышался плач и причитания. Под дубом на скамейке сидели старики в бухарских шапках и парадных царских сапогах. Подрагивающие ладони покоились на набалдашниках массивных палок. У ворот собралась молодёжь и негромко переговаривалась. Возле калитки к забору была прислонена полированная крышка гроба с золотыми крестами по бокам.

В глубине двора засуетились, и через некоторое время их вышли встречать. Между тем Тох попытался сунуть несколько сотенных купюр в карман рябому, но тот категорически отказался от денег. Тогда он предложил ему зайти в дом и утолить голод с дороги, на что водитель ответил, что торопится, а на похороны непременно придёт.

Женщина с трудом вылезла из машины, придерживая живот, отошла к забору, и её вырвало. Из дома выскочили плакальщицы в чёрных платках, приблизились к ней, омыли лицо родниковой водой и напоили. Женщина удивлённо пялилась на них.

– На каком месяце? – спросила старуха в переднике и в мужских башмаках на толстой подошве и осторожно вытерла белым вафельным полотенцем красные глаза гостьи.

– Скоро рожать, – ответила она.

Старуха обняла её и поцеловала в самые губы.

– Ничего не бойся, – сказала она, двигая вставной челюстью, – тут все свои.

Женщина отпрянула назад – у старухи дурно пахло изо рта.

– Пойдём, дочка, я тебя познакомлю с родными.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.