Владимир Стрельцов
Кирие Элейсон. Книга 6. Его высочество Буриданов осел.

КИРИЕ ЭЛЕЙСОН. КНИГА 6. ЕГО ВЫСОЧЕСТВО БУРИДАНОВ ОСЕЛ

Пролог

Лязг отворяемых железных засовов – и пребывавший в сонном оцепенении узник проворно вскочил на ноги и тревожно уставился на дверь. Слишком много дней провел он в этой темнице, слишком выверенными были действия его стражи все это время, чтобы теперь оставаться спокойным. Его посещали лишь один раз в день, ровно в полдень, чтобы принести скудную, всегда одинаковую тюремную трапезу в сопровождении кувшина сильно разбавленного кислого вина. Свою еду он делил на две порции, первую часть съедал немедленно, вторую тревожил не ранее, чем зайдет солнце и его темница погрузится в долгий непроницаемый мрак. Но сегодня солнце еще не зашло, его ужин дожидался своей участи на приземистом и трухлявом от времени и сырости столе, а дверь в его узилище открывалась уже второй раз за сутки. Чем иным, кроме как чрезвычайными для него обстоятельствами, это могло быть еще вызвано?

Возможно, сегодня его ужин так и останется нетронутым, узник даже с каким-то сожалением бросил взгляд на разломанную краюху хлеба и опорожненный наполовину кувшин. Кто знает, увидит ли он новый день? А вдруг сегодня его участь, напротив, изменится к лучшему? И он будет прощен, освобожден и не далее как уже этим вечером, обозревая красоту заходящего солнца, с наслаждением, медленно и смакуя, начнет расправляться с куском жареного мяса с кровью, запивая его терпким поличиано. И с гордостью вспоминать о мужестве, с которым он проводил свои долгие дни в заточении. О, сколько было этих дней! Едва оказавшись здесь, он начал вести им счет, царапая найденным камнем стену под узким окном, и десятки раз за день пересчитывал число этих самых царапин. Поняв, что прогулки ему не будут позволены, он заставлял бодриться свое тело, по нескольку десятков раз спускаясь и поднимаясь по лестнице, которая вела от входа в темницу до его ложа. Еще он взял себе за правило в день читать не менее пяти глав Священной Библии, причем старался запоминать наиболее яркие фрагменты, тем самым тренируя мозг, параллельно с очищением души. В стараниях своих он дошел уже до книг пророков и теперь, слыша шум отворяемых дверей, печально и искренне недоумевал, отчего Господь не пожелал дать ему время постичь истину Евангелия?

Естественно, что по сотне раз в день он мысленно прокручивал время назад и до боли в голове пытался понять причины и истоки своего крушения. Почти каждую ночь сны возвращали его в то блаженное время, когда он был повелителем многих судеб людских и много что было подвластно его деснице. Читал ли он в то время Библию? Отнюдь. В гордыне своей он насмехался над монахами с их наивными взываниями к справедливости и охотно находил жизненные опровержения приводимым библейским наказам. Вкушая хлеб и вино на господском столе, понимал ли он тогда настоящую им цену? Смешно, конем своим в запале охоты он не единожды и не раздумывая давил урожай презренных колонов и лил вино, словно воду, на головы блудниц, деливших с ним ложе. Ценил ли он время свое? Снова нет. За круговертью дней не находилось места размышлениям о спасении души: жажда новой власти, новых земель, больших денег затмевала в его разуме все и заставляла его продолжать эту бессмысленную гонку стяжательства и честолюбия среди узкого круга сильных мира сего, к которому он когда-то принадлежал.

Но где теперь вся сверкающая мишура этого мира? Где все эти шумные пиры, где лживые ласки продажных прелестниц, на что ему теперь без устали чеканящееся по всему свету золото, к чему привели его все эти хитроумные интриги за земли и короны? Вот уже несколько месяцев, как он тщетно пытался понять, где именно находится его бренное тело, в чьих неведомых руках судьба его, заложником чьих дьявольских страстей он стал, и эти размышления для него стали важнее всех прочих. В первые дни заточения он настойчиво пытался добиться хоть слова от тюремщиков, приносивших пищу, но те исполняли свои обязанности слишком ответственно и не вступали с ним в беседу, а одежда их никоим образом не выдавала их принадлежности ни к их конкретному хозяину, ни к местности. Разум узника подсказывал ему версии вероятные и не слишком, а окно располагалось слишком высоко, чтобы увидеть краем глаза окружающий его мир. На несколько часов, бывало, он замирал, боясь за биением своего сердца не услышать редкие звуки, раздававшиеся снаружи стен. Иногда он слышал колокольный звон церквей, но разве этот сладостный звук мог подсказать, хотя бы приблизительно, где он?

Сегодня он узнает все. Пасьянс всех его размышлений будет разложен. Он понял это, увидев, что к нему направляется целая группа людей с факелами в руках, а в центре группы шел человек в богатом платье. Первоначальное чувство острого страха, от которого подгибаются ноги и туманится сознание, постепенно исчезало, узник с радостью отметил про себя отсутствие у вошедших оружия. Все свое внимание он сосредоточил теперь на высоком госте и ждал, когда лицо визитера попадет в солнечный лучик, падавший на лестницу из окошка. Вот лицо вошедшего озарилось светом, и несчастный узник, издав страдальческий и в то же время торжествующий стон, бросился к нему и, растолкав безучастную стражу, шедшую впереди, упал к ногам посетителя:

– Ты? Ты! Аллилуйя, аллилуйя, слава тебе, Боже! Это ты!

*****

Эпизод 1. 1688-й год с даты основания Рима, 14-й год правления базилевса Романа Лакапина

(июнь 934 года от Рождества Христова)

– «Благородному киру и славному милесу Альбериху, сыну Мароции, именующему себя принцепсом римлян, а также всем жителям богоспасаемой древней столицы Империи, где святые апостолы Петр и Павел завершили свой земной путь, всем мирянам и клирикам императоры Константинополя желают здравия и мира. Во имя Господа нашего Иисуса Христа и Отца Его и Святого Духа.

Мудрый сын радует отца, и нежно любящий отец восхищается разумом сына, ибо Господь дарует ум, когда настает пора говорить, и добавляет слух, чтобы слышать. От него сокровище мудрости, и от него обретается всякий дар совершенный. Он возводит на трон базилевсов и вручает им власть надо всем. Да пребудет Господь наш, чье царство вечно и несокрушимо, указующим путь для избранных Тобой повелителям народов Твоих, и да будет блюстительство лика Твоего на них, а слух Твой да будет склонен к их молитвам. Пусть охраняет их рука Твоя, и пусть они царствуют ради истины, и пусть ведет их десница Твоя. Пусть направляются пути их пред Тобою, дабы сохранять заповеди Твои. Да будет осенен корень рода их кроной плодородия, и тень плодов их пусть покроет царские горы, так как благодаря Тебе царствуют базилевсы, славя Тебя в веках ¹.

В заботах о сохранении рода нашего, о приумножении чести и славы престола Ромейской империи, о благоденствии народов, подвластных Константинополю, мы, волею Господа истинные самодержцы и благочестивые базилевсы, проводим без устали дни свои и с пристрастием внимаем всем прошениям от добрых христианских владык, соседствующих с нами в этом мире. Будь уверен, принцепс Рима, твое предложение взять в жены нашу любимую дочь Агафью мы приняли со всем достоинством, которого ты заслуживаешь. Услышав о последних событиях, случившихся в ставшей тебе подвластной столице, о судьбе твоей матери – да будет Господь ей один строгий судия! – о коварстве римлян, о стеснениях, претерпеваемых теперь епископом Рима, мы осознаем, сколь зыбка твоя власть, сколь много в ней от козней врагов христианских, сколь тяжела будет ноша на плечах нашей любимой дочери, если на твое прошение мы решимся ответить согласием. Уверься, однако, в том, что не возможные испытания на жизненном пути нашей дочери определили наше решение, но наше обещание ее руки Аргиру², достославному эпарху³ нашей богоохраняемой столицы, которое мы предали оглашению ранее, чем прибыли к нам твои слуги.

Прими послание наше, как безусловное свидетельство нашей любви и покровительства тебе, сенатор и принцепс, как уверение в бесконечных молитвах наших пред Господом за судьбу священного Рима, за души христиан, нашедших в граде сем свой кров и пищу. В духе евангельской любви, смирения и разумения, сохраняя верность догматам и канонам, с взаимным уважением, Роман, благоверный император и правитель ромеев, порфирородный император Константин, симбазилевсы Стефан и Константин. Среда, второго числа, месяца Юноны⁴, седьмого индикта⁵, год от сотворения мира сего 6442-й⁶».

Римский посол Бенедикт, румяный и добродушный толстяк, закончив чтение, отступил на шаг от кресла принцепса и втянул голову в плечи, опасаясь яростной вспышки гнева своего повелителя. Но ее не последовало, взгляд принцепса скользил поверх головы Бенедикта, устремляясь через окна дворца в сияющее небесное море, туда, где за морями и горами скрывался высокомерный Константинополь.

– Сын Мароции… Наверное, я обречен до конца дней своих слышать это, – тихо проговорил себе под нос Альберих. Его слова услышал только Кресченций, сидевший по правую руку от принцепса.

– Может быть, мы были неправы в своем выборе, когда предпочли Агафью Софье, вдове симбазилевса Христофора? Понятно, что Софья уже немолода, но…

– Дело не в возрасте, мой друг. Одно дело жениться на родной дочери императора Романа, за кем власть и кто даже законного базилевса Константина Порфирогенета теперь, как видишь, упоминает в документах на ступень ниже себя. И совсем другое дело жениться на его снохе, дочери какого-то Никиты-славянина⁷. Какая будет польза Риму от этого брака?

– Тогда, быть может, имеет смысл вернуться к прежнему варианту брака. Тому самому…

– Который устраивала моя мать. Ты говоришь со мной как с ребенком, Кресченций. Все уже свершилось, и прошлого не вернуть. Как не вернуть идею моей матери о браке Константина Лакапина на моей сестре Берте.

– Отчего же?

Альберих недовольно фыркнул.

– Похоже, вы спали во время речи посла, Кресченций. За всем этим пустым многословием разве укрылись от вас перемены в отношении Константинополя к нам?

Кресченций выпрямился в своем кресле. Еще не ясно, как изменился Константинополь по отношению к Риму, а вот характер Альбериха за полтора года действительно приобрел новые черты.

– Скажите, отец Бенедикт, по-вашему, с чем связано такое решение базилевса?

– О, благородный и могущественный принцепс Рима, смею ли я, ничтожный червь, высказывать свое мнение о делах и настроениях великих владык?

– Не только смеете, но и должны, если считаете себя верным слугой моим и рассчитываете впредь на мое покровительство.

Бенедикт, монах одного из монастырей в Кампанье, на мгновение задумался, но только лишь затем, чтобы придать будущей речи своей изящную, насколько возможно, форму. Причины произошедшего ему были предельно ясны. Больше года он провел в Константинополе и стал свидетелем занятной метаморфозы, приключившейся в политике византийского двора. Все начиналось на высокой ноте, император Роман с великой радостью принял благословение от юного папы Иоанна, брата Альбериха, на утверждение патриархом Константинопольским еще более юного, чем папа, Феофилакта Лакапина, младшего сына не в меру плодовитого базилевса. Само собой разумеется, что матримониальные планы Рима также получили высочайшее встречное одобрение, никаких Аргиров на босфорских просторах и близко тогда не возникало. Бенедикт слал в Рим письма об успехах своей миссии, и Альберих уже начал готовить к приезду невесты свой дом возле церкви Апостолов на Широкой улице, как вдруг…

– Этой весной, незадолго до моего отъезда в Рим, ко двору базилевса Романа прибыло посольство лангобардского короля Гуго…

– Довольно! Можете далее не продолжать, отец Бенедикт. Я так и думал.

– Но чем послы Гуго смогли привлечь на свою сторону базилевса? – спросил Кресченций. – Золотом вряд ли, после его похода на Рим прошлым летом он до сих пор, по слухам, не рассчитался с наемниками. Может быть, он предложил базилевсу брачный союз Агафьи со своим сыном Лотарем?

– Этого не было, сенатор, – скромно и тихо заметил Бенедикт.

– Тогда чем же?

– Клятвенным обещанием разделаться с узурпатором Рима и заставить Его Святейшество короновать себя императором, – за Бенедикта ответил сам Альберих.

– Да, принцепс. Ваша мудрость…

– Сейчас не до этого, отец Бенедикт. Скажите лучше, давал ли Гуго через своих послов какие-либо обещания по срокам?

– Мне об этом неизвестно, принцепс. Но зато мне известно, что Константинополь обещал королю Гуго помощь своим флотом и войском, и это должно вселять в сердце короля большую надежду.

Альберих и Кресченций переглянулись меж собой. Степень новой угрозы, поднимавшейся над Римом, трудно было переоценить. На долгое время в приемной зале воцарилась тишина, никто не смел нарушить размышления принцепса. Никто, кроме одного…

– Брат мой, как же теперь быть с приготовлениями вашего дворца? – раздался голос слева от Альбериха.

– Ваше Святейшество, – в голосе Альбериха ясно чувствовалось раздражение и сарказм, – предстоящая осада Рима и все проблемы, связанные с ней, мне представляются куда более насущными, чем вопросы убранства спальни и зимней комнаты невесты. Впрочем, возможно, на сей счет есть другие мнения?

– Вы полагаете, мой брат, что прошлогоднее поражение короля не остудило его пыла?

Прошлой весной, едва просохли дороги, ведущие в Рим, Гуго, истомленный жаждой мести и до зубного скрипа алчущий императорской короны, вновь объявился под стенами Рима. Атака его воинов была стремительной, Гуго кощунственно атаковал Рим в том самом неохраняемом месте крепостной стены, возле ворот Пинчио, где защищать город обещал сам апостол Петр. Эту легенду Гуго услышал во время своего предыдущего, столь плачевно закончившегося, визита в Рим, и он, прожженный циник, понадеялся на набожную легковерность римлян. Однако Альберих выказал себя в тот день не меньшим прагматиком. Не осмелясь тревожить апостола своими мольбами о заступничестве и отвлекать его тем самым от приема в рай новых христианских душ, Альберих ответил внезапной контратакой, колонны его милиции выскочили за пределы крепости еще до того, как к ним приблизились верные Гуго войска. В отличие от своего короля, лангобарды и бургундцы с трепетом пали ниц перед римским воинством и впоследствии уверяли, что ясно видели впереди колонн противника апостола на белом коне. Не добившись успеха в молниеносном штурме, Гуго перешел, как водится, к долгой, нудной и неумело организованной осаде. Просидев под стенами Рима все лето, попробовав на зуб крепость Фламиниевых, Соляных и Тибуртинских ворот, загубив несколько сотен чужих жизней и в очередной раз истощив казну, Гуго убрался в Павию, черный от горечи и гнева. Не в силах отомстить самому Вечному городу, он этой весной хищническим образом прибрал к рукам древние папские владения, заняв Равенну и Пентаполис.

– Мне лично непонятна настойчивость короля. Неужели он рассчитывает, что может принудить меня… Святую кафолическую церковь короновать его императором после всего того, что он сделал?

Альберих не удостоил ответом своего тиароносного брата. Причина настойчивости Гуго была ему слишком хорошо известна. Но только ему, Кресченцию и тетке Теодоре. Только эти четверо, включая короля, знали, что Мароция все еще жива.

– Как сможет он теперь стоять передо мной, смотреть в глаза сына той женщины, которую он убил, и еще при этом требовать что-то? – папа Иоанн меж тем ударился в пространные рассуждения. – Да разве сын, любящий свою мать, посмеет что-либо сделать для ее убийцы? Даже если ему будут угрожать смертью! Да разве любящий сын посмеет каким-либо образом причинить зло своей матери, причинить зло самой памяти о ней?

Альберих резко вскочил со своего кресла и стремительно подошел к окну. Все присутствующие с удивлением посмотрели вслед принцепсу. Все, кроме Кресченция, взгляд которого в сторону Альбериха был сочувственно-встревоженный. Он понимал, что слова Иоанна разбередили плохо заживающие раны на сердце Альбериха.

– Полноте, Ваше Святейшество, – Кресченций пришел на помощь своему другу, – или вы забыли, что Гуго, стремясь попасть в Рим, пошел на оговор своей собственной матери, публично признав ее детей от брака с Адальбертом Тосканским незаконнорожденными и нагулянными где-то на стороне? Не всем дано иметь такое широкое сердце, как у вас, Святейший.

Альберих вернулся на место, совладав с эмоциями и вновь настроив себя на деловую волну. Первым же распоряжением он приказал придворным оставить его наедине с папой и своим ближайшим соратником. Едва слуги закрыли за собой дверь, Альберих не терпящим возражений тоном приказал Его Святейшеству проследовать в свои покои, размещавшиеся по соседству с приемной. Папа Иоанн безропотно повиновался.

– Нет, в нем совсем ничего нет от Теофилактов, – неосторожно брякнул Кресченций, глядя вслед удаляющемуся понтифику. Румянец на щеках Альбериха мгновенно вспыхнул.

– Уничижительно говоря о моих родственниках и предках, вы на самом деле и в первую очередь оскорбляете меня, мессер.

– О, простите меня, мой принцепс. На самом деле я хотел сказать…

– Давайте оставим эту тему, Кресченций. Вернемся к делам нашим. Какие меры нам следует предпринять, чтобы ослабить врага своего? Можем ли мы отозвать благословение Святого престола на патриаршество юного Феофилакта Лакапина?

– Даже если это возможно – в чем я лично сомневаюсь, ибо на руках базилевса есть отныне папское бреве, – но даже если такую возможность предположить, все это будет чревато слишком серьезным конфликтом с Константинополем, – ответил Кресченций, – боюсь, что тогда мы не можем рассчитывать на какие-либо альянсы с греками. Хотя, с другой стороны, вероятность подобного хода событий, считаю, надо оставлять в поле зрения базилевса, он должен знать, что в худшем случае мы вольны будем поступить именно так.

– Мой друг, как всегда, дает Риму мудрый совет.

– Благодарю вас, мой принцепс. Что касается Гуго, то как иначе еще можно нанести вред своему врагу, как не с помощью других его недругов? На наше счастье, у Гуго таковые не переводятся.

– Да, римские уроки его ничему не научили, на его надменность и высокомерие жалуется даже его свита.

– Полагаю, что только своим детям, Лотарю и Умберто, да еще этой жабе Манассии король может по-настоящему доверять. Даже его родной брат Бозон теперь имеет на него зуб за отобранную Тоскану.

– И это прекрасно, Кресченций. Но все же главными врагами для Гуго являются король Птицелов и Беренгарий Иврейский.

– Навряд ли последний сейчас будет предпринимать что-либо против Гуго. Он ведь теперь женат на Вилле, племяннице короля.

– И дочери того же Бозона. Так что едва ли Беренгарий считает себя связанным с королем какими-то узами семейственности. Другое дело, что для открытого противостояния с Гуго он действительно не готов. Пока не готов.

– На то, что Беренгарий призывает на голову Гуго все казни египетские, я готов поставить золотой солид.

– Я не приму вашу ставку, Кресченций, но я готов ее поднять, по меньшей мере, в сотню раз.

– Значит, остается тевтонец Генрих. Но и ему нужен повод для действий.

После некоторого раздумья Альберих возобновил беседу.

– Полагаю, что нам следует организовать посольскую миссию как ко двору Беренгария, так и ко двору Птицелова. Беренгарий обрадуется лишней возможности исподтишка насолить королю. А к Генриху Птицелову мы доставим письмо от нашего Святейшества, – Кресченций при этих словах ехидно улыбнулся, – в котором основной темой прозвучит наша просьба о защите прав веронского епископа Ратхерия, которого Гуго лишил митры в угоду своему племяннику Манассии. В то же время в письме – нет, лучше на словах! – мы озвучим желание Церкви увидеть Генриха в качестве паломника в Риме и допустим намек о возможном более тесном общении с королем тевтонцев. Намек, не более того, ибо я десять раз предпочту иметь дело с Гуго, нежели однажды встретиться на бранном поле с германцами. Прошлой весной Птицелов в Тюрингии наголову разбил полчища венгерских язычников⁸, и до нас дошли слухи о великой доблести, проявленной его воинами, а о настроениях, царящих при его дворе, красноречивее прочего говорит тот факт, что сразу после битвы германские кнехты подняли своего короля на щит и провозгласили отцом и императором германцев.

– Это же ничего не значит.

– Это говорит о настроениях в Кведлинбурге, о мыслях самого Птицелова.

– Хорошо. Но почему вы выбрали именно Верону?

– Потому что лишенный митры Ратхерий по-прежнему обласкан признанием местных горожан за бойкий и дерзкий слог. Потому что светский сеньор Вероны, граф Мило, по старой памяти предан Беренгарию Иврейскому, внуку своего дражайшего сюзерена, и чувствует свой долг перед ним, так как однажды не смог защитить его деда. А это значит, что у Беренгария будет сильное искушение исподволь поддержать мятеж в Вероне. С другой стороны, влияние маркиза Иврейского сдержит аппетиты германцев и не позволит им пойти дальше границ Веронской марки.

– Прекрасный ход, Альберих. Признаться, последний раз столь хитро и умело закрученные интриги я наблюдал только в исполнении…

– Я понял тебя, Кресченций, ни слова более.

– Кого вы предполагаете направить с посольством?

– Полагаю, отец Бенедикт достойно справился со своей миссией в Константинополе, его рассудительность и осторожность будут как нельзя кстати при дворе Беренгария Иврейского.

– Отчего же вы не направите сего достойного монаха в Кведлинбург?

– Туда мы направим еще одного достойного представителя бенедиктинской братии. Отец Лев будет нам исключительно полезен, ведь он давно ведет дружескую переписку с неким Фридрихом⁹, а тот, в свою очередь, является правой рукой Хильберта, архиепископа Майнца. Отцу Льву будет оказана соответствующая протекция.

– Что сделаем мы, если Господь не услышит наши молитвы и миссии святых отцов не увенчаются успехом? Как мы поступим, если Гуго окажут помощь греки?

Альберих ответил после долгой паузы. Надо сказать, что он сознательно взял себе за правило говорить медленно, заранее обдумывая свои фразы. Ни одно слово, в его понимании, не должно быть лишним, ни одна фраза не должна быть пустой. Даже в приватной беседе с преданным другом.

– Я думаю, мы найдем чем занять греков. А заодно свяжем руки еще одному бастарду Гуго, чтобы у того и в мыслях не было кроме как защищать свой воровски украденный бенефиций.

– Кого вы имеете в виду, принцепс?

– Мессера Теобальда Сполетского.

Все имеет свое начало – мелкое и масштабное, великое и позорное. Сдвиг маленькой снежинки порой приводит к горной лавине, сметающей все на своем пути. И необъятная Вселенная, говорят, когда-то имела пространство меньше, чем точка в конце этого предложения. И ведь надо же было кому-то эту точку потревожить! Разговор, состоявшийся жарким июньским днем 934 года в стенах дворца на Ватиканском холме и преследовавший цель разбудить интриги против своего конкретного сиюминутного врага, на самом деле дал ход тектоническим преобразованиям на карте средневековой Европы. И что из того, что сами собеседники и их потомки станут впоследствии основными противниками этого необоримого процесса создания новой великой державы?

Эпизод 2. 1688-й год с даты основания Рима, 14-й год правления базилевса Романа Лакапина

(июнь 934 года от Рождества Христова)

Наши современники наверняка посчитали бы Альбериха-младшего слабым управленцем, узнав, сколь много рутинных дел он замыкал на собственной персоне, не доверяя своему окружению. Однако в данном случае поведение молодого государя было полностью оправданным. Важность предстоящих миссий ко дворам северных государей была такова, что их детализацию невозможно было поручить кому-то постороннему. Альберих со всей тщательностью подошел к составлению писем Беренгарию Иврейскому и Генриху Птицелову, а своих послов без преувеличения десятки раз заставил слово в слово повторить те фразы, места которым, в связи с их деликатностью, в письмах не нашлось.

В том, что его послы будут допущены к приватной беседе с Беренгарием и Генрихом, он ни минуты не сомневался. Монахи и пилигримы, колесившие между городами и уделявшие особое внимание Риму, сообщали, с каким нескрываемым злорадством европейские монархи встречали весть о крушении надежд короля Гуго. История о его бегстве из Рима очень быстро превратилась в анекдот, и не один властитель, услышав, как именно заносчивый Гуго потерял корону Великого Карла, покатывался от хохота и пел здравицы новому римскому правителю. Но одно дело – поднять соседнему самодержцу настроение, и совсем другое – заставить его предпринять нужные Риму действия. И при всем этом постараться не обременить себя чрезмерными обещаниями им; джинн алчности этих государей, однажды выпущенный на волю, потом обычно крайне неохотно возвращается в кувшин.

Обозначив основные векторы римской политики на севере Италии, Альберих в скором времени переключился на южные области Апеннин. Здесь предстояла не менее сложная задача: разбудить аппетиты и мятежные настроения среди лангобардских вассалов Византии, правителей Беневента, Капуи и Салерно. Проводником политики Рима, по замыслу Альбериха, должен был стать Мастал Фузулус, граф Амальфи. С некоторых пор этот граф стал одним из самых желанных гостей Вечного города. Выгодно сдав Риму в аренду Обезьяний остров вместе с полуразрушенным замком, этот граф проявил себя завидным дипломатом, за все время ни разу не поинтересовавшись о целях Альбериха в отношении этого острова и все личные рассуждения на эту тему оставляя при себе. С графом Масталом, далеким предтечей флорентийских банкиров, можно было иметь любое сложное дело, в своих переговорах с лангобардскими князьями он скажет ровно то, что нужно.

Мессер Мастал Фузулус, правитель вольного города Амальфи, был старшим сыном Манзуса Фузулуса, с началом правления которого маленький город на добрых двести лет стал, пожалуй, чуть ли не крупнейшим портом Италии, прежде чем сдался под напором хищных конкурентов из Генуи и Венеции. Достаточно сказать, что еще задолго до венецианцев Амальфи имел свои торговые колонии не только в Константинополе и Антиохии, но также в портах Магриба и мавританской Испании. Глухие упреки со стороны церкви и христианских владык в торговле с неверными амальфитанские правители обычно пропускали мимо ушей, прекрасно понимая все лицемерие подобных порицаний. Близость к Сицилии, где арабы хозяйничали уже почти полвека, позволяла Амальфи оперативно, насколько позволяли тогдашние морские пути, насыщать итальянские рынки товарами с Востока. В этом плане они раз за разом оставляли с носом своих главных конкурентов, византийцев из Бари, которые вели торговлю с арабами исключительно транзитом через Константинополь. Их товары доставлялись в Италию дольше и стоили дороже, вследствие чего амальфитанские негоцианты не испытывали недостатка в заказах.

Пройдет еще полвека, и быстро усилившаяся и агрессивно ведущая свою политику Венеция нанесет Амальфи серьезнейший удар, добившись от Византии особых привилегий для собственных купцов. От этого удара, сопровождаемого вторжением в Южную Италию норманнов и новым витком ослабления ромейской державы, Амальфи так до конца и не оправится.

Ну а пока граф Амальфи, сорокалетний мужчина с редкими для того времени приятными манерами и предупредительным поведением, мог на равных разговаривать с принцепсом Рима и выторговывать будущие дивиденды для себя лично и для своего города. Готов ли Рим и Святой престол предоставить для Амальфи особые привилегии торговли? Прекрасно. А готов ли Вечный город закрыть свои рынки для пизанцев и венецианцев? Еще лучше. А для Лукки? Совсем хорошо. Что может обещать принцепс южным князьям за старания? Земли Сабины, сейчас принадлежащие Теобальду Сполетскому? Ой, простите, мы помним, что вы имеете на них полное право и, стало быть, вольны распоряжаться ими. И вы хотите, чтобы князья в итоге стали буфером в ваших возможных конфликтах с североитальянскими феодами? Ах, как это мудро, принцепс.

– Полагаю, что предложение Рима будет с благосклонностью принято славными братьями Ландульфом и Атенульфом. Сможет ли к их союзу присоединиться достопочтенный герцог Гваямар?

– Если воинственный дух князей Капуи и Беневента, героев Гарильянской битвы, со временем никуда не испарился, то насчет Гваямара Горбатого ничего обещать не могу, принцепс. Сей герцог устал от войн и не так давно заключил мир с греками, отказавшись от своих претензий в Апулии.

– Может, это и к лучшему, достопочтенный граф Мастал. Ввязывать в эти дела Константинополь мне совсем не хочется.

«Пока еще есть возможность с ними договориться», – мысленно добавил Альберих. Итог его переговоров с графом Амальфи его полностью устроил, но существовала еще одна тема, самая деликатная, которую Альберих оставил под занавес.

– Мессер Мастал, как обстоят дела с нашей арендой острова Искья? Все ли в порядке, вовремя ли вам платят мои люди?

– Хвала Господу, у нас нет претензий по сделке. Но у меня есть письмо к вам от вашего слуги, брата Маттео.

Альберих нахмурился, это было явное нарушение предписаний, выданных им доверенному монаху Маттео: никаких передач писем с посторонними людьми, кем бы они ни были, все новости с Обезьяньего острова Маттео должен докладывать лично. Проницательный глаз графа Амальфи подметил недовольство властителя Рима.

– Вам не на что гневаться, принцепс. В этом письме брат Маттео сообщает о своей болезни. Опасаясь скорой воли Господа, он просит прислать ему замену.

Альберих прочитал письмо и погрузился в размышления. Легко сказать – замену! Где найти такого слугу, которому можно было бы доверить свою самую страшную тайну, которого нельзя было бы ни подкупить, ни разговорить, ни запугать, ни соблазнить?

– Последний раз я видел брата Маттео прошлым летом. Странно, он ни словом не обмолвился о своих проблемах, вид у него был самый что ни на есть цветущий.

…Прошлым летом брат Маттео приехал в Рим, сопровождаемый усиленной стражей. Альберих встретил его возле монастыря Святой Марии, расположенного совсем рядом с его домом. Вместе с Альберихом была только Теодора, его тетка и супруга его ближайшего соратника. Принцепс Рима заглянул внутрь носилок, где сидела испуганная кормилица с младенцем на руках. Откинув ткань пеленок, он долго рассматривал личико ребенка с прилипшими ко лбу черными колечками волос.

– Когда она повзрослеет, ее лицо выдаст нас, – Теодора, стоявшая рядом и также разглядывавшая ребенка, озвучила вслух то, что Альберих сказал уже про себя.

– На все воля Господа, моя донна. Вас же я попрошу, чтобы сестра моя в стенах монастыря была окружена заботой и занята обучением, – Альберих постарался сделать особый акцент на словах «сестра моя».

Обернувшись к монаху Маттео, он спросил:

– Пожелала ли Она дать имя ребенку?

– Да, мой кир. Она попросила назвать ее Бертой.

Теодора громко хмыкнула за спиной принцепса.

– У нее уже есть Берта, – сказала она.

– Но у них разные отцы, – ответил Альберих.

– Зато бабки одни и те же, – съязвила Теодора. Альберих даже не улыбнулся, и Теодора поспешила убрать со своего лица саркастическое выражение.

– Такова Ее воля, и я намерен исполнить ее. Не раскрывая родства, пусть старшая Берта приглядывает за младшей, пусть они растут вместе.

– Так проще будет и наблюдать за ними, – поддакнула Теодора и снова осеклась, так как племянник наградил ее суровым взглядом.

Альберих снова повернулся к брату Маттео.

– Правильно ли мы сделали, забрав у нее ребенка?

– Уж и не знаю, ваша милость, – ответствовал монах, – во всяком случае, я лично услышал от нее в свой адрес такое, что не пожелаешь злейшему врагу. Как вы думаете, способен ли Его Святейшество снять с меня проклятие, учитывая то, что он приходится…

– Если только не называя имен, брат Маттео. А лучше всего всегда и обо всем просить Господа лично.

– Но ведь отцы церкви на то и поставлены, чтобы быть перед нами заступниками и посредниками в общении нас, рабов сирых, с Небесным Отцом нашим.

– Мысли отцов церкви порой заняты чем угодно, только не заботой о душах ваших. Отчего вы полагаете, что ваша собственная молитва не будет услышана Господом лучше, быстрее и без искажений?

– Наш разум скуден знаниями.

– Здесь знаний не нужно, брат Маттео, ибо Отец наш Небесный наперед нас знает наши чаяния и нужды и знает лучше нас самих, сколь сильно наше раскаяние в грехах и насколько наши просьбы нам действительно необходимы…

И вот теперь, Альберих, вспоминая прошлогодний разговор, мысленно укорял себя за то, что не позволил брату Маттео должным образом очистить тогда свою душу от проклятия. По всему выходило, что молитвы монаха услышаны почему-то не были – без надлежащего заступничества церкви проклятие продолжило свое действие и теперь грозило отправить верного монаха на тот свет.

Альберих снова вздохнул. В ответ на это граф Амальфи расшаркался в поклоне. Принцепс Рима вздрогнул, он за время своих размышлений совсем позабыл о присутствии гостя.

– Да, да, благородный мессер Мастал, прошу меня извинить…

– Сенатору и принцепсу римлян не за что извиняться. Скорее я должен просить прощения у вас, отняв столько драгоценного времени. Прошу разрешить мне удалиться, но прежде у меня к вам один маленький, совсем ничего не значащий вопрос.

Альберих с любопытством и некоторой тревогой поднял на него глаза.

– Ваши просьбы относительно наших дел в Сабине могут иметь больше шансов на успех, если будут подкреплены усилиями с моря. Как посмотрит Рим, если порты лангобардского короля будут атакованы кораблями без присутствия на них Священного Распятия?

Первый раз за всю аудиенцию легкая тень улыбки пробежала по лицу Альбериха.

– Рим расценит это как кару небесную королю, уличенному в лжесвидетельстве, прелюбодеянии и непочтительности к престолу Апостола Господня. Народы же тех городов пусть восполнят свои возможные потери, пригласив в порты свои негоциантов трудолюбивых, неалчных и потому куда более заслуженных.

Мастал Фузулус вложил в новый поклон всю свою благодарность, подобострастие и удовлетворение от совершенной сделки.

– С моей стороны было бы крайне непочтительно, отняв у вас время и озадачив проблемами, не предложить в качестве компенсации небольшой дар от благодарного города Амальфи.

Альберих на сей раз улыбнулся почти беззаботно.

– В сицилийском порту у неверных мои люди выкупили совершенно восхитительное дитя баскского народа. Ей всего пятнадцать лет. Уверен, она послужит на благо вашему дому и на усладу вашему телу.

Альберих поморщился.

– Не беспокойтесь, принцепс. Этот цветок еще никто не потревожил, мои служанки проверили ее, а я бы никогда не предложил вам использованный товар. И в вашей воле отныне использовать ее таланты по своему разумению.

Ну что же, подарок во все времена отменный, а значит, настала очередь уже римского принцепса благодарно склонить голову. Светлые волосы Альбериха упали ему на глаза, сквозь их пелену он видел удаляющуюся спину амальфитанского графа. «Дело сделано, маховик интриг благополучно запустился, берегись теперь мой самодовольный бургундский отчим!»

Эпизод 3. 1689-й год с даты основания Рима, 15-й год правления базилевса Романа Лакапина

(935 год от Рождества Христова)

«Не буди лихо, пока оно тихо»… Королю Италии Гуго Арльскому навряд ли была известна сия поговорка, но события, очень скоро воспоследовавшие за инициативами Альбериха, имели такой масштаб, что наш бургундский герой вполне мог бы сам для себя эту поговорку придумать. С момента своего воцарения в Павии и почти до самого конца 934 года, то есть в течение восьми лет, у Гуго не было серьезных оснований беспокоиться за свою корону и сохранность владений. Да, на это время пришлась его римская катастрофа с Мароцией, но даже эта досадная, как он думал, случайность разрушила только его воздушные мечты и планы, но не поколебала уже однажды достигнутое. Все враги его были приструнены, кто дипломатией, кто золотом, и даже в отношении Альбериха Гуго взял определенный реванш, расстроив матримониальные планы Рима и Константинополя.

Однако с наступлением зимы 934-935 годов, когда вечно бурлящий котел интриг в христианских государствах имел обыкновение ненадолго замереть в преддверии рождественских праздников, итальянское королевство внезапно затрясло сразу в нескольких местах, и так, что обычно безотказные интуиция и ум Гуго не скоро подсказали их хозяину имя творца обрушившейся на него стихии.

Началось все с внезапного нападения сарацин на Геную. Город с начала века опекался заботливыми руками местных епископов, благодаря которым наконец-то начал использовать все преимущества своего приморского расположения. Благочестие и красноречие епископов Савватино и Рамперта утихомирили даже мусульман соседнего Фраксинета и позволили установить с ними тесные торговые связи. Негласный союз этот казался столь крепким, что еще доверчивые по тому времени генуэзцы не удосужились должным образом укрепить свой город. Даже на предупреждение свыше они не отреагировали, а между тем, как сообщали тогдашние хронисты, весной того года рядом с городом внезапно забил кровавый источник, не обещавший местными жителям ничего хорошего¹⁰.

В результате в декабре 934 года фонтаном полилась кровь уже на улицах самой Генуи. Арабский флот под предводительством Якуба бен Изака, презрев возможные погодные катаклизмы, вошел в порт Генуи и учинил грабеж и резню. Никто не пришел генуэзцам на помощь, королевское войско Гуго к зиме расползлось по замкам его феодалов, а состояние королевской казны после римских вояжей по-прежнему характеризовалось как полуобморочное, так что о скорой мобилизации не было и речи.

Раненый буйвол – легкая добыча для хищников, даже если до этого они целой стаей боялись к нему подойти. И вот уже сарацины Фраксинета, видя очевидную беспомощность христиан, вслед за своими собратьями из Сицилии предприняли на сей раз уже сухопутный рейд по владениям лангобардского короля. Прямо во время мессы в павийской базилике Петра в Золотом Небе, когда Гуго был полностью в плену своих благонравных мыслей, король получил сведения о взятии сарацинами Акв¹¹. Ему пришлось спешно покинуть церковь, невзирая на укоризненный взгляд священников. Гуго было от чего тревожиться: Аквы располагались от Павии всего в пятидесяти милях, так что в любой момент можно было ожидать сарацин у стен самой королевской столицы.

Но, видимо, мусульмане вполне удовлетворились захваченной добычей в Аквах и Генуе, так как быстренько убрались восвояси, хотя их никто не преследовал. Но не успел король Гуго перевести дух, как новые, еще более печальные вести последовали с северо-восточных границ королевства. Там появилось воинство, от которого наивно было надеяться откупиться золотом и шелками. Впервые за почти сорок лет на земли Италии спустились с Альп дружины германских князей.

Как и сорок лет назад, их вел Арнульф, на сей раз, правда, не Каринтийский, а Баварский. Пятидесятилетний герцог, сын первого герцога Баварии Лиутпольда¹² и Кунигунды Швабской¹³, послушно исполнял волю своего могущественного сюзерена Птицелова. Сам Генрих был озабочен насильственным крещением норманнов в Ютландии, кроме того, будучи умным и осторожным политиком, саксонец не решался сломя голову кинуться в водоворот итальянских страстей. Похвальное качество, которое впоследствии частенько будет в дефиците у его наследников! Выслушав предварительно епископа Хильберта о прибытии к тому римских послов, он дал аудиенцию священнику Льву, во время которой не проронил ни слова, внимательно изучая мимику посла и анализируя интонацию его слов. Да, сладко и заманчиво пел этот апокрисиарий, да, умело вворачивал в свои фразы соблазнительные намеки на союз Восточно-Франкского королевства с Римом, да, красиво живописал безбожие и высокомерие Гуго, на которого Генрих и без того уже давно собирал основательное досье. И все же, решил Птицелов, без разведки боем здесь не обойтись.

Ну а поручить миссию разведывательного десанта предстояло этому самому Арнульфу, который в свое время немало досаждал Генриху, пока наконец Птицелов силой не привел его к повиновению. Поводом к вторжению саксонцев в Баварию послужили многочисленные жалобы священников на Арнульфа, который в то лихое время распоряжался церковными землями по своему усмотрению и даже самостоятельно назначал епископов. Вот и сейчас Генрих использовал для итальянской авантюры уже испытанный повод – дружины Арнульфа Баварского вступали на по-осеннему многоцветные поля Италии под предлогом защиты попранных прав епископа Вероны.

Арнульф в свои пятьдесят, естественно, также был слишком опытен и осторожен, чтобы просто по мановению руки хозяина решиться пересечь Альпы. Конечно, Генрих пообещал ему бенефиции по ту сторону хребта, но еще более его воодушевляла помощь, обещанная со стороны Мило Веронского. Тот, в свою очередь, сдался и решился предать короля Гуго не из одного только уважения к отставленному епископу Ратхерию. Граф Мило уже очень давно вел тайную переписку как со своим соседом Арнульфом, так и с Беренгарием Иврейским. С некоторых пор тон обеих переписок стал удивительно схожим, оба влиятельных сеньора сулили Мило золотые горы, не уставали пополнять список черт Гуго новыми пороками, а Беренгарий к тому же настойчиво напоминал графу Мило о судьбе своего деда. Сомнительно, что все решили остатки былой сентиментальности, сохранившиеся в характере Мило, более вероятным представляется, что на итоговое решение графа повлияли миражи грядущих перспектив и отталкивающее поведение Гуго.

Верона открыла свои ворота баварским дружинам в первый день нового 935 года. Ратхерию вернули митру епископа, тем более что королевский ставленник Манассия заблаговременно укрылся под крылом Гуго и повторной интронизации Ратхерия никто не мешал. Первый шаг по избавлению Италии от Гуго был сделан, все пировавшие в Вероне посчитали этот шаг успешным, и герцог Арнульф уже провозгласил Павию следующей целью своих воинов.

Однако все закончилось быстрее и на дальних подступах к лангобардской столице. В местечке Буссоленго баварский лагерь был молниеносно перевернут вверх дном бургундскими катафрактами Гуго. Можно было сколько угодно упрекать Гуго в высокомерии и чванстве, но никогда этому королю нельзя было отказать в расчетливости и выдержке. Облегченно выдохнув вслед арабским кораблям, без малейшего сопротивления разорившим Геную, он не мог рассчитывать отделаться малой кровью при вести о мятеже Вероны. А значит, надлежало стремительно действовать! Прежде всего из опалы был возвращен его брат Бозон, далее Гуго пришлось заставить притихнуть свое эго и лично встретиться с весьма неприятным для него Беренгарием Иврейским. Здесь Гуго поймал наконец удачу за хвост. Если бы он завел с Беренгарием переписку и начал обмениваться посольствами, тот нашел бы тысячу причин для отказа в помощи или, по крайней мере, растранжирил бы драгоценное для Гуго время. Однако почти в буквальном смысле припертый к стене Беренгарий был вынужден осуществить скорый выбор из предлагаемых ему двух стульев. Разумеется, он выбрал сторону того, кто оказался для него ближе, не по целям и духу, а по физическому соседству, ибо Верона была далеко, а Гуго жарко дышал ему в лицо и требовал решиться. Ко всему прочему, возле туринских стен томились две с лишним сотни королевских вассалов, приведенных сюда Гуго явно не для прогулки. Беренгарий струхнул и заявил о своей поддержке короля, для чего выделил тому еще пару сотен туринцев в подкрепление.

Объединенное итальянское войско своей решительной атакой рассеяло могучих баварцев, как ветер пожухлые листья. Такой прыти от короля никто не ожидал, и ряды бунтовщиков мгновенно начали редеть, причем этот процесс по окончании битвы только приобрел дополнительный импульс. Граф Мило очень вовремя испытал угрызения совести, напомнившей ему, что именно от Гуго он получил в управление Веронскую марку. Вот как душу человека ломают время и обстоятельства! Всего десять лет тому назад он до конца отстаивал жизнь и честь императора Беренгария Фриульского, оставшись чуть ли не единственным верным ему. Десять лет поэты и музыканты того времени слагали баллады о подвиге графа Мило, приводя его мужество и доблесть в образцы для подражания. Но Мило взял и собственноручно пустил всю свою репутацию под откос. Не успел еще стихнуть звон мечей под Буссоленго, как он открыто заявил о своем раскаянии и переходе под руку короля. Разгневанный Арнульф пытался заставить графа кровью заплатить за измену, спустя пару дней кровавая стычка между недавними соратниками произошла в пределах самой Вероны, но граф Мило, заняв крепость на левом берегу Адидже, ту самую, где его Беренгарий пережил часы своего взлета и падения, отбился-таки от баварских дружин. Королевские войска тем временем подступили к самой Вероне, и Арнульфу ничего не оставалось, как, собрав остатки своего войска, кинуться к спасительным отрогам Альп. Его никто уже более не преследовал.

2 февраля 935 года Гуго вошел в Верону. Не так часто в его биографии случались воинские триумфы, чтобы отказаться от соблазна побаловать свое тщеславие. С видом Пилата, отпускающего Варавву¹⁴, он помиловал валявшегося у него в ногах графа Мило, тем более что граф успел преподнести королю правильную версию своей схватки с Арнульфом. Но наказать кого-то было надо, и потому все шишки посыпались на бедного епископа Ратхерия. Именно его веронцы сделали крайним, а распространенные по городу едкие памфлеты против короля за авторством Ратхерия довели разум Гуго до нужного градуса. Лишь благодаря заступничеству Альдуина, архиепископа Миланского, не произошло кровавой расправы. Ратхерий вновь был лишен митры и препровожден в Павию, где его заточили в башню, успевшую к тому времени получить имя Вальперта, в память о недавнем печальном событии. Гуго же ничего не делал просто так: в этой башне, по его словам, отныне всегда будут находиться те, кто однажды отступился от своего короля.

Пока Гуго отмечал в Вероне победу над врагами, а его племянник Манассия устраивал чистку рядов в возвращенной ему епархии, подоспела новая беда. В пределы вассального герцогства Сполето, где всем заправлял другой племянник короля, вторглись лихие банды южноитальянских князей. У Гуго пошла кругом голова.

– Такое ощущение, что все силы ада сговорились между собой, – в сердцах заявил он как-то раз среди приближенных.

– А вы не думаете, мой король, что это и в самом деле так, что без сговора тут не обошлось? – ответил ему Манассия, и слова верного племянника заставили короля крепко задуматься.

Действительно, целых восемь лет на границах его королевства было спокойно, так что даже венгры обходили его владения стороной. А тут за три месяца сразу три военных кампании! С другой стороны, если в союз арабов и южных князей он гипотетически еще мог поверить, то со вторжением Арнульфа Баварского логической связи никак не просматривалось.

– Ну, полноте, мой король. Ни Беренгарий Иврейский, ни ваш сосед Рудольф, ни даже Генрих не способны организовать в кратчайший срок сразу три вторжения на ваши земли. Такое под силу только тому, кто имеет постоянных послов при всех королевских дворах. Тому, кто может мутить воду, не рискуя при этом жизнью своих подданных и обещая вашим врагам земли друг друга.

– И призывая неверных?

– Для этого ему вовсе не обязательно действовать самому. Те же капуанцы охотно торгуют с пунами и не видят в этом оскорбления веры Христовой.

– И конечно, это не могло обойтись без интересов в Сполето! Ведь этот щенок все никак не может забыть, что он когда-то имел на него право!

– Вот видите, государь. Силы ада порой могут быть призваны из мест, претендующих на святость.

Да, но как противостоять им? Король не мог бросить едва повиновавшуюся Верону и ринуться усмирять юг страны, на это не было ни сил, ни средств. Однако помог его величество случай. Южноитальянских князей подвела их собственная жадность и горделивая глупость. Не встречая препятствий, они установили власть почти во всем Сполето, за исключением крупных крепостей, где укрылись сторонники короля и герцога Теобальда. Но этого капуанцам и беневентцам показалось мало, и они устремили свой алчный взгляд на Калабрию и Апулию. Гуго поспешил воспользоваться ошибкой врагов, и его константинопольское посольство во главе с Лиутфридом Кремонским и его пасынком получило исчерпывающие инструкции.

В мае 935 года в порту Бари бросила якорь целая эскадра греческих кораблей во главе с протоспафарием Епифанием. Это стоило Гуго целой россыпи подарков как семьям базилевсов, так и шести архиереям ромейских церквей. Но в данном случае Гуго абсолютно не прогадал, и даром не пропало ни одного милиарисия. Все лето этого года греки успешно гоняли по Южной Италии своих строптивых вассалов, в том числе заставив их уйти и со сполетских земель.

Гуго очень хотел удержать византийскую эскадру в Бари до следующего года, чтобы по весне с помощью греков раз и навсегда покончить с Альберихом, но все, как всегда, упиралось в деньги. Впрочем, он понимал, что не сможет заставить базилевса пойти войском на Рим, но хотел использовать присутствие византийцев для дополнительного давления и устрашения Рима, а также для защиты от новых атак союзников Альбериха. Изменяя самому себе, он даже предложил Епифанию совместный поход на Фраксинет, осыпая того пригоршнями цветистых слов о долге каждого христианина защищать своих единоверцев, испытывающих притеснения со стороны неверных. Епифаний был немногословен, сославшись на волю божественного базилевса и усталость своих людей. И осенью 935 года его корабли подняли паруса в направлении Босфора.

Тем не менее Гуго уже знал, что надо делать. Успешно отразив все наскоки противников, он сам теперь решил перейти в контратаку. Беренгарий Иврейский оказался под бдительным оком Бозона, которому Гуго вновь доверился, помня, как славно тот в свое время расправился с тосканскими маркизами. Мило Веронский покаялся и, в качестве искупления вины, прекрасно исполнил миссию ко двору венецианского дожа Кандиани, где последний дал гарантии предоставления займа для королевского войска на следующий год. Братцы Атенульф и Ландульф, получив по ушам от греков, попрятались по своим пещерам в Капуе и Беневенте, и были достаточные основания полагать, что в следующий раз на божий свет они выползут не скоро. Дипломаты Гуго на Рождество побывали даже в Кведлинбурге, где Генрих Птицелов, не удосужившись извиниться за своего вассала, поспешил выставить все как одно большое недоразумение и личную авантюру Арнульфа Баварского. Посольство в Саксонию, быть может, трудно было бы назвать успешным и оправданным, если бы его не осуществлял епископ Манассия. Зоркий глаз королевского племянника подметил резко ухудшившееся состояние здоровья грозного Генриха. Дополнительные осторожные расспросы слуг только подтвердили первоначальные наблюдения: король саксонцев и тевтонцев болен, серьезно болен, а значит, Гуго может спать спокойно, с севера беды ждать в ближайшее время не придется.

Итак, Гуго вновь был готов бросить вызов Альбериху. Но не одними мечами готовился он проложить себе дорогу к императорскому трону. Нет, на сей раз он будет действовать хитрее, главной задачей теперь стало просто попасть в Рим, а уж там, не беспокойтесь, его высочество найдет возможность вытрясти из ублюдков Мароции все, что ему требуется.

Эпизод 4. 1689-й год с даты основания Рима, 16-й год правления базилевса Романа Лакапина

(27–29 декабря 935 года от Рождества Христова)

Угасал очередной день, незаметно пролетевший за безостановочной круговертью рутинных забот. Наконец-то появилась возможность перевести дух и дать оценку своим сегодняшним свершениям. С одной стороны, человеку трудолюбивому и амбициозному исполнение колоссального объема дел могло доставить немалый повод гордиться собой. С другой стороны, в душе человека впечатлительного непременно могло найтись место отчаянию от одной только мысли, что завтра весь этот бесконечный марафон неумолимо возобновится и за этой гонкой так мало останется места и времени, чтобы подумать о себе. Меланхолик и пессимист, что и говорить, в таких рассуждениях мог бы зайти еще дальше и признать завершающий день абсолютно никчемным, ведь он, по его мнению, был прожит исключительно в суете. Твоя душа, сказал бы он, ни на йоту не стала чище, а значит, этот день преступным образом тобой потерян, ты лишь сделал очередной шаг к тому печальному моменту, наступление которого неотвратимо, а о сроках его ведает лишь Создатель мира сего.

Натура Альбериха подталкивала порой к подобным философски-печальным размышлениям, с которыми он, правда, никогда ни с кем не делился, боясь обнародования своих слабостей. Но сегодня он просто устал, смертельно устал. Груз усталости неимоверно вырос за предыдущие дни и за время краткого сна не давал принцепсу набраться новых сил. Сегодня он почувствовал себя обессиленным и вымотанным, едва только открыл глаза после пробуждения, а после обеда наивно молил Господа ускорить наступление заката. Однако вечером предстоял еще один торжественный ужин, на котором собралась вся знать Рима и несколько десятков важных гостей Вечного города, прибывших в Рим по случаю Рождества.

Но разве мог он кому-нибудь доверить свои дела, пускай всего на пару дней? Разве есть кто-нибудь в мире, способный справиться со всеми этими волнами просьб, жалоб, доносов, кляуз и склок лучше, быстрее и справедливее его? Разве может он, даже на краткое мгновение, отнять свою руку от пульса Рима, перестать ощущать все явные и скрытые мысли, интриги и соблазны этого хитрого города? Нет, однажды придя к власти с помощью интриг, ты лучше прочих будешь знать, как легко эта власть теряется, стоит лишь довериться кому-то больше, чем нужно, и расслабиться чуть дольше, чем следовало.

С первых же дней своего воцарения в Риме Альберих пытался сконцентрировать в своих руках все нити управления городом. Он фактически ликвидировал сенат, посчитав его существование в прежнем виде ненужным и опасным для своей власти. В то же время сами звания сенаторов еще сохранялись за ним самим, Кресченцием и Теодорой. Это лишний раз подчеркивало характер новой власти, установившейся в Риме, по большому счету это была диктатура одной фамилии. Городское управление Рима осуществлялось теперь Альберихом через декархов римских округов, а чтобы среди декархов не оказалось посторонних лиц, принцепс Рима реформировал границы округов, сократив их количество с четырнадцати до тринадцати. Видимых причин, кроме вышеупомянутых, для подобных преобразований не было, зато теперь во главе каждого округа стояли люди полностью зависевшие от воли принцепса и во всем ему обязанные.

Таким образом, знаменитый сенат, ненадолго реанимированный в начале этого века папой Бенедиктом IV и Людовиком Слепым, вновь начал растворяться в тумане римских холмов. Зато усилилась роль декархов милиции, а также городских судей, отбор которых Альберих осуществил не менее ревностно. Кроме того, судебная система при Альберихе стала двухпалатной, то есть была приведена в соответствие с франкским судопроизводством, введенным Карлом Великим. Помимо судей из состава канцелярии принцепса, отвечавших за собственно судебный процесс, Альберихом был сформирован институт скабинов¹⁵, куда вошли представители городской знати, что, по мысли принцепса, должно было стать для последних компенсацией за потерю значимости сенаторского титула. Надо сказать, что ответная благодарность со стороны римских фамилий была весьма кислой, многие наследники Пробов и Симмахов находили судейские обязанности для себя весьма обременительными и пускали в ход всю свою фантазию, чтобы от их исполнения увильнуть. Но на прямые возражения решениям принцепса ни у кого из бывших сенаторов мужества не хватило.

Однако в Риме оставалась еще одна сила, самая упорная, самая могучая, которую еще никому на свете не удавалось себе надолго подчинить. Сила, которая уже несколько веков составляла собой саму суть существования Рима, его силу и значение. Церковь!

Почти тысяча лет миновала в истории Римско-католической церкви к моменту описываемых событий, и больше тысячи лет прошло с тех самых пор. Рим видел разных иерархов – некоторые из них стали гордостью человечества, многие, безотносительно их нравственных принципов, были выдающимися личностями своего времени. Как применительно к любому чину и званию, посредственности здесь также находилось место, но нередки были случаи, когда персонаж с тиарой на голове представлялся, напротив, чрезмерно уникальным для надлежащего исполнения своей миссии. Тиаре за это время довелось опуститься и на голову женщины, и на голову двенадцатилетнего ребенка (догадайтесь, чьим потомком он был?), и даже на просоленную голову морского пирата¹⁶.

Да, среди верховных иерархов было немало лиц для этой роли абсолютно неподходящих либо по причине несоответствия своей биографии нравственным критериям христианства, либо по причине отсутствия необходимых личностных качеств, способных вести за собой многомиллионную паству. Эти отцы принимали ключи Петра в результате каких-то невероятных изворотов истории или же по воле своих могущественных покровителей. Но даже на фоне таковых персона Иоанна Одиннадцатого в истории Церкви стоит особняком.

Удивительные сюрпризы все-таки иногда преподносит генетика, развитие потомства порой идет по каким-то своим замысловатым и неподдающимся логике извилинам. Ведь по всем параметрам характер Иоанна должен был представлять собой исключительно гремучую и ядовитую для окружающих смесь, соединив в себе гены великой Мароции Теофилакт и хитрющего лиса Сергия Третьего. Остается только предположить, что в яростной борьбе между собой хромосомы этих двух незаурядных личностей уничтожили друг друга. Минус на минус в итоге дал плюс, если, конечно, кто-то может увидеть в характере папы Иоанна какие-то положительные моменты.

Нет, папе, конечно, нельзя было отказать в мягкости и доброте, но достоинства эти были абсолютно бесполезными для всех и в первую очередь для него самого. Никто и никогда, занимая такое положение в мире, не позволял помыкать собой, как несчастный Иоанн Теофилакт, по сути он был самой настоящей домашней болонкой в руках своего младшего брата. Но даже комнатной собачонке оставляют право на собственное пространство и иногда оставляют наедине с собой. Папа Иоанн не имел даже этого. В его покоях во время сна, трапезы и даже отправления естественных нужд всегда находились слуги, как минимум трое, ибо Альберих здраво рассудил, что на одного слугу целиком полагаться нельзя, двое всегда смогут договориться, а вот среди троих непременно найдется желающий выслужиться стукач. Папа, по негласному распоряжению Альбериха, не имел возможности встречаться с кем-либо с глазу на глаз. Даже во время исповеди возле папы, как в раннехристианские времена, присутствовала на небольшом расстоянии стража, а грехи самого понтифика выслушивал исключительно отец Лев, священник церкви Святого Сикста. Прошлым летом Лев долго отсутствовал, исполняя поручение Альбериха в германских землях, но даже ради такого случая жестокий принцепс не сделал для своего брата исключение, и последний несколько месяцев копил грехи без всякой надежды на заступничество и прощение.

Не будет удивительным сказать, что фактический арест папы римского его брат на людях объяснял заботой о жизни и здоровье преемника Святого Петра, напоминая всем сомневающимся о судьбах нескольких предшественников Иоанна. Доводы были слишком убедительны, чтобы не поверить в искренность Альбериха, если бы не одно «но». Вещая о своем беспокойстве за состояние здоровья понтифика, Альберих одновременно поощрял Иоанна в его единственной свободе и единственном грехе, которому тот отдавался со всем нерастраченным азартом и энергией. Папа Иоанн предавался греху чревоугодия столь самозабвенно, регулярно и с такой страстью, что рано или поздно даже очень здоровый человек надорвался бы. К своим двадцати пяти годам понтифик, помимо обильных размеров, уже приобрел одышку, сердечную аритмию и даже подагру.

Можно было только посочувствовать слугам, носившим паланкин понтифика в эти рождественские дни. А ведь Иоанн непременно должен был побывать во всех титульных церквях Рима и благословить тысячи горожан и гостей города, прибывавших на торжественные службы. Ко всему прочему, должно было также найтись время для приветствия важных делегаций из других городов и стран. Вот и сегодня слуги весь день попеременно меняли друг друга, новая смена со стоном опускала на свои плечи носилки, тогда как временно освободившиеся занимались растиранием заслуженных за день кровоподтеков. Папские же носилки всю первую половину дня колесили по Трастевере, а к вечеру вернулись в Город Льва для приема гостей из франкских и фризских земель.

Гостей папа и принцепс принимали вместе. Папа произносил выученное наизусть короткое приветственное слово, после чего послы или глашатаи переходили к сути дела. В делах светских папа Иоанн, как правило, участия не принимал, молча и с долей восхищения поглядывая на своего брата, ловко расправлявшегося с очередным гостем, давая ход его прошению или, напротив, разоблачая корыстные замыслы. В конце каждой аудиенции понтифик с умиленным взором и любопытством взирал на целую коллегию асикритов, скрипящих стилусами по пергаментам и внимавших каждому слову принцепса, выносящему свое решение.

Когда же дело касалось вопросов Церкви, в слух уже превращался сам Иоанн, уже ему надлежало слушать тихий голос своего брата, который во время таких приемов сидел по правую руку от него и принимал на себя обязанности суфлера. Очень, кстати говоря, сердитого суфлера. Альберих на корню пресекал любые словесные импровизации папы Иоанна и не стеснялся в таких случаях больно толкать его ногой.

Невероятно, но именно на время тусклого понтификата Иоанна Одиннадцатого пришлось судьбоносное в истории взаимоотношений церкви и светской власти событие, во многом предопределившее сценарий последующих веков. Речь идет о знаменитой клюнийской реформе, которой папа Иоанн дал свое благословение, хотя, понятное дело, что он просто озвучил решение своего брата. Рим объявил о переходе клюнийских монастырей в свое прямое подчинение, выведя их из-под юрисдикции местных епископов и сделав их на многие века проводниками своей политики. Строгое благочестие клюнийцев привлекло на их сторону всех тех, кто желал отдать себя чистому служению Господу и кого коробила суетная светскость монастырей старого типа, где аббаты охотно совмещали в себе функции негоцианта и мелкого князька, а местные епископы их в этом только поощряли, так как имели с их хлопот долю. И немалую.

Одон Клюнийский стал частым и желанным гостем Рима. Вот и сегодня под конец дня он получил от Альбериха – ой, простите, от папы Иоанна, конечно же – разрешение на подчинение клюнийскому уставу аббатства Святого Павла, дурная слава о котором давно бросала тень на сам Святой престол, ибо тамошние монахи неоднократно были уличаемы в пьянстве и даже разврате. Одон взялся восстановить как реноме аббатства, так и сами здания монастыря, нуждавшиеся в срочном ремонте. Чувствуя в своем сердце благодарность к братьям Теофилакт, отец Одон под занавес разговора поведал, что королю Гуго стали известны истинные причины недавних бед его королевства.

– Умоляю вас, Ваше Святейшество и вы, благородный принцепс священного Рима, найти мир в ваших взаимоотношениях с королем. Этого мира ждут все люди, живущие на Апеннинах и исповедующие веру Христову.

– Его высочество сам пожелал прошлым летом испытать на прочность римские стены. Мы его не звали и на то не провоцировали, – отвечал Альберих.

– Но Рим ответил ему спустя год, и ответил, прибегнув к помощи врагов Христа.

– Рим не будет обсуждать домыслы короля. А Гуго должен понять, что, поднимая волны интриг, он рискует однажды сам захлебнуться в них.

– Насколько самостоятелен в своих действиях был Арнульф Баварский?

– Этот вопрос, святой отец, надлежит задать лишь самому мессеру Арнульфу либо его могущественному сюзерену.

– Перед вторжением Арнульфа папский апокрисиарий посетил двор короля Генриха.

– Политика Рима заключается в том, чтобы установить прочные и, заметьте, постоянные связи со всеми христианскими королевскими дворами. Кведлинбург здесь не исключение. В то же время Рим, устанавливая подобные контакты, рассчитывает, что в будущем христианские короли придут на помощь городу апостола, буде последнему потребуется защита, – с этими словами Альберих задержал свой взгляд на Одоне дольше обычного. Впрочем, отец Одон тугодумием никогда не страдал.

– Молюсь и надеюсь, что Господь защитит Рим. В ближайшее время… и в будущем.

По мгновенному взмаху длинных ресниц Альбериха Одон понял, что его фраза истолкована верно.

– Пусть страх перед гневом Господа послужит всем заблуждающимся главным предостережением, – пискнул папа Иоанн, получив предварительно в бок локтем от Альбериха. Это была традиционная фраза, подводящая итог папской аудиенции.

Дальше еще был торжественный и многолюдный ужин, в ходе которого папа Иоанн получил вожделенную свободу в действиях, а Альберих долго секретничал о чем-то с Кресченцием, единственным в мире человеком, которому принцепс мог доверить на время часть своих забот и полномочий. Наконец и этот ужин подошел к концу, папа и принцепс проследовали в свои, соседствующие друг с другом, покои, и Альберих отдал последние распоряжения папским слугам.

И вот только сейчас властный принцепс Рима наконец-то мог позволить себе расслабиться. Прочь все дела, немедленно закрыть двери, не видеть никого и скорее упасть и растянуться, не снимая одежд, на своих тюфяках. И лежать, не двигаясь, как можно дольше, пусть весь мир в этот момент летит в тартарары. Пять минут, десять, пятнадцать…

Альберих рывком вскочил на край постели. Нет, и сегодня эти проклятые дела не оставят его душу! Память раз за разом прокручивала эпизоды сегодняшних дел, особо останавливаясь на аудиенции Одона. Ну никак не угомонится этот проклятый бургундец Гуго, из-за которого Альберих вот уже три года носит тяжелейший камень на сердце.

Мысли о матери, влачащей свои дни на крохотном острове, частенько посещали Альбериха в такие минуты. Одному Создателю известно, какой величины были те когти, что терзали душу римского тирана. Альберих гнал эти мысли прочь, находя себе утешение в том, что, губя свою душу как христианин, он в то же время поступает праведно как владыка. Он пожелал поскорее забыться сном, но дрема также боялась подступить к нему, в точности как его брат, трусивший лишний раз попросить о чем-либо. Повалявшись в постели и исследовав ее с края до края, он встал и подошел к дверям.

– Константина ко мне, – заявил он страже.

Очень скоро в дверях очутился его сводный брат, шестнадцатилетний Константин, отчаянный пройдоха, которого Альберих недавно сделал препозитом своего двора. Дерзкий Константин приветствовал брата нахальной улыбкой догадавшегося, что именно принцепсу понадобилось на ночь глядя.

– Отсанду, – коротко бросил Альберих и отвернулся, чтобы не видеть, как улыбка Константина станет еще шире.

В конце концов, плевать ему на ухмылки этого жуликоватого недоделка, ведь всем, что на данный момент тот имеет, он обязан исключительно Альбериху, и во власти принцепса в любой момент вернуть его туда, откуда Константина, предварительно отмыв, в свое время забрали. Сейчас же ему нужна была Отсанда, только на ее чудодейственную помощь рассчитывал принцепс.

Она впорхнула в его покои, как свежий весенний ветер врывается в задохнувшийся дом, переживший долгую зимнюю спячку. Прекрасный, изумительный подарок амальфитанского графа! Высокая, грациозная как лань, с выразительными черными глазами, она с первой же встречи и первым же штурмом покорила грозного властителя Рима. Не он взял эту крепость, а с превеликим удовольствием сам капитулировал перед этой темпераментной дочерью Пиренейских гор, прекрасно оправдывающей свое имя и органично совмещающей природные гордость и независимость с жертвенной преданностью волчицы¹⁷.

Настоящей страсти слова не нужны, они ей только мешают. За целый год Отсанда выучила только несколько фраз на латыни, хотя Альберих подозревал с ее стороны некоторое притворство: она явно понимала больше, чем демонстрировала. Он любил слушать ее песни на родной ей эускаре¹⁸, неведомые слова и незнакомые мотивы чарующе звучали в насквозь пропитанных латынью стенах. Ей было всего шестнадцать, но ростом она уже почти не уступала своему господину, а длинные руки и ноги ее обещали, что она вырастет более. Принцепса это, кстати, вполне устроило бы, поскольку укоротило бы злые языки, которые во внешности наложницы повелителя Рима готовы были увидеть признаки наличия комплекса Эдипа.

– Я ждал тебя, Отсанда. День был слишком долгим и тяжелым, чтобы я не мог не вспомнить о тебе.

Красавица-басконка улыбнулась Альбериху, в то же время деловито обставляя сладостями и вином столик, размещенный возле постели.

– Это вино моего дома? – на всякий случай спросил Альберих. Эту фразу басконка выучила прежде слова «любовь».

Отсанда кивнула головой: все проверено, бояться нечего. Даже самому одиозному деспоту никогда не обойтись без толики доверия своему окружению, даже самый кровожадный тиран, держащий в страхе своих подданных, имеет слабости, присущие заурядному человеческому индивидууму. Альберих с наслаждением выпил протянутый ему кубок, а Отсанда макнула свой длинный пальчик в мед, кокетливо провела им по своим губам, и спустя мгновение Альберих вслед за терпким вкусом тосканского вина ощутил цветочный аромат лигурийских пасек.

Шорох, раздавшийся в коридоре, ведущем к покоям папы и Альбериха, заставил молодых людей прекратить едва начавшуюся игру. Подозрительные звуки не замолкали, до встревоженного уха Альбериха донеслись шаги нескольких людей и приглушенные голоса. Печальный жизненный опыт научил его всегда опасаться подобных звуков посреди ночи. Накинув на себя простыню и взяв в руки гладиус, он вышел в прокойтон¹⁹ своей спальни, за ним тенью последовала Отсанда, ее кисть крепко сжимала маленький кинжал, а сама она в этот момент напоминала вышедшую на охоту пантеру.

В сенях бодрствовали пятеро добросовестных слуг. Свита Альбериха почтительно склонилась перед господином.

– Что там за шум? – спросил Альберих.

– Слуги идут к Его Святейшеству, мой кир, – ответствовал старший охраны.

Альберих выглянул в коридор. Действительно, там царило совсем неуместное для глубокой ночи оживление, слуги спешили, кто к покоям папы, кто прочь от них. Из дверей папских покоев показался Феликс, общий лекарь братьев Теофилакт.

– Не беспокойтесь, принцепс. Его Святейшество страдает после обильного ужина перед сном. Я дал ему все необходимое для очищения, скоро ему станет лучше, – предупреждая вопрос Альбериха, сказал Феликс.

«Опять объелся, совсем перестал знать меру», – с досадой подумал Альберих и вернулся в спальню. Какая, однако, сегодня беспокойная ночь!

Отсанда вновь принялась за дело, Альберих охотно уступил ей инициативу в любовных играх. Каждый день он только и занимался тем, что навязывал свою волю другим, так пусть в этом мире будет хоть кто-то, кому и он подчинится с готовностью.

Пик наслаждения был уже пройден, и утомленный принцепс начал проваливаться в долгожданный сон, как вдруг пронзительный, животный, до мурашек пробирающий крик сотряс стены папского дворца. Альберих вскочил и кинулся к дверям, в коридоре уже снова раздавался топот бегущих ног. Он открыл дверь, люди бежали к покоям папы.

– Нет, не дадут мне сегодня заснуть, – пожаловался вслух самому себе Альберих, он готов был уже вернуться в спальню, когда новый крик Иоанна, такой же леденящий сердце, что и в первый раз, заставил его пойти навестить брата.

В покоях Иоанна уже царила суета, подогреваемая большим количеством людей, которым там в принципе нечего было делать. Помимо охраны, слуг и врачей, в покои набились дьяконы и монахи, пытавшиеся организовать слаженную совместную молитву об исцелении своего владыки от внезапного недуга. Появление Альбериха внесло дополнительную сумятицу, большинство слуг не знали, чем им в первую очередь следует заняться, уходом ли за больным понтификом или проявлением своей почтительности к настоящему хозяину Рима.

Сам папа лежал на своей постели, слуги полностью сняли с него одежды и, повинуясь совету одного из ученых лекарей, положили ему на шею папирус с магическим заклинанием от всех болезней «sator arepo tenet opera rotas»²⁰. Подойдя к брату, Альберих с брезгливостью разглядел непомерно и непропорционально распухший живот Иоанна. Вокруг папы колдовал Феликс, он осторожно мял тому живот и принюхивался к дыханию Иоанна.

– Что? Вы полагаете, отравление? – встревоженно спросил Альберих. При его словах Иоанн отчаянно завопил:

– Господи! Да за что мне такие муки?

Феликс, не прекращая массировать живот понтифика, покачал головой.

– Вы же принимаете пищу с одного стола, мой кир, – ответил он, и Альберих согласно кивнул.

Иоанн снова издал невероятный крик. Альберих вздрогнул. Все присутствующие испуганно закрестились, молитва монахов потеряла стройность, и потребовалось несколько мгновений, чтобы божьи слуги вновь забормотали в унисон.

– Мама! Матушка! Спаси меня! – вдруг закричал несчастный Иоанн.

Его стон заставил принцепса задрожать, как атакованный ветром парус. Крик Иоанна вылетел за пределы Ватиканского дворца, прошил насквозь стены Рима и черной птицей полетел на юг, чтобы пересечь море и страшным вестником ворваться в пределы печальной темницы посреди моря. Неизвестная сила подняла в этот момент с постели его мать, с трепещущим от предчувствия горя сердцем она бросилась к окну своей тюрьмы, но увидела внизу лишь все то же равнодушное ко всему море. Ее сердце, сердце матери, кричало ей, что произошло нечто непоправимое. Пройдет, однако, еще не менее двух недель, прежде чем ей сообщат о событиях в Риме, и она кинется грызть решетки своей темницы, задыхаясь от постигшего ее горя.

Но, может, еще все обойдется к лучшему? Иоанн, справившись с приступом боли, открыл глаза и сообщил Феликсу, что ему стало лучше. Услышавшие это монахи со всех сторон заголосили осанну. Иоанн приподнялся с постели и даже попросил вина. Феликс разрешил поднести папе кубок, но сам продолжал исследовать живот понтифика, заставляя того морщиться. Наблюдательный глаз Альбериха подметил, что даже сам живот папы вроде бы перестал быть таким чудовищно раздутым.

Снова успокоившись и мысленно наградив Иоанна парой нелестных эпитетов, Альберих направился к своим покоям. Слуги расступались перед ним, не забывая отдавать поклон. Уже в коридоре принцепса догнал Феликс. Его лицо было бледно, на лбу густо выступила испарина.

– Мой кир, нам следует вызвать епископа Остии.

– Для чего?

– Для исполнения обязанностей, предусмотренных правилами церкви, возлагаемых на епископа Остийской епархии.

– В чем дело? По-моему, Его Святейшеству стало заметно лучше.

– Это краткое облегчение. Его Святейшеству теперь может помочь только Господь, и скорее всего, только тем, если смилуется и сократит время его мучений. Ему осталось жить не более трех дней. У папы разрыв кишки, и скоро начнется заражение.

Альберих оторопел и не нашелся что сказать.

– Поспешите же вызвать епископа Остии, – взмолился верный врач.

Альберих, приказав направить гонцов к епископу Гвидону Остийскому и сенатору Кресченцию, пробыл в покоях папы до самого утра. Страдания Иоанна возобновились на рассвете. Он периодически извивался от острой боли в кишечнике, после чего наступали долгие приступы тошноты. Работы слугам находилось предостаточно, а всех монахов Альберих поспешил выставить за дверь. Никогда не любивший и откровенно презиравший своего брата Альберих теперь, глядя на умирающего от перитонита Иоанна, едва справлялся с рыданиями, удушающими волнами подкатывающими к горлу. Он пытался взять руку понтифика, но всякий раз Иоанн с гневом отдергивал ее.

– Мама! Матушка! – время от времени стонал папа римский, и от этого крика не по себе становилось всем, кто его в это время слышал, но более прочих сенатору и принцепсу всех римлян.

Престарелый кардинал-епископ Гвидон прибыл к концу дня, и его появление вдохнуло новую жизнь в парализованный ужасом и бездействием римский клир. Чего нельзя было сказать о бедном Иоанне, к этому моменту понтифика уже колотила лихорадка и начали один за другим сдаваться пораженные инфекцией органы. Его высокопреподобие в итоге совершал виатикум над уже бессознательным и начинающим заживо гнить телом. В течение всех последних минут Иоанна в этом мире подле него находился его младший брат, великий принцепс тряс его за руку и тщетно пытался добиться для себя прощения.

Эпизод 5. 1690-й год с даты основания Рима, 16-й год правления базилевса Романа Лакапина

(июнь 936 года от Рождества Христова).

Когда римские сенаторы Альберих и Кресченций поднялись на парапет Фламиниевых стен и обозрели подступающее к городу чужеземное воинство, в их свите помимо воли раздался ехидный смех. Что, король в самом деле рассчитывает взять древний город столь малой кровью? Уж не сошел ли он с ума? Уж не возомнил ли он свою персону равной Велизарию или Нарзесу, после того как прошлым летом одолел баварцев? Уж не заручился ли он поддержкой темных, а потому невидимых сил и не стоит ли нашему новому папе Льву сотворить крестное знамение, чтобы обнаружить их?

Пока свита упражнялась в остроумии, сенаторы тихо переговаривались между собой, не отрывая взгляда от обустраивающего свой лагерь неприятеля. Действительно, королевское войско на сей раз составляло, по беглым расчетам, не более пяти сотен, среди колышащихся штандартов преобладали желто-красные и желто-синие сочетания, указывающие на принадлежность их хозяев к бургундскому рыцарству. Сколь ни присматривались римляне, они не увидели в королевском войске ни одного осадного орудия, и ничего не указывало на то, что эти орудия враг намерен здесь собрать по частям. В самом деле, на что же тогда рассчитывает король?

Кресченций, прервав игривое настроение свиты, дал распоряжение всем декархам римских округов усилить беспрерывное наблюдение за окрестностями Рима: возможно, враг решил на сей раз совершить обходной маневр и попытаться взять Рим с юга или со стороны Яникула²¹. Альберих же направил своего сводного брата Сергия к папскому двору. Сергий, не по годам рассудительный юноша, успешно начавший свою церковную карьеру, повез поручение папе Льву Седьмому установить на ближайшее время постоянную связь Рима с епископами субурбикарных церквей, а также направить доверенных людей под монашеской рясой, но с разведывательными целями в епархии Северной Италии.

Папа Лев исполнил приказ принцепса безукоризненно, так же как он исполнял волю Альбериха еще в те времена, когда был пресвитером церкви Святого Сикста. Нюансы миссии ему также не надо было объяснять, еще недавно он сам подобным образом путешествовал по дворам приальпийских монархов, добывая нужную для Рима информацию и вникая в хитросплетения местных интриг. Именно в расчете на исполнительность и аккуратность Льва Альберих при выборе кандидатуры понтифика в итоге предпочел его Стефану, священнику церкви Святых Сильвестра и Мартина. Всего четыре дня тогда оставался вакантным Святой престол. Третьего января 936 года тиара была возложена на голову Льва, а сама коронация запомнилась только почти полным отсутствием высших чинов католической церкви. По официальной версии римской курии, трон Апостола не мог ждать, покуда в Риме соберутся епископы дальних епархий, занятые к тому же сейчас рождественскими праздниками. Для независимого взгляда столь поспешная папская коронация стала свидетельством сохраняющегося диктата Альбериха над папским двором. Рупором такой версии стал, по слухам, глубоко оскорбленный в своих надеждах священник Стефан, еще недавно полагавший, что его собачья преданность Альбериху станет в борьбе за тиару решающим фактором.

Отправляя своих шпионов, Альберих рассчитывал в течение двух последующих недель собрать максимальную информацию по маневрам своих недругов. Конечно, подобная информация поступала к нему всю эту весну. Негоцианты и монахи неоднократно сообщали, что король Гуго готовится к походу на Рим, что все итальянские вассалы и бургундские наемники получили заманчивые обещания от короля, заручившегося, по слухам, поддержкой как Византии, так и Венеции, в будущем двух непримиримых соперников, но пока еще способных на альянс. Однако сейчас король предстал перед Римом со столь малым войском, что это поневоле заставляло искать подвох с его стороны.

На следующий день после появления бургундцев под Римом, незадолго до полудня, к Фламиниевым воротам подъехала небольшая делегация, среди которой выдающимся лиловым пятном своей далматики выделялся епископ Манассия. Альберих после недолгого размышления не стал тревожить папу Льва и отвлекать того от богослужений ради встречи с тем, чьи светские устремления были известны всем гораздо лучше, чем клерикальные. Посоветовавшись с Кресченцием, принцепс и вовсе решил продемонстрировать посланнику Гуго всю жесткость своего к нему отношения. Епископ Вероны, Мантуи и Тренто не был препровожден ни в Ватикан, ни ко дворцу принцепса, его поезд был остановлен сразу после въезда во Фламиниевы ворота, и приветственную речь свою епископ был вынужден вести на площади, впоследствии получившей название Народной²², и примерно в том самом месте, куда папа Сикст Пятый через шесть с половиной веков перетащит из Цирка Максимуса обелиск фараона Рамзеса.

– Священному Риму, городу апостолов Петра и Павла, его сенату, его мирянам и клирикам Гуго, сын Теобальда, король бургундов и лангобардов, желает процветания и мира! – с достоинством начал Манассия, стойко выдержав оскорбительный прием властей города.

– Бургундов? – насмешливо переспросил Кресченций. – Вот как! Король Гуго по-прежнему считает Бургундию своим владением?

– Несчастный король Рудольф! Похоже, его опять обманули, – в тон ему подхватила стоявшая рядом Теодора. Альберих также улыбнулся.

Манассия затряс своими бульдожьими брылями, затрудняясь найти выход.

– Вы напрасно ерничаете над христианнейшим королем, его преподобие сказал нам сущую правду. Взгляните на его лагерь, бургундских баннеров там значительно больше, чем лангобардских, – Альберих присоединился к хору насмешников.

– Это потому, что король родом из бургундских земель, он по-прежнему является владельцем обширных бенефициев в Провансе, чьим сюзереном, вы правы, с некоторых пор стал его высочество Рудольф, – епископ все-таки нашелся с ответом.

– Разве король не уступил своих бенефиций другому вашему дяде, своему брату Бозону? Кресченций намеренно не давал Манассии продолжить свою речь, заставляя того нелепо оправдываться и не давая перейти к сути дела.

– Король их в свое время подарил графу Бозону…

– Но тот не оправдал его надежд, не так ли?

Подбородки Манассии вибрировали все сильнее, с них начал капать пот.

– Всем нам заповедано прощать врагов наших, а братьям заповедано тем более. Граф искренне раскаялся перед королем, и тот, будучи христианином не на словах, а по вере, смягчил свое сердце и вновь приблизил его.

– Но Тоскану ему так и не вернул, судя по тому, что там теперь заправляет бастард Умберто, а ваш родной брат Теобальд возвращен в Сполето.

– Господа сенаторы, я прибыл сюда не для того, чтобы обсуждать решения своего короля. – Насмешки римлян понемногу вывели из себя даже такого опытного и невозмутимого дипломата, как Манассия.

– Как? Неужели для того, чтобы облобызать римские святыни? – Кресченций постепенно входил в раж. Альберих, видя, что лицо Манассии приобрело оттенки августовского помидора, сделал Кресченцию знак попридержать язык.

– Говорите же, ваше преподобие. Только не утомляйте Рим многословным вступлением, любовь короля к нам слишком хорошо известна, а судьба епископа Ратхерия не оставляет даже малейших сомнений в благоговении короля перед кафолической церковью и достославными отцами ее. Итак, чего хочет король Гуго?

– Его высочество выражает желание заключить мир со священным городом Римом, его принцепсом, его сенатом, его жителями. Его высочество горит желанием пасть ниц перед преемником Святого Апостола и дать клятву быть заступником престола его. В подтверждение сердечности своих намерений и дабы закрепить будущий союз Павии и Рима, король Гуго обращается к тебе, благородный Альберих, принцепс и сенатор римлян, с предложением руки своей дочери, благородной и чистой девы Хильды.

Насмешники замолчали, Манассия получил возможность перевести дух и попросить у своих слуг платок, чтобы вытереть лицо. Знатные горожане города с любопытством поглядывали на Альбериха, погрузившегося в раздумья.

– Теперь понятно, почему Гуго пришел сюда со столь малой свитой. Оказывается, это не воины, а свадебные гости, – заметил Кресченций.

– Это лестное предложение, Альберих, – прокомментировала услышанное Теодора.

– Consilia omnia verbis prius experiri, quam armis sapientem decet²³, – веско добавил пресвитер Стефан, стоявший за спиной Альбериха. Блеснувший эрудицией прелат мигом сообразил все выгоды настоящего момента, когда судьба предоставляет шанс заработать дополнительные очки не только в субъективном рейтинге принцепса, но и в глазах его вероятного тестя. Епископ Манассия благодарно закивал Стефану, тот же мог поздравить себя с тем, что королевский племянник теперь непременно доложит своему сюзерену об оказанной его посольству поддержке.

– Я бы хотел увидеть портрет мой возможной невесты, – наконец заявил Альберих.

– О-о-о, благородный принцепс, – растекшаяся по лицу Манасии улыбка зрительно увеличивала количество подбородков епископа, – с превеликой радостью вам таковой предоставляю.

Он хлопнул в ладоши, и слуги быстренько поднесли принцепсу портрет Хильды, выполненный, без сомнения, классическим мастером того времени. С полотна на Альбериха осоловелыми глазами равнодушно взглянуло существо неопределенного пола, с кислой физиономией, непропорционально длинной шеей и руками-граблями. Альберих отдал портрет слугам – вообще-то своей уловкой и отсылкой к традициям сватовства он лишь хотел выиграть время для решения.

– Принцепс, если того пожелает, может увидеть деву Хильду воочию, ибо она находится в лагере короля. Бездушный портрет никогда не заменит живого впечатления от встречи.

Еще бы. Особенно портрет Десятого века.

– Передайте благородному королю Гуго, повелителю лангобардов, всю мою признательность за столь лестное предложение. Прежде чем увидеть его дочь, я прошу дать мне время на размышление. Я прошу короля Гуго за эту отсрочку не таить на меня обиду, поскольку в настоящий момент я обдумываю аналогичное предложение, поступившее ко мне от базилевса ромеев. Склоняясь перед величием обоих государей, я нахожу их предложения одинаково лестными для меня, поскольку обоих вышеназванных государей признаю равными, – свой монолог Альберих закончил на абсолютно фальшивой, но зато весьма лестной для Гуго, ноте. Хорошо, что в тот день подле принцепса не было греческих послов, они неминуемо оскорбились бы.

На другой исход Манассия сегодня и не рассчитывал. Добрым знаком и для себя, и для своей миссии он посчитал приглашение немедленно посетить оффиций шестого часа²⁴ в базилике Санта-Мария-ин-виа-Лата, в которой не так давно, кстати сказать, закончилось строительство второго этажа.

– Veritas odium parit, obsequium amicos²⁵, – вновь изрек за спиной Альбериха любитель античных драматургов, за что удостоился от принцепса испепеляющего взгляда.

Эпизод 6. 1690-й год с даты основания Рима, 16-й год правления базилевса Романа Лакапина

(июнь 936 года от Рождества Христова)

– Моя бабка, всем вам хорошо известная сенатриса Теодора, однажды прочла мне старую греческую сказку. Когда-то греки очень долго осаждали и не могли взять одну грозную крепость. Тогда их архонт приказал сделать огромного деревянного коня, которого греки поднесли этой крепости в дар, а сами будто бы готовы были удалиться с миром. Радостные и гордые своей победой защитники крепости приволокли это коня к себе на площадь, не подозревая, что внутри подарка прячется отборный отряд греческих воинов. Ночью воины вышли из этого коня и открыли ворота, тем самым великая крепость пала. Так вот, зная короля Гуго, считаю его предложение весьма схожим, пусть не по форме, но по мотивам и содержанию.

Своим монологом принцепс Альберих открыл заседание малого совета, на котором, помимо него, присутствовали Его Святейшество Лев VII, сенаторы Кресченций и Теодора, а также священники Стефан, Марин и Агапит. Последний в одном лице представлял собой как клир, так и городскую знать, будучи потомком славного рода Анициев.

– Каким же образом вам может навредить его дочь, Альберих? Если только спустя время родит вам наследника, который будет больше любить своего деда? – Тема с деторождением с недавних пор перестала быть неприятной Теодоре, тогда как еще три года назад она заходилась желчью, как только кто-нибудь в ее окружении заговаривал о детях. Позапрошлым летом она наконец подарила себе, мужу и миру первенца. Ее супруг Кресченций к тому моменту уже грешным делом подумывал спровадить Теодору в монастырь, имея основания подозревать ее в бесплодии. Он даже пару раз заговаривал на эту тему с Альберихом, оба при этом испытывали крайнюю неловкость, так как Теодора могла устроить им грандиозный скандал с далеко идущими последствиями. Однако все обошлось как нельзя лучше, со здоровьем у Теодоры оказалась все в порядке, и к исходу четвертого десятка лет ее пашня неожиданно начала плодоносить. Кресченций жарко при этом благодарил Небеса, а Теодора отдавала должное своей выдержке и предусмотрительности, не позволившие ей в свое время расправиться со столь полезной, даже в заточении, старшей сестрой.

– Главной целью греков было попасть внутрь крепости. Вот и главной целью Гуго является сейчас проникнуть в пределы Рима.

– Однажды ему это удалось, вот только не помню, чтобы это доставило ему много удовольствия, – насмешливо возразил пресвитер Стефан.

– Ваше преподобие просто не владеет всем тем, что стало нам известно, – за принцепса ответил Кресченций. Он взглянул на Альбериха, и тот взмахом ресниц разрешил ему озвучить все собранные за последнее время сведения.

– Месяц тому назад в Бари прибыла греческая флотилия. Как и в прошлом году, возглавляемая Епифанием.

– Епископ Иоанн Беневентский в своем письме к Святому престолу пишет, что греки ведут себя миролюбиво, – заметил Его Святейшество.

– Возможно, их присутствие призвано утихомирить капуанских князей, не более, – ответил Кресченций.

– Согласен с вами, сенатор, – Альберих подвел черту краткому спору, – продолжайте.

– Нами также получены данные о том, что в Терни находится трехтысячное войско, состоящее в основном из дружин сполетских и тосканских баронов. Ими руководит Теобальд, племянник Гуго, узурпатор Сполето, – Кресченций умел следить за своим языком, поэтому не мог допустить присвоение Теобальду титула герцога Сполетского.

– Королю удалось невероятное, примирить сполетцев с тосканцами! – воскликнул папа.

– Лишив и тех и других их законных сюзеренов, – интонации в голосе принцепса не позволили шутке папы далеко распространиться.

– Подождите, Ваше Святейшество, это еще не самое удивительное. Еще далее, возле Флоренции, стоит почти такое же по численности войско Беренгария Иврейского.

– Как? Беренгарий помогает королю? – изумился папа Лев.

– Уже не в первый раз, Ваше Святейшество.

– У Беренгария, конечно, свои планы, – заметил Альберих, – поэтому я вас поправлю, сенатор. Пусть в этой дружине большинство составляют туринцы и вассалы Бозона, королевского брата, общее руководство возложено на Лотаря, единственного законнорожденного наследника Гуго.

– Не считая вашей невесты Хильды, принцепс, – усмехнулся Стефан.

– Она пока мне не невеста, ваше преподобие. И неизвестно, станет ли.

– Таким образом, Гуго в качестве приданого для Рима припас шесть тысяч копий, – отметил Кресченций.

– Хорошее приданое. Такое трудновато будет вернуть обратно.

– И все же, в чем коварство предложения короля? Не кажется ли вам, Альберих, что, если вы женитесь на Хильде, перед вами и вашими потомками откроются дворы всех королевств франков? – Теодора искренне не понимала упрямство и трусость принцепса.

– На это Гуго, боюсь, и рассчитывает. Что блеск корон застит нам глаза и мы откроем двери Рима, поддавшись на их обманчивый блеск. К тому же не забывайте, что в этих дворах и так уже не продохнуть от претендентов, начиная от многочисленных бастардов короля и заканчивая нашим противоречивым другом Беренгарием.

– Возможно, Гуго рассчитывает на мир с вами, принцепс. Ведь того же Беренгария ему удалось приручить, как только тот женился на племяннице Гуго Вилле, дочери Бозона, – папа Лев в своих размышлениях был настроен воистину пацифистски.

– Да, да, – задумчиво ответил Альберих, как будто соглашаясь с папой.

– Навряд ли бы королю удалось легко приручить Беренгария, если бы перед этим он убил его мать, – фраза Стефана резко прозвучала в ушах Альбериха. Принцепс скрипнул зубами. Кресченций постарался успокоить его взглядом.

– Кстати, вы заметили, что король больше не бросается тяжелыми обвинениями в ваш адрес, принцепс? – спросил папа. До этого он осуждающим взглядом наградил отца Стефана за бестактную фразу.

С момента бегства из Рима и по сию пору Гуго на всех перекрестках и при каждом удобном случае, словно буддистский монах мантру, твердил о том, что именно Альберих убил свою мать, чтобы дорваться до власти. Кое на кого эти слова действительно подействовали, послы Гуго в Константинополе отличались умением выстраивать логически выверенные версии.

– Еще бы он продолжал делать это, одновременно ведя свою Хильду к венцу, – возразил Его Святейшеству Кресченций.

– Как вы думаете, сенатор, сколько времени понадобилось бы дружинам в Терни и Флоренции, чтобы при случае достичь Рима maximus cito²⁶?

– Сполетцы здесь были бы уже на третий день, туринцы с павийцами – не ранее чем через неделю. Но это если брать в расчет ланциариев. При желании катафракты из Терни здесь могут быть уже через четыре часа после приказа выступать. Или даже раньше.

– А ведь такой приказ, благодные мессеры и святые отцы, они могут получить лишь при одном известии, что короля впустили в город, – сказал Альберих, обводя взглядом присутствующих, – таким образом, королю Гуго нужно будет продержаться в Риме всего несколько часов, чтобы решить исход кампании в свою пользу. Разумеется, если мы окажемся такими наивными и откроем ему ворота.

– Да, принцепс, силы римской милиции не хватит на открытое противостояние с дружиной Терни, – признался Кресченций.

– Ну а флорентийский легион подойдет к Риму либо когда уже все решится, либо когда обе стороны будут изнурены долгим сражением, – сказал папа, а сидевший рядом с ним Стефан продолжил:

– И одному Господу известно, что тогда предпримет Беренгарий, выступит ли он на чьей-нибудь стороне или же навяжет всем выжившим свои интересы. Так или иначе, но Риму несдобровать.

– Вот именно, святой отец, – согласился Альберих, – потому-то Беренгарий тоже здесь.

– И византийцы в Апулии.

– И королевский братец Бозон, лишенный феодов.

– Однако, – заметил Кресченций, – быть может, когда вокруг столь много хищников, жаждущих поживы, у потенциальной жертвы, напротив, есть шанс выжить, стравив их между собой?

Альберих не ответил, священники же закивали головами, соглашаясь с подобным тезисом, но не представляя, каким именно образом этот тезис можно было бы применить в данном конкретном случае.

– Сенатор, попрошу вас уведомить короля Гуго о нашем желании встретиться с его дочерью.

Слова принцепса огорошили всех. Битый час говорить о коварстве короля, приводить в пример античные истории, пугать грозными армиями, подкрадывающимися к Риму, и вдруг согласиться на предложение Гуго?!

Альберих невесело улыбнулся, видя такую реакцию своего окружения.

– Должен же я увидеть, кого мне прочат в жены? Может, это новая Вальдрада или Мароция? Может, у нее такая грудь, что вы все упадете? Ну простите великодушно, Ваше Святейшество, вы, конечно, выше всего этого, вы устоите. По крайней мере, кто-нибудь хоть знает, сколько ей лет?

Эпизод 7. 1690-й год с даты основания Рима, 16-й год правления базилевса Романа Лакапина

(июнь 936 года от Рождества Христова)

Прежде чем принцепс Альберих встретился со своей невестой, в Риме произошло еще одно событие, напрямую повлиявшее на общий настрой принцепса и его окончательное решение. На следующий день после совета в Ватикане, в районе трех часов дня, когда принцепс, отобедав в одиночестве, улучил часок для отдыха перед вечерним визитом к северным стенам Рима, его потревожил препозит Константин, доложивший о приезде бенедиктинского монаха Панталеона.

Альберих тут же стряхнул с себя сонное оцепенение, что мигом подметил лисий глаз его препозита. Брат Панталеон прошлой осенью сменил на ответственном посту своего соратника Маттео, скончавшегося на острове Искья. Альбериху потребовалось определенное время, чтобы среди сонма достойных кандидатов остановить свой выбор на Панталеоне, особую роль здесь сыграли набожность и ответственность монаха, а также то, что в Монте-Кассино он прибыл уже после переворота в Риме, проведя свои первые тридцать лет жизни в стенах Студийского монастыря и получив благословение на поездку в Италию от самого настоятеля Антония²⁷.

Альберих приказал немедленно позвать к себе этого Панталеона, и препозит про себя удивился такому вниманию правителя к безвестному монаху. Впустив брата Панталеона к себе, Альберих лично закрыл двери в свой таблинум²⁸. Как только он сделал это, Панталеон рухнул на колени и с гулом ударился головой об пол.

– Прости, принцепс, недостойного слугу своего! Недоглядел я и должен быть тобой наказан!

Сердце Альбериха сжалось в комок.

– Что случилось? Говорите скорее!

– Клянусь всеми святыми, я не мог увидеть это и не мог даже догадываться! Я увидел, когда все уже случилось!

– Да что случилось?! Отвечайте немедленно, оставьте ваши причитания!

– Любое ваше наказание я восприму как милость вашу!

– Эта милость будет вам оказана немедленно, если вы тотчас не заговорите!

– Беда случилась еще до моего прибытия на остров.

– Что вы там бубните? Встаньте и расскажите же все, что произошло!

Монах тяжело приподнялся на колени, но Альберих силой заставил его окончательно встать и сильно тряхнул за плечи.

– Все произошло почти сразу после смерти брата Маттео, да пригреют его душу ангелы на небесах. Охранники узницы, по своему положению мало чем отличавшиеся от нее, ибо со всех сторон были заперты морем, истомили души свои, сделав их тем самым подвластными самым гнусным искушениям. Свое дело сделало и вино, доставленное к ним слугами сенатрисы Теодоры.

– Когда на остров приплывали слуги сенатрисы?

– В начале сентября. Мне сказали, что они всегда приплывают на остров в это время, чтобы что-то передать и забрать у заключенной.

– Так-так, интересно.

– Охранники узницы, дорвавшись до вина, вняли нашептыванию диавола, и случилось страшное. В один из вечеров пятеро самых отчаянных зашли к ней и взяли ее силой. Они заходили к ней еще несколько дней, пока на остров не прибыл ваш покорный слуга.

Альберих задохнулся от ярости. Он схватил монаха за капюшон и зашипел ему в лицо:

– Какого дьявола ты тут стоишь и сообщаешь мне то, что случилось чуть ли не год назад?! Отчего ты не сообщил мне и не явился ко двору немедленно?!

– Клянусь Священным Писанием, всеми патриархами и пророками, упомянутыми в нем, что я ничего не знал, а она пожелала сохранить все в тайне. Но еще в Святом Евангелии сказано, что все тайное становится явным. Все открылось, когда она уже не могла скрыть последствия содеянного.

Альберих ошибся, когда мгновением ранее подумал, что произошло самое страшное, что только могло быть.

– Я узнал обо всем, когда у нее начались схватки. Она рассказала мне все.

– Ребенок родился?

– Да, принцепс. Она сама все сделала для себя, как волчица, я ей помог, но совсем немного.

– Кто родился?

– Мальчик.

– Ребенок должен быть доставлен сюда.

– Это уже сделано, принцепс. Он прибыл со мной и сейчас вместе с кормилицей находится внутри носилок у входа в Город Льва.

Альберих с уважением взглянул на монаха.

– Хвала вам, брат Панталеон. Вы все сделали правильно, и я награжу вас.

– О, могу ли я сам выбрать себе награду?

В любой другой момент Альберих непременно бы отпустил по этому поводу шутку. Но сейчас ему было не до того.

– Я вас прошу, принцепс, нет, я умоляю вас замолвить обо мне слово перед преемником святого Петра, викарием нашего Господа, чтобы тот выслушал исповедь мою! Ибо тяжелой ценой мне обошлась ваша служба. Если бы вы только знали, каких слов удостоился я от этой женщины, когда забирал у нее ребенка, если бы вы только слышали, какие проклятия неслись мне вслед, какие страшные заклинания твердили уста ее! Мне, моей душе необходима помощь, очищение и защита, и кто, как не святейший епископ Рима, мне лучше всего в этом может помочь?!

Альберих, не говоря ни слова, отошел прочь от монаха, а тот снова опустился на колени в ожидании воли хозяина. Альберих долго стоял у окна таблинума, невидящими глазами скользя по окрестностям папского дворца. Первой же его реакцией на просьбу монаха стало желание навсегда распроститься с ним. Но, помимо тяжести предстоящего преступления, другой серьезной проблемой становился поиск нового слуги, достойного нести деликатную миссию на удаленном от всех острове. Однажды ему уже крупно повезло, когда среди бестолковой челяди он встретил брата Панталеона, разумного, расторопного и сдержанного на язык! Но ведь, если выполнить просьбу монаха, на свете появится еще один человек, посвященный в тайну судьбы его матери. Таким образом, епископ Рима будет владеть серьезным оружием против него самого.

– Назвала ли она имена своих насильников? – Альберих говорил, стоя спиной к монаху и продолжая смотреть в окно.

– Да. После того как ее тайна стала мне очевидной, она указала мне на пятерых людей стражи.

– Это люди графа Фузулуса?

– Нет, это слуги сенатора Кресченция, – ответил верный Панталеон. Альберих при его словах с хрустом сжал кулаки и сокрушенно покачал головой.

– Как только вы вернетесь на остров, прикажите страже графа Фузулуса схватить этих людей и казнить их. Соответствующий приказ за моей подписью будет вам выдан.

– Это уже сделано, принцепс.

Альберих в изумлении обернулся к монаху.

– Как? Вы осмелились самолично осудить их?

– Нет-нет, они живы, но находятся в заточении и их охраняют люди графа Амальфи.

Альберих одобрительно кивнул головой. Добрый малый этот монах. Нет, ну после этого брат Панталеон точно заслуживает не только жизни, но и щедрой награды.

– Вы прекрасно потрудились, брат Панталеон.

– Благодарю вас, принцепс.

– Расскажите, чем она занималась все это время? Что о ней говорят стражники?

– Она много читает и молится, но стражники между собой шепчут, что просит она не у Господа.

– Откуда такое мнение? Разве они общаются с ней?

– Нет, стража за время моего пребывания на острове неукоснительно выполняла все приказы в отношении нее. Никто не разговаривает с ней, кроме меня. Раз в день ее выводят на прогулку, но прежде обязательно закрывают ей лицо. Таков приказ, но однажды увидев ее, я понимаю, что этот приказ оправдан.

– Почему?

– Я никогда в своей жизни не видел лица столь же прекрасного, сколь и порочного. Меня всякий раз сотрясает судорога, когда я вспоминаю ее глаза, и только страстная молитва позволяет мне избавиться от наваждения. Это существо не от Господа.

Альберих поспешил закончить разговор.

– Я думаю, вы преувеличиваете, брат Панталеон. Вы под впечатлением от вашей последней с ней встречи. Потом, не вам и не мне судить прочие души человеческие, которые все, абсолютно все, созданы нашим Отцом Небесным. Но довольно об этом, я хотел бы увидеть этого ребенка, а вначале…

Принцепс позвонил в колокольчик. В дверях показался Константин.

– Живо ко мне сенаторов Кресченция и Теодору Теофилакт!

– Не уверен, что сенатриса сможет срочно явиться по вашему зову. В ее положении сборы навряд ли будут быстрыми.

– Ты прав, Константин, но Кресченция я хочу увидеть как можно скорее. Подготовь также мою стражу и сам будь подле меня, нам предстоит небольшая прогулка.

Константин был скор, и уже спустя несколько минут Альберих, в окружении восьми дорифоров, своего препозита и славного брата Панталеона, вышел за пределы дворца и пешком направился к саксонским воротам Города Льва, через которые обычно следовали жители квартала Трастевере или гости с юга. В этот час ворота были и вовсе закрыты. Альберих мысленно еще раз похвалил монаха, на этот раз за выбор подходящего места для остановки своего деликатного поезда.

Кресченций подоспел к носилкам монаха одновременно с принцепсом. Холодно поприветствовав его, Альберих приказал ему следовать за собой, а всем прочим оставаться возле ворот. Подойдя к носилкам, он сам открыл занавески. Сидящая в носилках кормилица испуганно вскрикнула, она как раз кормила ребенка.

– Не бойся женщина, тебя никто не тронет, – успокоил ее принцепс.

– Кто это? – спросил Кресченций. Альберих обернулся к нему, и сенатор ужаснулся гримасе, которая исказила лицо его друга.

– «Кто?» Я тебе сейчас объясню, кто это. Вам с Теодорой предстоит нелегкая задача убедить меня в том, что это было сделано не по вашему приказу, и если вы не постараетесь, вы… вы… вы навсегда будете изгнаны из Рима, и я не посмотрю, что ты был моим лучшим другом. Кресченций, Кресченций, как мог ты так поступить со мной, я же просил, я же умолял тебя не трогать ее! – железный принцепс не договорил и отвернулся, боясь разрыдаться на людях.

Потрясенный Кресченций силой развернул Альбериха к себе. Препозит, наблюдая за этой сценой, с тревогой окликнул хозяина.

– Все в порядке, Константин, – успокоил того принцепс.

– Я тебе клянусь, Альберих, клянусь всем, что у меня есть, клянусь своим ребенком, рожденным и нерожденным, что я не отдавал относительно Нее никакого приказа. Это что, Ее ребенок?

Альберих кивнул головой.

– Неужели Святой Дух недавно посещал Обезьяний остров? – не удержался Кресченций, и в ту же секунду пальцы Альбериха впились ему в горло.

– Я убью тебя, если ты еще хоть раз что-то скажешь о ней! Ты понял меня?

Кресченций без видимых усилий оторвал от себя руки принцепса и сложил их ему по швам.

– Возьмите себя в руки, принцепс Великого Рима, и когда в следующий раз вздумаете угрожать мне, для начала посчитайте верных людей подле вас. Поверьте, их не так уж много. Тебе же твой господин сказал, что все в порядке, прочь отсюда!

Последние слова Кресченция были адресованы Константину, который, видя их перепалку, решил все-таки приблизиться к спорившим. Альберих знаком вернул препозита на место.

– Прости меня… друг мой. Быть может, ты поймешь, что я испытал, узнав об этом в подробностях.

Альберих рассказал обо всем случившемся на острове. Кресченций припал перед ним на одно колено.

– Ты волен наказать меня, принцепс.

Константин разглядывал согбенную фигуру Кресченция с явным удовлетворением. К Альбериху вернулось его привычное самообладание.

– Эти люди будут казнены, Кресченций. Я выплачу тебе их стоимость, но отныне твои люди не должны появляться на острове, твоя стража больше не будет охранять Ее. Я поручу охрану людям Фузулуса, тем более что мы с самого начала намеревались сделать так, но ты настоял на том, что твои люди необходимы.

– Насколько это будет безопасно, принцепс?

– На самом острове находится многочисленная дружина амальфитанцев, и за все это время у нас не было жалоб на них. Твои же люди находились подле Нее в замке и несли охрану только Ее темницы. Плохо несли.

– Как вам будет угодно, принцепс.

– Поручите кормилицу и ребенка Теодоре, пусть распорядится устроить его в монастырь Святых Андрея и Григория.

– Туда, где воспитывались ее предыдущие бастарды?

– Аббатство известно своим благочестием и вниманием к наукам. Я хочу, чтобы этот ребенок стал служителем церкви и своей деятельностью вымаливал прощение у Господа и за себя, и за нее, и за всех нас.

– У него уже есть имя?

Альберих еще раз откинул занавески и вгляделся в сморщенное лицо младенца, активно добывавшего себе пропитание из белого сочного плода. Принцепс смотрел, как тот сосет молоко, и острейшая боль, как от холодной стали кинжала, вдруг пронзила его сердце. Он явственно ощутил свою связь с этим только что родившимся существом. Первый раз он взглянул на младенца с немалой долей брезгливости, но теперь смотрел на него и видел в нем самого себя. Ведь когда-то и он появился на свет в результате такого же преступления, когда-то и он так же беспомощно взирал на Свет Божий, не понимая, в чем он виноват, отчего мать так холодна с ним, отчего незнакомые люди, которым он не причинил зла, отпускают за его спиной грязные издевки. Нет, он не даст этому человеку, своему брату, сгинуть в этом мире, он получит блестящее образование, и настанет, обязательно настанет день, когда Рим будет гордиться им и славить его самого или его потомков.

Альберих сдержит слово, но также последовательны в своем отношении к ребенку и его потомкам будут наследники Кресченция.

– Его будут звать Деодат.

– «Божий дар»?

– Да, именно так. Именно таким для всех он явился на этот свет.

Кресченций поклонился, подчиняясь воле принцепса.

– У меня есть еще один вопрос, сенатор, – сказал Альберих и рассказал Кресченцию о просьбе брата Панталеона.

– Надо найти предлог отказать ему в исповеди, – сказал Кресченций.

– Тогда он будет волен исповедаться любому священнику. Наше счастье, что он заявил нам о своих намерениях.

– Значит, на остров он более не должен вернуться, – твердо заявил Кресченций и выразительно взглянул на Альбериха. Тот смешался и потупил взор.

– Ты можешь сделать это?

Кресченций отступил на шаг от Альбериха и взглянул на него с усмешкой.

– То есть мои люди недостойны нести охрану преступницы, но вполне достойны убить невинного монаха? Не слишком ли ты низко оцениваешь меня, Альберих? Не достаточно ли того, что по твоей воле были когда-то казнены наложницы Гуго и добрейшая служанка Ксения?

– Все это было сделано во имя наших целей… мой друг.

– Как сейчас оказывается, это были больше твои цели, мой друг. Ваша милость, дозвольте мне на сей раз уклониться от заманчивой перспективы утяжелить свою душу новыми грехами. А меня ждет милиция Рима, в лагере Гуго сегодня с самого утра бьет активная жизнь. Готовятся не то к штурму, не то к свадебному пиру.

– Прежде чем вернуться к Фламиниевым стенам, приказываю вам, сенатор, забрать кормилицу с ребенком, взять с собой брата Панталеона и передать их на попечение Теодоры. Монах передаст Теодоре мою просьбу о судьбе этого ребенка.

– Ваша воля будет исполнена, принцепс, – Кресченций сухо поклонился Альбериху. Трещина в отношениях, не так давно возникшая между давними друзьями, сегодня заметно увеличилась в размерах. Нет, Кресченций исправно выполнит высочайший приказ, но он и его дети впоследствии всегда будут испытывать глухую неприязнь ко всем потомкам Мароции, которые еще не раз и не два возвысятся над Римом, а однажды подобной чести удостоится, в том числе, и воспитанник сегодняшнего «подкидыша»²⁹.

Альберих вернулся к своей свите, отдал распоряжения монаху и попрощался с ним, попутно вспомнив о просьбе Пантелеона.

– Я полагаю, Его Святейшество примет вас. Вы это заслужили.

Проводив монаха взглядом, принцепс обратился к своему препозиту:

– Константин, брат мой, у меня к вам есть ответственное поручение, и только вам по силам его исполнить…

Эпизод 8. 1690-й год с даты основания Рима, 16-й год правления базилевса Романа Лакапина

(1–9 июля 936 года от Рождества Христова)

Король Гуго никогда не отличался терпением, за что ему частенько попадало от судьбы. Не дождавшись от Альбериха ответа, король уже со следующего дня начал осыпать принцепса словами, на которые вряд ли сподобится уважающий своего будущего зятя тесть. Поскольку объект его нападок никак не мог услышать и прочувствовать всю глубину гнева итальянского самодержца, Гуго свою ярость постепенно перевел на головы окружающих. Один только невозмутимый епископ Манассия, получавший в собственный адрес ругательств не меньше, чем прочие, тем не менее пытался хоть как-то урезонить своего коронованного дядю. Поначалу его преподобие убеждал Гуго, что Альбериху требуется время на размышления, затем – что Альберих, быть может, наводит справки о внешности и здоровье королевской дочки. Наконец, к исходу недели стояния под Римом, епископ частично признал правоту возмущения Гуго, но уверял при этом, что это связано с язвительно-мерзким характером принцепса, который своим молчанием умышленно выводил короля из равновесия.

Когда уже все доводы епископа иссякли, а сам королевский лай в сторону Рима начал более походить на дежурное подтявкиванье, прибыл посланник от Альбериха. Римский правитель при составлении письма призвал на помощь самых искусных писцов, которые витиеватым тоном пропели гимн добродетелям Гуго, гимн настолько приторный в своей хвалебности, что поневоле можно было заподозрить издевку. Однако главное, что Альберих благосклонно отнесся к предложению Гуго, но, правда, выдвигал при этом несколько условий.

Итак, принцепс Рима, прежде чем взять в жены юную Хильду, хотел бы увидеть ее лично и самостоятельно оценить внешние данные потенциальной невесты. Просьба была вполне понятна, но принцепс изъявил желание переговорить с Хильдой с глазу на глаз, при минимальном числе стражи, не более пяти человек с каждой стороны. И вне пределов Рима, что привело Гуго к новому приступу бешенства. Далее в письме следовали условия о вечном мире между Римом и королем, для чего последний обязывался признать будущих детей Альбериха и Хильды своими наследниками, а в качестве сладкой приманки к письму Альбериха прилагалось письмо от папы Льва Седьмого, в котором понтифик, действующий якобы свободно и независимо, всячески восхвалял короля и желал видеть того подле своего трона, чтобы «потомку Великого Карла и престолу святого апостола Петра в духе евангельской любви и с взаимным уважением найти мирное разрешение проблемы».

Ну что же, решил Гуго, на ерничанье Альбериха до поры до времени можно закрыть глаза. Не совсем, конечно, забыть, нет: придет время, и этот недоносок с лихвой заплатит по королевским счетам. А пока Гуго приказал срочно вызвать в Рим Хильду, поскольку та находилась в Терни, чтобы не быть стесненной неудобствами походного военного лагеря. Кандидатура сопровождающего Хильду на переговорах с Альберихом также не вызывала сомнений, никто не справится с этой ролью лучше, чем его племянник-епископ. Однако сам же Манассия внезапно взбудоражил сознание короля, когда в ответ на его распоряжения вдруг заметил:

– А что, если Альберих решит взять Хильду в заложники?

Рука короля, уже собиравшаяся пренебрежительно махнуть в сторону вечно ворчащего племянника, так и застыла в воздухе. Ах, черт возьми, ведь в самом деле Альберих, диктуя условия своей встречи с невестой, может преследовать цель пленить Хильду и получить, таким образом, достаточно весомый козырь, способный заставить Гуго прекратить военную кампанию. В итоге, пока свита принцессы собирала Хильду в дорогу, Гуго начал неприятный для себя торг с Альберихом относительно условий встречи. Но, как и четыре года назад, перед свадьбой Гуго с Мароцией, Альберих был неумолим. Гуго сколь угодно мог швырять кубки в своих слуг и переворачивать несчастный обеденный столик – либо условия принцепса будут удовлетворены, либо брак не состоится.

В результате Гуго был вынужден отказаться от идеи отправить Манассию в составе маленькой свиты своей Хильды, при таком раскладе римские воины сразу бы получали перевес в возможном столкновении. Кроме того, заложником в этом случае мог стать и сам Манассия, а потерю своего главного советника королю было бы трудно переоценить. Послать с Хильдой Теобальда Сполетского Гуго тоже отказался: Тибо был славным воином, но совершенно дремучим в вопросах дипломатии и политических интриг. Ничего не попишешь, единственным вариантом для Гуго, единственной кандидатурой, умело совмещавшей в себе воинские таланты с трезвым, рассудительным рассудком являлся его брат Бозон.

Все готово было для встречи, но Альберих продолжал испытывать терпение короля. Сначала со стороны Рима последовало требование отвести лагерь Гуго на правый берег Тибра, на Нероново поле, подальше от Фламиниевых ворот, с тем чтобы самому принцепсу встретиться с Хильдой на мосту Мульвия. Однако не успел еще король прийти в себя и отдать приказ Теобальду Сполетскому сворачивать лагерь, как из Рима прибыл новый гонец с просьбой оставаться на месте. При этом само место встречи не менялось, только на сей раз со стороны Неронова поля предполагал явиться уже сам Альберих. Стало ясно, что последний всерьез опасается возможной засады, которую Гуго вполне мог устроить в зарослях Монте Париоли, тогда как Нероново поле отлично просматривалось со всех сторон. Гуго яростно топтал ногами прекрасный арабский ковер в своем шатре, пока его не успокоил Теобальд:

– Мой кир, к чему такие чувства? Все к лучшему, если мы попадем в город, то нам будет дорога каждая минута, а отсюда атаковать Рим много сподручнее, чем с отстоящего на две мили Неронова поля.

Гуго согласился с герцогом Сполетским, успокоился, а в заключение переговоров сумел даже выторговать у Рима единственную и мало значащую уступку. Когда речь зашла о времени встречи, Альберих предложил встретиться на закате дня, ссылаясь на нестерпимую жару, но тут уже заупрямился сам Гуго, опасаясь, что в сумерках римлянам будет сподручнее похитить его дочь. Альберих в ответ пожал плечами: если королю угодно поджарить свою Хильду на римском солнце, то пожалуйста, он хотел как лучше.

Сватовство, а точнее, смотрины состоялись 9 июля 936 года, сразу после оффиция третьего часа³⁰. Юную принцессу заставили сесть на лошадь, опять-таки исходя из соображений, что носилки тихоходны и займут лишние руки. Помимо Бозона с Хильдой, следовали четверо бургундских рыцарей, специально отобранных королем по их воинским заслугам. Из Города Льва почти одновременно с королевской делегацией также выехали пятеро вооруженных людей. Поминутно оглядывая окрестности, они неспешно двигались в направлении Неронова поля, зажатого между Тибром и Монте-Марио, к тому самому месту, где ровно тысячу лет спустя другой диктатор воздвигнет новый Итальянский форум³¹. В то время здесь еще почти не было построек, и само поле казалось безжизненным, тем не менее Альберих и его свита поминутно оглядывали окрестности и не спускали глаз с людей Хильды, двигавшихся параллельным курсом. Подле принцепса не было на сей раз Кресченция, сенатор остался на Фламиниевых стенах, получив перед этим исчерпывающие инструкции на случай вероломства Гуго. Что же касается самого короля, то он, с двумя десятками всадников, расположился в миле от моста Мульвия и в течение всей встречи был самым внимательным ее наблюдателем.

Противники, намеревающиеся в скором времени породниться, остановились возле моста, каждый отряд на своем берегу. На сам знаменитый мост, помнивший судьбоносную схватку Константина с Максенцием, вступили только Альберих и Бозон. После обмена приветствиями Бозон уже хотел пригласить на мост Хильду, но Альберих жестом остановил его. Принцепс спешился так, что оказался между конями собеседников, Бозону пришлось проделать тот же маневр. Таким образом, оба почти скрылись из виду наблюдающих, и Гуго немедленно чертыхнулся.

– Благородный граф, у нас крайне мало времени, но прежде чем я увижу деву Хильду, мне хотелось бы сказать вам пару слов.

– Я весь внимание, принцепс.

– Буду краток. Каково бы ни было мое решение относительно Хильды, вашему Гуго не бывать в пределах Рима.

Бозон промолчал.

– Мне понятны намерения вашего короля. Мне хорошо известно о войске возле Терни. Мне также хорошо известно о дружинах Беренгария Иврейского и ваших вассалов возле Флоренции.

– Зачем вам тогда понадобилась встреча?

– Я нахожу предложение короля интересным для себя и Рима. Но только до той поры, пока на римском горизонте не появится более выгодный союз.

– Вы все еще рассчитываете на Византию?

– Отнюдь. Ваш брат, боюсь, надолго расстроил отношения между ромейскими столицами. Что-что, а разрушать у него получается славно.

– Беренгарий?

– Уже теплее, граф. Вы ведь не из тех простаков, которые всерьез считают, что Беренгарий Иврейский искренне помогает Гуго, а не ведет собственную игру? Гуго считает, что он сейчас прямо-таки окружил Рим железным кольцом, а на самом деле он сейчас в шаге от того, чтобы угодить в охотничью яму, которую сам же себе вырыл.

– Отчего вы так думаете?

– Оттого, что значительная часть войска во Флоренции подчиняется не Лотарю, сыну Гуго, а вам и Беренгарию. Маркиз Иврейский в любой момент может пленить Лотаря и, развернув свою армию, уйти с ним на север и войти в Павию. Помешать ему в этом можете только вы, Бозон.

Брат короля в ответ только шмыгнул носом.

– Чего вы добьетесь, граф, если выполните приказ Гуго? Все хлебные места в Италии уже заняты его отпрысками: Лотарь в Павии, Умберто в Тоскане, Теобальд в моем Сполето. Другое дело, если вы примете сторону Беренгария. Он ваш зять, вы можете вместе с ним собрать в одно целое земли Тосканы, Ивреи, Ломбардии, ваши феоды в Авиньоне и в Арле и, кто знает, может быть, прибрать к рукам Прованс и Бургундию, учитывая всем известное безволие местного короля Рудольфа.

– Этому не позволит свершиться Генрих-тевтонец.

– А, так вы не слышали еще главной новости, граф?! Выходит, папские курьеры резвее королевских. Да будет вам известно, что тевтонский король Генрих Птицелов скончался в прошлую седмицу в своем пфальце в Мемлебене³², так что в ближайшее время его наследники будут заняты чем угодно, только не вмешательством в бургундские и итальянские дела. Такого благоприятного расклада для принятия единственно верного решения еще долго не будет.

Ответа от Бозона не было.

– Вы знаете, граф, что случилось в Риме четыре года назад. Вы понимаете, что, пока я жив, Гуго не видать короны Великого Карла. Другое дело Беренгарий, с которым у меня давний союз. Или вы, с которым я тоже не ссорился.

– Нам надо заканчивать разговор, принцепс.

– Согласен, тем более что сказано почти все. Я передам вам письмо для Беренгария Иврейского. Доставить это письмо адресату или же рассказать о нем Гуго в вашей полной воле, граф.

Альберих протянул Бозону скрученный папирус, именно для этого момента он постарался спрятаться за лошадьми во время разговора.

– А теперь прошу подвести мне деву Хильду.

Бозон пешком дошел до начала моста и под уздцы подвел к Альбериху лошадь, на котором восседала, а точнее, судорожно держалась за седло обомлевшая от страха светловолосая девочка. Бозон помог своей племяннице спешиться.

– Приветствую вас, благородная дева Хильда, и спешу воздать восхищение Создателю всего сущего за еще одно прекрасное творение рук его!

Щупленькая девочка, не красавица и не дурнушка, сероглазый робкий олененок, неловко поклонилась Альбериху.

– Приветствую тебя, принцепс священного Рима, и склоняюсь пред тобой как пред будущим господином своим, – срывающимся от волнения голосом пролепетала Хильда. По ее неуверенным словам и жестам Альберих живо представил себе, как долго ее отец и слуги дрессировали Хильду для этого торжественного момента.

Он взял ее влажную от волнения руку и отвел в сторону от Бозона, оставшегося держать лошадей.

– Говорили ли тебе, Хильда, о цели нашей встречи? Знаешь ли ты, кто перед тобой?

– Да, мой кир.

– Я еще не твой кир, Хильда, но видит небо, я хотел бы таковым стать. А ты, ты готова к тому, что тебе придется покинуть твой дом, твоего любящего отца, твоих друзей, с тем чтобы обрести все это заново? Новый дом, новых друзей, нового мужчину, которому ты подчинишься навеки?

– О том молю нашего Господа и надеюсь на Его милость.

– Твои речи мудры и чисты, Хильда. Скажи, умеешь ли ты читать и писать? Обучалась ли ты каким-нибудь наукам?

– Да, мой кир, мой могущественный отец выписал для моего образования ученых мужей из самого Аргоса. Помимо чтения и писания, я обучена игре на лире и пению.

– Ты не откажешь мне в моей просьбе что-нибудь спеть?

Глаза Хильды расширились от испуга, о таком испытании ее никто не предупреждал. Она втянула головку в плечи и умоляюще взглянула на насмешливого Альбериха.

– Ну же, прекрасная Хильда, прошу вас, не робейте!

Девочка тяжело вздохнула, сосредоточилась, на мгновение ее лицо вспыхнуло радостью от счастливой догадки, и, набрав в легкие побольше воздуха, она тоненько запищала:

Глупому, думалось мне, что город, зовущийся Римом,

С нашим схож, Мелибей, куда – пастухи – мы обычно

Из году в год продавать ягнят народившихся носим.

Знал я, что так на собак похожи щенки, а козлята

На матерей, привык, что с большим меньшее схоже.

Но меж других городов он так головою вознесся,

Как над ползучей лозой возносятся ввысь кипарисы.³³

Альберих абсолютно искренне наградил Хильду аплодисментами. Девочка, что и говорить, за краткие минуты встречи показала наличие у себя и светлого разума, и такта, и дипломатии. Пожалуй, она и в самом деле могла стать достойной спутницей для грозного правителя Рима. Что до остальных качеств, то у Альбериха на сей случай всегда есть Отсанда.

– Еще один вопрос, прекрасная и чистая дева. Скажи, у тебя уже были дни, свидетельствующие о наступлении твоей зрелости?

Еще один вопрос, заставший Хильду врасплох. Она испуганно взглянула снизу вверх на Альбериха. Ее ладонь вновь быстро вспотела.

– Нет, мой кир.

– Сколько тебе лет?

– На Успение матери Господа нашего, Пресвятой Девы Марии, будет двенадцать.

– Я благодарю Господа за подаренную мне возможность видеть твой лик, юная чистая дева Хильда! Буду молить Небеса приблизить тот день, когда мы вместе с тобой станем мужем и женой до окончания нашего бренного пути в мире сем. В молитвах своих отныне буду поминать имя твое и ждать шагов твоих к порогу дома моего. Передай своему отцу, благородному королю лангобардов, что ответ свой по его предложению дам не позднее заката солнца. Прощай же, дева Хильда, да сохранит тебя Господь наш!

Альберих поцеловал Хильду в лоб, а та, млея от радости – скорее от радости успешно исполненной роли, чем от скоро исполняющейся судьбы ее, – низко склонилась перед ним. Альберих распрощался с Бозоном, подержал лошадь своей невесты, пока Бозон устраивал ее в седле, и в заключение коснулся рукой носка ее башмака.

Вечером, во время походного ужина, Гуго прямо за столом развернул переданный ему свиток папируса:

«Гуго, благородному и могущественному королю италиков и лангобардов! Да защитит тебя и королевство твое сила Креста Святого, да найдут под твоей властной рукой защиту и снисхождение всякий слабый и обиженный. Священный город Рим, город апостолов Петра и Павла, рад приветствовать тебя, видя в лице твоем благочестивого христианина и своего верного защитника. Божьей милостью посчитал город Рим предложение твое о брачном союзе между дочерью твоей, прекрасной и благородной девой Хильдой, и Альберихом, принцепсом и сенатором нашим. Всяк живущий по милости Отца Всемогущего печется о доме своем, видит в детях своих награду Господа и усладу на старости лет. Всяк же облеченный по милости Господа властью над прочими должен, помимо сказанного, заботиться о том, чтобы с угасанием сил его подданные и слуги не теряли бы для себя защиту и покровительство. Бесплодный владыка подобен дереву без кроны, никому оно уже не приносит радости существованием своим, и никто уже не укроется под его ветвями от дождя и ветра. Памятуя об этом, всячески приветствуя и поддерживая этот союз, принцепс Альберих извещает тебя, великий король, о своем намерении дожидаться того благословенного момента, когда созреет и готова будет к браку дева Хильда. В этот день твое предложение будет с великой благодарностью нами принято».

Других писем в этот день король Гуго не получил.

Эпизод 9. 1690-й год с даты основания Рима, 16-й год правления базилевса Романа Лакапина

(15 июля 936 года от Рождества Христова)

Флоренция, Флоренция! Почти невозможно говорить о Флоренции, претендуя в своей речи на какую-нибудь оригинальность. Что можно сказать такого, что еще не воспето до тебя искусными мастерами пера, кисти и лиры? И разве можно обойтись без приветственного слова, когда эта тосканская красавица, словно принцесса на балу, появляется на страницах данного романа? Но как бы ни начинал ты говорить о Флоренции – как нудный эксперт, якобы видавший города поинтереснее, как опытный ловелас, изливающий лаву огненных, но дежурных комплиментов, или как робкий подросток, стесняющийся собственных чувств, – невозможно в своих эмоциях от свидания с этим городом не присоединиться в конце концов к великому множеству хвалебных гимнов и признаний в любви к тосканской столице. Флоренция! Ведь ты единственная смогла сочетать в себе величественные памятники старины и гениальные сооружения Возрождения, какими гордятся Рим и Милан, с романтически волшебной атмосферой, свойственной Вероне или Венеции. Если Рим, без сомнения, является сердцем Италии, если Милан с Турином – ее разум и руки, а Венеция – драгоценное украшение, венчающее ее очаровательную головку, то Флоренция – ее душа, ее самые нежные мечты и самые высокие порывы.

Флоренцию в десятом веке по ее состоянию вполне можно было бы сравнить с принцессой Хильдой, начинающей уже выходить в свет, но еще не готовой к замужеству. Цветущий³⁴ город тогда еще пока уступал и по размеру, и по значению Лукке, старой столице тосканских графов. Увы, но практически ничего во Флоренции не дожило до наших дней в том виде, в котором ее застали Бозон Арльский и Беренгарий Иврейский. Даже знаменитый мост Понте-Веккьо был несколько раз снесен впоследствии разливом Арно, даже базилика Сан-Лоренцо сто лет спустя подверглась перестройке, тогда как в Х веке еще сохраняла очертания раннехристианских базилик. Ну а на месте нынешнего, узнаваемого во всем мире собора Санта-Мария-дель-Фьоре, своеобразной визитной карточки Флоренции, в десятом веке располагалась церковь Святой Репараты, двенадцатилетней мученицы, Божьим промыслом выжившей в огненной печи, но все же казненной своими палачами.

Благодаря удачному расположению на стыке дорог и умелой экономической политике своих хозяев из рода Бонифациев, среди которых Адальберта Второго и его жену Берту Лотарингскую за их заслуги выделим особо, Флоренция в эти годы медленно начала свое восхождение. По ее мостовым не стучали еще каблуки гениев Данте и Леонардо, труды Макиавелли³⁵ не дразнили мир, но правнуки рыцаря Аверардо уже жили в пригороде, хотя и не подозревали, сколь блестящая судьба ждет их потомков³⁶. Город еще умел ладить со всеми, а успешно пополнявшаяся казна позволила епископу Рамбальду³⁷, к слову протеже Гуго, начать реконструкцию обветшалых городских стен, возведенных византийцами аж четыре века тому назад. Город и в этот раз наверняка обошелся бы без ремонта крепости и нашел бы деньгам лучшее применение, если бы не венгерская угроза.

Работы по возведению крепостных стен еще были далеки до завершения, а потому приход трехтысячной дружины вассалов Иврейской марки, бургундских и провансальских рыцарей, горожане восприняли скорее позитивно. Вероятно, потому, что во все времена и во всех концах света слет в одном месте и на долгое время мужественных людей, не знающих куда себя деть и чем развлечь, обещал миролюбивому городу беспокойные ночи и определенные перестройки в привычном ритме жизни. Зато, пока возле тебя столь бравые воины, можно было быть уверенным, что никакие венгры этим летом сюда не сунутся, да и изрядная денежка от небедных чужеземных рыцарей, капавшая в карманы негоциантов и мастеров, позволяла с более умиротворенным сознанием взирать на шалости пришельцев.

Согласно всем тогдашним обычаям, основная часть войска разместилась вне пределов крепостных стен, разбив свой шумный лагерь на дороге, ведущей к Ареццо и далее в Рим. Предводители же этого славного воинства, в лице Беренгария Иврейского и Лотаря, нашли приют в монастыре Святого Михаила Архангела, где простодушные монахи при встрече подарили им добротные рубахи из шерсти и льна, вытканные их собратьями из Нонантолы.

Лотарю, единственному законнорожденному сыну Гуго, шел одиннадцатый год, он был на год младше своей сестры Хильды, сватающейся ныне в Рим. Тем не менее вот уже пять лет, как он, вместе с отцом, носил Железную корону лангобардов, так как предусмотрительный Гуго во время своих брачных танцев с ядовитой Мароцией постарался однажды максимально защитить права своих отпрысков и обеспечить им будущее. Несмотря на то что мальчик оказался чрезмерно рано, даже по тогдашним меркам, вовлечен во взрослые игры, характер его оставался мягким и доверчивым. Генетику предков, конечно, никуда не деть, Лотарю, к примеру, очень льстило предупредительное отношение к нему как к состоявшемуся взрослому со стороны Беренгария Иврейского. Ему нравилось, что тот всегда, на людях и приватно, обращался с ним как со своим господином. Ему нравилось, что во время похода и на всех советах благородные рыцари приветствовали прежде всего его, усаживали на главное место и оставляли ему право последнего слова и окончательного решения. Другое дело, что он выносил свой вердикт по уже сформированному результату совета, но ведь всему свое время!

Сегодняшнее утро для Лотаря протекало по уже привычному руслу. После утренней мессы они с Беренгарием проследовали в триклиний монастыря, где им был предложен обычный завтрак. Монахи уже все разошлись по своим делам, большая часть из них, кстати, ушла на работы по строительству стен. День снова обещал быть жарким, вообще это лето в Италии выдалось на редкость засушливым и знойным.

Трапезу господ нарушил их общий на время похода препозит, сообщивший о визите Анскария, сводного брата Беренгария Иврейского. Маркиз взглядом перевел вопрос к Лотарю, и мальчик, вновь приятно ущипленный за свое тщеславие, милостиво разрешил непрошеному гостю появиться подле стола.

Висконт Анскарий был единственным сыном прелестницы Ирменгарды, то есть сводным родственником обоим присутствующим в трапезной. Ему было около восемнадцати лет, Ирменгарда родила его за пару лет до того, как оба хозяина Иврейского дома, она и маркиз Адальберт, ударились во все тяжкие в погоне за лангобардской короной. Обоим это стоило преждевременного ухода из мира сего, а обстоятельства интриг вроде бы должны были гарантировать вражду между сводными братьями. В частности, Ирменгарда, под предлогом поручения своему пасынку контроля за воспитанием родного сына, фактически несколько лет держала Беренгария под домашним арестом. Однако, к счастью, сводные братья смогли достойно выдержать все испытания и искушения юности, годы, проведенные вместе, сдружили их, и сейчас Анскарий был правой рукой своего старшего брата.

Довершим же краткое представление нового героя описанием его внешности, ибо та вполне заслуживает этого. Анскарий в этом плане был счастливо награжден генами своих родичей по материнской линии – Ирменгарды, Берты Лотарингской, Вальдрады. Яркие голубые глаза, правильные черты лица, длинные светлые волосы вкупе с удалью и ранней страстью к военным подвигам весьма роднили этого молодого человека с его дядей, Ламбертом Тосканским, предательски ослепленным Гуго и, возможно, и по сей день тыкающимся в тесные стены своей кельи в Новалезском монастыре.

– Ваш внезапный приход, висконт, обещает для его высочества новости, – сказал Беренгарий после того, как его брат поприветствовал своих господ. Приветствие Лотарю было произнесено, естественно, первым.

– Ваше высочество, в лагерь сегодня утром прибыл граф Бозон, брат вашего батюшки.

«Да, «брат батюшки» – это, пожалуй, единственный титул, оставшийся у моего тестя», —язвительно подумал Беренгарий.

– И… все?

– Да, пока все, – ответил, слегка усмехнувшись, Анскарий. – Возможно, он ожидал увидеть вас, ваше высочество, в лагере.

– И на последнюю лигу³⁸ у него, видимо, не хватило сил, – Беренгарий хмыкнул, Лотарь поддержал.

– Боюсь предположить, висконт, что он отправил вас к его высочеству с мыслью, чтобы тот сам приехал в лагерь.

– Возможно.

– Как так? – возмутился Лотарь, – отчего сюзерен должен ехать к вассалу, чтобы узнать у того последние новости?

– Вы совершенно правы, ваше высочество, – Беренгарий поддержал юного короля, – поведение графа Бозона абсолютно недопустимо. Впрочем, иногда за ним такое водилось и ранее.

– За что мой отец его и наказал, – с раздражением в голосе произнес Лотарь.

– Я полагаю, что мне, как зятю графа, надлежит отправиться в лагерь, чтобы узнать о причинах такого поведения и обязать его в кратчайшие сроки явиться к вашему двору, ваше высочество, чтобы, помимо рассказа о сути своего появления, он принес вам самые глубокие извинения.

– Это даже слишком, маркиз, – ответил Лотарь, – но я понимаю, что он отец вашей супруги и вам неприятно его поведение.

– Именно так, мой юный и мудрый господин, – ответил Беренгарий, – пока же отсутствует граф, я со своей стороны прошу у вас прощения за недостойное поведение вашего вассала. Быть может, виной всему дорожные хлопоты и усталость графа Бозона.

– Ну, может быть, – охотно согласился Лотарь.

Беренгарий, получив предварительное разрешение юного короля прервать совместную трапезу, вышел с Анскарием во двор монастыря.

– А теперь быстро, брат мой. Новости из Рима?

– Да.

– Полагаю, что нашему безмятежному стоянию возле Флоренции приходит конец.

– Да.

– Дьявол, в такую жару! Бозон хотел увидеть меня одного?

И снова короткий утвердительный ответ.

– Возвращайся в лагерь. Скажи Бозону, что я прибуду еще до шестого оффиция³⁹. Сам же жди меня в моем шатре, что бы ни произошло.

Маркиз Ивреи был человеком пунктуальным. Через час он был в лагере своей дружины. Маркиз Ивреи был еще и человеком наблюдательным. Он сразу заметил оживление в бургундском крыле, людей там стало значительно больше: очевидно, Бозон потребовал вызвать всех, кто находится в городе и окрестностях. Все прибывающие в лагерь бургундцы немедленно приступали к походным приготовлениям.

Беренгарий направил своего слугу к шатру Бозона с приглашением к себе.

– Скажи графу, что твой господин сильно устал от жары и дороги, а потому просит к себе, – сказал ему вдогонку Беренгарий, мысленно добавив про себя: «Как бы мне не пришлось сегодня дважды просить извинений перед всеми этими бургундскими петухами».

Спустя четверть часа граф Бозон радостно приветствовал своего зятя. К слову сказать, Вилла, дочь Бозона и супруга Беренгария, с начала весны оставалась одна в Иврее и самостоятельно заправляла хозяйством обширной марки. Другой ее заботой был уход за их первенцем, родившимся два года тому назад и названным в честь его деда Адальбертом.

– Итак, мой дорогой тесть, я правильно понял, что, несмотря на треклятую жару, мы сворачиваем лагерь?

– Да, мой любезный зять, но прежде чем перейти к деталям похода, я хотел бы переговорить с вами с глазу на глаз.

Беренгарий отдал приказ слугам и, для общего спокойствия и уверенности, самолично обошел все комнаты шатра, разделенные между собой восточными коврами.

– У меня есть письмо для вас, Беренгарий.

– И, судя по тому, что мы избавились от лишних глаз и ушей, письмо не от вашего брата.

– Вы правы, – ответил слегка смущенный Бозон, – письмо от Альбериха.

Бозон протянул свиток Беренгарию и стал наблюдать за его мимикой во время чтения.

– Письмо не запечатано, – заметил Беренгарий.

– Письмо доставлено в неизменном виде. Альберих умышленно не запечатывал его.

– Но вы его читали?

– Да, маркиз, прочел.

– Я спрашиваю вас, мой тесть, не для того, чтобы упрекнуть вас в чем-то, а чтобы понять, нужно ли тратить время на разъяснения вам.

– Мне все понятно.

– И… ваше мнение?

Бозон мысленно проклял все силы ада за то, что не успел первым задать этот вопрос.

– Одно ясно, лагерь действительно нужно сворачивать, – медленно начал он. – Перед нами стоит выбор: вести войска на юг или на север. Идти на север нам советует Альберих, идти на юг нам приказывает наш король.

– Так-так, продолжайте, – не пожелал выпускать инициативу в разговоре Беренгарий.

– Выполнив приказ короля, мы вступим в войну с Римом. При благоприятном исходе, а наши силы серьезно помогут Гуго, мой брат сможет низвергнуть Альбериха и заставить папу короновать себя императором.

– Прекрасные перспективы, не находите? Буду рад за вашего брата. А какие перспективы лично у вас?

Бозон вздохнул.

– Вы все сами знаете и понимаете, маркиз. К чему эти разговоры?

– Как – к чему? – удивился Беренгарий. – Я жду вашего решения. Или вам непонятно объяснил Альберих, что может ждать вас, если мы сейчас с вами повернем на север? Или вы до сих пор не знаете, что короля Птицелова больше нет, да смилуются над ним черти в аду, да остудят ненадолго масло в его котле.

Оба рыцаря язвительно ухмыльнулись.

– Еще до вашего решения, Бозон, я позволю себе сразу уведомить вас о своем убеждении, что коронация внука великого императора Беренгария всеми королевскими дворами Европы и Римом будет воспринята с большим пониманием, чем коронация брата низложенного короля.

Беренгарий умел быть при случае и прямым, и агрессивным. Ему необходимо было заранее принудить своего тестя отказаться от личных фантазий насчет разного достоинства корон.

– Нет возражений, мой зять. Но что будет ждать лично меня в случае нашего союза?

– Хм, мне кажется, наши дома в союзе уже несколько лет, с тех самых пор, как я женат на вашей дочери, Бозон. Мне кажется, вам, как главе вашего рода, ветви Каролингов, будет лестно, если ваши потомки вернут себе королевское, а там, как знать, и императорское достоинство. Объединение земель моей Ивреи, провансальских феодов вашей второй дочери Берты⁴⁰ и Лангобардии заставит многих заговорить о возрождении Срединного королевства Великого Лотаря. Но вас, как я вижу, более заботит день сегодняшний, а потому могу обещать лично вам, в случае успеха нашей кампании, земли, которые вам уже когда-то принадлежали и по личной прихоти Гуго были отобраны. Это земли, которые мы видим сейчас вокруг себя. Полагаю, что вы хотели бы еще присоединить к ним и земли Сполето, но на них есть другой претендент, и он всем нам хорошо известен.

И Беренгарий тряхнул свитком папируса перед носом Бозона.

– Мы идем на Павию, маркиз, – ответил на монолог своего зятя Бозон. Беренгарий улыбнулся и протянул ему руку.

– Союз и до победы?

– Союз! До победы либо смерти, – Бозон ответил на рукопожатие, скрепив сим жестом свершившееся предательство своего родного брата.

– Ну что же, первым делом, и здесь я полностью согласен с Альберихом, нам нужно пленить Лотаря, взять его в заложники и с его помощью открыть ворота Павии. Далее следует провести ассамблею лангобардских баронов, на которой следует добиться низложения короля Гуго и моей коронации. Если Господь благословит нас, а мы будем быстры и успешны, то очень скоро Гуго станет королем без королевства, как в свое время его приятель и сосед Рудольф. Уверен, что с этого момента его войско начнет таять так же быстро, как снег по весне.

– Одно изменение в наши планы я все же хотел бы внести, маркиз. Прошу вас позволить мне и моим людям прежде Павии занять Лукку, вернув тем самым не на словах, а на деле графскую корону Тосканы. К тому же мое появление там заставит многих вассалов бросить бастарда Умберто и перейти под мой сюзеренитет.

Жадность… Отчего-то этому пороку уделяется всегда меньше внимания, отчего-то его считают менее опасным, менее отталкивающим и даже иногда достойным снисхождения. А ведь в корне многих преступлений и грехов лежит эта самая элементарная человеческая жадность. Жадность к золоту, успеху, власти, признанию. Это она приводит к коррозии душ, это она мать доносов и предательств, это она заставляет хвататься за нож и выходить на ночную дорогу. Не все ее дети, быть может, так уродливы, но даже азарт и честолюбие, также порожденные из ее чресел, загубили и продолжают губить души с эффективностью средневековых эпидемий.

Беренгарий на предложение Бозона ответил не сразу. Несколько минут в шатре царила полная тишина.

– А почему вы не спрашиваете о возможной судьбе своего брата, Бозон?

Тот явно не ожидал такого вопроса, но довольно быстро собрался с мыслями.

– Над ним было совершено священное миропомазание, поэтому его нельзя лишить жизни. Но оставлять на свободе еще более нельзя. Король и его сын должны быть обречены на заключение до конца дней своих.

– Ничего нового здесь выдумывать не стоит. Мой дед в свое время навсегда отучил тогдашнего сюзерена Гуго, короля Людовика, разевать пасть на италийские земли. Нам следует поступить точно так же. То есть ослепить. – Беренгарий говорил, а сам пытливо изучал лицо тестя. Но Бозон уже все для себя решил. И что мешало – безжалостно отрезал.

– Да, история наша служит нам для того, чтобы мы в ней искали решение своих сегодняшних проблем.

– Аминь. После службы прошу вас с вашими людьми отправиться во Флоренцию и взять под стражу Лотаря. Сейчас он тоже в церкви, сами понимаете, лишний шум нам не нужен. Прошу обращаться с собственным племянником хорошо, кто знает, как еще пойдут наши с вами дела.

С этими словами Беренгарий выставил тестя за порог. В следующее мгновение полог одной из комнат шатра приподнялся, и к Беренгарию шмыгнул его младший сводный брат.

– Ты все слышал, Анскарий?

Тот сокрушенно покачал головой.

– Ты знаешь, брат, я понимаю, что союз с Бозоном тебе жизненно необходим, я радуюсь, что он теперь с нами, но, признаться, мне немного не по себе. Ведь всему на свете он был обязан своему брату. Авель и Каин, вечная тема!

– Ну не знаю, брат, где ты здесь Авеля узрел, но сегодняшнее лицедейство тебе точно будет полезно. Скажи мне… знаешь что…

Беренгарий еще ненадолго задумался.

– Есть ли у тебя на примете какой-нибудь местный монах или негоциант, исполнительный, но не шибко умный, чтобы выполнил приказ за награду от сих до сих и не более?

Анскарий рассмеялся.

– Есть! Ошивается тут в лагере капеллан, некий Доминик, мечтает, чтобы мы его взяли с собой. Тупой, но послушный, как собака.

– Прекрасно! Мы исполним его мечту.

– Мой кир, видели бы вы его рожу! Ей только детей пугать!

– Да что мне с его рожи, целоваться мне с ним, что ли? Напротив, если он так уродлив, его, небось, знает вся Флоренция.

– Включая всех наших людей, мой кир. А что будет за поручение?

– Пусть немедленно скачет к монастырю Архангела Михаила и предупредит юного Лотаря, что его дядя приедет к нему не с извинениями, а с намерением пленить. Пусть немедленно, не собирая вещей, а бросив все, бежит в Павию и запрется там на все двери. Прости, но я буду вынужден перед Бозоном обвинить именно тебя в болтливости и даже примерно наказать, но не держи зла, я возмещу все твои потери. Быть может, король Гуго в свое время также наградит тебя, хотя, зная короля, я бы на это всерьез не рассчитывал.

«Как же ты становишься похожим на свою мать, когда забываешь от удивления закрыть рот», – напоследок подумал Беренгарий, выпроваживая из шатра брата. Собственная мысль ему так понравилась, что он даже немедля записал ее на пергаменте, чтобы эти обидные слова бросить завтра в лицо Анскарию Иврейскому и тем самым снять возможные подозрения со стороны своего нового союзника. Неплохо придумано, правда?

Эпизод 10. 1690-й год с даты основания Рима, 16-й год правления базилевса Романа Лакапина

(27–30 июля 936 года от Рождества Христова)

«Ой-ей, сейчас что-то будет», – такие мысли пролетели в голове его преподобия Манассии, когда гонец из Павии закончил читать свое письмо. Схожие мысли овладели умами многих других, собравшихся подле короля и также потрясенных сообщением об измене графа Бозона и Беренгария Иврейского.

Секунды шли, а привычного всплеска ярости с последующим метанием всего, что попадется под руку, не начиналось. Лицо короля было бледно, дыхание часто, длинные его пальцы лихорадочно били по подлокотнику кресла, а глаза были плотно закрыты. Манассия на свой страх и риск взял на себя инициативу и энергичными взмахами рук удалил с глаз долой всех, кроме Теобальда Сполетского и молодого правителя Тосканы Умберто, сына Гуго от наложницы Вандельмоды.

Когда полог шатра окончательно опустился, Гуго наконец открыл глаза, и на его щеки предательски упали две крупные капли.

– Ах, братец, братец… А я ведь знал, что однажды ты предашь меня. Всегда знал, но продолжал верить тебе и держать подле себя. От кого ты больше получил в этой жизни, чем от меня?

Манассия укоризненно покачал головой.

– Да знаю, мой дорогой племянник, знаю, что все наши дары суть дары Господа. И тем не менее все свои титулы, земли и рабов Бозон получил из моих рук и не из чьих других. Всюду я таскал его за собой, видя в нем свою главную опору и рассчитывая на его верный меч и здравый разум. Нет, никогда не держите при себе людей чересчур умных, ибо ум есть великий лабиринт, в закоулках которого может вдруг встретиться сущий демон, о существовании которого даже сам создатель лабиринта может не знать.

– Amicus certus in re incerta cernitur⁴¹, – вздохнул Манассия. Король согласно кивнул.

– Я думаю, мой король, он не простил вам, что вы лишили его Тосканской марки, – сказал Умберто.

– Не простил. И затаил обиду, – согласился король. – Вот вам всем наглядный урок, дети мои, добро порой принимается теми, кому мы его дарим, за вседозволенность. У Бозона было все, он подбирал за мной каждый титул, становившийся мне ненужным или обременительным. Но даже этого ему оказалось мало, он полез в казну Церкви, и, скажите пожалуйста, разве мог я тогда спустить ему это с рук? Да, он был наказан, но оставлен при мне, и я ждал только повода, только верных действий от него, чтобы с процентами восполнить ему былые потери.

– Может быть, его поставил перед выбором Беренгарий? И Бозон делал выбор между старой и новой семьей?

– Мне от этого не легче, ваше преподобие. Выбор в итоге оказался не в мою пользу.

– Как теперь изменятся наши планы? – спросил молчавший доселе Теобальд. Король нашел этот вопрос заданным весьма вовремя. Текущее состояние дел не позволяло тратить много времени на бесполезные стенания.

Десять дней назад к королевскому лагерю подле Рима подошли дружины Теобальда и Умберто. С тех пор король и его люди были заняты подготовкой к штурму города. Перед глазами римлян пришлое войско все эти дни деловито собирало все необходимое для осады. К сегодняшнему дню были собраны почти все привезенные из Терни катапульты и баллисты, а также сколочены сразу четыре осадные башни. За строительством наблюдали три греческих инженера, выписанных Гуго из Византии. На сей раз король решил подойти к осаде Рима со всей тщательностью, весной он даже направлял своих послов с золотом в Константинополь за греческим огнем, однако базилевс, ввиду слухов о скором набеге русов, ему отказал. Приход дружин Беренгария и Бозона должен был обеспечить значительный перевес в живой силе, но, как известно, человек предполагает, а Бог располагает.

Теперь три с половиной тысячи человек, а с ними около пятисот лошадей плюс скот и птица для пропитания, начинали бесцельно жариться на смертоносном римском солнце. Очень скоро лагерь ощутил острую нехватку воды, близлежащие речки значительно обмелели, и даже Тибр с каждым днем открывал постороннему глазу все новые подробности своих глубин. Ничего удивительного, что вследствие нехватки воды и снижения ее чистоты в королевском лагере и у людей, и у животных начались проблемы со здоровьем.

До сего дня король еще тешил себя мыслью о том, что Бозон с Беренгарием просто опаздывают. Сегодня все разъяснилось, и ситуация требовала срочного реагирования.

– Лотарь сказал, что его попытались схватить еще двенадцать дней назад. Что же он так промедлил с письмом?

– Ваше высочество, Лотарю требовалось время самому добраться до спасительной Павии, он бежал в сопровождении всего четырех слуг. Затем гонец сказал, что был вынужден скакать по приморской дороге, так как на основной дороге его неминуемо схватили бы мятежники, идущие как раз навстречу. Приморская же дорога и длиннее, и опаснее, – Манассия, как всегда, дал обстоятельный ответ.

– Меня интересует и смущает одна подробность. Кто предупредил Лотаря о погоне?

– Лотарь пишет, что его предупредил какой-то безвестный флорентийский капеллан.

– Странно, не находите, ваше преподобие? Конечно, это может быть игрой промысла Божьего.

– Везде и во всем промысл Божий.

– Ну да, ну да. Но я не об этом. Не кажется ли вам странным, что этот безвестный флорентиец, рискуя своей жизнью, сообщает Лотарю об опасности и исчезает, не запросив награды и даже не назвав имени своего?

– Возможно, сам ангел небесный был послан к невинному чаду во спасение. На что же ангелу награды земные?

– Ну если так, то не спорю. В противном случае этот капеллан просто исполнил волю своего хозяина, который предпочел остаться в тени.

Гуго хлопнул себя ладонью по колену и резко встал. За ним спешно поднялась свита.

– Кто бы ни был этот хозяин, но это свидетельствует только об одном: каждый из этих милых молодых людей, из Рима, Ивреи или же Прованса, ведут собственную игру. И дай Господь им подольше и повитиеватее плести свои паутины, сами же в них попадетесь, голуби мои!

– Каковы будут ваши приказы, мой кир? – Теобальд вновь вернул короля к сегодняшней повестке дня.

– Как вы полагаете, мой дорогой племянник Тео, хватит ли наших теперешних сил, чтобы рассчитывать на победу?

– В свое время, мой кир, Арнульф Каринтийский вошел в Рим благодаря зайцу, за которым погнались его воины.

– Мои вассалы сожрали уже всех зайцев и бобров, мессер Тео, и скоро перейдут на крыс и червей, если мы здесь постоим еще недельку. Они уже дерутся за утреннюю росу и готовы утолять жажду из сточных канав.

Гуго если и преувеличивал, то не так уж и сильно.

– Чтобы быть уверенными в успехе, наш перевес не совсем достаточен. Нам противостоит примерно две тысячи копий римской милиции. Не исключено, что Альберих еще сформировал ополчение из горожан.

– Разве это не низкий поступок с его стороны? Разве они достойны биться с благородными воинами?

На реплику шестнадцатилетнего Умберто взрослые ответили снисходительными улыбками.

– Не забудьте еще, ваше высочество, – продолжал Теобальд, – что, преодолев стены Фламиния или Пинчио, нам далее придется брать Город Льва, куда наверняка спрячутся ваши враги.

– Может, тогда имеет смысл переместить наш лагерь на Нероново поле, с тем чтобы оттуда сразу идти на Город Льва? – спросил король.

– Тогда мы не сможем рассчитывать на наши гелеполы⁴². Мы их можем подкатить только к Замку Святого Ангела, а это самое укрепленное место. В других местах Леонины нет ровных площадок, в свое время у папы Льва были прекрасные советники, построившие ему эту крепость.

– Иными словами, штурм города не может обещать нам победу, но может твердо гарантировать наши людские потери?

– Да, мой король.

– Но ведь, с другой стороны, ваше высочество, это может обещать снижение долгов королевской казны на выплаты вассалам и наемникам, – заявил Умберто. Шестнадцатилетний возраст в то время был вполне достаточен для формирования в душе богатого юнца здоровой доли цинизма.

– С вассалами сэкономить не получится, – возразил Теобальд.

– Послушайте, дети мои, какая, к черту, экономия? Вы, верно, считали ворон все это время, когда гонец читал письмо от Лотаря. Нам теперь дорого каждое копье, каждый дорифор, поскольку нам теперь предстоит разбираться с мятежниками на севере, а их войско вполне сопоставимо с моим.

– Вы правы, мой король, – подытожил Манассия, – штурм Рима теперь стал невозможен. Никто не даст залога на то, что, даже овладев Римом, мы в скором времени не окажемся здесь запертыми армией мятежников, которая после штурма города уже точно окажется больше нашей. Бозон и Беренгарий, при вести о штурме Рима, вполне могут осмелиться двинуть свои дружины сюда.

– Все это верно, – согласился Теобальд, – но, черт побери, как же это позорно!

– Братец… – упрекнул его Манассия.

– Да все правильно сказал мой Тео.

Никто из присутствующих не мог тягаться с Гуго в честолюбии. По мере приобретения жизненного опыта он, конечно, научился кое-как и редко одергивать себя, но, как правило, это были эпизодические победы.

– Вы решитесь на штурм, Гуго? – Манассия от удивления даже забыл об этикете. Впрочем, Гуго ему прощал многое, если не все.

– Не знаю, – пожевал губами король, – мне надо подумать.

В итоге королевский лагерь остался ожидать решения короля, в котором разум и честолюбие еще целый день с переменным успехом сражались друг с другом. И если разум периодически применял в этой борьбе то одно, то другое оружие, то есть приводил разной степени убедительности аргументы, то честолюбие сражалось одной-единственной дубиной, крепость которой равнялась силе ненависти короля к римскому принцепсу.

Следующий день выступил на стороне разума. Утром на совет не явился герцог Теобальд, у которого ночью скрутило живот: герцог накануне неосмотрительно помылся вместе со свитой в одной из речек. Таким образом, герцог пополнил собой с каждым днем разбухающий от подобных бед лазарет лагеря. Строить планы и вести разговоры о военном деле Гуго было попросту не с кем. Честолюбие наконец выбросило белый флаг, и вечером Гуго объявил о решении следующим утром свернуть свой лагерь.

Однако ночью у честолюбия возник железный повод взять полноценный реванш. Сразу после полуночи в королевский лагерь ворвались порядка двадцати конных римлян. Их вел в атаку Константин Теофилакт, которому уже успела наскучить монотонная должность препозита. Римляне успели перевернуть вверх дном походные котлы противника, а также поджечь несколько баллист и одну осадную башню. Воспользовавшись тем, что в стане врага воцарилась сумятица, Константин попытался даже достичь королевского шатра. Однако стража короля, в отличие от подавляющей части воинства, проявила бдительность и стойкость. Видя со всех сторон подлетающих к нему врагов, видя, как просыпается и приходит в себя лагерь в целом, Константин дал команду отходить. Римляне скрылись, не потеряв ни одного человека и лишив жизни около десятка королевских дорифоров.

Вот здесь Гуго овладела привычная для него ярость. Он мысленно уже почти простил нашкодившего поганца Альбериха и готов был с деланным чувством достоинства удалиться, как тот нахально снова дернул его за бороду. Всему войску было объявлено, что при следующем закате солнца его высочество намерен атаковать Рим, вероломным образом прервавший ход мирных матримониальных переговоров.

Поутру пыл короля начал угасать, разум вновь подсказывал, что штурм Рима ни к чему, кроме ослабления его армии, не приведет, но, с другой стороны, должен же он как-то ответить на оскорбление. Король честно пытался найти выход из создавшегося положения, он рад был бы отменить штурм, но не видел повода, чтобы это сделать.

А повод между тем к нему направлялся со всей скоростью, какую только может развить приземистый крепкий мул. В полдень король воскликнул: «Аллилуйя», увидев, что в лагерь на рыжем муле въехал в сопровождении небольшой монашеской свиты Одон Клюнийский.

Аббату прославленного монастыря было уже под шестьдесят лет. Время не щадит никого, даже столь выдающихся личностей, дороги и хлопоты иссушили его лицо и фигуру, ежедневное чтение книг сломало зрение, а пение монахов и любовь к органной музыке подпортило слух. Но благословенный огонь в душе этого старца еще не иссяк, он не уставал колесить по европейским дворам, просто все чаще ему теперь требовалась помощь посторонних.

Король с аббатом, по обоюдному согласию, не стали прибегать к напыщенным словам приветствий, а вместо этого просто дружески обнялись, ведь они знали друг друга уже более двадцати лет. В память о встрече в похожей ситуации Гуго предложил монаху сыграть в шатрандж, однако святой отец отказался.

– Увы, ваше высочество, мои глаза уже напустили в себя слишком много тумана, чтобы я мог разглядеть фигуры. К тому же вы теперь, я полагаю, настолько искусный игрок, что вам будет неинтересно одерживать верх над немощным стариком.

Гуго от души рассмеялся и повел Одона к себе в шатер. Там в присутствии ближайшей свиты он в красках и, конечно, со своей позиции поведал аббату о последних событиях. В его изложении Альберих предстал перед Одоном в образе хитрого демона, требующего продолжения войны, а поступок брата короля совсем немного уступал по своей мерзости предательству Иуды. Сам же Гуго, по его собственным словам, в данной ситуации являлся не более чем жертвой, обманутой всеми, и несчастным отцом отвергнутой невесты.

– А эти башни, которые я – благодарение Богу! – еще могу разглядеть, являются приданым для вашей дочери, не так ли? – сухой смех монаха походил на треск маленьких сучьев, сгорающих в огне.

– Ну а как я должен был еще ответить на вылазку Альбериха, стоившую жизни сотне моих дорифоров? – Гуго для придания вопросу надлежащей глубины намеренно завысил свои ночные потери.

– Ну да, и все эти орудия смерти вы нашли сегодня поутру на берегу Тибра, а не тащили за собой из Терни, – Одон вновь рассмеялся. – Не старайтесь, ваше высочество, я же иду с севера, и по пути мне встретились дружины вашего брата и Беренгария. Дополнив их рассказ вашей версией, я теперь достаточно ясно представляю, что произошло этим летом в Италии. Для полноты картины мне не хватает только рассказа Альбериха, но я надеюсь этот пробел восполнить уже завтра.

– И каким вам видится состояние дел?

Одон горестно вздохнул и заломил ввысь руки.

– Суета, Гуго, одна суета. Ни мне и никому, кроме Господа, не дано право оценивать поступки человеческие. Печаль овладевает моим сердцем всякий раз, когда я вижу, что достойный христианин меняет свою бессмертную душу на тлен этого мира – на золото, на женщин, на власть. Все это преходяще – золото тратится, женщины стареют, а власть отнимается более сильным. Душа же ваша вечна, так зачем вы обрекаете ее на вечные муки своими сиюминутными слабостями?

– У каждого из нас есть дети, которым мы передаем добытое в мире сем.

– Старания похвальны, если они не оборачиваются попранием прав и угнетением жизни других детей. А разве бывает иначе?

У Гуго кончились аргументы, и он произнес спасительное «Аминь». Одон удовлетворенно кивнул.

– Хвалю Господа за то, что вы, ваше высочество, пришли к решению прекратить с Римом бесполезную войну. Ведь вы хотите ее прекратить?

Гуго улыбнулся.

– Да, святой отец, и на коленях перед вами прошу вас помочь мне в этом.

Король опустился на колени перед монахом. Умберто не смог сдержать удивленного вздоха.

– Меч ничто перед словом Божьим, дети мои, а значит, слава и сила короля ничто перед тем, кто истинно служит Христу и вере Его, – с достоинством ответил король. Слова Гуго явно пришлись Одону по вкусу, но он потребовал, чтобы король немедленно встал. Тот еще для верности немного поупирался, но затем смиренно подчинился воле монаха.

– А что, Альберих, несчастный сын, ибо сын блудницы, готов последовать вашему примеру?

– Я не могу ответствовать за него, святой отец.

– Но вы можете проявить инициативу.

– Каким образом?

– Уходите завтра, а мне передайте ваше письмо, в котором будет отражена вся ваша неизбывная любовь к своему христианнейшему пасынку. К тому же Альберих ведь не ответил вам отказом на предложение руки вашей дочери, почему же вы не стали ждать, почему вы так возмутились?

У Гуго не было ответа, он просто развел руки в стороны.

– Эхех, ему не понравилось ваше приданое, – сказал Одон и рассмеялся в третий раз за сегодняшнюю встречу.

– А каковы ваши цели в Риме, святой отец?

– Склониться в молитве перед могилой апостолов Петра и Павла, ваше высочество. Посетить Его Святейшество папу, с которым я, конечно, был знаком ранее, но тогда еще не предполагал, что на его долю выпадет столь ответственная и почетная миссия. Мое сердце полно радости от того, что по воле Господа Рим сделал такой верный выбор. Также думаю навестить моих братьев в монастыре Святого Павла, я привез им кое-что из своей библиотеки и библиотеки аквитанских герцогов, которые по старой памяти по-прежнему поддерживают наше аббатство.

– Альберих также помогает вам?

– Нам помогают все, кто с трепетом произносит имя Господа.

Гуго улыбнулся и попросил вызвать к себе казначея.

– Я постараюсь не выпасть из их числа, святой отец, – сказал король, заканчивая аудиенцию.

Вечером асикриты короля подготовили письмо к римскому принцепсу, в котором Гуго, наступая на горло собственной песне, велел открыть все шлюзы в хранилищах своего елея. В состав хвалебных эпитетов, в частности, попала не слишком удачная фраза fili mi posterum⁴³, а в дополнение к этому римский принцепс, по мнению Гуго, предстал еще «безупречнейшим радетелем Святого престола» и даже «величайшим милесом со времен Великого Карла». Лесть Гуго была карикатурно чудовищной, но всю ее карикатурность мог в полной мере прочувствовать только сам адресат письма. Все прочие, включая Одона, нашли письмо весьма точно отражающим миролюбивые настроения короля. Особенно аббат оценил решение Гуго оставить свое устрашающее «приданое» в подарок Риму. На деле же все эти дорогостоящие орудия, грозно возвышавшиеся посреди лагеря, теперь вязали короля по рукам и ногам. Приходилось принести их в жертву, чтобы поскорей убраться с этого гиблого места, где инфекционные болезни пугали всех с каждым днем все сильнее. Да и в предстоящей погоне за мятежниками эти орудия вряд ли теперь понадобятся.

На следующий день второй воинский поход Гуго на Рим завершился – с тем же результатом, что и первый, благополучно для одной стороны и бесславно для другой. Альберих с Кресченцием, стоя на парапете Фламиниевой стены, с усмешкой наблюдали, как великое воинство короля печально собирает свой скарб, увозя на своих телегах непригодившееся оружие, остатки провианта, измученного диареей Теобальда Сполетского, еще три десятка таких же больных и в очередной раз порушенные мечты короля. Уже к вечеру только бытовой хлам и отходы жизнедеятельности, а также сваленные в кучу трупы дохлого скота напоминали принцепсу Рима о недавнем визите его коварного отчима.

В теплых лучах уходящего июльского солнца, как в лучах славы, в клуатре папского дворца в тот вечер нежился и щупленький, как вяленая рыбка, отец Одон. Он был поистине счастлив, он так любил этот прекрасный древний город, у него так славно здесь все всегда получалось.

Эпизод 11. 1690-й год с даты основания Рима, 16-й год правления базилевса Романа Лакапина

(август – декабрь 936 года от Рождества Христова)

Нет ничего страшнее для льва, обессиленного от ран или от груза прожитых лет, чем попасться на зубок стае гиен. Всю свою жизнь царь зверей, пока был в силе, успешно гонял по степям этих падальщиков, не считая их ровней себе и ломая хребет каждой неосторожно ему подвернувшейся твари. Но вот лев ослаб, это тонко прочувствовали его враги, и постепенно безжалостная стая вокруг льва начинает расти, леденя его сердце своим воем, звучащим как приговор. И настает момент, когда самая смелая из гиен решается на атаку, но лев еще может отвечать, и дальше первого укуса и первой крови дело пока не идет. Но сам вид крови, брызнувшей из царственных жил, раззадоривает охотников, за первой атакой следует вторая, за второй третья. Лев огрызается, любая нерасчетливость со стороны атакующих может стоить гиене жизни, но с течением времени все множатся раны на теле льва и все яростнее атаки его врагов. Лев бежит, даже его сердце способно испытывать страх, он непрестанно оглядывается по сторонам: куда же подевался весь его прайд, который он столько лет возглавлял?

Для личности Гуго Арльского сравнение со львом, вероятно, будет очень большим комплиментом, но сам характер кампаний, предпринятых против него после его крушения в Риме, весьма напоминал охоту гиен на льва. Долго таились его враги, некоторым из них он даже доверчиво давал приют и защиту, однако вот теперь они все повылезали из своих пещер, и некоторые уже сподобились на атаку.

Но король Гуго, несмотря на полсотни прожитых лет, еще сохранял в себе завидные жизненные силы. Его непомерное честолюбие, отмеченное всеми хронистами того времени, не давало ни душе, ни телу соблазнов расслабиться и удовлетвориться немалым достигнутым. Очень скоро его враги убедились, что лев еще способен нагнать на них страху. Приняв решение снять осаду Рима, Гуго первым делом, разузнав о диспозиции мятежников, отправился со своей дружиной в Лукку. Недолго его брат Бозон нежился в постелях тосканских маркизов! Узнав о приближении короля, граф потерял всю свою воинственность, тем более что, вопреки его собственным прогнозам, занятие им Лукки не привело к отложению вассалов от законно назначенного королем маркиза Умберто. Напротив, как только Гуго вошел во Флоренцию, дружина Бозона начала быстро редеть. Не дожидаясь ее окончательного распада и не надеясь на крепость городских стен Лукки, Бозон, не принимая боя, с остатками своей дружины бросился бежать на север.

Тут его постигло новое разочарование. Вопреки их совместным с Беренгарием планам, последний вовсе не осадил Павию, а тихо-мирно разбил лагерь подле Пьяченцы и неутомимо гонял своих соглядатаев по дорогам Сполето и Тосканы. В ответ на претензии графа Беренгарий сослался на отсутствие у него осадных орудий и необходимость сохранения войска, чем Бозон как раз к тому времени похвастаться не мог. На том претензии графа и завершились.

Объединив свои дружины, Беренгарий и Бозон проследовали далее на север. Юный король Лотарь с парапета павийской стены с тихим сожалением наблюдал, как мимо города дефилируют рыцари, которыми месяц назад он вроде бы как пытался управлять. А спустя три недели щеки Лотаря уже колол своей черной бородой радостный отец. Прижимаясь к его груди, мальчик, едва сдерживая слезы, поведал об обстоятельствах своего спасения во Флоренции и о своих злоключениях в дороге, где ему приходилось порой обедать и спать в тавернах, кишащих зловонным простонародьем.

Король, обосновавшись в Павии, устроил здесь себе и войску месячный отдых. Он рассчитывал, что в скором времени к нему присоединится Теобальд Сполетский, но тот все еще мучился животом и не покидал пределы своего замка. Впрочем, король без дела не маялся, по приезде его уже поджидала горестная весть о кончине Альдуина, архиепископа Миланского, его давнего соратника еще с бургундских времен. В отличие от событий пятилетней давности, когда Гуго на выборах епископа согласовывал его кандидатуру с мнением папы Иоанна, то бишь Мароции, сегодня никакой Рим королю был уже не указ. Под давлением короля миланское духовенство и знать выбрали своим епископом Ардериха⁴⁴, еще одного священника, десять лет назад привезенного Гуго из Бургундии.

За делами Церкви пошли дела светские. Король в эти дни серьезно занялся реформацией своего двора. В итоге почетную отставку получил ввиду своих преклонных лет архиканцлер Беато, его сменил Герланд, аббат монастыря Боббио, так славно однажды выведший на чистую воду жуликоватого епископа Гвидолина. Помимо этого, королевским камерарием стал некий местный по имени Джованни, а вакантную с некоторых пор должность графа дворца получил очередной бургундец, декарх его войска Сарлион, неоднократно в положительном плане отмеченный королем во время летнего похода на Рим. Окончательно склонить короля на свою сторону Сарлиону удалось, когда во время одного из пиров в Павии он напомнил королю о существовании графа Бонифация, старого героя битвы при Фьоренцуоле. Граф, на склоне лет получивший за свои заслуги в управление Бергамо, мог стать достойной заменой на посту стратига⁴⁵ Тибо Сполетскому, затянувшему со своим лечением.

Гуго за рутинным исполнением дел, разумеется, ни на минуту не забывал о мятежниках. Новая королевская канцелярия получала задания от короля почти ежедневно. Вся переписка короля шла в адрес Беренгария Иврейского, Гуго теперь намеренно игнорировал брата. В своих письмах король упрекал мятежных вассалов в предательстве, требовал их немедленного повиновения, роспуска дружин и выдачи Бозона Тосканского. Беренгарий в ответ, что называется, включил дурака и в своих письмах недоумевал о причинах королевского гнева, а также акцентированно подчеркивал собственную неизменную преданность сюзерену. Ну да, он не пришел по зову короля к Риму, но ведь их войско внезапно и по ему только ведомым причинам покинул его юный господин Лотарь. Ну да, Беренгарий увел свою дружину на север, но ведь ни один его воин не пустил ни одну стрелу в сторону Павии, хотя в его, Беренгария, власти было осадить город. Граф Бозон, читавший всю переписку, на сей раз только умилялся дальновидности своего зятя, отказавшегося ранее от штурма лангобардской столицы.

Каждая из противоборствующих сторон попыталась втянуть в орбиту своих интересов Мило Веронского. Король взывал к графу Мило на основании вассальной присяги, мятежники играли на чувствах графа, имевшего недавний военный конфликт с Гуго. Но веронский граф на сей раз проявил сдержанность. Приглашение мятежников примкнуть к заговору он категорически отверг, однако и в помощи королю им было также отказано. Аргумент при этом был совершенно неотразимым: почти все это лето граф Мило провел в седле, то там то сям реагируя на появление возле границ своей марки венгерских банд.

Видя такое трусливое настроение бунтовщиков, Гуго в какой-то момент решил, что на сей раз он может справиться и без опытного военного советника. Получив вежливый отказ от Бонифация (граф сослался на старческую немощь) и не дождавшись письма от племянника Тибо, Гуго в начале октября двинул свои войска к границам Иврейской марки. В Тортоне он решил задержаться на целых пять дней, так как не мог не ответить на гостеприимство местного епископа Беато, его бывшего канцлера. К тому же короля распирало похвальное любопытство: однажды граф Сансон, известный охотник за христианскими реликвиями, поведал королю о том, что в этом городе, а именно в базилике Святого Маттео, по легенде, находится сам Святой Грааль⁴⁶. Его преподобие, впрочем, своим ответом быстро разочаровал короля, и тот вынужден был удовлетвориться вполне светскими развлечениями. Однако и эти развлечения, которыми угощал Беато короля, пришлось внезапно свернуть. Черный гонец с юга принес весть, от которой земля ушла из-под ног Гуго, – в Сполето от дизентерии скончался его племянник Теобальд.

Да, дорогой ценой обошлась Гуго его новая римская авантюра! Не достигнув в ней цели, не снискав воинской славы, спровоцировав мятеж родного брата и потеряв того, кого мог смело именовать своей правой рукой, король Италии впал было в отчаяние. Мало того, что его дружина лишилась грамотного военачальника, так теперь один из его главных вассальных феодов остался без надзора. Тот самый феод, из-за которого Гуго, по сути, лишился в свое время императорской короны!

Медлить было никак нельзя. Гуго понимал, что Альберих уже мысленно видит себя на троне родового замка. Король сорвал свое войско из Тортоны и быстро повел его на юг, по той же самой дороге, по которой они возвращались еще два месяца назад. Три недели понадобилось королю, чтобы достичь Сполето. Город был уже занят римской милицией под командованием Кресченция, и только в сильно укрепленном замке герцогов оставались верные королевской короне. Появление короля сняло осаду, Креченций не стал принимать бой ввиду численного превосходства королевских войск и с минимальными потерями быстро удалился. Через пару дней Гуго королевским указом назначил наместником Сполето своего сына Умберто, другим указом он признал ничтожным все законотворчество своего брата Бозона в период краткого его пребывания у власти в Лукке этим летом и еще раз подтвердил, что только Умберто является законным маркизом Тосканским. Таким образом, последний соединил под своим началом две самые могущественные и непримиримые в отношении друг друга марки Италии последних лет. Такое ранее удалось однажды сделать Мароции, но ее власть в обоих владениях была недолгой и чисто номинальной.

Оставив Умберто в Сполето, обновив местный гастальдат⁴⁷ и укрепив своими воинами местный и луккианский гарнизоны, Гуго во второй половине ноября 936 года возвратился в Павию. Он уже отбросил мысль о том, чтобы до конца года разобраться с Беренгарием и Бозоном; старый лев устал, и ему надо отдохнуть, тем более что все гиены вроде как забились обратно по своим щелям. О возмездии брату-предателю можно было подумать по весне, а пока куда приятнее, с пользой для души и тела встретить Рождество в своей собственной столице!

Однако новые и опять скорбные вести заставили короля встрепенуться. Для начала он узнал о том, что овдовела его племянница Берта, дочка Бозона. Под управлением ее мужа, которого – о Господи, не запутаться бы! – тоже звали Бозон, находились земли в Арле, Авиньоне и Витри, когда-то принадлежавшие Гуго, а затем великодушно отданные им брату-иуде. Естественно, что теперь пост управителя этих земель становился вакантным, и решение этого вопроса было во власти бургундского короля Рудольфа. Также естественно, что его вероломный братец будет одним из первых, кто попытается теперь получить эти бенефиции себе. Что ж, в этой связи король тогда поступит также предельно естественным образом, он постарается всячески неверному брату помешать, для него самого эти земли также стали родными.

Несмотря на осень, Гуго быстро снарядил морскую экспедицию в Арль, ко двору своего вечного конкурента Рудольфа. Иного пути в Арль не было, сухопутные дороги в Бургундию закрывала мятежная Иврея. Испытать все муки морской болезни отважно вызвался Сарлион, граф королевского дворца. Все приготовления прошли быстро, в том числе на славу постаралась и канцелярия Гуго. Джованни и его аскириты при составлении высокого монаршего письма задействовали в себе все явные и скрытые таланты, чтобы убедить короля Рудольфа прислушаться к мнению Гуго и не портить с ним отношений.

Первые же вести от своего верного царедворца лишили Гуго остатков благочинного предрождественского настроения. В забрызганном морской водой письме граф Сарлион известил Гуго о том, что вопрос с его бывшими землями неожиданно подвис, и на неопределенный срок. И это случилось не по прихоти вздорного Рудольфа, отнюдь, бургундскому королю сейчас просто не до того. Как и до всего прочего в этом мире, ибо отныне сам король Рудольф II Бургундский отчаянно сражается за свою жизнь, а его верные, но болтливые лекари находят болезнь короля внезапной, острой, им самим неизвестной, а посему не дают гарантий на излечение.

Гуго, безмолвно внимавшего чтецу, еще до окончания речи последнего забило в лихорадке прямо на павийском троне. Новый мираж возник перед сознанием алчного короля, и разве возможно было отказаться от попытки последовать за этим миражом и проверить того на осязаемость? Перед буридановым ослом⁴⁸ десятого века вновь возник второй стог сена, не менее пышный и соблазнительный, чем первый.

Эпизод 12. 1691-й год с даты основания Рима, 17-й год правления базилевса Романа Лакапина

(май 937 года от Рождества Христова)

Препозит объявил о приходе высокого гостя, двери распахнулись, и в просторную залу дворца маркизов Ивреи лиловым бильярдным шаром вкатился его высокопреподобие епископ Манассия. Зал приемов был полон слуг, пчелами кружащихся вокруг сеньоров, сидевших за единым столом, слегка возвышавшимся над всеми.

Визит епископа в Турин стал логическим эпизодом, завершающим период странных лениво-трусливых маневров, предпринятых противоборствующими сторонами в течение всей зимы 937 года. Рождественские праздники каждый из противников встретил в своем уютном гнездышке, в котором оставался пребывать еще очень долгое время. Но едва улучшилась погода и подсохли дороги, как граф Бозон предпринял рискованную поездку в Арль, где за словами утешения своей овдовевшей дочери провел первую рекогносцировку. Долгой она не получилась. Граф Сарлион, все это время находившийся подле короля Рудольфа в качестве апокрисиария Гуго, немедленно, насколько позволяли тогдашние коммуникации, с помощью пары добрых негоциантов известил своего патрона о приезде его брата. Королю ничего не оставалось, как выступить с изрядно поредевшей за зиму дружиной в Тортону. Расчет Гуго оказался верным: Бозон не смог усидеть в Арле, слишком велик был его страх перед вероятностью сепаратных, как сказали бы сейчас, переговоров Гуго и Беренгария у него за спиной. Бозон вернулся к своему зятю и, таким образом, итоги его деятельности в Провансе не возымели должного действия ни на умирающего Рудольфа, ни на его жену Берту Швабскую, ни на местных феодалов.

Бозон успел как раз вовремя. Гуго к этому моменту уже успел осесть в Тортоне, и сегодняшний визит Манассии ко двору Беренгария был первым в этом году.

– Рад видеть в своем городе великого поборника христианской веры, каковым, без сомнения, является ваше высокопреподобие, – медово и певуче приветствовал Манассию Беренгарий.

Епископ, громко пыхтя, изобразил подобие поклона.

– Весьма польщен, что король уже второй раз за короткое время посещает мои скромные владения. С чем связан его нынешний визит?

– Его высочество просит вас пропустить его самого и его войско в Бургундию, маркиз.

– О! – Все современники находили, что у Беренгария была не самая приятная улыбка. – Короля мучает тоска по родным местам?

– Мне кажется, что прием короля и его дружины, сопровождение его особы в пределах вверенных ему территорий является обязанностью каждого вассала лангобардской короны.

– Увы, но прошлой осенью его высочество проявил явно враждебные действия против меня самого и моего графства, в связи с чем я имею право сейчас спросить о целях короля.

– Его высочество пришел сюда со своим войском, поскольку преследовал мятежников.

– Сказал тогда и говорю сейчас: мне неведомо, каких мятежников ищет в Иврее король Гуго. Ни я сам, ни графство Иврейское не отлагались от его короны.

Беренгарий оказался мастером словоблудия. Манассия немного занервничал.

– Итак, каковы же цели короля?

– Вернуть под свой контроль земли Арля и Авиньона, когда-то принадлежавшие ему, – решился пойти в открытую епископ.

– Эти земли были подарены королем мне, а мной переданы моей дочери, – в разговор вмешался Бозон.

– Эти земли являются бенефицием, но не феодом. Король отдал вам их за верную службу и заслуги, граф, которые впоследствии вы перечеркнули своими поступками, – Манассия хотел добавить «и предательством», но не решился.

– Эти земли Гуго, так или иначе, уже не принадлежат. Сюзереном тех земель является король Рудольф, – возразил Бозон.

– Сей славный король серьезно болен, а посему эти земли остались без сеньора, – хитрить Манассии было уже явно ни к чему.

– Король Гуго оказался от земель Бургундии и Прованса пять лет тому назад. На сей счет есть договор, скрепленный печатями обоих государей и засвидетельствованный святым отцом Одоном Клюнийским.

Последний аргумент Бозона остался без ответа. Манассия резко повернулся к Беренгарию и льстиво поклонился.

– Ваша милость, могу ли я просить вас продолжить разговор без посторонних глаз и ушей?

Беренгарий охотно распорядился. Его люди поспешно удалились, но подле маркиза все равно остались его жена Вилла, тесть Бозон и сводный брат Анскарий.

– У меня нет тайн от своей семьи, – издевательски улыбаясь, заявил Беренгарий.

– Но я, ваша милость, просил бы остаться с вами наедине.

– Здесь все моя семья. И если один из семьи имеет свои тайны и мнения, расходящиеся с мнением других, разве здорова такая семья? Даже если я останусь с вами наедине, я тут же оглашу все подробности нашего разговора всем тем, кого вы подле меня видите.

Все присутствующие поклонились епископу. Манассия заметил довольную ухмылку на лице Бозона.

– Воздаю хвалу вашей семье, мессер, – Манассия в этот момент перехлестнулся взглядами с Бозоном, и тот не выдержал, потупил взор, – я спрошу теперь иначе, существуют ли условия, при которых король Гуго мог бы получить гарантии своего беспрепятственного прохождения через ваши земли и возвращения обратно?

Важное дополнение! В те времена частенько прибегали к подобного рода уловкам, скрывая в тексте своих клятв «билет в один конец». Не на том ли когда-то погорел граф Майнфред Миланский, доверившись проходимцу-монаху? Вот и сейчас Гуго жизненно важны были гарантии на свой обратный путь, намного важнее, чем пропуск «туда».

– Таких условий нет, – категорично возразил Бозон, но маркиз мягко коснулся его плеча рукой.

– Обо всем на свете можно договориться, если стороны того пожелают, – уклончиво ответил Манассия.

– Король может снять с вас всяческие обвинения в прошлогоднем мятеже и не преследовать вас за это.

Бозон и его дочь Вилла на это только зло рассмеялись.

– Поскольку я по-прежнему считают себя верным королю и мне непонятны его последние обвинения, ваше предложение для меня имеет цену равную цене пустоты. Цели же вашего короля вредят моему тестю, и я не вижу, чтобы король стремился восполнить его возможные потери.

– В таком случае, могущественный граф, я передам ваши слова его высочеству, и возможно, он предложит вам нечто более весомое.

– Буду ждать с нетерпением, – ответил Беренгарий. Сидевший рядом с ним Бозон недовольно поморщился. – А пока прошу вас сегодня вечером быть за моим столом. Сегодняшний пир будет в вашу честь.

Манассия уже хотел было отказаться, но передумал, посчитав, что на пиру, в развязной обстановке, у него будет достаточно интересных объектов для наблюдения, и, быть может, все-таки удастся перекинуться с Беренгарием парой приватных слов.

Пир мало чем отличался от застолий, частенько устраиваемых Гуго, разве что был менее шумный и более приличный под занавес. Поначалу Беренгарий хотел усадить Манассию по правую руку от себя, а место слева отдать Бозону. Однако последний экстренно вмешался, и между епископом и маркизом вклинилась Вилла. Еще одно место за королевским столом досталось Анскарию.

Вечером следующего дня епископ Манассия возвратился в Тортону, где его уже с нетерпением ожидал Гуго со своим сыном Лотарем. Доложив по, так сказать, официальной повестке, епископ студнем растекся в кресле, постанывая от усталости. Лицо же короля выражало полнейшее разочарование.

– Ну же, мой кир, не стоит отчаиваться, – подбодрил его епископ, – в конце концов, чего вы от них ожидали? Что они расступятся перед вами с поклоном и дадут в придачу свежих лошадей?

– Неужели, мой дорогой племянник, вы не нашли никаких возможностей подступиться к этим предателям?

– Отчего же, мой кир, поездка моя была вовсе не пустой. Во-первых, я отметил, что Беренгарий в целом не прочь с вами торговаться. В отличие от Бозона и его жены. А следовательно, что бы Беренгарий ни говорил, в целях и желаниях своих они не столь едины. Интересным персонажем здесь мне представляется также молодой Анскарий.

– Сын Ирменгарды? Мой племянник?

– Да, Гуго, если вы все-таки считаете Ирменгарду своей родней. Этот юноша уже вошел в тот возраст, когда честолюбие требует признаний. Я, кстати, немало удивлен, что у Беренгария с ним вроде бы неплохие отношения. И это после того, как последний фактически убил его мать!

– Прекрасно, ваше высокопреподобие, прекрасно. Ни один ум в мире не сравнится с вашим по хитрости и наблюдательности.

– Это еще не все, мой кир, но я спешу прежде склониться в поклоне в ответ на вашу похвалу, пусть и явно преувеличенную, в адрес вашего ничтожного слуги.

– Не трудитесь, мой племянник. И не вставайте со своего кресла. Будем считать, что вы уже поклонились. Лучше продолжайте.

– Благодарю, мой кир. Так вот, рядом со мной сидела жена Беренгария Вилла.

– Говорят, весьма недурна собой, но сущая стерва, как и ее матушка, – прокомментировал Гуго.

– Ну, матушка ее, после позорного случая, приключившегося с ней в Риме, теперь ведет себя тише воды, и Бозон редко выводит ее в люди. А дочь действительно имеет большое влияние на Беренгария. Так вот, в течение всего застолья за ней ухаживал ее слуга по имени Доминик. И я бьюсь об заклад, что это тот самый флорентиец, который предупредил вашего Лотаря.

– Ух ты! – радостно воскликнул Лотарь.

– С чего вы взяли, Манассия?

– У того флорентийца, ваш сын подтвердит мои слова, была весьма своеобразная внешность. Многие говорили о нем, что не видели более безобразного существа. Ровно это же я могу сказать о слуге Виллы, а уж я, мой кир, довольно повидал на своем веку. Честно говоря, мне было не по себе, когда эта образина просто приближалась к столу, хотя она не трогала моей снеди. Но этой Вилле было будто все равно, она допускала даже, чтобы это существо что-то шептало ей на ухо. Этот Доминик высок, но сутул, чуть ли не горбат, руки, как у обезьяны, почти до пола. Безмерно волосат, хотя на голове волосы растут какими-то отдельными пегими клочками. Массивный череп, массивные челюсти, желтые, хорошо прореженные зубы.

– Писаный красавец, – усмехнулся Гуго, а Лотарь в ответ на словесный портрет Доминика утвердительно закивал головой.

– Да! Да, это он!

– Если это так, – задумался Гуго, – то что получается в итоге? Моего сына об опасности предупредили люди Беренгария? Тогда это лишний раз говорит о том, что Беренгарий здесь выступает сам по себе.

– Вот именно, мой кир, – согласился Манассия.

– Уже что-то, мой дорогой, мой самый дорогой племянник. Осталось только продумать, как к этому Беренгарию подступиться и что ему такое предложить, чтобы его цели с целями моего брата навсегда разошлись.

На эти размышления Гуго убил целую ночь. Утром, обдав всех придворных волной своего плохого настроения, он быстро позавтракал и погнал свою лошадь по новарской дороге, надеясь, что быстрый галоп и свежий ветер надуют ему в голову спасительное решение. Однако голова трещала, глаза слезились, а повода кричать «Эврика!», подобно ученому греку, все никак не находилось. Гуго вернулся в замок, рыкнул на челядь и осушил сразу три кубка подряд.

Непостижимым образом он вскоре вдруг очутился посреди бескрайнего поля. Куда ни кинь глаз, всюду расстилалась гладкая как стол степь, поросшая низкой и удивительно однородной, как будто стриженой, травой. Внезапно пошел обильными хлопьями снег, что еще более изумило Гуго. Снег повалил стеной, но ему не было холодно. Он поймал на ладонь огромную мохнатую снежинку и с удивлением отметил, что она не тает, будто это не снежинка вовсе, а лебяжий пух. Внезапно в пелене падающего снега проступило маленькое пятнышко, красное, как кровь. Пятно увеличивалось, действительно словно кровавая рана, и вдруг превратилось в идущую к нему навстречу женщину. Ему не надо было долго гадать, кто это.

– Ты! Откуда ты? Ты все-таки жива!

– Неужели ты мог подумать, что мой сын был способен убить меня?

– Что ты здесь делаешь? И где мы?

– Ты задаешь совершенно никчемные вопросы. Ты же хотел, чтобы я помогла тебе. Так не теряй же времени!

– Да! Да! Милая…

– Я тотчас же уйду, если услышу от тебя еще раз подобное…

– Ты знаешь, что мне сейчас надо делать?

– Ты все верно делаешь, Гуго. Но зря.

– Отчего же?

– Ты делаешь это не для меня.

– Я дважды пытался освободить тебя.

– Ты врешь, ты дважды пытался добыть корону себе.

– И тебе!

– Второй раз соврал. Когда ты это сделаешь в третий раз, я уйду.

– Нет! Не уходи, прошу тебя! Скажи… чем можно купить Беренгария?

– Тем, что более не принадлежит ни тебе, ни мне, ни моему сыну.

– Что это?

– Я сказала достаточно. Ты ведь никогда не был дураком, Гуго. Подумай. Другой вопрос – зачем ты рвешься туда?

– Чтобы прирастить и укрепить свое королевство. Наше с тобой королевство.

– Прощай. Ты соврал в третий раз.

Призрак в красном исчез. Тут же перестал идти пушистый снег. Стало темно, как будто кто-то мгновенно задул все невидимые факелы. Гуго вздрогнул, открыл глаза и увидел вокруг себя участливые лица слуг, собравшихся подле его скамьи в триклинии, на которой он имел неосторожность заснуть.

Эпизод 13. 1691-й год с даты основания Рима, 17-й год правления базилевса Романа Лакапина

(май 937 года от Рождества Христова)

Начало данного эпизода можно было бы целиком и полностью позаимствовать из пролога предыдущего. Снова Турин, снова дворец местных маркграфов, и снова его приемная зала, точно бильярдная луза, впустила в себя лиловый шар, прячущий под своей далматикой славного епископа Вероны, Мантуи и Тренто. Шар подкатился к самому возвышению, на котором восседала в полном составе семья маркиза Ивреи, и, слегка отдышавшись и нисколько не смутившись от насмешливых взглядов хозяев дворца, открыл второй раунд переговоров.

Устами своего епископа на сей раз король Гуго предложил Беренгарию, в обмен на пропуск своих войск, управление землями Тортонской епархии. Улыбки маркиза и его свиты по окончании монолога Манассии стали только много шире.

– Полноте, мессеры, мне в принципе нравится ход мыслей короля. Ваш сюзерен, доложу я вам, движется в верном направлении. Но пока предлагаемое нам явно несопоставимо с тем, что Гуго намеревается приобрести в Бургундии.

– Какой смысл тогда будет в действиях короля, если он вам предложит сопоставимое?

– Вы правы, ваше преподобие, я неверно выразился. Предлагаемые Гуго земли несопоставимы с тем, что потеряет от будущих действий короля мой тесть, присутствующий здесь благородный мессер Бозон.

– Признаться, даже я не в курсе полных намерений короля в Бургундии, поэтому мне не вполне понятно, что именно вы сопоставляете. Но, так или иначе, надо отметить, что ваш тесть рассматривается королем как мятежник, чье поведение требует наказания. Вы же, мессер маркиз, как минимум покрываете бунтовщика.

– Увы, но король сам поставил меня перед сложным выбором. Чьи интересы для меня важнее и ближе: моего разгневанного невесть на что сюзерена или моей семьи, к коей, безусловно, относится мессер Бозон? Я не Авраам, а Гуго, тем более не Верховный Создатель, чтобы требовать от меня принести в жертву родную кровь⁴⁹. Надеюсь, я понятно изложил свою позицию, ваше преподобие? Вот и славно, уверен, что король, если вы верно донесете до него мои слова, поймет мое поведение и примет мой выбор с пониманием и присущим ему достоинством.

Манассия опять потерпел поражение, его преподобие выглядел настолько сконфуженным, что Беренгарий вновь снисходительно пригласил епископа задержаться в его дворце до следующего дня. В течение ужина, который на сей раз был сравнительно коротким и скучным, Манассия не спускал глаз с молодого висконта Анскария и утраивал свою внимательность, когда к тому обращались либо Беренгарий, либо Бозон. Разговор в основном касался последних новостей с тевтонских земель, где с лета прошлого года Оттон, коронованный наследник Генриха Птицелова, успешно восстанавливал власть сюзерена во вверенных ему землях.

Когда ужин очевидно подходил к концу, разговор перетек на тему странных народностей, живущих к северу и востоку от Италии. Манассия тут же поспешил войти в беседу, поскольку тема была для него знакомой, а кроме того, она вызвала жгучий интерес у висконта Анскария.

Беренгарий с Виллой высказали желание удалиться. Все прочие также поднялись из-за стола, намереваясь разойтись по своим покоям. Но Манассия уже не слезал с Анскария, отцепить его было не проще, чем гепарда, успевшего вонзить зубы в ляжку буйвола. Они рука об руку покинули триклиний, а епископ все говорил и говорил:

–…К северу от Истра, как греки еще называют Дунай, живут воинственные племена моравов и русов. Русы – язычники, а моравы совсем недавно приняли веру Христа, но в том понимании, в каком ее проповедуют в Константинополе, а разве может быть верным их учение? Оба народа славятся своими воинами, но они совсем не трудолюбивы и завистливы к чужому богатству. Прошлой весной король Гуго отправлял послов к базилевсу, чтобы купить у того огонь Каллиника. Но базилевс отказал, так как получил ранее сведения, что русы готовят поход на его столицу. И как вы думаете, кто предупредил базилевса? Конечно, моравы…

За разговором они подошли к крылу дворца, в котором размещались спальни высокопоставленных гостей. Анскарий мягко намекнул Манассии, что тот уже почти добрался до своих покоев, на Манассия махнул на это рукой, будучи увлеченным собственным монологом.

–…Еще дальше, к северу, на берегу Норманнского моря, живут мелкие и разнообразные языческие племена. Нам о них мало что известно, поскольку их численность мала и они сильно разобщены, чтобы представлять серьезную угрозу своим соседям. Говорят, они едят одну сырую рыбу, а их язык таков, что одно селение не понимает другое, хотя между ними может быть всего несколько лиг. Им совершенно неведомо слово Христово…

Анскарий, который уже был сам не рад, что затеял этот разговор, отчаянно пытался спастись. Но епископ все не унимался, и висконт пришел к выводу, что только порог собственной спальни перекроет этот горный поток географических и исторических сведений, обрушившийся на него.

– Ваше преподобие, позвольте выразить все мое восхищение перед вашими знаниями. Благодарю также, что проводили меня.

– Это ваш кубикулум⁵⁰, мессер? – спросил епископ.

– Да, ваше преподобие. Прошу меня извинить, но мне завтра предстоит дежурный выезд в Сузу.

– Как, опять? Такое ощущение, что вы ездите туда каждый день!

– Нет, только каждый третий. Но даже такие поездки отнимают у меня немало сил.

– Ох, как жаль, как жаль, мессер Анскарий! Мне так нравятся любознательные юноши, это так редко в наше время. Как же жаль, что я не успел вам рассказать о людях, живущих с другой стороны Норманнского моря. Что, если я украду у вас еще немного времени? Только давайте не будем оставаться в коридоре, мои ноги не могут долго носить мое тучное тело. И что, если…

– В этом случае рекомендую вашим ногам скорее донести ваше тучное тело до спальни, мой дорогой племянник, – за спиной Анскария возник граф Бозон. Он с тревогой осмотрел собеседников и попросил Анскария следовать за ним.

Манассия поспешно удалился. Попытка переговорить с Анскарием тет-а-тет оказалась неудачной. Вне всякого сомнения, Бозон сейчас проведет для Анскария лекцию об опасности уединенного общения с епископом. Ну и пусть, зато Манассия теперь знает, где находится спальня висконта. Епископ решил этой же ночью пробраться к нему и заставить себя выслушать. Конечно, не на тему северных народностей.

Манассия не вернулся к себе. Для начала он проследовал в базилику Сан-Маттео, где совместно с местными монахами отслужил комплеторий⁵¹. Затем он долго слонялся по двору, объясняя вопрошающим его слугам, что привык перед сном много гулять и в мыслях своих беседовать с древними пророками и первыми отцами христианской церкви. Слуги склонялись перед ним в восхищении, а некоторые из них даже начали прикрикивать на своих собратьев по ремеслу, с тем чтобы те более не докучали его преподобию и не препятствовали тем самым его высокой беседе.

Епископ же, изрядно утомившись, все чаще бросал взгляды на окна графских спален. Не в силах более бродить по двору, он уселся на сеновал, чем вызвал удивление местных конюхов. Их назойливые вопросы также на корню были пресечены прочими слугами, которые были в курсе размышлений Манассии.

Наконец-то свет в спальнях начал меркнуть, и Манассия тяжело приподнялся со своего места. В какой-то момент он уже засомневался в своих силах, настолько он устал за сегодняшний день. Но что поделать, высокая миссия обязывает! И отважный епископ пустился в новый поход, временами останавливаясь и присаживаясь уже на что попало.

Хозяева, как водится, жили на самом высоком, третьем этаже, и от епископа потребовалось совершить новый подвиг. Добравшись до верхнего этажа, он обессиленно завалился прямо на пол, в проем коридора. До вожделенной спальни Анскария оставалось совсем чуть-чуть, какое счастье, что его покои были первыми по ходу движения.

Минуты отдыха мужественный советник Гуго постарался провести с пользой для себя. Пока тело отдыхало, мозг раз за разом прокручивал сценарий предстоящей беседы. Еще немного, и пора будет подниматься.

Но что это? Легкий шорох привлек его внимание. Из глубины крыла навстречу ему по коридору кто-то шел быстрой и мягкой походкой.

«Кому-то из хозяев также не спится в эту ночь, – подумал епископ, – любопытно».

Тень скользнула мимо него, прошедший человек почти полностью закрывал пологом блио свечу, тлевшую в масляном сосуде. Блио с капюшоном полностью скрыло от Манассии и личность прохожего, но предательский шлейф аромата восточных масел не оставлял сомнений, он вдыхал этот аромат в течение всего сегодняшнего ужина. Это была младшая Вилла.

Манассия оказался перед непростым выбором. Его сегодняшней целью был Анскарий, но уж больно интересно было проследить за ночными похождениями маркизы Иврейской. В конце концов, с Анскарием можно будет поговорить следующей ночью, Беренгарий же не будет против, если епископ побудет у него еще денек? Меньше будет подозрений и у Бозона, если выяснится, что Анскарию после ужина более никто ничем не досаждал. И епископ, почувствовав в себе новый прилив сил, очевидно порожденных любопытством, ринулся за Виллой.

Та спустилась вниз и пошла по направлению к жилищам придворных, маленьким каменным строениям, выстроенным по периметру графского дворца и на некотором удалении от оного. По тому, как она шла, как прикрывала свечу, как поминутно оглядывалась, Манассия пришел к выводу, что Вилла не хочет и даже боится быть замеченной. Любопытство епископа разгоралось все сильнее, он почти успел забыть об Анскарии.

Вилла кралась вдоль стен дворца, но все внимание ее было обращено на противоположную сторону двора, где тянулись кузни, конюшни, кухни, а также спальни слуг. В большинстве своем окна в домах были темны, во дворе также никого не было, тишину только изредка нарушал храп лошадей.

Маркиза остановилась. Епископ догадался, что она почти пришла и готовится к тому, чтобы пересечь пространство, отделяющее графский дом от жилищ слуг. Поэтому он живо спрятался за выступами здания, полностью потеряв Виллу из виду. Но она появилась в поле зрения уже в следующий миг, ее серая фигурка подбежала к одному из одинаковых невзрачных зданий, в котором еще горел свет. Еще раз оглянувшись, она постучала в дверь семь раз, характер ее стука отметил и запомнил епископ.

Отворилась массивная дверь, блеснул луч света, и Вилла мышкой скользнула внутрь каморки. Тут же окна закрылись на ставни, и только подойдя к ним вплотную, можно было заметить продолжавший гореть свет внутри. Манассия так и сделал, он подошел к таинственному домику, но, сколь ни силился, не мог найти ни в окнах, ни в двери достаточной щели, чтобы что-то рассмотреть.

Но ночью гораздо вернее человеку служат не глаза, а уши. Спустя время епископ услышал характерные звуки, не оставляющие сомнений о сути общения внутри каморки. До того момента, когда вновь отворилась дверь и Вилла заспешила к себе, Манассия успел уже тысячу раз поздравить себя как с правильным выбором объекта ночной охоты, так и с тем, что его физические резервы оказались куда значительнее, чем он сам предполагал.

Однако дело надо было довести до конца. Епископ не стал преследовать Виллу, гораздо больший интерес таила теперь фигура ее любовника. В том, что это далеко не первое их свидание, епископ ни капельки не сомневался. Но кто это? Манассия решил еще раз поймать удачу, ожидая и моля, чтобы эта дверь открылась снова, обнаруживая своего хозяина. Была мысль постучаться с невинным вопросом самому, была мысль даже постучать семикратно, однако он убоялся неожиданного сюрприза по ту сторону порога этого дома. Очень вероятно, что наша разлюбезная Вилла якшается с холопами, ведь благородный человек, однажды использовав эту лачугу как дом свиданий, сейчас бы тоже покинул ее. Но даже если так, то что скажет он, священник, и как будут разворачиваться дальнейшие события, если дверь вдруг откроет какой-нибудь здоровенный и не особо отягощенный моралью кузнец?

Свет в домике погас, госпожа удача на сей раз решила, что с Манассии на сегодня хватит. Дожидаться рассвета? Чтобы поутру его тут обнаружили? Ну уж нет, епископ решил действовать иначе. Подойдя к двери, он опустился на колени и, достав кинжал, нацарапал на нижней доске крест. Этим же утром загадка будет разгадана.

На следующий день, после полудня, когда графский двор разбрелся по своим делам, епископ вышел на поиски. Методично обходя каждое жилище прислуги, он первым делом смотрел на низ двери. Слуги с почтением приветствовали его, предлагали свою помощь. Он же благодарно отказывался, шел далее, а слуги начинали вновь судачить о странностях приезжего епископа.

Удача, как это часто бывает с теми, кто играет в угадайку, улыбнулась ему лишь под самый занавес, когда епископ обследовал три четверти двора. К этому моменту у него даже появилось опасение, что внимательный хозяин мог затереть отметку. Но нет, вот она, эта дверь, вот этот крест, который он вырезал прошлой ночью! Он постучался в дверь, ответа не было. Постучался снова и снова, а затем в отчаянии хлопнул по двери ладонью. Дверь была заперта, внутри никого. Что же теперь делать?

– Ваше преподобие, вам нужен Доминик? – раздался голос сзади. Изумленный разгадкой больше, чем своей удачей, Манассия обернулся. Перед ним стоял один из конюхов графа, который тут же вежливо поклонился святому отцу.

– Нет, мне нужен кто-нибудь из кузнецов. С одной из телег моего обоза случилась беда. А это разве дом Доминика, слуги сиятельнейшей маркизы?

– Да, его сейчас нет, он сопровождает свою хозяйку, то есть нашу хозяйку. А дом кузнеца Джильберто находится вон там, вы немного не дошли. Это лучший кузнец нашего господина.

– О, благодарю вас, сын мой. Скажи мне имя свое, я обязательно похвально упомяну тебя перед твоими сеньорами.

– Меня зовут Симеоне, святой отец. Осанна Господу нашему, направившего вас в наш город! Любой бы другой на вашем месте, даже если бы был всего лишь священником, не занимался бы подобными вещами, а прислал бы слуг. Но в вашей церкви, падре, видимо, еще сохранились старые отношения, где каждый брат каждому.

В планы Манассии не входили длительные беседы с простолюдинами. Потому епископ, быстренько замылив тему, поспешил к себе, а слугам велел собирать поезд. К королю, немедленно к королю! К черту усталость, скорей бы сообщить Гуго ошеломительную новость! Кажется, у неприступной крепости имени маркиза Иврейского зияет брешь величиной с Норманнское море, причем даже сам коварный и предусмотрительный маркиз до сего дня об этом не ведает.

Эпизод 14. 1691-й год с даты основания Рима, 17-й год правления базилевса Романа Лакапина

(май 937 года от Рождества Христова)

«Алиллуйя, алиллуйя» – по несколько раз на дню слышал эти приветственные крики древний замок Суза, основанный таинственными друидами за добрых пять веков до рождения Христа. Еще бы, всякий путник, преодолев Альпы и избежав тысячи угроз, начиная с хищных зверей и кончая еще более хищными арабами Фраксинета, мог, войдя в Сузу, впервые за долгое время облегченно вздохнуть. Отнюдь не случайно, что западные ворота Сузы назывались тогда Райскими: любой, переступивший их порог, мог считать себя в безопасности и в определенном смысле достигшим своей цели. Во всяком случае, самый тяжелый этап его пути в Италию в этот момент заканчивался.

«Ганнибалова дорога», ведущая через Сузу в Турин, считалась в то время самым коротким, но и самым опасным путем на Апеннины. Куда более спокойной была «дорога франков», шедшая через Иврею и во многом, кстати, обеспечившая возвышение этого города. Тем не менее недостатка в смельчаках, выбиравших в итоге маршрут пунийского полководца, также не наблюдалось. Редкий день в Сузе обходился без прибытия купеческого обоза или группы набожных пилигримов, спешащих в Рим. В основном это были путешественники из Иберии, Прованса или Аквитании, но иногда сюда заносило и людей из северных земель. Как правило, это были воодушевленные своими целями паломники. Они специально выбирали путь, полный опасностей и стеснений, дабы, прежде чем добраться до обетованного Рима, испытать в полной мере крепость собственного духа. Неудивительно, что доля пилигримов в общем потоке гостей Сузы особенно возрастала в зимний период.

Отдельного признания и доброго слова заслуживают негоцианты. Благодаря их усилиям не переставал биться слабый пульс экономики средневековой Европы и не пересыхали окончательно ручейки коммуникативных связей европейских государств. Сбиваясь в артели и нанимая охрану, заальпийские купцы, рискуя жизнью и кошельком, прорывались в Италию и везли свои обозы далее на юг, туда, где, по слухам, растут цветущие богатые города византийского базилевса, в порты Пизы, Амальфи и Бари, где, как им говорили, всегда можно найти волшебные товары загадочного арабского Востока.

Сами северяне ехали туда тоже не с пустыми руками. В основном везли железные изделия, как то: оружие и снаряжение, а также строительный лес, лошадей и серебро. Все это ими предполагалось обменять в южных итальянских городах или же на ярмарках в Павии и Лукке на золото, ткани изо льна и хлопка, восточные благовония и сладости, оливковое масло, краски и фрукты. Ах да, и на священные реликвии, как же можно было об этом забыть!

В связи с такой структурой товарного обмена местным властям гораздо логичнее было бы взимать с купцов выходные пошлины, так как вывозимый ими товар, как правило, был много богаче и разнообразней. Однако экономические отношения в десятом веке все еще находились на довольно примитивной стадии. Пошлины с купцов до последнего времени брались за вход, от двух до десяти процентов от оценочной стоимости привозимых ими товаров. При этом пилигримы, как правило, не облагались налогами вовсе, если только при них не было сопроводительного письма их местного священника или аббата, а количество их вещей оказывалось при этом много выше, чем необходимо для личного потребления.

Однако именно в эти годы ситуация с налогообложением купцов начала стремительно меняться. Острый дефицит золота, ввиду многочисленных военных кампаний, междоусобиц и авантюр, заставил европейских владык лихорадочно искать способы пополнения своей казны. Гуго Арльский был в этом плане одним из первых. До выездных пошлин в то время еще никто, включая Гуго, не додумался, но безыскусный ум правителей той эпохи произвел на свет целый ряд странных и причудливых налогов. Так, до времен Гуго власти Павии и Пьяченцы взимали так называемый ripaticum – пошлину с купцов, плывших вдоль По и пристававших к портам этим городов, налог вполне себе разумный и справедливый. Однако наш король, поиздержавшись в войнах с Римом, решил, что следует также облагать налогом купеческие корабли даже просто проплывающие мимо. С легкой руки Гуго его коронованные соседи также начали проявлять изобретательность, причем их новаторство распространялось среди господских дворов гораздо быстрее, чем учения тогдашних богословов. И вот уже вслед за старым и широко распространенным налогом pontaticum, предусматривающим взимание платы с купца, пересекающего входной городской мост, возник такой удивительный сбор, как mansionaticum, обязывающий купца платить за освобождение от постоя. Пройдет еще немного времени, и чья-то светлая голова озарится мыслью брать pulveraticum – налог на пыль, поднимаемую купеческими возами! И все это будет идти на обеспечение прихотей сеньора, удовлетворение его амбиций, компенсацию его потерь от неудачных интриг, замаливание грехов и одаривание тех, с кем он вновь согрешил.

Почти до конца девятого века что Суза, что Иврея носили роль сугубо военно-сторожевых городов. Купцы следовали мимо них, и вплоть до Милана или Павии, владений лангобардского короля, никто не требовал от них поделиться. Однако с воцарением в Иврее маркграфа Анскария Первого, по времени совпавшим с начавшейся чехардой королей на лангобардском троне, местные правители пришли к разумному выводу подобрать то, что плохо лежит. Пока Павия, Сполето и Фриуль выясняли, кто из их владык более достоин Железной короны лангобардов, маркграфство Иврейское добросовестно взвалило на свои плечи нелегкую повинность по сбору пошлин с купцов. Гуго Арльский, приняв бразды правления Италией в свои руки, пытался вернуть ситуацию под собственный контроль, однако маркиз Беренгарий и в данном вопросе проявил строптивость. Он с самым невинным выражением лица недоумевал, отчего король хочет направить в Сузу и в его столицу своих аркариев, когда его люди прекрасно справляются сами. Король же скрежетал зубами, понимая, что до его казны доходят далеко не все деньги, отчисляемые негоциантами при въезде в Сузу и Иврею.

Таким образом, замок Суза в десятом веке представлял собой уже самый настоящий таможенный пост, который в значительной мере обеспечивал благоденствие маркграфов Иврейских. Понятно, что деятельность слуг надо было также тщательно контролировать, и вот почему на висконта Анскария выпала нелегкая миссия раз в три дня появляться в пределах этого города. Впрочем, молодой висконт ничуть не жаловался на свою судьбу, находя в этой деятельности достаточную пищу для ума и наблюдений. А также для частичного удовлетворения своего честолюбия, ведь в Сузе он мог чувствовать себя абсолютным властелином.

Перейдя двадцатилетний порог, Анскарий уже понемногу начал задумываться над своими перспективами и их соответствию его знаниям и амбициям. Картина вырисовывалась не самая оптимистичная. Он целиком и полностью был под влиянием сводного брата, диктат Беренгария был абсолютен, вплоть до того, что тот женил его пять лет назад на дочери мелкого бургундского барона Амадея и тем самым существенно сузил для Анскария возможности продвижения по иерархической лестнице. По всему выходило, что он так и останется в тени Беренгария, а скоро его влияние вообще будет сведено к нулю, когда у брата подрастут сыновья Адальберт и Гвидо.

Его бы воля, он бывал бы в Сузе каждый день, он остался бы тут навсегда, ведь только здесь он повелевает всеми. Только здесь, на площади Августа, склоняют перед ним головы горожане и пришлые гости, только тут ловят его слово и восхищаются его образованностью, особенно в те моменты, когда висконт сам, вперед асикритов, безошибочно подсчитывал стоимость ввозимых товаров и определял пошлину. Да что там пошлина, за это время он научился раскрывать нехитрые приемы купцов, которые ради снижения налогов то прятали часть своих товаров в лесу, то раздавали группе паломников, которые были свободны от поборов, то выдавали себя за англосаксов, которым по воле короля были определены существенные льготы.

Висконт со смехом выводил купцов на чистую воду, а после определения цены и осуществления соответствующих записей в реестрах, любил поговорить с гостями об их родине. За крайне редким исключением, даже среди самых чужедальних пришельцев находился хотя бы один знающий латынь. Как правило, это был служитель церкви, которого купцы брали с собой, полагаясь на его заступнические молитвы перед Господом, а также видя в нем переводчика на все случаи жизни. Спустя века люди будут пытаться изобретать новое, забыв о старом, о том, что когда-то имели! Все потуги с внедрением искусственного эсперанто⁵² закончатся полной неудачей, а ведь более полутора тысяч лет таким универсальным языком свободного общения на обширнейшей территории цивилизации являлась благословенная латынь!

Сегодняшний день приезда висконта в Сузу начинался по уже проторенной колее. Графский аркарий и асикириты подали ему реестры за три дня, а затем повели висконта к площади Августа, туда, где в наши дни разбит уютный парк. Там к этому часу собирались представители купеческих артелей, монахи и паломники. В основном это были люди из Бургундии и Прованса, и лишь один купеческий обоз оказался из фризских земель, что, естественно, вызвало наибольший интерес у Анскария.

При знакомстве с фризским дьяконом выяснилось, что значительный крюк ими был предпринят, дабы избежать налогов при прохождении многочисленных городов, расположенных на «дороге франков». Объяснение было более чем убедительным, споров по поводу пошлины не возникло, и Анскарий великодушно пригласил дьякона отобедать вместе с ним и за трапезой рассказать ему поподробнее о красотах своей далекой страны.

Однако планы Анскария внезапно были разрушены. Со стороны ворот Меркурия, чье название лишний раз подчеркивает характер местных путей сообщения⁵³, послышался звук бюзин. Трубы протрубили еще несколько раз, и вскоре к площади Августа приблизилась кавалькада из примерно двадцати всадников. Поначалу Анскарий подумал, что это либо его брат, либо граф Бозон вознамерились совершить прогулку в Сузу, однако поднятые над кавалькадой павийские кресты заставили графа не на шутку встревожиться. Король? Или его слуги? Каким ветром? Что следует ему предпринять, памятуя о сложных отношениях между Павией и Ивреей?

Толпа на площади расступилась перед прибывшими, как Красное море перед Моисеем. Всадники спешились. Самый высокий из них, мужчина с длинными черными волосами и, несмотря на почтенный возраст, удивительно поджарый, уверенной поступью властелина подошел к висконту. Анскарий никогда ранее не видел короля, но сразу понял, кто перед ним. Висконт склонился в поклоне и произнес приветственные слова.

– Приветствую тебя, мой племянник, – ответил Гуго, внимательно рассматривая смущенного висконта, – да-да, я узнал бы тебя среди тысячной толпы. Благодарение святому воинству, кровь великой Вальдрады жива и по сей день.

– Что заставило вас, мой кир, предпринять поездку в этот скромный замок?

– Желание видеть вас, мой дорогой племянник, ведь ваш брат по сию пору не удостаивал меня подобного счастья. Я хотел бы немного прогуляться с вами, висконт. Надеюсь, вы не будете против?

– Где? Здесь?

– О нет, оставим этим милым людям возможность самостоятельно подсчитать свои барыши и убытки. Давайте пустим наших коней по дороге к Альпам, я хочу вам там кое-что показать.

Анскарий заколебался. Конфликт короля с маркграфом Ивреи не позволял ему хладнокровно воспринимать подобные предложения Гуго.

– Возьмите с собой пятерых слуг. Я возьму столько же, если вам так спокойнее, – разгадал его мысли король.

Анскарий принял предложение, и вскоре они с королем оставили за спиной Райские ворота. Перед ними зазмеилась невероятно живописная тропа. Буйная весенняя зелень со всех сторон вела наступление на эту дорогу, делая ее зрительно очень узкой и местами полностью защищенной от света. От красот альпийских предгорий могло перехватить дыхание, но всадники были слишком увлечены своими мыслями, чтобы просто радоваться сумасшедшей итальянской весне.

Гуго вел за собой остальных, Анскарий за его спиной только удивлялся смелости короля, так как на данной дороге слишком часто устраивали засады либо сарацины Фраксинета, либо разбойники с распятием на шее. Наивному висконту было невдомек, что предусмотрительный Гуго чуть ранее, еще до своего въезда в Сузу, пустил на эту дорогу два десятка своих людей, с целью избежать подобных сюрпризов. Гуго гнал своих спутников, частенько переходя с рыси на галоп, однако вскоре поумерил пыл и начал внимательно вглядываться в проплывающие мимо пейзажи, чтобы выбрать достойный для его цели.

Осенью это не заняло бы у него много времени, ибо в этот период «Ганнибалова дорога» приобретала на редкость угрюмый вид. Но сейчас озорная весна перекрасила все вокруг, и то, что казалось мрачным и гнетущим, сейчас выглядело по-девичьи легкомысленным. Королю же, словно профессиональному кинорежиссеру, требовался соответствующий антураж, и он гнал и гнал свою лошадь дальше. На его счастье перед его глазами вдруг появился старый, отживший свое дуб, который уродливыми корявыми сучьями вцепился мертвой хваткой в своих потомков, разросшихся по обеим сторонам дороги. Зелень здесь особенно густо покрывала дорогу, и потому, несмотря на середину дня, здесь было прохладно и даже сумрачно.

Гуго спешился, подошел к дубу и опустился перед ним на колено. Все прочие, и в их числе Анскарий, последовали его примеру. Спустя мгновение все услышали, как король читает молитву. Закончив ее, он обернулся к висконту.

– Это случилось здесь, – сказал Гуго.

– Что случилось, мой кир?

– Понятно, что тебе никто не говорил об этом месте. Месте, где погибла твоя мать.

Анскарий вздрогнул от неожиданности.

– Она была оставлена в лесу. И никто не знает, что случилось с ней далее. Может, она по сию пору жива, – сказал он.

– Это тебе сказал Беренгарий?

– Да, мой кир. Так же как и…

– Говорите, висконт. Не бойтесь.

– Он мне сказал, что она была брошена по вашему приказу, мой кир.

Гуго изобразил высшую степень негодования. Он вскочил на ноги и быстро зашагал вперед-назад по дороге.

– Подумать только! Подумать только! – запричитал он.

– Вы хотите сказать, что все было иначе?

– Ну разумеется, мой милый племянник, разумеется, иначе. Мой слуга, граф Сансон, должен был привезти вашу мать ко мне в Павию, где мы намеревались обвенчаться. Однако по пути его атаковал ваш брат. Он отбил Ирменгарду у моих слуг, при этом серьезно был ранен один из моих верных людей, граф Вальперт. Ну а после этого ваш брат совершил над ней суд, жестокий и несправедливый.

– Он не предал ее смерти.

– О да, разумеется, он поступил с ней намного добрее. Даже не хочу думать, что с вашей матерью было дальше, ибо сердце мое по-прежнему привязано к ней. Господь свидетель, мой дорогой висконт, я не видел за свою жизнь красивее женщины, чем ваша мать! Никого я так не любил больше, как Ирменгарду! Чтобы обладать ею, мы решили взять грех на душу и сговорились с ней, что она объявит себя рожденной не от Адальберта Богатого, тогда церковь согласилась бы благословить наш брак. Мы так были близки к своему счастью!

На висконта Анскария патетический монолог Гуго не произвел ровным счетом никакого впечатления. Дождавшись паузы, висконт произнес:

– Мой брат рассказывал, что признание моей матери было вытянуто у нее обманом. Таким образом, вы стремились к браку с римской блудницей Мароцией, чтобы та сделала вас императором. До той поры вы не могли жениться на ней, ибо она была вдовой вашего и Ирменгарды брата.

Гуго сокрушенно развел руки в стороны и огляделся на слуг, будто призывая их в свидетели. Затем он опустил голову вниз и надолго задумался. Никто не посмел потревожить короля.

– Знаете, висконт, наверное, я не смогу переубедить вас. Каждый верит в то, во что хочет верить. Верится вам, что я мог такое сделать, – Бог вам судья. Не хотите поверить в то, что Беренгарий стремился избавиться от мачехи и завладеть маркой, – ваше право. Я не буду касаться более этой темы, скажу только, что я действительно испытываю невероятно гнетущее чувство вины перед Ирменгардой. И я хотел бы хоть как-то, хоть в самой незначительной мере ослабить это чувство, воздав должное ей в вашем лице.

– Благодарю вас, мой кир. Признаться, я ни в коей мере не…

– Если бы Ирменгарда была жива, вы сейчас бы управляли маркграфством, а ваш брат в лучшем случае вместо вас рассчитывал бы купцов. Но волей Господа все вышло иначе, и мы только благодарим Его за испытания, которые Он посылает нам, ибо чем иным, как не испытаниями и искушениями, закаляется душа наша? Вот и сейчас мое войско и войско вашего брата стоят друг напротив друга, и никто не желает уступить и тем самым сохранить жизни сотен христиан, ибо каждая сторона снедаема искушениями. Но кто-то ведь должен сделать первый шаг и не допустить братоубийственного кровопролития? Как можно из-за одной нелепой прихоти местных владык оставлять вдовами жен и сиротами детей? Моей главной мечтой с некоторых пор является скорейшее окончание этого вздорного конфликта, и я прибыл сюда, ибо с вашей помощью рассчитываю положить ссоре предел.

О том, что никто не звал его самого в Иврею, король, конечно же, не упомянул. Как и о том, что самым простым способом разрешения конфликта стало бы возвращение короля восвояси. Да, как часто из уст политиков и власть предержащих мы слышим преступные и лицемерные призывы идти к миру через войну, фальшивые и циничные лозунги о «силовом восстановлении правопорядка» и даже о «принуждении к миру»! Какой тиран любой эпохи перед объявлением войны не заявлял о своем миролюбии? Какой агрессор не лгал на весь мир, что он захватывает, чтобы защитить?

– Хвала Господу, что он смягчил сердце ваше, – сказал Анскарий.

– Да, я всей душой пытаюсь уладить нелепый конфликт между мной и вашим братом. И верю, что вы сможете помочь мне в этом. Простите, помочь не мне, а всем нам и вверенным нам поданным!

– Скажите каким образом, мой кир, и верьте, что я приложу для этого все мыслимые усилия свои.

– Нисколько не сомневаюсь в этом, висконт. Мне необходимо встретиться с вашим братом. Один на один.

Анскарий горестно вздохнул.

– Позиция Беренгария заключается в признании подобной встречи невозможной. Это я знаю точно. В этом его целиком и полностью поддерживает граф Бозон.

– Мне нет дела до того, что там поддерживает Бозон. Мне нужно встретиться с Беренгарием без посторонних. Только так мы сможем достичь соглашения. Вы мне поможете в этом. В награду я назначу вас наместником Сполето.

– Что?

Большие голубые глаза висконта стали еще шире. Молодой человек не верил своим ушам. Перед глазами его одна за другой поплыли картины его невероятного скорого возвышения. Вот он в родовом замке сполетских герцогов, вот его принимает Рим, вот он принимает подарки от послов базилевса, вот он объявляет войну…

– Что вы сказали, мой кир?

– Ровно то, что вы сейчас услышали, висконт. И это ровно то, что вы передадите своему брату. Надеюсь, теперь он не откажется от встречи.

– Верю, что нет! Но… Но почему я?

– Потому, что вы окажете мне эту услугу. Потому, что я собрал о вас достаточно сведений, видел вас сегодня в деле и знаю, что из вас получится толковый управитель. Потому, что я виноват перед вашей матерью, висконт, хотя вы мне не верите.

– О, простите великодушно, мой кир! Я даже не знаю, что и говорить, не знаю, что мне сделать, чтобы вы почувствовали мою благодарность вам. О Господь наш Всемогущий, славлю Тебя за милость Твою!

– Сделайте то, что от вас просят. И обязательно передайте Беренгарию, что я даю вашей семье Сполето взамен на пропуск моих войск. По-моему, недурная сделка, а? Вот только помимо вас и Беренгария об этом никто не должен знать.

Настал черед Анскария задуматься.

– Что такое? – с недовольством в голосе спросил Гуго.

– Видите ли, мой кир, граф Бозон, и это известно многим, старается всюду сопровождать моего брата. Но это еще полбеды. Хуже всего, что Беренгарий во всем советуется с женой Виллой, а та мало того что исповедует волю своего отца, графа Бозона, так и исподволь ненавидит меня. Таким образом, ваше предложение навряд ли придется ей по сердцу.

Гуго неожиданно рассмеялся и по своему обыкновению, как он привык частенько делать в беседах с холопами, панибратски хлопнул Анскария по плечу.

– А вот о вашей очаровательной и необыкновенной невестке стоит поговорить особо. Вы знаете, я вам сейчас даже завидую, точнее, завидую не вам, а делу, которое вам предстоит исполнить. Итак, слушайте меня, будущий герцог Сполетский, и запоминайте все, что я вам сейчас скажу…

Эпизод 15. 1691-й год с даты основания Рима, 17-й год правления базилевса Романа Лакапина

(май 937 года от Рождества Христова)

Ночные охотники терпеливо дождались, когда выслеживаемая ими дичь со всей присущей ей безоглядной жадностью предастся плотским утехам, и оповестили о своем появлении семью короткими ударами в дверь. Ответом на это стал короткий, непроизвольно вырвавшийся и тут же заглушенный женский вскрик, подтверждавший, что дичь поймана и охота удалась.

Перед скромным жилищем графского слуги стояли висконт Анскарий и епископ Манассия, прибывший в туринский замок два дня тому назад. Переговоры между королем и маркизом Ивреи вяло продолжались, и создавалось впечатление, что обе стороны уже утратили интерес к теме пропуска королевских войск к альпийским перевалам и продолжают спор уже из соображений приличия и неутихающей гордости. Но для кого-то затянувшиеся переговоры несли в себе немалые плюсы, как, например, для епископа Манассии, который за время своих многочисленных визитов неплохо освоился во дворце маркизов Ивреи, и за ним даже закрепили отдельные покои, как за членом графской семьи. Этой ночью епископ с Анскарием вышли на охоту уже второй раз. И если вчерашнее ночное бдение не принесло им ровным счетом ничего, если не считать головной боли поутру, то сегодня их старания увенчались полным успехом.

Епископ стучал в дверь все настойчивее. Наконец за дверью послышалось чье-то тяжелое дыхание.

– Кто там? Кого черти принесли?

– Черти принесут тебе мучительную погибель, мой милый Доминик, если ты тотчас не откроешь дверь своему господину, висконту Анскарию.

После непродолжительного сопенья, Доминик ответил:

– Простите, мой кир, я не одет… Мне нужно время, чтобы одеться и достойно встретить вас.

– Если вы не откроете мне тотчас, я буду стучать сильнее, а вас звать громче. Я не думаю, что в ваших интересах и в интересах вашей гостьи присутствие и внимание большого количества разбуженного народа.

Доминик как будто отошел от двери. Вероятно, он уходил за советом.

– Последний раз прошу тебя миром, Доминик! Отворяй!

Слуга начал возиться с засовом, продолжая сопеть и тянуть время. На несколько мгновений все стихло, возможно, Доминик вновь куда-то уходил. Когда Анскарий уже начал терять терпение, возня с замком возобновилась, и дверь подалась внутрь.

На пороге стоял слуга маркизы, из белья на нем присутствовала лишь не первой свежести простыня, спешно намотанная вокруг чресел. Внутри лачуги было темно, и Анскарий потребовал от слуги зажечь факелы.

– У меня их нет, мессер, – отвечал Доминик.

– Ну да, а воздух в твоей берлоге прокоптился, видимо, от одного твоего медвежьего дыхания, – произнес Манассия. – Не утруждайтесь, висконт, и не пытайтесь искать. Лучше возьмем их у наших людей.

За дверьми лакейского домика висконт с епископом оставили пятерых слуг на случай, если Доминик проявит нелояльность.

– Мессер висконт, ваше преподобие, но чем я обязан ночному визиту столь благородных людей в мою скромную обитель?

– Вот это уже достойно похвалы, Доминик, действительно, к чему все эти лишние расспросы? Спасибо, дети мои, – поблагодарил епископ своих слуг, принесших в дом факелы, – ожидайте нас снаружи. Так вот, Доминик, соблаговолите предъявить нам вашу гостью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В речи использованы фразы из письма Константина Багрянородного своему сыну Роману. Здесь и далее, при упоминании исторических персонажей и использовании специфических терминов тех лет предлагаем воспользоваться Предметным и биографическим указателем, приведенным в конце книги.

Вернуться

2

Аргиры – могущественный византийский род, родственники базилевсов Македонской династии. Из этого рода императором Византии был Роман Третий (968–1034), внук Агафьи (Агаты), правнук Романа Лакапина.

Вернуться

3

Эпарх – градоначальник Константинополя или глава византийской провинции (епархии).

Вернуться

4

Юнона – июнь.

Вернуться

5

Индикт (индиктион) – период в 15 лет, который использовался в Средние века при датировке документов.

Вернуться

6

По решению Шестого Вселенского Собора (681 г.) летоисчисление в Византии велось от 1 сентября 5509 г. до н. э.

Вернуться

7

Софья Августа (?–?) – супруга императора Христофора, сына и соправителя Романа Лакапина.

Вернуться

8

Битва при Риаде (15.03.933 г.).

Вернуться

9

Фридрих (?–954) – архиепископ Майнца (937–954), преемник Хильберта, архиепископа Майнца в 927–937 гг.

Вернуться

10

Лиутпранд Кремонский «Антаподосис», книга 4, глава 4.

Вернуться

11

Аквы – ныне Аккви-Терме.

Вернуться

12

Лиутпольд Баварский (ок. 860–907), герцог Баварии (889–907).

Вернуться

13

Кунигунда Швабская (ок. 875–918), герцогиня Баварии (889–907), королева Восточно-Франкского королевства (913–918), супруга Лиутпольда Баварского и короля Конрада Первого.

Вернуться

14

Варавва – библейский преступник, которого Пилат помиловал по случаю Пасхи, отдав ему предпочтение перед Христом.

Вернуться

15

Скабины (шеффены) – судебные заседатели в средневековой Европе, определявшие вместе с судьей степень наказания.

Вернуться

16

Имеются в виду папесса Иоанна, папа Бенедикт IX (1012–1055) и антипапа Иоанн XXIII (Бальтазар Косса) (1370–1419).

Вернуться

17

Отсанда – волчица (баск.).

Вернуться

18

Эускара – язык басков, сохранившийся до сих пор.

Вернуться

19

Прокойтон (лат. procoeton) – преддверие, сени, передняя.

Вернуться

20

Sator arepo tenet opera rotas – совершенный палиндром, известный еще со времен античного Рима, но неразгаданный до сих пор. Применялся как заклинание от болезней. В дословном переводе— «сеятель Арепо управляет плугом».

Вернуться

21

Яникул – холм на правом берегу Тибра, где располагается район Трастевере.

Вернуться

22

Пьяцца дель Пополо (ит. Piazza del Popolo).

Вернуться

23

«Благоразумному следует прийти к соглашению посредством слов, а не при помощи оружия» (лат.) – фраза из комедии «Евнух» Теренция (190–159 гг. до н. э.).

Вернуться

24

Полуденная служба в католичестве согласно т. н. Литургии часов.

Вернуться

25

«Истина порождает ненависть, а лесть – друзей», Теренций «Девушка с Андроса».

Вернуться

26

Maximus cito (лат.) – максимально быстро, экстренно.

Вернуться

27

Антоний Студит – будущий патриарх Константинопольский Антоний III (?–983).

Вернуться

28

Таблинум (лат.) – кабинет.

Вернуться

29

Деодат – сводный брат Альбериха, опекун будущего папы римского Бенедикта VII (?–983).

Вернуться

30

Девять утра согласно Литургии часов.

Вернуться

31

Форо Италико, построен в 30-х годах XX века по приказу Муссолини.

Вернуться

32

2 июля 936 года.

Вернуться

33

Вергилий «Буколики».

Вернуться

34

Флоренция в переводе с латинского языка означает «цветущая».

Вернуться

35

Макиавелли Никколо (1469–1527) – итальянский философ, писатель, государственный деятель.

Вернуться

36

Аверардо – легендарный персонаж, рыцарь при дворе Карла Великого, прародитель династии Медичи, правителей Флоренции.

Вернуться

37

Рамбальд (?–964) – епископ Флоренции (ок. 930–964).

Вернуться

38

Лига – старинная единица измерения расстояний. Римская лига соответствует примерно 2,3 км.

Вернуться

39

Шестой оффиций – оффиций шестого часа, полдень.

Вернуться

40

Берта Арльская (ок. 912–965) – графиня Арля (931–936), впоследствии графиня Витри и Руэрга.

Вернуться

41

«Надежный друг познается в ненадежном деле» (лат.).

Вернуться

42

Гелеполы (греч.) – осадные башни.

Вернуться

43

«Мой славный будущий зять» (лат.).

Вернуться

44

Ардерих (?–948) – архиепископ Милана (936–948).

Вернуться

45

Стратиг (визант.) – командир войска.

Вернуться

46

До сих пор существующая легенда.

Вернуться

47

Гастальды – средневековое чиновничье сословие.

Вернуться

48

Буриданов осел – философский парадокс, названный по имени Жана Буридана (философ ХIV века). Согласно парадоксу, осел, перед которым будут представлены два одинаково соблазнительных угощения, обречен на смерть от голода из-за невозможности сделать рациональный выбор.

Вернуться

49

Беренгарий имеет в виду библейский ветхозаветный эпизод, когда Бог потребовал от Авраама принести ему в жертву своего сына Исаака.

Вернуться

50

Кубикулум – спальня.

Вернуться

51

Комплеторий – завершающая день служба, вечерня.

Вернуться

52

Эсперанто – искусственно созданный язык общения, разработанный в 1887 г. польским врачом Земенгофом.

Вернуться

53

Меркурий – древнеримский бог торговли (соответствует греческому богу Гермесу).

Вернуться