Зов Линий

ПРОЛОГ. Рождение Гнили

“Линия не обучает. Она раскрывает.

Не ищи в ней ответ – ищи готовность услышать.

Не зови её силой – ты станешь сосудом, не хозяином.

Избранные не сильнее, они просто уже заплатили.”

(Из Третьей Печати “Собрания Прахов”, трактат Ордена Слепых Путников, переложение 417 цикла)

Ночь над хутором висела, как мокрое полотнище – тяжёлая, беззвёздная, с хриплым дыханием ветра. Лес стоял глухо, плотно – вековые деревья покачивались в такт крикам, которые вырывались из перекошенного дома. Казалось, что сама земля пыталась не слушать.

Внутри пахло кровью и прелым сеном, по полу валялись сбившиеся в кучу покрывала, опрокинутые горшки с кипящей водой, грязные тряпки – влажные, скомканные, вонючие. Лампа дрожала, словно от страха, отбрасывая на стены пятнистые тени, будто кто-то невидимый шевелился в углах и наблюдал.

На просевшей кровати корчилась Лаэрисса Тэррис. Лоб горел, серебряные волосы прилипли к вискам, грудь судорожно вздымалась и каждое дыхание будто приходилось вырывать из чьей-то стиснутой ладони. Судороги выворачивали её изнутри, с мясом выдёргивали из тела и грубо заталкивали обратно, словно кто-то пытался вытянуть душу через рёбра.

– Kheir silváren nosh thaël… – Серебро моё, отрави мою кровь…– Saeth runnásh ardel. – бормотала она на эльфийском, – пусть гниль сожрёт их кости…

Слова были острыми, как шипы – древние и забытые.

Их никто не понимал. Никто, кроме того, кто должен был быть здесь, но ушёл. Мужчина ушёл задолго до первых стонов. От него остались только сапоги у порога – и насмешка в их неподвижности, и амулет – круглая, бронзовая подвеска с трещиной на кожаном шнуре. Лаэрисса вжимала её в ладонь так сильно, что ногти проткнули кожу.

Сквозь щели в стенах полз мокрый холод, затаившийся, как зверь. В воздухе висел запах сгоревших трав, дыма из трубы и мокрой древесины. Дождь стучал по крыше в такт её крикам, и казалось, что даже небо хочет утопить этот крик.

На пороге – тень. Сгорбленная, сухая: старая знахарка из деревни. В руках она держала резное панно духов и мёртвых богов. Войти внутрь старуха не решалась, лишь крестилась дрожащими пальцами, шептала, глядя на роженицу:

– Гниль… Полукровка.. Порча….

Последний рывок был почти беззвучным. Тело дёрнулось, как натянутая струна, и в этот бренный мир вырвалась девочка: склизкая, крошечная, с маленькими серебряными прожилками на лбу – будто под кожей шевелился маленький червячок, сотканный из лунного света.

Лаэрисса слабо потянулась, коснулась щекой её мокрого виска, губы дрогнули:

– Ай..рин….

И всё. Последний выдох сорвался вместе с ударом ветра. Тело обмякло, глаза остекленели, амулет выпал из ладони и сухо стукнулся об пол. Деревня слушала. За закрытыми ставнями кто-то шептал молитвы, а кто-то шептал приговор и точил нож.

“Если ребёнок выживет – Линии сгниют”, – говорили старики. В такую ночь страх всегда приходит раньше жалости, но в этот раз, раньше страха пришёл старик.

Он не стучал, дверь открылась сама – со скрипом, словно узнала его. Ветер втащил в дом фигуру в плаще, тяжёлого, пропитанного дождём. Капюшон соскользнул и показалось узкое, острое лицо с морщинами, как порезы на старой коре. Седые волосы собраны в косы, в пальцах он держал посох, испещрённый рунами, потемневшими от времени и проклятий.

– Пошла вон, старая карга, – сказал он старой знахарке, и та с ужасом выбежала из избы.

Он посмотрел на тело Лаэриссы, потом на девочку, что не плакала, а только смотрела в потолок. Один глаз – серо-голубой, второй – янтарный, как старое злато. В них ещё не было ни жизни, ни смерти, только ожидание.

– Тс…. – сказал Мастер Ронн, сухим, как шелест бумаги голосом. – Ты слишком громко родилась, кроха. Придётся учиться молчать..

Он поднял её на руки. Тёплая, хрупкая, с волосами, прилипающими к сморщенному лбу. За окнами дождь хлестал сильнее, будто лес хотел смыть её рождение.

Ронн сел у тела матери, положил девочку на колени, вытащил старый нож и начал вырезать руны: на дверях, на пороге, на остывающем лбу Лаэриссы. Завесы, скрывающие имя.

– Линии – это не просто магия. Это жилы мёртвых драконов, что легли под землю, когда их кости перемололи войны. С тех пор они пьют всё живое, что проходит над ними. Слышишь их – значит, уже принадлежишь им, и всегда платишь. Кровью или разумом… не выбираешь сам. Завтра все вспомнят смерть эльфийки, но никто не вспомнит, что здесь родилась полукровка.

Он взглянул на ребёнка. Прожилка на лбу – живая, шевелилась, как змейка под кожей.

– Если мир узнает, что ты есть – он убьёт тебя, – прошептал он ей. Или Линиям. – А если ты узнаешь, кто ты – ты убьёшь мир.

Он поднялся, за его спиной шелестел мрак, за порогом плакал дождь. Девочка лежала на складках его старого плаща, чуть шевеля пальцами. Первые холодные капли в её жизни коснулись её щеки.

Они ушли в ночь туда, где не спрашивают, чья в тебе кровь, где искра прячется в трухе, и где из искры рождается пожар.

Перед бурей

Двадцать пять лет спустя.

Мир, в котором когда-то кричала Лаэрисса, давно сгнил под сапогами контрабандистов, под копытами орд, в трещинах Линий, сгорел в ритуальных кострах и распался на клочки беспамятства. Крепости исчезли под песками во время войны, магистры – в прорехах между мирами, а их имена теперь носили тараканы и местные богоподобные болезни.

Но в Пограничье что-то ещё пульсировало. Не жизнь, а скорее судорога после смерти. Грязь, кровь и золото. Здесь можно было купить клык амфисбены, продать душу ребёнка, выменять имя на чужую память или проклясть старую любовницу за сушёный хвост ветрокрыла.

Айрин знала этот рынок лучше, чем собственные шрамы, а их у неё было немало – каждый с историей, каждый с запахом боли и чужой магии, они покрывали её тело, как старинные надписи на забытой книге.

Она стояла под рваным брезентом, натянутым на каркас из костей – бывшее знамя королевского дома Касал-Мир, с выцветшим изображением Сверкающего Змея, которого теперь называли “Падающий Гнильник”.

Дождь шёл стеной, но до неё не добирался – только барабанил по ткани над головой. Из-под капюшона выбивались пряди волос – серебряные, как отблеск луны. Прямые, чуть влажные, прилипшие к скулам. Острые эльфийские уши она прятала глубоко, за ткань, которая давно потеряла форму, но всё ещё держала лицо в полутени. Люди смотрели – и не видели. Так было лучше.

Люди, эльфы, дварры, гобуры с их татуированными черепами, болотные вэдры, пахнущие гнильём и мхом, – все эти расы были здесь приемлемы. Они торговались, убивали, трахались под вонью болот и дымом факелов, проклинали Линии, но всё равно находили себе место в гниющем сердце Пограничья.

Только не полукровки.

Полукровки – это позор. Мрак, которого боятся даже самые жестокие убийцы. Они считаются ошибкой Богов, шепчущей болью между двумя жизнями. Ни своим, ни чужим. Их кровь – как ржа в магии, их взгляды – как зеркала, в которых никто не хочет увидеть себя.

Глаза Айрин не сразу бросались в глаза, только если поймать её взгляд. один был холодный, как утренний лёд на болоте, а другой – тёплый, золотой, как искра пред пожаром. Вместе – они цеплялись, и их не забывали.

Одета она просто, но практично – как охотник, как та, которую не должны заметить. Потёртый плащ из шкуры болотного змея – твари капризной, злобной и дохнущей неохотно. Кожа её хранила всё: яд, магическую слизь, шрамы от старых битв и едкий запах тины. В сыром свете он поблёскивал зелёным, будто покрыт слоем мокрой чешуи. Наощупь как холодное мясо. Края плаща были неровные, местами оплавленные, будто кто-то пробовал сжечь этот плащ, но передумал – либо умер в попытке. Он почти не горел и не резался. Внутренняя подкладка была выстлана тканью из нитей, сотканных с заклятием на гниение: чтобы не разлагался, не плесневел и не отдавал трупным запахом, хотя Айрин казалось, что именно этот запах и отпугивал мелких охотников в болотах. На плече – защитный разрыв, где когти другого хищника оставили след. Айрин зашила не идеально, а лишь грубо стянула, как умела. Там же – пятно старой крови.

Капюшон глубокий, держался на кожаных завязках, иногда хлестал по щекам, когда ветер дул с болота. Именно под ним Айрин и прятала свои уши и полукровную суть.

Этот плащ был не просто одеждой, он был её бронёй, её знаком, напоминанием – она выжила там, где другие сгнили, и если кто-то хотел узнать, кто такая Айрин – пусть сначала попробует снять с неё этот плащ.

Штаны – тёмные, выцветшие, подрезанные под колено. На бедре всегда висит нож в самодельных ножнах из чешуи, на груди – амулет, спрятанный под тканью. Сапоги – высокие, крепкие, с зашитыми стальными носами. На них – засохшая грязь с трёх разных болот. Вся она казалась вырезанной из серого тумана – гибкая и настороженная.

Под ногами – доски, разъеденные алхимические парами и мокрыми ногами. Над головой – лампы из застывших светляков. Вокруг пахло гарью, серой и жареными пиявками – уличной едой бедных. На столе перед ней разбросаны трофеи: тусклые кристаллы, рунические ножи с выщербленными лезвиями, обломки костяных амулетов, светящихся бледно-зелёным.

– Две монеты за весь хлам, – сказал торговец. Толстяк, с лицом, покрытым язвами, ногти – чёрные, как смола. Его глаз дёргался в такт его словам, а за поясом у него болтался флакон с высушенным зародышем тенетника – на удачу. Он держал один из кристаллов двумя пальцами, как крысу за хвост.

Айрин не стала сразу отвечать. Под капюшоном усмешка скользнула по губам.

– Три за ножи, или я вскрою тебе брюхо за попытку торговаться со мной, и тогда они достанутся тебе бесплатно, – сказала она хрипловатым голосом, будто простуженным. Такой голос бывает у тех, кто вырос под хрип умирающих тварей, а не под пение колыбельных.

– Прелестно, – хрюкнул торговец и швырнул ей пару грязных медяков. – Ты не доживёшь до следующего прилива, мерзавка.

Она поймала монеты без раздражения, без благодарности. Просто привычка. В Пограничье благодарность была почти так же опасна, как доверие. Её пальцы привычно сжали холодный металл, а взгляд скользнул по толпе. В трёх шагах, прислонившись к столбу с выцветшими рунами работорговца, стоял он. Сгорбленный, в плаще, сливающемся с грязью и тенью. Капюшон скрывал лицо, но Айрин знала, кто он. Шептун. Он не двигался, не подавал виду, что следит, но Айрин почувствовала на себе тяжесть его липкого и холодного внимания. “Хм, не в первый раз я вижу этого ублюдка, – мелькнуло у неё. – Совпадение? В Пограничье в совпадения не верят.”

Она медленно, будто случайно провела рукой к ножу на бедре. Шептун не дрогнул, только из-за капюшона, казалось, донёсся тихий, скрипучий выдох.

“Иди за мной, падаль, – мысленно проворчала она. – Попробуй только.”

Рынок жил своей смертью. Воздух всегда тяжёлый от дыма, пота, крови, пряностей и старой магии. Здесь варили зелья в черепах, продавали шёпоты Линий, сбивали цену на головы, недавно снятые с плеч. Вокруг – крики, визг резаного мяса, звон амулетов, вшитых в пояса. Над базаром парила пыль из размолотых костей – её вдыхали без вопросов, даже младенцы. Кто-то называл её “хлебом улицы”.

Айрин двигалась как тень, но не она одна умела скользить. Из толпы вынырнули двое. Их запах смеси кислых чар, дешёвой крови и болотной кожуры она узнала раньше, чем шаги. На рукавах виднелись нашивки: волчий череп с вырванным глазом. Клыки Скальдера. Бандиты, которых не любили даже другие бандиты.

– Эй, костяная сука, – сказал один. Шея у него была обмотана грязной тканью, а под ней зияла выжженная дыра. Голос такой липкий, как патока с ядом. – Где наш товар?

Айрин не подняла глаз, лишь пальцы скользнули к ножу под плащом. Не сейчас. Не здесь. Не с этим смрадом в воздухе.

– На дне болота, где твоя шлюха мать лежит. Возьмите ведро и ныряйте, – сказала она.

– Остришь? Но мой нож явно острее твоих шуток, – осклабился второй. Его кожа была серой, как у мертвеца, и на зубах сидели чернильные руны – метка долгового проклятия. Он положил руку ей на плечо.

За соседним прилавком, в это время, старуха варила похлёбку в медном чане, внутри которого плавали жабьи лапы, пиявки и какой-то корень, от которого пахло мятой и тухлятиной одновременно. Дети с разбитыми коленками тянули к ней руки, и старуха, ругаясь, всё равно наливала им по половнику. Чуть дольше, мужчина в лохмотьях продавал сны – в пузырьках, наполненных мутным светом. Один ребёнок вскрикнул, выпив сон невесть кого, и тут же начал рыдать чужими голосами. Никто не удивился, и даже не обратили внимание. В Пограничье плач чужого ребёнка был таким же привычным, как лай собак.

В одно мгновенье рынок замер. Сначала стих один крик, потом другой, а последним затих смех шутника, продавшего проклятие жене.

Потом раздался густой, вязкий, смердящий рёв.

Щитоноска.

Из-за груды клеток вывалилась тварь размером с трёх быков, с чёрным, как уголь, панцирем, испещрённым гнойными язвами, на лбу виднелся выпуклый нарост, в котором пульсировал гнилой свет. Из щелей сочился кислотный пар, прожигая воздух.

Толпа сразу же сорвалась с места. Люди кричали, падали, хватали чужих детей вместо своих. Маги проклинали небо, кто-то пытался прикрыться молитвой, а кого-то молитва задушила.

Айрин дёрнулась. Плечо выскользнуло из хватки. Один прыжок и она исчезла между шатрами, вглубь рынка. Зверь нырнул за ней. Всегда за ней.

Она бежала между прилавками, где продавали сердца троллей в соли, свитки с последним словом умирающих богов, высушенные пластины чешуи из Мертвопотока.

Тупик. Каменная стена, вплетённая в ткань города, будто челюсть мёртвого великана. Ловушка.

“Если выпустишь магию – тебя найдут. Если не выпустишь – тебя сожрут.” – шёпот Мастера Ронна был внутри.

Тварь прорвалась в тупик. Панцирь – как раковина, внутри – гниющая плоть, мягкая и пульсирующая, а клыки – как крюки мясника.

Айрин подняла руку, серебро вспыхнуло под кожей, словно живое. Линии хотели выйти наружу, хотели сжечь всё, но…. шаги. Из мрака вышел высокий мужчина. Арбалет, словно продолжение руки, кожаные доспехи, с врезанными стальными пластинами, исписанными чужими молитвами. Капюшон сполз и Айрин увидела острое лицо, голубые глаза без выражения и надежды, тёмные, почти чёрные, как уголь, волосы.

Кейн Ардрэйн.

Охотник, убийца Гнили, человек, которого дети боятся не во сне, а наяву. Потому что сон – это милость, которую он не приносит.

Он выстрелил и светящийся болт стрелы впился в глаз твари. Щёлк, рёв, боль, но ещё не смерть. Айрин прыгнула на спину щитоноске, нож – в мясо, панцирь разошёлся, как треснувший череп. Жир, кровь, жёлтая, едкая слизь. Кислота брызнула на щёку, девушка зашипела, но не остановилась. Ещё удар. И ещё… Тварь рухнула. Мёртвая, или почти?

Айрин медленно встала, сердце билось не только в груди, а в висках, в пальцах, в губах. Он стоял всё там же и смотрел на неё, как будто видел не девушку, которая только что добила огромную щитоноску, а тварь, что родилась двадцать пять лет назад, в доме, пропитанном кровью и смертью. Кейн кивнул, почти приветливо, но Айрин поняла: это не спасение, а предупреждение.

Спустя какое-то время, рынок снова жил своей вонючей, чернушной смертью, будто туша щитоноски всегда была частью этого пейзажа. Торговцы орали, дрались, чинили развороченные прилавки, дети с ловкостью шарили в карманах мертвецов. Айрин молча сдирала с твари остатки панциря, собирала капли гноя в кожаные фляги – за такое платили, иногда даже не пытались убить в ответ.

“Выметайся, пока ноги целы, щербатая ты удача!” – визгливый голос в голове напоминал старую ведьму с похмелья, но был разумнее большинства встреченных магов. “Хочешь жить – не стой, а беги, гнилушка, беги туда, где тебя никто не вспомнит”. Но тьма уже шла следом.

Кейн Ардрэйн стоял в тени – не человек, а трещина в мире, сквозь которую сочилось что-то холодное. Глаза у него были, как лёд в погребе без дна. Он глядел на Айрин пересчитывающую монеты, и, казалось, говорил:

– Ты не уйдёшь, грязнородка!

Ночь в Пограничье была тяжёлой, как брюхо мёртвого великана. Пахло гарью, мочой и старой кровью. Снег валил серыми хлопьями, будто кто-то выжал небо через гнилой бинт. Под сапогами хлюпала жижа, в которой плескались вода, жир и чьи-то кости.

Айрин шла быстро, на плече болталась тяжёлая сумка, набитая всякой дрянью, которая могла спасти жизнь или угробить за серебряную монету. Пара кристаллов, нож с рунами, свёрток с засушенной кровью болотной твари – алхимики такое дерьмо обожают. И амулет, который всегда с ней – круглая, бронзовая подвеска с трещиной, как шрам поперёк сердца.

Сердце стучало в груди, будто хотело выскочить сквозь рёбра. Вокруг было пусто: те, кто продаёт – спят, те, кто убивает – ещё не позавтракали.

И всё равно, она услышала шаги.

Снег хрустнул сзади. Медленно, будто сам Гнойный Шептун вышел на прогулку. Не вор, не бандит, а тот, кто не спешит, потому что знает, что всё равно догонит.

Айрин свернула в узкий, как кишка утопленника, проход. Бочки, дохлые крысы, какие-то обглоданные кости, под ногами хрустнула чья-то лапа. В голове снова зазвучал шёпот старика Ронна:

– “Беги, если не готова вспороть глотку первому, кто спросит «как звать»”.

Она свернула за угол и врезалась в тупик. Мрак, плесень, стена.

– Да чтоб тебя Линии высрали, – прошипела она, стискивая зубы. – Вчера тут был проход. Был!

– Айрин, – произнёс кто-то холодным, безэмоциональным голосом.

Она обернулась.

Кейн. Весь в чёрном, арбалет на плече, нож в руке.

– Опять лезешь туда, куда не звали, – тихо сказал он.

Айрин не стала отвечать сразу, лишь положила руку на нож. Кровь из-под ногтей уже ползла по пальцам – вцепилась в рукоять слишком сильно.

– Звал? – бросила она. – Можешь ещё вина налить, поганотравого. А лучше сразу вгони болт мне в брюхо.

– Ты стоишь куда дороже, чем поганое пойло, гнилокровка, – язвительно ответил он. – Но железа у меня хватит на всех тварей.

Он шагнул вперёд. Нож блеснул в свете луны. Айрин почти не дышала, только чувствовала, как стена позади отдаёт холодом сквозь одежду.

– Дитя Гнили, – произнёс он почти нежно, будто ласковая проклятая колыбельная. – Ты не должна была дожить до этого снега.

– Значит, хреново ты работаешь, – скривилась она. – Или, может, это я слишком хороша для твоего погребального списка?

– Сейчас проверим!

Он рванулся, она – тоже. Ударила ногой в ящик, дерево разлетелось, но он был быстрее, и холодное, острое лезвие с рунами легло ей к горлу. Спина больно впечаталась в доски. Снег медленно ложился им на плечи.

– Дёрнешься, и я с радостью гляну, из чего ты внутри, – сказал он, дыша железом. На губах его виднелась крошечная улыбка. – Кто ещё знает, что ты жива?

В этот миг всё пошло к Гнойной Матери.

Послышался дикий рык, и из-за поворота вывалились первые. Полуголые, босые, кожа серо-синяя, в трещинах, как пересохшая земля. Глаза мутные, как дно сточной ямы. Твари были схожи с людьми, если не смотреть на них слишком долго. Длинные руки, выгнутые спины, перепончатые наросты на шее. Мутанты – плод алхимической ошибки, бродячие утильщики. Их выпускали, когда нужно было расчистить улицы без лишнего шума. Они ели всё: мясо, железо, воспоминания.

Кейн даже не успел выругаться, лишь дёрнул пальцами и вместо ножа в руке появился арбалет. Трекс тетивы, и один мутант рухнул с дырой вместо глаза. Второй уже повалил Айрин.

Она вильнула, вонзила нож под челюсть – хрящ хрустнул, кожа лопнула, но мутант не падал. Шипел, пуская слюни, цеплялся за плащ когтями, и оставлял жирные, вонючие следы на ткани, будто шлёпал мёртвой рыбой.

– В голову бей! Они боли не чуют! – рявкнул Кейн, отбивая следующего прикладом, с хрустом ломая челюсть.

Айрин не по-человечески завыла, и это был крик, вырванный из самого нутра. Нож прошёл по гниющей шее мутанта вместе с плотью. Тварь дёрнулась и осела, как мешок тухлятины.

Кейн двигался, как хищник. Стрелял быстро – в глаза или лоб. Вырывал стрелу, вонзал снова и снова. Кровь хлестала на снег, на стены. Переулок быстро стал мясной лавкой на закате войны.

Но мутанты шли всё больше, целыми стаями.

Айрин отступила, пятясь к стене. Пальцы – как в огне, сердце билось так, что казалось, вот-вот вылетит через глотку. Камень под ногами дрогнул, вены под кожей зашипели серебром. Линии оживали.

“Ты не должна…” – шептал чей-то голос внутри.

– Не дай им это увидеть! – рык Кейна прорезал гул, но было слишком поздно.

Земля под ней лопнула, пошла трещинами, и оттуда вырвался жар – не просто огонь, а ярость. Мутанты взвились в воздух, расплющились о стены, вспыхнули живьём. Магия Айрин взревела: свет был алый, воздух взорвался и послышался хруст костей, визг и пепел. Айрин стояла в центре этого пламени, её волосы развевались, кожа покрылась трещинами, по которым текла жидкая магия.

В этот миг её было слишком много. Для мира, для себя, для всех.

А потом – резко тишина и снег, который моментально таял на раскалённых камнях. Девушка упала на колени, губы дёрнулись – звук, похожий на крик, но внутри неё не осталось дыхания. Кейн стоял рядом: пепел на его лице, на щеках – чужая кровь. Присев рядом, он вытер рукавом с её лица копоть, сажу и кровь.

– Ты не чудовище, – произнёс он хрипло, с какой-то чертовской нежностью. – Пока ты моя. Сорвёшься – сам тебя спалю, без злобы, а просто, чтобы другие не мучались.

Айрин хотела бы плюнуть ему в лицо, но язык был свинцом. Она лишь стиснула зубы, на которых чувствовался вкус крови. Как всегда, после всплеска.

Они ушли сквозь горы трупов и тающий снег. Сумка на её плече казалась тяжелее, чем раньше, потому что пропиталась грязью, гарью и болью, а амулет на шее бился, будто проверяя: ещё жива?

Кейн шёл чуть поодаль, не дышал в затылок, не смотрел в спину. Он был уверен, что теперь она не сбежит. Пока он решил – у неё не было выбора. И сил.

Сделка

Костёр трещал, ветер ходил между развалинами, поднимал пепел и раздувал искры, которые гасли, не долетев до мокрых камней. Айрин сидела, обхватив колени, плащ соскользнул с плеч. Линии под кожей светились слабым светом, но она не пыталась их скрыть. Здесь, посреди мёртвого тракта, прятаться было бессмысленно, даже от самой себя.

Кейн чистил арбалет. Движения его точные, спокойные. Он протёр клинок от запекшейся крови и бросил тряпку в огонь. Та резко вспыхнула и сгорела, оставив запах гари и гниющего мяса.

– Ты молчишь слишком долго, – произнесла Айрин осипшим голосом. Ночь, бой и холод сделали своё дело. – Ждёшь, что я изведусь?

Кейн не оторвался от арбалета и клинка. Проверил тетиву, натянул, отпустил. Треск был чёткий, как щелчок в чужом позвоночнике.

– Если бы я ждал твоей смерти, поверь, полукровка, ты бы уже здесь не сидела, – произнёс он спокойно. – Ты не та, кто умирает случайно. Ты та, за кем смерть идёт следом годами.

Айрин усмехнулась, но без веселья.

– Громко сказано. Особенно от пса, что лижет задницу Ордена.

Он поднял серые, усталые глаза.

– Думаешь, Орден всё ещё держит меня на поводке? – хмыкнул он. – Ты не знаешь, что именно они держат на самом деле.

Линии под кожей Айрин стали светиться чуть ярче от упоминания Ордена. Пальцы дрожали, но она держалась. Боль и злость уже давно вошли в привычку.

– Я знаю одно, Кейн Ардрэйн. Они сажают нас в клетки, варят из нас зелья, сливают кровь, насилуют, будто мы скот, – её голос стал тише. – Думаешь, я не слышала, как стонут те, кого резали живьём?

Кейн откинулся назад, положив руки за голову. Лицо – как камень, но в глазах мелькнуло что-то… жалость?

– Я видел это, – сказал. – Видел, как мои братья охраняют клетки. Видел, как пьют кровь тех, кого называют “уродами”. Я стоял рядом, когда приказывали вырезать, уносить, забывать.

Айрин напряглась. В груди что-то сжалось. Перед ней сидел не просто охотник, а такой же, как она – выживший, грязный, упрямый и неудобный.

– Почему ты тогда жив? – спросила она с недоверием. – Если ты всё это знаешь.

Он смотрел на неё, прямо в глаза.

– Уже неважно. Я вышел из их игры. А теперь – у меня есть ты.

Айрин коротко рассмеялась.

– Ты всё тот же охотник, Ардрэйн. Просто выбрал другую цель.

Кейн кивнул.

– А ты – всё та же Скверна.

Тишина. Костёр шипел, искры сыпались в грязь.

Пламя осветило её лицо, когда Айрин наклонилась ближе.

– Ты думаешь, что знаешь, что я такое? Думаешь, понимаешь? – она сжала кулаки. – В моей крови не просто эльфийское дерьмо. Мать была из рода Сафрэй. Те, что строили Башни Линий. Те, кто первым ткал магию в камень, плоть, воздух.

Кейн молча слушал.

– Люди пришли, – продолжала она. – Как всегда, с ножами, цепями и ненавистью. Им нужна была не магия, а власть над тем, кто её несёт.

– Орден, – кивнул Кейн.

– Стражи Линий, – поправила Айрин. – Они не защищают. Они режут, выжимают, перерабатывают. Им наплевать, кто мы. Важна только кровь.

Он осмотрел свои руки: шрамы, мозоли, вбитая грязь.

– Орден Слепых Путников – они же называли себя “стражами слуха”. Раньше, когда мальчик у них достигал семи лет, ему выжигали глаза, чтобы он никогда не видел Линии. Они верили, что зрение обманывает, а слух слышит правду. Их библиотеки – это пещеры, где книги не читают, а декламируют, каждое слово впивается в уши, как клинок. У них был обряд: каждую весну они закапывали сердца убитых полукровок в землю, веря, что так Линии станут чище. Они ненавидели нас не только из страха – для них это вера. Они называли нас не людьми, не эльфами, а “трещинами”, через которые умирает мир, – Айрин закрыла глаза. – Сейчас, всё, что осталось от этих ублюдков – это ваш Орден, которые просто убивают всех подряд.

– Пятнадцать лет я носил знак Ордена, – голос Кейна был хриплым. – Охотился на ведьмаков, уродов, на тех, у кого магия не по лицензии. А потом… потом я увидел, что под слоем правил скрывается настоящее мясо. Они не борются с Гнилью, они её консервируют и продают в бутылках.

Айрин выдохнула. В глазах – усталость.

– Почему ты не сдал меня в Пограничье? Мог ведь. Метка на лоб – и ты снова герой. Тебе бы открыли ворота.

Кейн усмехнулся.

– Я больше не хочу быть их псом. Я больше похож на тебя, чем тебе нравится. Я стал Гнилью, когда понял, кто мне приказывал. Маркус, мой наставник, говорил: “Предательство – это не когда ты меняешь сторону. Это когда ты меняешь себя ради стороны”.

Он бросил в костёр очередную щепку. Пламя взвилось, затрепетало.

– Я слишком долго менял себя ради них, Айрин. Потом оказалось, что меняться уже некуда. Осталось только жечь. И если ты правда носишь в себе Линии Древних, – сказал он тихо, – ты не просто кровь. Ты – шанс, ты – ключ. Закрыть эти погребальные банки и сжечь их с корнями.

Айрин напряглась.

– Никакой я не ключ. Я – ошибка. Щепка, что случайно не сгорела.

Кейн подался ближе.

– Тогда придётся сгореть вместе. Ты мой последний шанс. Лучше костёр из нас, чем их топка из твоей крови.

Огонь догорал, Айрин сидела, обхватив колени, глядя на угли. Плащ сполз с плеч, волосы прилипли к шее.

– Ты сказал “ключ”, – её голос был тихим и ровным. – Ключом не рождаются, ключ – это то, что оттачивали. Сломали, собрали заново и заставили подходить ко всем замкам.

Кейн слегка наклонил голову:

– Кто? – ни насмешки, ни давления, лишь прямой интерес.

– Мастер Ронн. Старик, изгнанник. Люди называли его Хранителем Запретного. Он забрал меня от мёртвой матери, когда я ещё кровью была укутана. Когда те, кто должен был меня защитить, хотели меня убить. Он вытер мне лицо, спрятал, растил, учил маскировке, учил не показывать Линии и спрятал в Пограничье.

– Он жив?

– Я… я убила его. Не со зла это вышло – я была ребёнком, меня душил страх, и Линии вырвались. Он держал меня за руки, пытался остановить, а я сорвалась… Когда очнулась, он лежал рядом с выжженным кругом, кожа обуглена, – Айрин вытерла слезу со щеки. – Он улыбался даже после смерти, будто простил меня. Но я никогда не прощу себя за это. Это был мой первый огонь, и моя первая вина, – Айрин сама от себя не ожидала такой искренности, но всё равно продолжила.

Кейн лишь слушал, не перебивая.

– Он говорил, что Линии никому не принадлежат. Ни Ордену, ни магам, ни Богам, – произнесла Айрин, вглядываясь в пламя костра. – Что вся их сила – это просто отражение.

– Звучит как обычная ересь, – поморщился Кейн, перевязывая плечо.

Айрин усмехнулась:

– Ещё он говорил, что Линия не говорит с тобой, а лишь снимает покровы. Что ты сам с собой встречаешься, а если не готов – сойдёшь с ума. Что Линии – это не магия, и даже не драконы. Когда драконы умирали, их души так и не ушли на небеса – они пролились в землю. Линии – это их следы, их сны, в которые мы входим, когда касаемся силы. Эльфы называли их Песнью жил, дварры – Оковами Костей, а люди – просто Проклятием. Но все одинаково знали, что Линии требуют плату. У каждого народа есть своя легенда: у эльфов – о певице, что сошла с ума от собственной песни, у людей – о царе, что сжёг своё царство, лишь бы услышать ответ. И всё это – одна и та же история о том, что Линия не прощает.

Кейн отвёл взгляд.

– Замечательно. Ужасайся собой, а в награду получи безумие?

– Не награду, а плату. Линии не дают ничего просто так. Только тем, кто уже что-то отдал.

Между ними возникла небольшая пауза.

– Ронн говорил: “Ты не станешь сильной от Линий. Ты станешь честной, а это страшнее.”

Айрин собиралась сказать что-то ещё, но замерла. Взгляд её устремился к провалу в стене. Кейн тоже повернул голову, уже держа арбалет в руках. Из тени выступил силуэт – неясный, сгорбленный. На первый взгляд – бродяга. Он волок мешок, из которого торчали клочья синей травы и обломки костей. Лицо было серое, иссохшее, как пергамент. Глаза – две тёмные впадины, бровей не было, только ожоговые рубцы.

– Ну вот вы где, – прохрипел он, скидывая капюшон.

– Шептун, – процедил Кейн, словно проклятие.

Существо наклонило голову и уставилось на Айрин. Она напряглась – живот свело, рука непроизвольно поднялась к шраму на шее – тонкая линия от старого ошейника.

– Дитя Гнили, – сказал он. – Давно тебя ищут, а ты тут сидишь и греешься. Словно не тебя по кускам хотят разложить, – он перевёл взгляд на Кейна. – Золото в руках шавки, тьфу.

Он закашлялся. Или засмеялся. Сложно было понять.

– Чего тебе нужно? – Айрин говорила жёстко.

Шептун уронил мешок, вытащил пузырёк – треснувшее стекло, внутри виднелась густая жидкость с металлическим блеском. Драконий ликвор.

– Информация за кровь. Так всегда было, охотник, – сказал он, глядя на Кейна. – Или ты уже не платишь?

Кейн сплюнул:

– Говори. Соврёшь – я вырву твой язык и заткнул им твои дырки.

Шептун зашипел, как змея.

– Караван. Из Цитадели Ордена. Десяток полукровок, свежий улов. Ещё, есть одна особенная, – усмехнулся старик, осматривая Айрин. – Несёт в себе Линию древнего Дракона. Если её найду и сольют в их камни, то всё, конец. Камни оживут, Линии рухнут, и всё, что осталось от старой магии, сгниёт вместе с нами.

Айрин замерла. Костяшки пальцев побелели, она поняла, что речь идёт о ней. Кейн перевёл взгляд на неё, затем снова на Шептуна.

– Когда и где?

– Неделя. Тракт между Пограничьем и Храмом Драконьего Камня. Эскорт охраняют мутанты и ловчие. Всё, что у них есть – там, но если вы успеете первыми, то может, кто-то выживет.

Он сгрёб мешок, затянул капюшон и скрылся в тени, будто растворился в воздухе. Тишина вернулась, только снаружи слышался мягкий шорох снега. Айрин сидела, уставившись в темноту.

– Я уже видела его. Знаю, что это Шептун, но больше ничего не знаю.

Кейн тяжело вздохнул.

– Шептун… они как шакалы. Чуют кровь и беду. Говорят, они когда-то были людьми, но Линии их изменили, и теперь они бродят по руинам, собирают обломки прошлого и продают их. Но никогда не знаешь, на чьей он стороне.

– А мы можем ему доверять?

– Нет, но у нас нет выбора.

***

Ночь над Пограничьем дышала разложением. Влажные листья липли к лицу, из-под сапог хлюпала земля, Айрин неслась сквозь перелесок, где мох тянулся за лодыжками. Капюшон давно сбился, волосы цеплялись за ветви, Кейн сзади хрипло дышал.

С холма снова донёсся длинный, протяжный вой. В нём было что-то жуткое, что-то дрессированное. Волчьи гончие – эльфийские твари: не собаки, не звери. Кожа чёрная, глаза – как угли, чуют Линии за много вёрст.

Айрин сплюнула кровь – прикусила губу, споткнувшись на старом тракте. Теперь всё болело: плечо, колено, горло. Сумка с артефактами била по ногам при каждом прыжке. Всё это можно было выбросить, но рука не поднялась.

– Быстрее, – рявкнул Кейн. – Если эти твари нас схватят, то твою магию они даже жевать не будут.

– Как они нас нашли? Кто-то сдал? – Айрин тяжело дышала.

– Шептун, чтоб его, – Кейн со злостью выругался, – Найду и убью старого ублюдка.

Айрин перепрыгнула мёртвое дерево, больно ударившись ногой и цепляясь за корень, почти упала. Корни под ногами так и норовили запутаться в сапогах, ветки царапали лицо, изо рта вырывался пар. Линии под кожей дрожали и хотели вырваться. Они всегда были такими, будто режут изнутри, но в моменты опасности всё могло выйти из-под контроля.

Лес стал редеть, впереди виднелось серое пятно, заброшенная дорога, колючие кустарники, камни и полусгнившие брёвна. Айрин выскочила на просвет и замедлилась. Ошибка. Кейн схватил за локоть и резко дёрнул влево. Она споткнулась, упала рядом с ним, грязь брызнула в лицо. Под пальцами – мох, слизняк, острый камень.

– Затаись, – прошипел Кейн. Его горячее дыхание пахло травами. – Их минимум шесть, может, больше. Они чуют нас, как падаль вонь.

Айрин подняла голову. Меж стволов – отблески: горящие глаза. Тихие шаги, скрежет когтей, шорох кустов.

– Мы не уйдём, – выдохнула она.

Кейн обернулся. В его взгляде не было ни капли страха.

– Спрячь Линию, Айрин. Сейчас! Или нас сожрут с костями.

Она хотела сказать, что не умеет, что Ронн так и не научил её этому. Он говорил: “Ты не блок. Ты поток. Держи течение и хватит.”

Но внутри вспыхнуло другое: тихий, хриплый голос из прошлого: “Воздух – первый страж. Земля – вторая кожа. Соедини их.”

Она уткнулась лбом в мокрую землю. Глина, мелкие камни, корни. Губы шептали забытые, древние слова. Вдох – воздух в грудь, выдох – всё наружу. Пальцы вгрызлись в землю.

Воздух сжался, потом сорвался – порыв, вихрь, грязь пошла в пляс, сучья крутануло, листву подняло. Кейн прижал её к земле, чтобы не унесло и не завалило. Запахи смыло, тропу замело, след исчез. Гончие замерли, прорычали: запах утерян. Твари начали метаться, трава зашевелилась, огоньки стали тусклее, и тогда – тишина.

– Живём, – выдохнул Кейн. – Пока.

В следующий миг лес будто втянул воздух в лёгкие, и с неба донёсся тяжёлый, вибрирующий рёв. Не вой, а звериный крик.

– Виверна! – выкрикнул Кейн.

Над деревьями мелькнула тень. Крылья чёрные, как тьма. Пролетая, она ломала верхушки деревьев. Листья обрушились, воздух прогнил – запах тусклой слизи, серы и старого болота.

Виверна упала в просвет между деревьями. Молодая, но уже с панцирем по хребту – как лезвия, грудь – как у мула, лапы – когтистые, как мотыги, шея вся в шипах, морда вытянута. Из её пасти капала слизь. Под ногами трещала кора, земля вжималась под весом твари. Глаза у виверны мутные, как слюда, но она чувствовала магию, кровь, Линии. Кейн сорвался, метнул нож. Лезвие влетело под брюхо – дзынь, отскочило. Тварь рванулась на него, Айрин едва успела отскочить.

Сердце колотилось в горле, пальцы дрожали, Линии внутри ожили, толкались и требовали выхода. Земля под ногами вибрировала, словно сама ждала приказа: “Делай. Возьми. Жги.”

Айрин стояла, смотрела, как Кейн маневрирует между корнями, уворачиваясь от хищника, и знала, что у неё есть лишь несколько секунд, чтобы выпустить Линии, иначе он умрёт.

Девушка вздохнула, опершись ладонями в холодную жижу. Грязь лезла под ногти. Она снова втянула воздух и горячая магия дёрнулась в венах. Кейн метнул второй нож и лезвие вошло прямиком в глаз твари – хруст, всплеск чёрной жижи. Виверна взвыла, звук разошёлся по лесу, как удар по расколотому стеклу. Айрин зацепила магию сильнее и земля дрогнула под виверной: корни полопались, глина ползла, склон начал двигаться.

– Дави её! – Кейн рявкнул, отвлекая тварь, и вонзил короткий меч в сустав крыла. Виверна задёргалась, сбросила его и он рухнул в грязь, закашлялся. Кровь на губах, ярость в глазах.

Айрин сжала зубы, в Линиях под кожей жгла боль, как от раскалённых игл. Земля хрустнула, оползень сорвался, всё, что копилось, рвануло под брюхо твари: комья, глина, куски скалы, поломанные деревья. Рёв, хруст костей, шипы твари полетели в стороны, хвост её дёрнулся и зацепил Айрин. Боль полоснула по бедру и нога отнялась.

Грохот и тишина, лишь хрип её дыхания.

Она попыталась подняться, но всё поплыло, кровь пошла изо рта и из носа. Глаза сыпались искрами и она успела увидеть лишь то, как Кейн поднимается, шатается и потом бежит к ней, прихватив бок.

– Если ты сейчас подохнешь, Айрин… – голос у него севший, злой. Он подхватил её, вцепился под плечи. – Всё пойдёт прахом.

Темнота сомкнулась резко, как крышка гроба.

***

Утро.

Сквозь дыры в крыше пробивался серый цвет. Айрин пришла в себя, под щекой лежала грубая ткань: его плащ. Пахло дымом и гарью, плечо ныло, бедро жутко болело, внутри всё горело, но это не та боль – это магия, сжавшаяся в кулак и ждавшая приказа.

Кейн сидел у двери на корточках, держа в руке нож. Он точил его резко, будто хочет сточить не сталь, а себя. Услышав движение, он обернулся.

– Жива. Уже лучше.

Айрин присела, под кожей всё пульсировало, словно сердце билось не только в груди, а в руках, в шее, в ногах и даже в глазах. Она с трудом дотянулась до костра, тепло обожгло ладони. Котелок на углях булькал – вонючая похлёбка из сухого мяса, корней и соли. Еда только для тех, кто пережил ночь.

Кейн жевал медленно. Его натянутый арбалет лежал рядом, готовый к битве.

– Долго ещё будем молчать? – Айрин взяла похлёбку в руки.

– Знаешь такую поговорку: болтать сил нет – не болтай, – буркнул он. – Ешь лучше.

– Да нет такой поговорки, кто её придумал?

– Я. Только что, – Кейн закатил глаза.

Она молча поела, после чего спросила:

– Ты что-то говорил про карту. Куда дальше?

Кейн кинул в огонь кость, откинулся на стену.

– Лагерь “Клыков Скальдера”. Знаешь таких?

– Продавала им как-то фальшивые руны. Один раз получилось, второй – чуть ноги не переломали.

– Прекрасно, – усмехнулся он беззвучно. – Значит, встретимся по-дружески.

Он встал, вздохнул, подошёл и протянул её руку.

– У них есть карта троп. С ней доберёмся до Храма гораздо быстрее. Без неё нас, скорее всего, перережу на первом же дозоре.

Айрин вцепилась в его запястье. Под ногтями – засохшая кровь, на руках ссадины и ожоги. Он поднял её, она встала, прихрамывая.

– Идём. Ночь будет длинной, и у тебя, полукровка, встреча со старыми друзьями.

– Только бы их звери не оказались слишком голодными, – пробормотала она, накидывая через плечо сумку и пристёгивая нож к бедру.

Кейн закинул плащ её на спину, застегнул, и на секунду он задержался взглядом в её глазах.

– Держись рядом, Айрин. Не геройствуй.

Айрин хмыкнула, поправляя капюшон.

– Герои быстро дохнут, а я, как видишь, ещё жива.

Он буркнул что-то себе под нос и вышел первым. В проёме – холод и свет. Где-то впереди, в дымке и соснах, был лагерь “Клыков Скальдера”, и клетки с теми, кого уже перестали звать людьми.

Ночь догнала их на склоне – тяжёлая, липкая, будто вылезла из болота и тащила за собой горы трупов. Луна висела косо, бледная, как выцветший глаз дохлого животного. Свет от неё ползал по земле мутными пятнами.

Айрин шла за Кейном, ловя каждый его шаг. Земля под ногами была сырой, почва распухшей от снега и дождя, листья прилипали к плащу и телу. Они оба молчали, дышали носом, глотая сырость и страх. С каждым шагом воздух становился гуще. Поначалу была обычная вонь кострища и дешёвого табака, потом – запах псин, нагретой шерсти, пота, слюны и ещё невесть чего, а ещё дальше стало совсем тяжело дышать: смесь тухлого мяса, старой травы, дерьма, и сквозь всё это ощущалась магия. Не свежая и не свободная, а сломанная и сгоревшая. Её запах Айрин знала, как никто другой.

Кейн резко остановился и поднял кулак вверх, Айрин тут же присела у дерева, прижавшись к стволу. Он кивнул в сторону: сквозь ветви пробивались отблески огня. Десятки костров, поставленных чётко по кругу. Айрин прищурилась, чтобы разглядеть, кто или что шевелится в клетках. Крупные, сгорбленные тени на четырёх лапах, но точно не собаки. Один из замков был с пульсирующим отблеском – магическая, мощная руна, заточенная на боль.

– Грим-волки, – выдохнула Айрин, – или химеры.

Кейн медленно опустил арбалет, заменив его на меч. Металл чуть скользнул по ножнам, с хриплым звуком.

– Скальдер любит уродов, – буркнул он, – чем злее, тем выгоднее. Людей он тоже держит, только не целиком.

Айрин сжала зубы. В стороне кто-то тихо застонал, где-то дёрнулся зверь, его цепь щёлкнула и лязгнули прутья. Тонкий металлический звон, как удар по пустому черепу.

Ближе к лагерю запах усилился. Тянуло тухлятиной, вперемешку с мочой и тварной желчью. Слышались тихие, смазанные звуки: лапы по земле, скрежет когтей, периодически были всплески магии, будто кто-то пытался вырваться, но его глушили снова и снова.

Айрин вжалась в землю. В голове уже выстраивалась картина: эти клетки —не просто стойла, это склад, мясной рынок, где товар дышит, пока не перестанет быть нужным. Она провела глазами по периметру – костры стояли в строгости, каждая клетка освещена, не оставляя тени. Привязанные звери, запертые твари, и между ними – люди… или то, что от них осталось. Где-то слева послышался грубый хохот с захлёбыванием, за ним – сиплый лай. Айрин посмотрела на Кейна. Тот не моргая наблюдал за происходящим, и она поняла, что он был здесь раньше, и прекрасно знал, что именно он тут увидит, но не предупредил, потому что слов на это всё попросту не хватит.

Они ползли сквозь мох и ломкие кусты. Айрин сквернословила про себя на каждый сучок и камень под коленом. Сухие ветки хрустели, будто назло. Добрались до края склона: всё видно, как на ладони. Шатры, клетки, а по центру – круглая деревянная арена, вокруг которой ещё клетки, сцепленные цепями, как собачьи будки, только чуть больше. В одной из них что-то шевельнулось: перья, кривые шеи, глаза, как угли.

Взгляд Айрин приковала к себе фигура на импровизированной арене в центре лагеря.

– Ларрек Скальдер? – шёпотом спросила она у Кейна.

– Ларрек, – прохрипел он.

Ларрек был огромен, как медведь, но двигался с грацией хищной кошки. Он не отдавал приказы, он сам был в яме, лицом к лицу с новым грим-волком. Тварь брызгала кислотной слюной, рвалась с цепи. Ларрек не отступал, он играл с ней, уворачиваясь от когтистых лап. Его тяжёлый посох со свистом обрушился на морду зверя. Хруст кости был слышен даже на склоне. Волк взвыл.

– Слаб! – проревел Ларрек, и его голос гремел над лагерем, заглушая рык твари. – Ты – мясо! И будешь драться, как мясо, пока не научишься!

Он плюнул в сторону клетки, откуда доносился жалобный скулёж.

– Иначе пойдёшь на корм старшим! Всё просто!

Айрин почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Это была не просто жестокость, это была философия, вывернутая наизнанку, но железная в своей чудовищной логике. Этот человек не просто торговал – он верил, что творил, и это делало его в десять раз опаснее.

– У Ларрека карта в синем шатре. Если нас увидят, то естественно поднимут шум, – буркнул Кейн.

Айрин смотрела не на шатры, а на клетки. В одной – химеры с изломанными телами, клыками и костями. В другой – полуголые, грязные люди. Ошейники, магические глушилки на запястьях. Линии под кожей слабые, еле светятся, давятся изнутри.

Что-то дёрнулось в груди, и в голове возникло воспоминание: цепь на шее, рука Мастера Ронна на её груди, вкус крови на губах.

– Я не уйду просто так, – произнесла она.

Кейн молча смотрел на неё, после чего произнёс:

– Если начнётся драка, то назад дороги не будет.

– И не надо, – сказала она. – Всё равно долго не проживём.

Кейн едва слышно выдохнул, закрыл глаза, сказал:

– Дерьмо.

И пошёл первым.

Вблизи лагерь вонял хуже, чем труп в жару. Шатры из кусков грязной ткани, клетки сколочены из костей и ржавого железа.

– Синий шатёр, видишь? – шепнул Кейн. – Там карта. Быстро и без звука, поняла?

Айрин кивнула, но взгляд ускользнул в сторону. Химера в клетке – позвоночник наружу, шипы из рёбер, морда срослась с маской. Рядом сумеречные совы, в крыльях у них впаянные амулеты. С них капает кровь, которую собирают капля за каплей.

Она почти отвернулась и застыла. В старой клетке сидела девочка: кожа в синяках, под глазом метка, на шее ошейник, блокирующий магию. Рядом с ней лежит мальчик, уже мёртв, глаза выколоты, тело вывернуто.

– Что это, Кейн? – выдохнула Айрин.

Он подполз ближе, схватил её за руку.

– Прошу, не сейчас! Не здесь!

– Что это? – снова.

Он посмотрел на клетку.

– Полукровки, – сказал. – Кровь на заказ, для эликсиров. Заказ Линдария. Дети всегда дороже.

На клетке табличка. Краска потекла, но читается: “Особый товар. Кровь для очищающих. Срочно.”

В голове гул, в горле – ком, во рту – вкус крови. Она снова вспомнила свой ошейник, свою клетку и свою первую кровь.

– Это не звери, – сказала Айрин. – Это мы!

– Айрин, – взмолился Кейн. – Сейчас не время для геройства. Сейчас для нас главное – выжить. Заберём карту и уходим. Спасёшь себя, значит спасёшь потом всех остальных.

Айрин медленно провела пальцами по прутьям.

– Пойми: “потом” для них не наступит. Многие из них вряд ли доживут до рассвета.

В клетке девочка смотрела прямо на неё. Линии под кожей Айрин зашевелились.

– Иди за картой, – сказала она. – Я тебя прикрою.

– Подожди.

Кейн попытался схватить её за руку, но не успел. Айрин оттолкнула его локтём, и пошла туда, где цепи звенели громче всего. В этот миг, среди рёва зверей и треска костров, она впервые за много лет вспомнила не слова Ронна, а свой собственный голос: “Это не будет больше клеткой. Ни для кого.”

Айрин шла сквозь ряды клеток так, словно всё вокруг происходило не с ней. Люди с факелами орали, звери рвали пасти об прутья, стражи вопили команды, а она слышала это как приглушённый шум. Мир сузился до ржавого железа перед глазами, до клейм на коже, до голых спин и дрожащих пальцев, вцепившихся в решётки так же, как когда-то вцеплялась она сама.

Её тело горело от Линий. Серебряные нити под кожей шевелились, как черви, пролезая под жилы, пробивая мышцы. Чувствовалось, будто кто-то разрывает её изнутри на части, но вместе с этим, ей пришла странная ясность, что боль напрочь отрезала страх.

У первой клетки она опустилась на колени. Девочка с чёрными, распухшими от слёз глазами, грязью на лице и трещинами на губах. Тело такое тонкое, всё в синяках. Айрин дотронулась до прутьев.

– Тише, – шепнула она. – Не бойся, смотри на меня.

Послышались тяжёлые, быстрые шаги сзади. Голос Кейна прорезал гул:

– Айрин! Чёртова ты ведьма, что ты творишь?!

Она не обернулась. Коснулась ошейника девочки, тот отдавал холодом в пальцы. Айрин глубже вдохнула, и Линии под кожей зазвенели.

Шёпот в голове перешёл на крик: “Ты знаешь, как ломать цепи. Ломай!”

Айрин закрыла глаза, внутри – стук крови, треск старых цепей, крик собственного голоса. Она вытянула ладонь, коснулась замка, металл завыл и лопнул с влажным чавканьем.

Девочка на мгновение замерла, после чего вцепилась в руку Айрин костлявыми пальцами и беззвучно шевельнула губами:

– Спасибо.

Дальше всё рухнуло. Айрин поднялась, Линии пульсировали всё ярче, швы на рукавах рубахи дымились, ткань плавилась. Она вскинула руки и пламя, запертое в ней годами, разорвало ночь.

Клетки одна за другой взрывались скрежетом металла, железо изгибалось и рвалось на части, как если бы его жевали невидимые великаны. Виверны, химеры, сумеречные совы и всё, что могло шипеть, рвать, визжать, лезло наружу. Воздух наполнился криком и запахом палёной кожи и шерсти. Из своего шатра вылетел и сам Ларрек. Халат наброшен на голое тело, волосы липнут ко лбу. Посох в руках, рот в крике:

– Нет! Мои клетки! Ты! Тварь, что ты натворила?!

Он поднял посох и синий разряд треснул воздух. Айрин даже не дрогнула, обернулась, вскинула руку и подняла Ларрека в воздух. В ней смешалось всё: магия земли, зверя и её собственный жар и ненависть. Сила сорвалась одним плевком и посох разлетелся в щепки, а Ларрека откинуло на землю.

Грим-волк, вырвавшийся первым, прыгнул на мага. Клыки вошли в горло с влажным хрустом, красная кровь ударила фонтаном на фоне чёрного дыма.

Айрин стояла в центре хаоса. Её волосы колыхались, будто в воде. Линии горели сквозь кожу серебряными трещинами, глаза налились светом. В груди ревела ярость.

– Айрин! – Кейн, неся в руках карту, прорвался сквозь дым, схватил её за локоть и тряхнул. – Хватит! Ты всё сожжёшь, Червь Пламени тебя грызи!

Она не слышала. Пламя слушалось только её, но также и грызло её изнутри. Грудь пекло, горло обжигало, в глазах всё расплывалось красно-жёлтым месивом. Казалось, что она заживо горит в огне.

“Отпусти меня…” – зашептало пламя в голове.

Айрин пыталась удержать его, но пламя лишь засмеялось и рвануло обратно, по жилам, в сердце, в голове. Боль вонзилась, как лом, и мир взорвался белым светом.

Она успела увидеть лишь лицо Кейна – и ярость, и страх в одном. Потом тьма.

Следующее, что она почувствовала, был удар холодной воды. Река хлестнула её по лицу, забивая по телу холодные иглы. Айрин закашлялась – тело дёрнулось. Пламя трещало где-то за спиной – лагеря больше не было, только ревущий пожар и звериный вой.

Руки Кейна вытащили её из воды. Он держал её на руках, сидя по колено в мутной реке, его губы дрожали от ненависти и облегчения.

– Ещё раз… – прохрипел он, прижимая её к себе. – Ещё раз сделаешь это, и я убью тебя, Айрин!

Девушка открыла глаза. Пепел слипался в её мокрых волосах, губы обгорели, но дрогнули – хриплый смех вырвался наружу.

– Попробуй, – прошептала она.

В лесу, позади них, выли волки, горели шатры, рвались цепи, а двое сидели в воде – уцелевшие, живые, связанные пламенем, которое сожгло их старые цепи до тла.

Древний храм

Камни старой тропы были выжжены солнцем и ветром так, что крошились под сапогами. Сухой мох цеплялся за трещины, последние ошмётки леса, что сдох здесь века назад. Воздух нёс запах далёких костров и пыли.

Айрин шла первой. Кожа под плащом саднила – ожоги от лагерного костра тянулись, а каждый шаг отдавался в рёбра тупой болью, но именно эта боль держала её на ногах: пока болит – значит, жива. На руках была тонкая корка обгоревшей кожи, пахло гарью, потом и кровью, которую не смыла даже речная вода.

Кейн шёл сзади и молчал. Его шаги были осторожные, как если бы он шёл рядом с дикарём, который в любой момент может сорваться и напасть. Рука всё время непроизвольно скользила к мечу. Он не сводил с неё глаз, хоть она и не оборачивалась. Долгое время они шли молча, и лишь однажды Кейн хрипло бросил:

– Ты не оставила им ничего, да?

Айрин не сбавила шага:

– Этим тварям? – она кивнула куда-то в пустоту. – Они забрали у нас всё. Я, наоборот, вернула им сполна.

Ответа не было, только хруст сухих веток под их ногами.

Тропа взбиралась на хребет. Вокруг были искорёженные деревья, согнутые, словно кланялись чему-то невидимому. Кора облезла, ветви сухие, как кости, и даже воздух стал другим.

Айрин поднялась на гребень и остановилась. Перед ними раскинулись развалины: серые пятна камня, разрушенные колонны, огромный провал в земле – сердце Древнего Храма. Там, несколько веков назад, пульсировал Драконий Камень.

Пальцы сами натянули капюшон глубже. Горло пересохло, язык прилип к нёбу.

– Вот он, – тихо произнесла Айрин. – Храм Линий: место, где всё началось.

Кейн шагнул рядом, окинув взглядом серое месиво камней.

– Не больно-то на храм похоже. Больше на склеп.

Улыбка Айрин была короткой и усталой.

– Скорее всего, так и есть.

Она медленно пошла вниз, к развалинам. Ветер рвал её волосы, цеплял обгоревшие лоскуты плаща. Под рёбрами шевельнулось что-то странное: не боль, не страх, а тёплый, хищный шёпот:

“Ты идёшь домой…”

Айрин не могла понять, её ли это мысли или Линии шепчут сквозь камень, но шагала дальше, к центру круга, к алтарю, где до сих пор пахло древним пламенем. Её нога наткнулась на что-то металлическое, наполовину вросшее в землю у основания разрушенного алтаря. Инстинктивно она наклонилась, разгребла пальцами влажную глину и осколки.

И замерла.

В её руке лежал короткий ритуальный нож. Рукоять из тёмного дерева, обмотанная выцветшей кожей, но главное – бронзовое лезвие, с потускневшими от времени инкрустациями, которые складывались в узор, идентичный узору на её амулете. Трещина, рассекающая круг.

Он был маленьким, почти изящным, но в его форме чувствовалась древняя, неумолимая сила. Нож для заклинаний. Нож для скрепления клятв. Или же, для жертвоприношений.

– Что это такое? – Кейн подошёл ближе, почуяв её напряжение.

Айрин сжимала рукоять, и пальцы сами ложились в выемки, словно она держала его тысячу раз. Из глубин памяти, сквозь толщу лет и боли, вырвался обрывок:

– Кровь твоя – это дар, дитя моё. Не оружие. Ключ… и плата. – Слова Мастера Ронна, когда он рассказывал ей о её матери.

– Наверное… это её нож, – выдавила она, и голос прозвучал чужим. – Лаэриссы – моей матери. Она… она не просто так пряталась здесь, она что-то делала. Перед тем, как… перед тем, как уйти к тому хутору. Она пыталась что-то изменить. Или защитить меня. Но от кого?

Она подняла на Кейна взгляд, и в её глазах бушевала буря из ярости, боли и жуткого прозрения.

– Они бросили её… изгнали. И всё это время я носила вторую половину, – она схватилась за амулет на шее. – Ключ и замок. Мне оставили инструкцию, а я… я просто считала это безделушкой.

Она сжала нож так, что костяшки побелели.

– Мы идём не просто жечь, Кейн. Мы идём заканчивать дело моей матери, и на этот раз нас никто не остановит.

***

У входа в храм стояла полуразрушенная, старая арка, обвалившаяся наполовину. Камень зарос мхом, между плит пробивался лишайник, но сквозь налёт времени были видны узоры: петли, резьба, змеевидные линии и глубокие, неровные царапины, будто кто-то выдрал их изнутри. Много лет их не касались, но камень под ладонью Айрин не был холодным. Он дышал и хранил тепло.

– Чувствуешь? – шепнула Айрин.

Кейн не отводил взгляда от завалов.

– Чувствую, что потолок в любой момент сядет нам на головы. Этого мне вполне хватает.

Возражать она не стала, лишь коснулась резьбы. Кожа на пальцах была сорвана – после той ночи у костра. Камень отозвался тонкой алой полоской.

Под аркой воздух стал гуще и плотнее. Всё, что осталось снаружи – звук леса, ветер, жизнь – обрезалось. Внутри был только стук её крови и шаги, гулко отдающиеся под ногами. Из трещин тянулись серые, скрученные корни, будто мёртвые жилы, но изнутри них шла сила, магия, впитавшая то, что давно должно было истлеть. По бокам стояли остатки статуй. Когда-то здесь стояли драконы, теперь – только лапы и обломки крыльев.

Прямо перед ними лежал круглый, невысокий, треснутый алтарь, а в самом центре – камень. Он не был просто частью пола, он врос в него, как минерал, как сердце в груди. Бледный, с тёмными прожилками.

– Осколок Драконьего Сердца.

По трещинам вокруг него медленно двигались живые, тонкие Линии, будто под землёй что-то шевелилось и дышало сквозь камень.

Айрин приблизилась. Колени подогнулись, в теле дрожь. Кейн же остался в тени колонны, не двигаясь, но взгляд не отводил. Рука на арбалете – чистый рефлекс. Он и сам понимал, что против того, что они чувствовали здесь, оружие ничего не стоит.

– Говорят, что в нём запечатлён Крик Дракона, – сказал он. – Или его сердце. Или его кость. Какая разница. Это не для нас.

Она его не слышала. Опустилась на колени и коснулась камня.

Мир оборвался.

Голос не просто прозвучал – он ударил прямо в грудь, в позвоночник. В ушах зазвенело. Он говорил на языке, которого она не знала, но понимала. Слова были тяжёлыми, как металл, и шершавыми, как камень под ногами.

– Ты слышишь меня?

Айрин резко обернулась, подняла голову вверх, но там никого не было. Вокруг не храм, а чёрное небо, треснувшее по швам. Красные полосы рассекали тьму, а в вышине висел силуэт: рога, крылья, янтарные глаза.

Скараэль.

Дракон дышал, и каждый вдох был льдом, а каждый выдох – жаром. В ноздри бил запах магии и крови.

– Ты не Гниль, Айрин. Ты – мост. Моё пламя – твоё пламя.

Она сжала камень, и из её тела вырвался свет. Серебро побежало по венам, впилось в ладони, в руки, в сердце. Под кожей ползли тонкие, яркие Линии, как корни, что пробивают плоть.

Где-то за спиной кричал Кейн, но звук его голоса не достиг сознания Айрин.

– Разбуди меня – и ты пробудишься сама.

Девушка закричала, мир сжался и взорвался ослепительным светом.

В храме треснули плиты, пошла дрожь, камень задрожал под ногами, пыль поднялась в воздух, мох сорвался клочьями, и из трещин выгнулись сухие, чёрные корни.

Голос дракона больше не шептал, он громко рычал громом из глубины земли:

– Ты – пламя. Ты держишь дверь, когда сама горишь.

Айрин не могла дышать, огонь рвался изнутри, бежал по венам, пульсировал в голове, сжигал глаза. Мир растрескался янтарной сетью.

Кейн бросился к ней.

Тепло от Айрин ударило в грудь, он захрипел – воздуха не хватало. Когда он увидел её взгляд, то понял, что это не совсем она сама, в её зрачках смешалось её золото и серебро Линий, как лава в жерле. В теле Айрин дышало что-то… древнее.

Плиты рухнули.

Тишина легла быстро, как крышка гроба. Огонь втянулся обратно, ушёл внутрь Айрин. Она упала на землю, вся в пепле, пальцы дрожат, но в ладони она всё ещё сжимала камень.

Кейн снова подошёл к ней, под сапогами хрустело, лицо – злое, испуганное, полное непонимания.

– Айрин… что произошло?

Она подняла глаза. Янтарные искры плавали в чёрных зрачках, губы потрескались, но из них с трудом вырвались слова:

– Если ты всё ещё ищешь ключ… держись крепче.

Она неуверенно встала, рука на его плече, дыхание рваное. Камень в ладони тлел, едва заметно, но ровно.

– Кажется, я поняла, – сказала она хрипло. – Я не дверь, Кейн.

Пауза и взгляд прямо в его глаза.

– Я – огонь за этой дверью.

Он выдохнул почти со смешком, почти со звериным рычанием:

– Да чтобы пламя тебя поджарило, Айрин, можно без загадок? Что это было? Ты что-то сделала?

– Я заключила сделку.

– Какую сделку, Айрин? С кем?

– Скараэль, – хрипло произнесла она. – Дракон проснулся. Или я его разбудила, я уже не знаю, где заканчиваюсь я и начинается он.

– Дракон? – удивлённо переспросил Кейн. – Этот… Скараэль? Он в тебе?

– Не во мне, – покачала головой Айрин, прижимая руку к груди. – Он со мной. Как шум крови в ушах, как второе дыхание. Он был здесь всегда, Кейн. Под камнями, в этих Линиях. Моя кровь… она не просто ключ. Я мост, по которому он может вернуться сюду.

– И что теперь? – Кейн стиснул зубы. – Ты станешь его голосом? Лапой?

– Нет, я останусь собой. Но теперь у меня есть… союзник. Да, он древнее, чем мир, да, он голоден, но он ненавидит Орден не меньше нас. Они пытались запереть его, использовать. Как и меня.

– И ты думаешь, что он будет играть по нашим правилам? – скептически спросил Кейн.

– Нет, – усмехнулась Айрин. – Он будет играть по своим, но сейчас наши цели совпадают. Он даёт силу, Кейн. Такую силу, перед которой меркнет всё, что я могла делать раньше.

– Силу, которая разорвёт тебя изнутри? Это очень опасно, Айрин.

– Всё, что мы делаем – опасно, – встала она, – быть живой – опасно, но теперь у нас есть шанс не просто сжечь их всех, а сжечь дотла. Закончить то, что начала моя мать.

– Так в итоге, что за сделка? Ты отдала ему что-то?

– Нет, я приняла то, что было моим. Моя кровь Сафрэй – это не проклятие. Это наследие. Ронн пытался оградить меня от него, но правда в том, что я единственная, кто может это нести. Мать пыталась, но не успела. А я… я теперь не одна.

Кейн посмотрел в глаза Айрин.

– И что, он будет шептать тебе на ухо до конца твоих дней? Говорить, кого резать и жечь?

– Он не командует мной! – вспылила Айрин. – Он… предлагает, даёт мне силу, а выбор всегда останется за мной! Ты мне доверяешь?

Кейн смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, в котором борются страх, долг и уважение.

– Я доверяю тебе полностью. Следи только, чтобы этот “советник” не увёл тебя куда-то, откуда я не смогу тебя вытащить.

– Обещаю, – слабо улыбнулась Айрин, – если и пойду на дно, то только вместе с тобой.

***

Ветер закружил пепел, небо дрогнуло, земля затихла. Всё вокруг уже знало, что проснулось что-то древнее, и назад оно уже не уйдёт.

Они сидели у подножия разрушенного круга, сумерки ползли по камням, окрашивая щебень в ржавый цвет. Айрин обхватила колени руками, внутри неё всё ещё гудел шёпот дракона.

Кейн развёл маленький костёр из сухих веток и ломаных досок, что некогда были частью алтарной ограды. Пламя едва держалось, трещало, вырываясь из его ладоней, когда он подбрасывал щепки.

Айрин заворожённо смотрела, как отражение огня танцует у него на скулах. Они долгое время не говорили. Всё, что можно было сказать, сейчас не имело смысла – слова казались лишними на фоне треска дров и тихого ветра, шевелящего пепел храма.

Всё же, Кейн нарушил молчание спустя время:

– Этот камень… твоя кровь… чёртов дракон. Всё это магическое дерьмо. Орден знал?

Айрин посмотрела на осколок камня, что лежал у её коленей, чуть мерцая в сумраке.

– Орден знал, конечно же, но им не нужен был мост. Им нужно было выкачать из меня всё до последней капли!

Кейн фыркнул, смахнув с ладони уголь.

– Значит, пойдём туда.

Айрин чуть прищурилась:

– В цитадель что ли? В твоё милое логово? – Голос усталый.

– В моё логово, – подтвердил он и взглянул на неё в упор. – Если ты – мост, значит, вход нужно искать именно там.

Айрин тихо рассмеялась. Она потёрла ладонью под рёбрам, где теплился жар Драконьего Камня.

– Ты же понимаешь, что если мы туда сунемся, то нас разделают на лоскуты?

Кейн пожал плечами. Костёр треснул и выплюнул искры на холодную землю.

– Разделают, если мы полезем на стены. А мы с тобой пойдём под ними.

Айрин уставилась на него. В янтарной глубине её глаз плясало пламя.

– Ты всё это придумал заранее?

Кейн усмехнулся.

– Я придумал это, когда впервые увидел твою кровь на снегу.

Между ними вновь воцарилась тишина. Айрин взяла осколок в руки, зажала в ладони. Внутренний голос дрогнул – Скараэль или её собственный, кто ж разберёт теперь: “Ты – не дверь. Ты – огонь.”

Она посмотрела на Кейна.

– Ладно, Ардрэйн. Ведёшь – веди, но если ты меня продашь… – она не договорила – в её взгляде уже горело всё, что можно было сказать.

Кейн наклонился к ней ближе. Пламя плясало у его подбородка, отбрасывая на лице рыжие отблески.

– Если я тебя продам, то ты сожжёшь меня. Я знаю.

Он протянул руку – короткое движение, чтобы подбросить в костёр последнюю щепку, но кончиками пальцев коснулся запястья Айрин. Лишь на миг. Айрин не отдёрнулась, и они сидели так, пока костёр не начал угасать.

***

Тропа становилась уже и круче. Камни под ногами осыпались, скатываясь в темноту. Ветер сверху стих, будто холм срезал его, и сразу стало слышнее тяжёлое и сбивчивое дыхание. Кейн шёл первым, чуть пригнувшись, держа наготове свой арбалет. Айрин шагала за ним, чувствуя, как Камень под рёбрами стучит всё громче, а Линии внутри начинали зудеть, словно царапали кожу изнутри.

Щель между холмами выглядела, как чья-то огромная пасть. Корни деревьев сплетались над ней, образуя кривую арку. Изнутри тянуло затхлой водой. Под ногами хлюпала влага, липкая грязь и мох, который будто кто-то специально настелил его, чтобы шаги вязли.

– Здесь начинается подземный ход? – шепнула Айрин.

Кейн кивнул, не глядя на неё.

– Это старый, давно заброшенный канал. Если Орден не кретины, конечно, то входы они всё равно охраняют.

Он поднял левую руку – стоп, прислушался. Сначала казалось, что тишина, но потом: “хлюп”, медленно и ритмично. Как если кто-то тянет за собой что-то мокрое и длинное.

Из тьмы сначала показалась лапа с длинным, костяным, грязным, как обломок корня, когтем. Потом, вся туша – сгорбленная, будто слепленная из кусков разных зверей и людей. Кожа свисала лоскутами, из-под неё торчали шипы. Три мутно-зелёных глаза светились, как болотные огни. Пасть вся рваная, вся в неровных зубах, будто обломанных и воткнутых заново.

Тварь выползла из провала, встала боком, а из её горла вырывался стон, похожий на звук рвущегося мяса.

Кейн шёпотом выругался и поднял арбалет:

– Не магией, Айрин, – бросил он. – Если двинется – то я стреляю.

Айрин кивнула, но уже чувствовала, как Линии начали едва заметно светиться.

Тварь двинулась первая. Рывок – и мокрый шлепок когтей о землю. Кейн выстрелил и болт вонзился в бок, послышался хруст кости. Зверюга взвыла, но не упала, а кинулась вперёд.

– Назад! – рявкнул Кейн.

Айрин отпрыгнула в сторону, ударилась плечом о скалу. Зверь снёс Кейна, арбалет вылетел в грязь. Когти полоснули по камню, выбив искры. Кейн схватил кинжал, ударил в шею и лезвие застряло между костяными шипами. Зверь дёрнул головой, рванув его к земле.

Айрин схватила свой клинок. Линии внутри рванулись, и металл накалился в руках. В голове звенел шёпот Скараэля: “Режь глубже. Сильнее.”

Она прыгнула на спину твари. Клинок с хрустом вошёл в плечо. Запах крови сразу ударил в ноздри. Тварь завизжала, тряхнула всем телом, и Айрин едва не полетела вниз, но вовремя успела ухватиться за шип, выдернула клинок и ударила ещё раз, прямо в основание черепа. Кейн в это время уже был на ногах, подхватил упавший арбалет, выстрелил в упор, и болт вошёл в третий глаз. Тварь содрогнулась всем телом, рухнула на бок и забилась в конвульсиях, разбрасывая грязь и обломки камней. Айрин слетела с неё на землю, перевернулась и встала на колени. Линии всё ещё горели, серебро проступало даже сквозь ткань. Она стиснула кулаки, заставляя их погаснуть.

– Чёртова дрянь, – прохрипел Кейн, вытирая лицо. Его щека была рассечена когтём.

Айрин вытерла клинок о мох, глядя на тушу. Она всё ещё медленно и судорожно дёргалась, а из её пасти шёл пар.

– Если это охрана, – сказала она глухо, – значит, там дальше ещё хуже?

Кейн кивнул, поднял арбалет, проверил тетиву.

– Идём-ка, пока шум не поднялся.

Они шагнули в щель и сразу стало темнее. Корни свисали с потолка, капли воды падали на плечи. Запах падали тянулся за ними хвостом, а вдалеке слышался гул – не ветер, не вода, а словно под землёй что-то медленно шевелилось. Айрин шла следом за Кейном, чувствуя, как Камень пульсирует всё сильнее, и каждое его биение отзывалось болью.

Кейн вытер клинок, его взгляд был тяжёлым.

– Айрин, я могу задать тебе вопрос?

Девушка смотрела на струйку воды, сочившуюся из трещины в стене.

– Попробуй.

– Только давай без тайн, ладно? Ты не просто рвёшь землю, или сотрясаешь воздух, так? Ты заставляешь мир себя слушаться. Как?

– Мир не слушается, Кейн. Кто я такая, чтобы он меня слушался? Мир… говорит, – она обернулась к нему, и в её глазах светились отблески фосфоресцирующих грибов на стенах. – Всё вокруг – камень, воздух, корни – всё написано на Языке Начала. На том, на котором драконы слагали свои первые песни, а звёзды пели им в ответ. Люди, эльфы… все давно забыли его. Он стал просто гулом в костях Драконов, шёпотом Линий.

– А для тебя?

– Для меня… – она прикоснулась пальцем к влажной стене, и камень под ним дрогнул, будто отозвавшись на прикосновение. – Для меня эти руны – как родная речь. Я не приказываю, я лишь произношу давно забытое слово. Всего одного слова из того древнего наречия достаточно. Слово “тресни”. Или “замри”. Или “вспомни свой жар”. И мир отзывается, потому что узнаёт его. Моя кровь Сафрэй… она не сила, Кейн. Она – чернила, которыми этот язык написан, и каждый раз, когда я говорю на нём, я стираю его ещё немного.

– Да, я знал, что ты – особенная, но чтобы настолько? – рассмеялся Кейн.

Айрин улыбнулась в ответ.

Внутри пахло сладковато-отвратительным ароматом плесени. Они шли по тоннелю, вырезанному веками – стены были черны от копоти факелов, а на самом камне проступали знаки: вырезанные руны Линий.

Гул их шагов отражался от потолка, под ногами – влажный песок, скользкий, с хрустом старых костей грызунов и прочих тварей. Здесь, под толщей земли, Линии звучали громче, чем где бы то ни было, и Айрин слышала их так, будто кто-то шептал прямо в уши. Эти голоса не были злыми, они были голодными.

Кейн всё так же шёл впереди. На его плечах оседала старая пыль, в складках куртки – запекшаяся кровь и свежая царапина от когтей виверны. Он двигался быстро, но осторожно. Только один раз обернулся – его взгляд сказал всё, что он не произносил вслух: если облажаемся, то нас не похоронят – нас сожрут.

Они аккуратно свернули в боковой коридор. За ржавой решёткой показался первый намёк на то, что Орден не охотник, а мясник. Айрин остановилась, коснулась прутьев. Металл был липким от сырости, под пальцами крошилась ржавчина. Внутри стояли стеклянные колбы, в которых плавали фрагменты: обрубки хвостов, кости, когти, а где-то в глубине – человеческие останки. Магический свет внутри стекла дрожал, будто сам не хотел светить на этот фарш. Вода в колбах немного булькала, но неясно, от движения или от дыхания самой магии.

Айрин не отводила взгляд.

– Они никогда не охотились, да? – язвительно спросила она.

Кейн медленно вынул нож, коснулся кончиком ржавого замка, но открывать не стал. Лишь пробормотал:

– Охотник, который сам кормит зверя, – он сплюнул. – Добро пожаловать домой.

Дальше тоннель вёл вниз, под самое сердце цитадели. Дрожь Линий била её по всему телу.

Кейн шагнул вперёд:

– Здесь всё не то, чем кажется. Держись рядом, и не вздумай светиться, – произнёс он с осторожной нежностью, но будто сам споткнулся об эту нежность и отвернулся.

Айрин провела пальцем по стене. Камень вибрировал неравномерно. Где-то глубоко под ногами слышались капли, падающие в воду. Она улыбнулась краешком рта, но сухо, без веселья:

– Думаешь, я не поняла, кто на самом деле тут зверь?

И пошла за ним туда, где Орден точил свои клыки.

Тоннель вывел их к массивной железной двери. На ней был выдавлен знак Ордена – лапа с острыми когтями, впившимися в круг из Линий. Железо было чёрным, как уголь.

Кейн остановился, приложил ладонь к металлу. Взгляд его был пустым и слишком долгим. Он слишком хорошо знал этот знак. Айрин посмотрела на его спину и впервые заметила, что в этом широком, грубом силуэте нет ничего каменного. Там, внутри, всё живое: ссадины, кровь, усталость и… чувства.

– Ты много раз здесь бывал? – тихо спросила она.

Кейн коротко кивнул, не оборачиваясь.

– Я жил здесь.

Айрин почти коснулась его плеча, но остановила себя в последний момент. Вместо этого, она шагнула вперёд. Линии повсюду отзывались, словно что-то гладило её по всему телу, проникая прямо в сердце.

Железо скрипнуло и дверь поддалась. Внутри был холод, но не от ветра, а от тысяч глаз. На стенах Зала Трофеев в янтаре, в мутных банках и хрустальных саркофагах застыли фрагменты чудищ. Пасти в оскале, вырванные рога, когти, крылья, покрытые чёрной чешуёй. У одних были пустые глазницы, у других в глубине что-то светилось тускло-зелёным.

Айрин провела взглядом по жутким рядам. Здесь покоилась целая омертвевшая армия, и у каждой твари был магический шрам: знак, что их сначала сделали, после чего убили.

Она остановилась перед одним саркофагом, внутри которого плавал детёныш химеры с почти человеческим лицом. Крошечные рога, зародышевые крылья, пустые глазницы. На его груди – тот же знак. Айрин прикусила губу так больно, что почувствовала кровь. Внутри дрогнули её собственные Линии, болезненно откликнувшись. Грудь сжала тошнота – чужая боль хлынула в неё, будто крик, застывший в янтаре, прорезая ей виски. Кейн встал рядом, чуть ближе, чем обычно. Его ровное дыхание касалось её щеки.

– Не смотри слишком долго, Айрин, – произнёс он. – Здесь всё ядовито.

Она не отвела взгляд. Пальцы сами потянулись к стеклу, но не коснулись, на расстоянии почувствовав липкий холод.

– Думаешь, что ты лучше их, Кейн? – голос сорвался, но прозвучал тихо.

Кейн коротко, но крепко сжал её локоть.

– Я уверен, что ты лучше, чем я. А значит, здесь ты не останешься. Я обещаю.

Они встретились взглядами. Пламя факелов дрожало, янтарь отбрасывал золотые блики на их уставшие лица. Между ними не случилось поцелуя, не было признания, лишь его рука, на миг скользнувшая по её запястью.

Шаг, и они снова идут вдоль мёртвых глаз, под треском факелов, к самому сердцу цитадели.

Вошли они почти бесшумно. Узкий тоннель вывел их к высокой двери – двойные створки из старого дуба, обитые железом. На них красовался всё тот же герб Ордена, но здесь он сиял: латунь отполирована так, что в нём отражался тусклый свет факелов. Кейн положил ладонь на дерево. Пальцы медлили на шершавых сколах, будто он искал там своё прошлое. Айрин смотрела ему в затылок: плечи напряжены, мышцы, словно камень. Он задержался всего на секунду, и толкнул дверь. Дерево предательски скрипнуло. Зал Совета встретил их гулким эхом. Высокие колонны, почерневшие от времени, тянулись ввысь, в темноту. На полу виднелись выжженные магические печати, трещины, в которых плясал свет. На стенах – ряды гербов, шкуры чудовищ, скелеты с рогами и клыками: пустые глазницы черепов следили за каждым шагом.

Айрин шагнула за Кейном, и сразу же увидела мужчину, который стоял у длинного стола. Серый, сухой, словно вытянутый временем. Волосы стянуты в короткий хвост, на шее – грубый шрам, стянутый нитью. Глаза – ледяные, бесцветные, как вода зимой. Его броня – это старая кожа с эмблемой Ордена, потемневшая от битв и времени. Он не шелохнулся, когда их шаги прокатились эхом по залу. Только взглядом он проскользил по Айрин, задержался на миг и вернулся к Кейну.

– Ты вернулся, – тихо произнёс мужчина.

– Маркус Велард, – прошипел Кейн.

Айрин и Кейн остановились от него в десяти шагах. Кейн не потянулся к оружию – просто смотрел на того, кого когда-то звал мастером.

– Я шёл за правдой, – голос Кейна был ровный, но в нём явно чувствовалась ненависть. – Думал, что ты хотя бы попытаешься оправдаться.

Маркус чуть усмехнулся, губы дёрнулись, будто тень улыбки. Он обвёл взглядом зал – стены, кости, шкуры, – и снова на Кейна.

– Оправдываться? – Голос его был тихим, скользящим. – Перед кем? Перед тобой, мальчишка? Перед этим миром? – он кивнул на Айрин, словно на вещь. – Перед грязью?

Айрин не дрогнула. Лишь шагнула ближе, почти вровень с Кейном.

– Грязью зовёшь? – её голос эхом отозвался по залу. Хорошее слово. Честное.

Маркус посмотрел прямо в её глаза. Взгляд без злобы, без ненависти – просто холод, в котором тонет всё человеческое.

– Ты – топливо. Если кто-то ещё верит в старый Орден – они глупцы, которые не понимают, что держит их стены целыми. Ты, твои Линии, кровь таких, как ты. Поганая Грязнокровка.

Кейн сделал шаг вперёд. На поясе лязгнул нож, пальцы сжались на рукояти.

– Следи за своим языком, Маркус, – сказал он медленно, чётко проговаривая каждое слово. – Именно ты учил меня убивать чудовищ. Ты говорил: охотник – щит. Что случилось, Маркус? Когда ты сам стал монстром?

Старый наставник чуть склонил голову, будто прислушался к чему-то за их спинами. В зале послышался шорох – движение множества людей.

– Щит нужен только тогда, когда присутствует угроза, – Маркус развёл руками. – Мы сделали так, чтобы угроза была всегда. – Маркус тихо и сухо засмеялся. – Чудовищ нужно растить, Кейн. Пугать пастухов, держать крестьян в страхе, подкармливать жрецов. Без страха власть – ничто.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.