# Сердце заколочено

Алекс Стрелков

Ты пережил конец. Аплодисменты. Бросили тебя или бросил ты – уже не имеет значения. Главное, что теперь внутри тишина. Не спокойная, а мертвая. Ты построил стену, чтобы больше никогда не было больно. И назвал это «опытом» и «мудростью». Но это ложь. За этой стеной оказался ты сам. В одиночестве. В безопасности. В личной тюрьме. Ты до смерти боишься снова почувствовать хоть что-то. Близость для тебя – синоним будущей боли. Новое знакомство – прелюдия к катастрофе. Эта книга не будет учить тебя «отпускать прошлое» и «открывать сердце». Она – молоток. И зеркало. В нём ты увидишь не сильного и независимого человека, а пленника собственного страха. Мы не будем ломать твои стены. Мы просто покажем, из чего они сделаны. Из твоего ужаса. А что с этим делать – решай сам. Продолжать строить или разбить всё к чертям, рискуя снова истечь кровью. Только не делай вид, что ты жив.

## Введение. Твоя любовь умерла. Ты тоже?

Твоя любовь умерла. Поздравляю. Ты стоишь на выжженном поле, где еще вчера, казалось, цвели сады. Теперь здесь только пепел, въевшийся в землю так глубоко, что на ней еще долго ничего не сможет вырасти. Тишина. Не та благословенная тишина, что наступает после долгого дня, а звенящая, оглушающая тишина морга. Тишина, в которой единственный звук – это гул крови в твоих ушах, напоминающий, что ты еще функционируешь. Тело дышит. Сердце качает кровь. Но это лишь механика, рефлексы давно отлаженного организма. Война окончена. Ты выжил. Но оглянись. На этом поле боя остался только один труп. Или все-таки два?


Твоя любовь умерла. Ты сам вынес ей приговор, сам исполнил его. Или, может, это сделали за тебя, просто оставив наедине с холодеющим телом того, что вы называли будущим. Неважно, кто нажал на курок. Важен результат. Пустота, которую ты так долго боялся, наконец-то наступила. И ты, в своем отчаянном желании выжить, нашел единственное, как тебе казалось, верное решение. Ты решил похоронить ее как следует. С почестями. Ты выкопал глубокую могилу в самом центре своей души, уложил туда ее – вашу общую историю, ваши надежды, ваши прикосновения, смех, ссоры, планы на отпуск и имена для детей, которых никогда не будет. Ты аккуратно сложил туда все это, до последнего осколка разбитой чашки, до последней недосказанной фразы. А потом ты начал засыпать эту могилу землей. Первые комья были тяжелыми, мокрыми от слез. Потом слезы высохли, и ты стал бросать землю с остервенением, с яростью. А когда яма была полна, ты утрамбовал землю ногами, пока она не стала твердой, как камень. И сверху поставил надгробие. Простое, без эпитафий. На нем не было имени. На нем было написано одно слово: «Опыт».


И вот ты стоишь у этой могилы. Каждый день. Ты приносишь ей цветы цинизма и поливаешь ее водой из колодца «я-теперь-умнее». Ты гордишься своей работой. Смотри, как все аккуратно. Ничего не торчит, ничего не напоминает. Ты научился обходить это место стороной, чтобы случайно не споткнуться. Ты построил вокруг него высокий забор. А потом еще один. А потом, чтобы наверняка, возвел вокруг всей своей души крепостную стену. Толстую, неприступную. С бойницами, из которых ты теперь смотришь на мир. Стена защищает тебя. От боли. От разочарований. От повторения. Она защищает тебя от жизни.


Твоя любовь умерла. Ты тоже? Задай себе этот вопрос честно. Не для меня. Для себя. Когда ты в последний раз чувствовал что-то, кроме глухого раздражения или усталости? Когда что-то вызывало у тебя не саркастическую усмешку, а искренний, идиотский, детский смех? Когда ты смотрел на закат не как на физическое явление, а как на нечто прекрасное до боли в груди? Когда ты слушал музыку и позволял ей проникать под кожу, а не просто использовать ее как фон для своих мыслей? Когда ты ел еду, чувствуя ее вкус, а не просто заправляя топливом свой организм?


Ты просыпаешься утром. Автопилот. Душ, кофе, работа. Ты общаешься с людьми. Ты вежлив, корректен, иногда даже остроумен. Твои шутки точны и холодны, как скальпель хирурга. Они препарируют чужие чувства, чужие надежды, показывая их наивность и глупость. Люди смеются. Некоторые тобой даже восхищаются. «Какой сильный человек, – думают они. – Столько пережил и не сломался». Они видят твою стену и принимают ее за позвоночник. Они видят твою тюрьму и называют ее крепостью. Они видят твое кладбище и говорят: «Какая ухоженная территория». Они не знают, что внутри этой крепости сидит узник. Ты. И единственное, что ты делаешь, – это охраняешь могилу.


Ты боишься. Вот она, голая правда, которую ты так тщательно драпируешь в мантию мудрости и здравого смысла. Ты до дрожи в коленях, до спазма в желудке боишься снова почувствовать. Потому что ты помнишь, чем это закончилось в прошлый раз. Боль была такой всепоглощающей, такой тотальной, что ты решил: лучше не чувствовать ничего, чем рискнуть пережить это снова. Ампутация как метод лечения головной боли. Ты отрезал от себя способность чувствовать, чтобы избавиться от способности страдать. Отличная сделка, не правда ли? Только вместе со страданием ты отрезал и все остальное. Радость. Нежность. Доверие. Восторг. Уязвимость. Жизнь.


Теперь ты в безопасности. В твоей стерильной камере-одиночке нет микробов чужих эмоций. Никто не может тебя ранить. Никто не может тебя предать. Никто не может тебя бросить. Потому что ты никого не подпускаешь на расстояние удара. Ты сам стал ходячей социальной дистанцией. Ты научился вычислять потенциальную угрозу за километры. Кто-то проявляет к тебе интерес? Тревога. Сирены в голове. Внутренний пограничник кричит: «Нарушитель на подходе!». Ты немедленно возводишь дополнительные укрепления. Холодный взгляд. Язвительное замечание. Демонстративная независимость. «Мне никто не нужен, я самодостаточен». Ты говоришь это так часто, что почти сам в это поверил.


Самодостаточен. Какое красивое, удобное слово. Им можно прикрыть любую пустоту. Ты не одинок, ты самодостаточен. Тебе не страшно, ты самодостаточен. Ты не мертв внутри, ты просто… самодостаточен. Но давай будем честны. Твоя самодостаточность – это не выбор сильного. Это оправдание испуганного. Это броня, которая так долго на тебе, что уже вросла в кожу, и ты не знаешь, где заканчивается она и где начинаешься ты. Ты носишь ее постоянно. В душе. В постели. Ты спишь в своих доспехах, и они натирают тебе до крови, но ты терпишь. Потому что снять их – значит снова стать уязвимым. Снова стать живым. А это слишком страшно.


Ты смотришь на счастливые пары, и что ты чувствуешь? Не радость за них. Ты чувствуешь смесь жалости и презрения. «Наивные дураки, – думает твой внутренний циник. – Они просто еще не дошли до своего финала. Их еще не размазало по асфальту. Ничего, жизнь научит». Ты ищешь в их отношениях трещины. Ты видишь, как он посмотрел на другую. Ты слышишь, как она ответила ему со скрытым раздражением. И ты ставишь галочку в своем блокноте. «Я же говорил. Это все иллюзия. Это все временно». Ты стал прокурором в суде над чужой любовью. И ты всегда выносишь обвинительный приговор. Потому что оправдательный приговор для них будет означать, что проблема не в любви. Проблема в тебе. А это признать еще страшнее, чем умереть.


Ты флиртуешь. Да, ты позволяешь себе эту маленькую игру. Это безопасно. Это как стрельба холостыми патронами. Шум есть, а ущерба никакого. Ты отточил свои навыки. Ты знаешь, что сказать, как улыбнуться, как посмотреть, чтобы человек напротив почувствовал себя особенным. На мгновение. Ты подпускаешь его к стене, даешь потрогать холодные камни, но как только он пытается найти дверь, ты отступаешь. «Извини, я не готов к серьезным отношениям». Какая благородная, какая честная фраза. Ты почти святой. Ты же предупредил. Ты не давал ложных надежд. Но на самом деле ты просто использовал другого человека как зеркало, чтобы на секунду увидеть в нем отражение того, кем ты был раньше. Того, кто мог чувствовать азарт и влечение. Ты получаешь свою дозу валидации и отступаешь в свою крепость, оставляя за стеной еще одного человека с вопросом: «Что я сделал не так?». А он не сделал ничего. Просто он живой. А для мертвеца нет ничего более оскорбительного, чем чужая жизнь.


Призраки прошлого. Ты думаешь, что похоронил их. Но они не в могиле. Они с тобой. Они сидят рядом, когда ты едешь в машине. Они стоят за спиной, когда ты чистишь зубы. Они ложатся с тобой в твою холодную, пустую постель. Ты похоронил не их. Ты похоронил надежду. А призраки остались. Это призрак ее смеха, который ты иногда слышишь в толпе и замираешь. Это призрак его прикосновения, который ты вдруг ощущаешь на своей коже, когда на тебя случайно натыкается прохожий. Это призраки ваших общих шуток, которые никто, кроме тебя, больше не поймет. И каждый раз, когда они приходят, ты чувствуешь укол. Не боли. Боль – это слишком живое чувство. Ты чувствуешь фантомную боль, как в ампутированной конечности. Места нет, а оно болит. И ты гонишь их прочь. Ты включаешь телевизор погромче. Ты открываешь ноутбук. Ты погружаешься в работу с головой. Ты делаешь все, чтобы заглушить их шепот. Шепот о том, что когда-то ты был другим. Когда-то ты был целым.


Твоя любовь умерла. Ты тоже? Посмотри на свои руки. Они способны обнимать, но они сжаты в кулаки. Посмотри на свои губы. Они способны целовать, но они искривлены в саркастической усмешке. Посмотри в свои глаза. Они способны видеть красоту, но они ищут только подвох. Ты превратил свое тело в мемориал катастрофы. Каждый мускул напряжен в ожидании удара. Каждая нервная клетка готова к эвакуации. Ты живешь в режиме постоянной боевой готовности. Но война давно закончилась. Враг ушел. Ты остался один на поле, полном мин, которые сам же и расставил. И ты боишься сделать шаг.


Ты говоришь себе, что это мудрость. «Я обжегся на молоке, теперь дую на воду». Ты повторяешь эту поговорку как мантру. Но ты не просто дуешь на воду. Ты высушил все океаны в радиусе тысячи километров, чтобы не дай бог не намочить ноги. Твоя «мудрость» – это не что иное, как генерализация твоего страха. Один человек причинил тебе боль, и ты вынес приговор всему человечеству. Одна история любви закончилась крахом, и ты объявил любовь несуществующей иллюзией для идиотов. Это не мудрость. Это интеллектуальная трусость. Проще объявить весь мир враждебным, чем признать, что тебе просто не повезло. Или что ты сам совершил ошибку. Проще построить стену, чем научиться строить мосты.


Стена. Давай поговорим о ней подробнее. Из чего она сделана? Каждый кирпич в ней – это конкретное воспоминание. Вот этот, щербатый и темный, – это день, когда ты понял, что тебя обманули. Вот этот, с острыми краями, – это слова, которые тебе сказали на прощание. Вот этот, покрытый инеем, – это ночи, которые ты провел в одиночестве, глядя в потолок. А что за раствор скрепляет эти кирпичи? Это твоя гордость. Твое упрямство. Твое «никогда больше». «Никогда больше я не позволю так с собой обращаться». «Никогда больше я не буду таким наивным». «Никогда больше я не открою свое сердце». «Никогда больше». Это «никогда больше» стало твоей религией. Твоим символом веры. Но любой приговор, даже вынесенный самому себе, превращает жизнь в тюрьму. Твое «никогда больше» – это пожизненный срок, который ты сам себе назначил.


Ты – идеальный заключенный. Идеальный надзиратель. Ты сам себя будишь, сам ведешь на прогулку по одному и тому же маршруту внутри тюремного двора, сам загоняешь в камеру. Ты сам себе повар, готовящий пресную, безвкусную еду. Ты сам себе сокамерник, с которым ты ведешь бесконечные внутренние диалоги, убеждая себя в правильности своего выбора. Эта система работает безупречно. Она дает тебе иллюзию контроля. Пока ты в тюрьме, с тобой ничего не случится. Но жизнь – она там, за стеной. Она шумит, смеется, плачет, рискует, ошибается, любит, ненавидит. Она живет. А ты сидишь в своей камере и слушаешь эти звуки, убеждая себя, что там хаос и анархия, а у тебя – порядок и стабильность. Но твоя стабильность – это стабильность кладбища.


Ты научился имитировать жизнь. Ты ходишь на вечеринки. Ты путешествуешь. Ты делаешь красивые фотографии. Ты выкладываешь их, чтобы другие видели: у тебя все в порядке. У тебя интересная, насыщенная жизнь. Посмотри, вот ты на фоне гор. Вот ты с бокалом вина в красивом ресторане. Вот ты в компании улыбающихся людей. Но посмотри внимательнее. В твоих глазах на всех этих фотографиях – одно и то же. Пустота. Вежливая, отстраненная пустота. Ты не участник. Ты наблюдатель. Ты турист в своей собственной жизни. Ты ставишь галочки: «побывать здесь», «сделать то». Но ты ничего не чувствуешь. Горы для тебя – просто нагромождение камней. Вино – просто ферментированный виноградный сок. Улыбки людей – просто сокращение лицевых мышц. Ты потерял способность видеть волшебство. Ты оставил себе только химию и физику.


Твоя любовь умерла. А ты стал ее ходячим памятником. Ты несешь ее в себе, как саркофаг. Тяжелый, холодный, непроницаемый. И эта ноша сгибает твою спину, даже если ты держишь ее прямо. Она замедляет твой шаг, даже если ты спешишь. Она глушит твой голос, даже если ты говоришь громко. Ты думаешь, что ты спрятал свою боль. Но она просачивается через все щели. Она в том, как ты вздрагиваешь от неожиданного прикосновения. Она в том, как ты избегаешь разговоров о будущем. Она в том, как ты заранее готовишься к худшему в любой ситуации. Ты не спрятал боль. Ты стал ею.


И вот ты здесь. Читаешь эти строки. И что-то внутри тебя отзывается. Возможно, это злость. «Кто ты такой, чтобы так со мной разговаривать? Ты ничего обо мне не знаешь». Возможно, это раздражение. «Очередная дешевая психология. Все это банально». А возможно, где-то очень-очень глубоко, под толщей утрамбованной земли, под надгробием «Опыта», что-то шевельнулось. Что-то, что ты считал давно мертвым. Маленький, едва заметный толчок. Это та часть тебя, которая еще не сдалась. Та часть, которая задыхается в этой могиле. Та часть, которая устала от тишины.


Эта книга не даст тебе лопату, чтобы все раскопать. Она не предложит тебе утешения. Она не скажет, что все будет хорошо. Это было бы ложью. Она просто ставит перед тобой зеркало. Большое, чистое, безжалостное зеркало. И говорит: «Смотри». Смотри на свои руки, которые забыли, как обнимать. Смотри на свои глаза, которые боятся видеть. Смотри на свою душу, обнесенную колючей проволокой. Смотри на свою жизнь, которая превратилась в протокол безопасности.


Твоя любовь умерла. Это факт. Это данность. Ты не можешь это изменить. Но вопрос остается открытым. Вопрос, который будет преследовать тебя, пока ты не дашь на него честный ответ. Ты тоже? Или в этой могиле, которую ты так старательно охраняешь, похоронен кто-то другой? А ты все еще здесь. Живой. Испуганный. Спрятавшийся. Но живой. И пока ты жив, у тебя есть выбор. Продолжать строить стену еще выше, пока она не заслонит солнце. Или найти в себе смелость взять молоток. Молотком можно проломить стену. Но можно и разбить себе пальцы. Риск есть всегда. Но в твоей камере риска нет. Там вообще ничего нет. Только тишина. Мертвая тишина. И эхо одного вопроса. Ты тоже умер? Или просто делаешь вид?

## Глава 1. Стена, которую ты назвал опытом

Ты выбрал безопасность. Мудрое решение. Взрослое. Ты проанализировал риски, взвесил все «за» и «против», изучил статистику прошлых катастроф и пришел к единственно верному выводу: игра не стоит свеч. Ставки слишком высоки, а выигрыш эферемен и не гарантирован. Зато проигрыш – реален, осязаем и оставляет шрамы, которые ноют на погоду. И ты построил свою крепость, как мы уже говорили. Ты укрепил стены, вырыл ров, выставил по периметру часовых. Ты создал идеальную систему защиты. И теперь ты в безопасности. Поздравляю. А теперь ответь на один вопрос: тебе не скучно до тошноты?


Не спеши с ответом. Не бросай мне в лицо заученное «мне не бывает скучно, я всегда найду чем себя занять». Это ответ для других. Для тех, кто стоит по ту сторону стены и с восхищением или жалостью смотрит на твои неприступные бастионы. Давай поговорим честно. Здесь, в тишине твоей одиночной камеры, где никто не услышит. Скука, о которой я говорю, это не та скука, от которой спасает книга, фильм или новая рабочая задача. Это не поверхностная рябь на воде, которую легко разогнать. Это глубинная, всепроникающая, экзистенциальная скука. Скука как состояние бытия. Скука как цвет воздуха, которым ты дышишь. Это тишина некрополя. Это застой воды в болоте. Это предсказуемость последнего дня заключенного, приговоренного к пожизненному. Каждый его день безопасен. Его не собьет машина. Он не отравится уличной едой. Он не станет жертвой ограбления в темном переулке. Его жизнь расписана по минутам. Подъем, завтрак, прогулка, обед, работа, ужин, отбой. Стабильность. Надежность. Безопасность. И бесконечная, высасывающая душу скука. Скука, которая страшнее любой внезапной смерти. Смерть – это событие. А твоя безопасность – это процесс. Процесс медленного угасания.


Ты называешь это спокойствием. Ты говоришь себе: «Наконец-то никаких драм. Никаких эмоциональных качелей. Я контролирую свою жизнь». Давай разберем это твое «спокойствие». Это не мирное созерцание мудреца, достигшего просветления. Это апатия пациента под действием сильных седативных. Ты не спокоен. Ты обезболен. Ты ввел себе такую дозу анестезии, что она парализовала не только нервные окончания, отвечающие за боль, но и все остальные. Ты променял весь спектр человеческих чувств на один-единственный цвет – серый. Безопасный серый. Не раздражающий серый. Мертвый серый. Ты смотришь на яркий мир, как на старый, выцветший телевизор с нарушенной цветопередачей. Ты видишь контуры, различаешь движение, но яркости нет. Жизнь для тебя превратилась в документальный фильм о дикой природе, который ты смотришь с научным интересом, но без всякого участия. Вот лев гонится за антилопой. Интересная динамика. Вот птицы строят гнездо. Удивительные инстинкты. Вот двое людей смотрят друг на друга так, будто кроме них во вселенной никого не существует. Наивная биохимия. Ты все анализируешь. Ты все раскладываешь по полочкам. Ты всему находишь объяснение. И это умение препарировать чудо, превращая его в набор химических реакций и социальных конструктов, ты называешь интеллектом. Но это не интеллект. Это защитный механизм. Это способ обесценить то, чего ты боишься, чего ты лишен. Способ убедить себя, что виноград на самом деле зелен.


Твоя жизнь превратилась в протокол. Ты просыпаешься не потому, что тебя ждет новый день, полный открытий, а потому что сработал будильник. Ты ешь не потому, что голоден и наслаждаешься вкусом, а потому что организму нужно топливо. Ты идешь на работу не потому, что горишь своим делом, а потому что так надо. Ты встречаешься с друзьями не потому, что скучаешь по ним, а потому что пришло время выполнить социальный ритуал. В твоих действиях нет «хочу». Есть только «надо» и «должен». Ты – идеально отлаженный механизм. Часы, которые точно показывают время, но для кого? Кому нужна эта точность, если она отмеряет лишь пустоту? Ты стал функцией. Существом, которое выполняет набор заданных операций для поддержания собственного существования. Но само существование потеряло смысл. Безопасность лишила его цели. Цель любой жизни – это сама жизнь, во всей ее полноте, с ее взлетами и падениями. А ты заменил жизнь выживанием. Выживанием в стерильных условиях, которые сам для себя создал.


Помнишь, как раньше было? Помнишь ожидание встречи, когда внутри все переворачивается? Помнишь первый поцелуй, от которого подкашивались ноги и мир сужался до одного человека напротив? Помнишь ночные разговоры до рассвета, когда вы строили планы, делились страхами и чувствовали такое единение, что казалось, будто вы – одно целое? Помнишь смех до слез над какой-то глупостью, понятной только вам двоим? Помнишь ярость ссоры, когда посуда была на грани полета в стену, а потом – бурное, отчаянное примирение? Помнишь? Это все было опасно. Непредсказуемо. Это могло закончиться болью. И закончилось. Но это была жизнь. Это была кровь, которая бежала по венам, а не еле сочилась. Это был огонь, который согревал и освещал, даже если иногда больно обжигал. А что у тебя сейчас? Ровное, тусклое свечение энергосберегающей лампочки в твоей камере. Она не обожжет. Она не ослепит. Она вообще ничего не сделает. Просто будет монотонно светить, отмеряя твой безопасный, пожизненный срок.


Скука твоей безопасности в ее предсказуемости. Ты знаешь, что будет завтра. То же самое, что и сегодня. Ты знаешь, чем закончится любой твой флирт – ничем. Ты заранее ставишь точку, не давая истории даже начаться. Ты знаешь, чем закончится любое проявление интереса к тебе – твоим холодным, вежливым отступлением. Ты стал мастером профилактики. Ты лечишь болезнь до ее появления, ампутируя здоровые органы на всякий случай. Ты убиваешь любую возможность в зародыше, потому что в ней скрыт потенциальный риск. Цветок может завянуть. Так лучше вообще не сажать семя. Ребенок может вырасти и уйти. Так лучше его не рожать. Любовь может умереть. Так лучше не начинать. Эта логика кажется безупречной. Но она ведет в никуда. В абсолютный ноль. Ты не проиграешь. Но ты и не выиграешь. Ты вообще не будешь играть. Ты будешь сидеть на трибуне и смотреть, как играют другие, с высоты своего «опыта» комментируя их ошибки. «Смотри, какой наивный пас. Сейчас перехватят. Я же говорил». Ты стал диванным критиком жизни. Экспертом, который знает все о битвах, но никогда не держал в руках меча.


Смерть, по крайней мере, честна. Она – конец. Финальный аккорд. За ней – тишина. А твоя безопасность – это бесконечное повторение одной и той же фальшивой ноты. Это день сурка, из которого нет выхода, потому что ты сам спроектировал этот день и запер в нем себя. Ты думаешь, что контролируешь ситуацию, но на самом деле ситуация контролирует тебя. Твой страх стал твоим хозяином, а ты – его послушным рабом. Он приказывает: «Не доверяй». И ты не доверяешь. Он шепчет: «Не открывайся». И ты держишь рот на замке, а сердце – на семи засовах. Он говорит: «Не чувствуй». И ты сжимаешь зубы и превращаешься в камень. Ты думаешь, это сила воли? Нет, это капитуляция.


Твоя скука просачивается во все. Она в том, как ты смотришь кино. Ты не погружаешься в историю. Ты оцениваешь работу режиссера, игру актеров, логику сценария. «Здесь провисает сюжет. Этот диалог неестественен». Ты разучился быть зрителем, ты стал кинокритиком. Она в том, как ты слушаешь музыку. Ты не отдаешься мелодии. Ты анализируешь аранжировку, гармонию, мастерство исполнителя. Ты превратил искусство в предмет для вскрытия. Она в том, как ты ешь. Ты не наслаждаешься букетом вкусов. Ты подсчитываешь калории, белки, жиры и углеводы. Еда – это не удовольствие, это биохимический процесс. Ты изгнал волшебство из своей жизни, заменив его инструкциями и формулами. Ты променял тайну на схему. Но в схеме нет жизни. В ней есть только порядок. Порядок кладбища.


Смерть – это освобождение от тела. Твоя безопасность – это заключение в собственном теле, которое ты превратил в тюрьму. Каждый мускул напряжен. Каждая поза закрыта. Твои руки скрещены на груди, твои плечи подняты, твоя спина ссутулена. Ты физически занимаешь как можно меньше места в пространстве. Ты боишься прикосновений. Случайный толчок в транспорте заставляет тебя вздрагивать. Дружеское объятие ты терпишь, считая секунды до его окончания. Твое тело помнит боль и ждет ее повторения. Оно стало броней. Но броня не только защищает. Она еще и изолирует. Она не дает ничему проникнуть внутрь, но она и не дает ничему выйти наружу. Тепло твоего тела заперто внутри. И оно медленно остывает, не находя выхода, не обмениваясь энергией с миром. Ты становишься холодным. Не только для других. Для самого себя.


Самое страшное в твоей скуке – то, что ты к ней привыкаешь. Сначала она была невыносима. Ты метался по своей камере, бился головой о стену. Ты пытался заполнить пустоту чем угодно: работой до изнеможения, алкоголем, бессмысленными покупками, бесконечным скроллингом ленты новостей. Ты создавал информационный шум, чтобы не слышать оглушающую тишину внутри. Но со временем ты устал. И смирился. Ты принял эту серую пустоту как данность. Ты даже нашел в ней свои преимущества. «Зато никто не лезет в душу. Зато никто ничего от меня не хочет. Зато я никому ничего не должен». Ты научился называть свою тюрьму домом. Ты обставил ее мебелью из рационализаций. Ты повесил на стены картины из циничных афоризмов. Ты даже начал чувствовать себя уютно. Это самый опасный этап. Этап, когда заключенный начинает любить свои цепи. Когда птица, рожденная летать, начинает считать свою клетку самым безопасным местом на свете.


Смерть приходит однажды. А скука твоей безопасности убивает тебя каждый день. Понемногу. Она отщипывает от тебя кусочек за кусочком. Сегодня она забирает твою способность искренне смеяться. Завтра – способность сопереживать. Послезавтра – способность мечтать. Ты не замечаешь этих потерь, потому что они происходят медленно, постепенно. Как эрозия. Вода точит камень не силой, а постоянством. Так и твоя безопасность точит твою душу. И однажды ты посмотришь в зеркало и не узнаешь себя. Ты увидишь чужого, уставшего человека с пустыми глазами. Человека, который идеально адаптировался к отсутствию жизни.


Ты боишься непредсказуемости. Но именно в ней и заключается вся суть. Вся прелесть. В том, что ты не знаешь, что ждет тебя за углом. Новое знакомство. Новая идея. Внезапная поездка. Неожиданное чувство. Да, за углом может ждать и разочарование, и боль. Но там же может ждать и восторг. И радость. И любовь. Закрыв дверь перед потенциальной болью, ты захлопнул ее и перед потенциальным счастьем. Ты выбрал гарантию отсутствия худшего ценой гарантии отсутствия лучшего. Ты согласился на вечный ноль. Но ноль – это не точка равновесия. Это точка замерзания.


Подумай вот о чем. Все великие истории, все произведения искусства, все, что трогает нас до глубины души, построено на риске. На преодолении. На борьбе. Никто не напишет роман о человеке, который прожил совершенно безопасную жизнь. Это будет самая скучная книга на свете. Одна страница: «Он родился. Он боялся. Он умер». Конец. Мы восхищаемся теми, кто рискует. Кто ставит все на карту. Кто любит, несмотря на риск быть отвергнутым. Кто борется, несмотря на риск проиграть. Кто живет, несмотря на риск умереть. А ты выбрал стать сноской в чужой истории. Пассивным наблюдателем. Ты променял возможность стать главным героем своего собственного эпоса на роль статиста в массовке.


Твоя безопасность – это иллюзия контроля. Ты думаешь, что если ты все просчитаешь, то сможешь избежать боли. Но жизнь всегда найдет способ пробить твою броню. Ты можешь избегать близости, но тебя может предать друг. Ты можешь не заводить семью, но можешь потерять работу, которой посвятил всего себя. Ты можешь построить самые толстые стены, но болезнь может найти тебя и внутри них. Абсолютной безопасности не существует. И в своем отчаянном стремлении избежать одного конкретного вида боли – боли сердечной – ты добровольно подвергаешь себя другой, не менее страшной пытке. Пытке бессмысленностью. Пытке скукой. Пытке жизнью, которая не была прожита.


Что страшнее: умереть в бою, сражаясь за то, во что веришь, или медленно гнить заживо в своей безопасной темнице? Что страшнее: испытать ослепительную боль от падения с огромной высоты или никогда не знать, каково это – летать? Что страшнее: смерть, которая ставит точку, или жизнь, которая превратилась в бесконечное многоточие серого, унылого текста?


Ты говоришь, что опыт сделал тебя мудрым. Но мудрость не в том, чтобы избегать огня. Мудрость в том, чтобы научиться с ним обращаться. Знать, когда он согревает, а когда сжигает. Уметь разжечь его, когда холодно, и затушить, когда он становится опасным. А ты не научился. Ты просто залил все бетоном. Ты уничтожил саму возможность огня в своей жизни. И теперь сидишь в холоде и темноте, гордясь своей пожарной безопасностью.


Эта скука – не пассивное состояние. Она требует от тебя колоссальных усилий. Ты тратишь огромное количество энергии на поддержание стен. На подавление своих истинных желаний. На то, чтобы постоянно убеждать себя в правильности своего выбора. На то, чтобы отталкивать людей. На то, чтобы поддерживать маску холодного, самодостаточного циника. Эта маска вросла в твое лицо, и ты уже не помнишь, какое оно было под ней. Твоя безопасность – это самая изнурительная и бессмысленная работа на свете. Работа тюремщика в тюрьме для одного заключенного – самого себя.


Смерть, по крайней мере, предлагает забвение. А твоя безопасность – это вечная память о том, от чего ты отказался. Каждый счастливый смех на улице, каждая влюбленная пара, держащаяся за руки, каждая песня о любви – все это не проходит мимо. Все это – маленькие иглы, которые колют тебя сквозь щели в твоей броне. Они напоминают тебе о мире, из которого ты себя изгнал. Они – доказательство того, что твоя безопасность не приносит покоя. Она приносит только изоляцию. А в изоляции любой, даже самый тихий звук извне кажется оглушительным.


Так что давай вернемся к началу. Ты выбрал безопасность. И ты получил ее. Абсолютную, стерильную, герметичную. Ты в аквариуме с дистиллированной водой. Никаких опасных микробов. Никаких хищников. Никакой жизни. И ты смотришь сквозь толстое стекло на бушующий, непредсказуемый, опасный, прекрасный океан жизни. И убеждаешь себя, что тебе хорошо. Что тебе спокойно. Что тебе не скучно. Но где-то в самой глубине, под слоями цинизма, под завалами страха, под надгробием с надписью «Опыт», крошечная, почти мертвая часть тебя кричит. Кричит от этой невыносимой, убийственной скуки. От тоски по океану. От желания хотя бы на миг почувствовать соленый вкус его воды, даже если рискуешь захлебнуться. Смерть – это когда ты тонешь. А твоя безопасность – это когда ты вечно смотришь на воду, умирая от жажды. Подумай об этом. Подумай, что на самом деле скучнее и страшнее. Конец или его бесконечное, мучительное ожидание в пустой комнате.

## Глава 2. Почему безопасность скучнее смерти

Ты думаешь, ты похоронил прошлое. Ты даже помнишь, как бросал на крышку гроба комья холодной, влажной земли. Ты сам воздвиг надгробие, сам написал на нем слово «Опыт». Ты приходишь на эту могилу с цветами цинизма и поливаешь ее водой из колодца «я-теперь-умнее». Ты думаешь, что мертвые спят спокойно. Ты думаешь, что твоя постель пуста. Какая наивность. Какое заблуждение. Твоя постель никогда не была так переполнена, как сейчас. Ты просто научился не замечать тех, кто лежит рядом с тобой.


Ты ложишься спать один. По крайней мере, так это выглядит со стороны. Ты выключаешь свет, и комната погружается в тишину. Но это не тишина пустоты. Это тишина склепа, где воздух сперт от незримого присутствия. Ты лежишь на своей половине кровати. Привычка, въевшаяся в тело, как клеймо. Ты не раскидываешь руки и ноги, не занимаешь все пространство, хотя теперь оно принадлежит только тебе. Ты инстинктивно оставляешь место. Для кого? Ты говоришь себе, что это просто привычка. Что телу нужно время, чтобы переучиться. Но ты лжешь. Ты оставляешь это место, потому что оно занято. На нем лежит призрак.


Он не прозрачный и не воет цепями. Он куда страшнее. Он соткан из отсутствия. Его вес – это пустота, которая давит на матрас рядом с тобой. Его холод – это разница температур между твоей кожей и воздухом там, где должна была быть другая кожа. Его молчание – это оглушительный контрапункт к тем ночным разговорам, которые когда-то заполняли эту комнату. Ты поворачиваешься на бок, спиной к нему, и чувствуешь его дыхание на своей шее. Это не дыхание, это просто сквозняк памяти, но от него по коже бегут мурашки. Ты натягиваешь одеяло до самого подбородка, будто оно может защитить тебя от того, что уже находится внутри твоей головы.


Призраки прошлого – это не гости. Они хозяева. Это ты у них в гостях, в своей собственной жизни. Они не приходят и не уходят. Они здесь всегда. Ты просыпаешься посреди ночи от внезапного чувства тревоги. Сердце колотится, как пойманная птица. Ты не видел кошмара. Ты просто на долю секунды, в тумане между сном и явью, протянул руку, чтобы коснуться другого человека. И твоя рука провалилась в ледяную пустоту. Этот момент – момент осознания – страшнее любого монстра под кроватью. Потому что монстр здесь, в кровати. И этот монстр – память. Не просто воспоминание, а живое, дышащее, активное ощущение утраты.


Ты думаешь, ты один? Посмотри внимательнее. Вот призрак ее смеха, который сидит в кресле в углу. Он не смеется вслух, он просто напоминает тебе, как звучал тот смех, который мог заставить тебя улыбнуться даже в самый паршивый день. Вот призрак его привычки разбрасывать вещи, и ты до сих пор, заходя в комнату, внутренне готовишься споткнуться о ботинки, которых там давно нет. Вот призрак запаха ее духов, который ты вдруг улавливаешь на улице на случайной прохожей, и на секунду у тебя перехватывает дыхание, мир теряет фокус, и ты стоишь посреди тротуара, как оглушенный, пока тебя не толкает в спину поток равнодушных людей. Это не просто воспоминания. Это сенсорные мины, которые ты сам разбросал по всему ландшафту своей жизни и на которые теперь постоянно подрываешься.


Твоя постель – это эпицентр. Это штаб-квартира призраков. Здесь они особенно сильны. Здесь ты наиболее уязвим. Днем ты можешь заглушить их шепот шумом работы, гулом города, бессмысленными разговорами. Но ночью, в тишине, их голоса становятся оглушительными. Это призрак спора, который вы так и не закончили. Он сидит на краю кровати и повторяет тебе твои же слова, твои обвинения, ее оправдания. Он заставляет тебя снова и снова прокручивать этот диалог, искать другие реплики, другой исход. Но исхода нет. Есть только бесконечный повтор, пытка незавершенностью.


А рядом с ним – призрак нежности. Он самый жестокий из всех. Он не говорит ни слова. Он просто напоминает тебе ощущение ее руки в твоей. Он напоминает, как она спала, положив голову тебе на плечо. Он напоминает, как ты утыкался носом в ее волосы и чувствовал себя дома. Этот призрак не кричит. Он убивает молча. Он просто показывает тебе то, что ты потерял, и оставляет тебя наедине с этой дырой в груди, дырой, идеально повторяющей контуры другого человека.


Ты пытался бороться. О, как ты пытался. Ты сменил постельное белье. Ты купил новые подушки. Ты даже сделал перестановку, передвинув кровать к другой стене, будто можно обмануть географией собственную память. Ты думаешь, призрак привязан к месту? Он привязан к тебе. Ты можешь сжечь дом, переехать на другой континент, но когда ты ляжешь спать в новой, чужой постели, он ляжет рядом с тобой. Потому что ты носишь его в себе. Он – часть твоего внутреннего интерьера. Он – главный экспонат в музее твоей личной катастрофы.


И самое страшное – ты привык. Ты заключил с ними перемирие. Ты больше не пытаешься их изгнать. Ты научился жить с ними. Ты ведешь с ними молчаливые диалоги. Ты едешь в машине, играет песня – «ваша» песня – и ты не переключаешь радио. Ты слушаешь. И рядом с тобой, на пассажирском сиденье, сидит призрак и подпевает. И ты почти видишь, как она откидывает голову назад и смеется. И на долю секунды тебе кажется, что все как раньше. А потом песня заканчивается, и тишина бьет по ушам, как пощечина. И ты снова один. Но ты сам выбрал эту пытку. Потому что эта фантомная боль – единственное, что у тебя осталось. Это доказательство того, что все это было на самом деле.


Эти призраки не просто живут с тобой. Они управляют тобой. Они стали твоими цензорами, твоими охранниками. Они стоят на страже у ворот твоей крепости и отгоняют любого, кто пытается подойти слишком близко. Появляется новый человек. Кто-то, кто смотрит на тебя с интересом. Кто-то живой, теплый, настоящий. И что ты делаешь? Ты приглашаешь его в свою жизнь. Но ты не знакомишь его с собой. Ты знакомишь его со своими призраками.


Он садится напротив тебя в кафе, и между вами незримо сидит твой призрак. Новый человек смеется, а ты невольно сравниваешь его смех со смехом призрака. И, конечно же, он проигрывает. У призрака смех был звонче, искреннее, роднее. Новый человек рассказывает историю, а ты думаешь: «А вот она бы рассказала это смешнее». Он задает тебе вопрос, а ты отвечаешь ему так, как ответил бы призраку. Ты ведешь диалог не с тем, кто перед тобой. Ты продолжаешь свой бесконечный разговор с прошлым, а живой человек напротив – лишь суррогат, статист, которому ты дал реплику в своем внутреннем спектакле.


Ты приводишь его домой. В тот самый дом, где в каждом углу сидит по призраку. Он смотрит на твои книги, а призрак шепчет тебе на ухо: «Помнишь, эту мы читали вместе вслух? Он бы точно не понял ее». Он хвалит твой вкус в музыке, а призрак усмехается: «Он просто поддакивает. Он не чувствует эту музыку так, как чувствовали мы». Каждый комплимент, каждое доброе слово, каждый жест нового человека проходит через фильтр твоего прошлого. Ты не видишь живого человека. Ты видишь лишь его отличия от призрака. Ты ищешь не точки соприкосновения, а точки несовпадения. И ты всегда их находишь. Потому что ты их ищешь.


И вот наступает самый страшный момент. Ты приводишь его в свою постель. В святая святых, в тронный зал твоих призраков. И вот вы лежите рядом. Живой, теплый человек. И призрак. Он лежит между вами, невидимый и холодный, как лезвие. Он превращает вашу постель в поле для сравнения. Ты прикасаешься к новой коже и вспоминаешь другую. Ты целуешь новые губы и помнишь вкус других. Ты слышишь новое дыхание рядом и сравниваешь его ритм с тем, который ты знал наизусть.


Новый человек чувствует это. Он может не понимать, что происходит, но он чувствует холод. Он чувствует твою отстраненность. Он чувствует, что ты не здесь. Твое тело здесь, но твой разум, твоя душа – они где-то далеко, в другой комнате, в другом времени, с другим человеком. Он пытается пробиться к тебе, он говорит что-то, он обнимает тебя крепче. Но он обнимает не тебя. Он обнимает памятник. Он пытается согреть камень. И он чувствует, как твое тело напрягается. Ты терпишь его прикосновения, но не отвечаешь на них. Ты позволяешь ему быть рядом, но не впускаешь его внутрь. Потому что впустить его – значит предать своего призрака.


И в этом главный секрет. Ты не жертва этих призраков. Ты их хранитель. Ты их жрец. Ты поддерживаешь их жизнь своим вниманием, своей памятью, своей верностью. Твоя верность мертвецу – это твоя главная добродетель и твое главное проклятие. Ты превратил свою любовь, которая умерла, в культ. И ты – верховный жрец этого культа. Ты приносишь в жертву этому мертвому божеству каждого нового человека, который встречается на твоем пути. Ты проводишь ритуальное заклание его надежд на алтаре твоей памяти.


Почему ты это делаешь? Из страха. Но не только. Есть в этом и что-то еще. Гордыня. Ты построил из своей прошлой любви такой грандиозный мавзолей, что теперь любая новая, живая симпатия кажется рядом с ним жалкой лачугой. Твоя прошлая боль стала мерилом значимости. «Раз мне было так больно, значит, это была великая любовь». И ты держишься за эту боль, потому что она подтверждает масштаб твоей потери. Отказаться от боли, отпустить призрака – значит признать, что это была просто история. Одна из многих. Может, важная, может, красивая, но закончившаяся. А признать это – значит обесценить свои страдания. Значит, ты страдал зря. А это для твоей гордости невыносимо. Проще продолжать жить в склепе, убеждая себя, что это – собор.


Призрак прошлого – это твое алиби. Это идеальное оправдание твоего бездействия и твоего страха. «Я не могу начать новые отношения, потому что я все еще не отошел от прошлых». Как благородно это звучит. Как трагично. Ты почти герой романа. Но это ложь. Ты не начинаешь новые отношения, потому что боишься. Ты боишься, что они тоже закончатся болью. Или, что еще страшнее, ты боишься, что они окажутся лучше. Что новый человек окажется добрее, умнее, надежнее. Что с ним тебе будет спокойнее и счастливее. И что тогда? Тогда рухнет весь твой миф о единственной, неповторимой любви. Тогда окажется, что ты годами охранял не сокровище, а просто пустую гробницу. Тогда окажется, что ты потратил лучшие годы своей жизни на служение тени, в то время как рядом проходила настоящая, солнечная жизнь. Этот страх – страх оказаться неправым, страх признать собственную ошибку – парализует тебя сильнее, чем страх новой боли.


Так что ты делаешь? Ты устраиваешь для каждого нового претендента экзамен, который невозможно сдать. Ты сравниваешь его не с реальным человеком из прошлого, а с его идеализированной, отретушированной призрачной версией. Ты ведь не помнишь, как она храпела. Ты не помнишь, как он часами дулся из-за ерунды. Ты не помнишь скучные вечера, глупые ссоры, моменты раздражения и разочарования. Память – искусный монтажер. Она вырезала все неудачные дубли и склеила из лучших моментов идеальный трейлер несуществующего фильма. И ты показываешь этот трейлер каждому новому знакомому и говоришь: «Видишь? Вот планка. Сможешь так же? Нет? Ну, извини. Следующий». Но следующего не будет. Потому что никто не может соревноваться с призраком. Призрак не потеет, не стареет, не ошибается, не разочаровывает. Он идеален. Он мертв.


Твои призраки диктуют тебе твое поведение. Они превратили тебя в археолога. Ты копаешься в руинах своего прошлого, бережно очищаешь кисточкой каждый черепок разбитой чашки, каталогизируешь каждую мелочь. Вот старая фотография. Ты смотришь на нее часами, пытаясь вернуться в тот момент, воскресить его. Ты не живешь. Ты занимаешься реконструкцией. Твоя жизнь – это исторический фестиваль, посвященный одному-единственному событию.


Призраки влияют на твою речь. Ты постоянно говоришь «мы». «Мы любили этот фильм», «Мы всегда ездили туда в отпуск». Даже если ты говоришь о себе в настоящем времени, прошлое просачивается. Ты ловишь себя на этом, поправляешься, говоришь «я». Но это звучит фальшиво. Потому что твое «я» давно раскололось. Есть «я» из прошлого, которое было частью «мы», и есть «я» из настоящего, которое является лишь тенью того, прежнего «я».


Призраки прошлого – это твои собутыльники. Ты открываешь бутылку вина вечером, наливаешь один бокал. Но пьешь ты не один. Ты пьешь со своими воспоминаниями. Ты поднимаешь тост за то, чего больше нет. Ты разговариваешь с пустым стулом напротив. Ты смеешься шуткам, которые никто больше не поймет. И в этом пьяном тумане тебе на мгновение кажется, что они снова здесь. Что все хорошо. А потом ты трезвеешь. И пустота возвращается, еще более гулкая и холодная, чем прежде.


Они в твоей постели, они за твоим столом, они в твоей машине. Они в твоей голове. Они стали фильтром, через который ты смотришь на мир. Ты видишь счастливую пару на улице и не радуешься за них. Ты видишь в них лишь призраков самих себя из будущего. «Наивные, – шепчет твой внутренний циник, вскормленный призраками. – Они еще не знают, чем все это кончится». Ты стал пророком чужих несчастий, потому что это единственный способ оправдать свое собственное. Если все обречены, значит, твоя катастрофа – не твоя вина. Это просто закон природы.


Но что, если это не так? Что, если твой случай – не правило, а исключение? Что, если счастье возможно? Эта мысль для тебя невыносима. Она – угроза всему твоему миропорядку. Она – ересь в религии твоего страдания. И твои призраки – инквизиторы, которые сжигают любую такую мысль на костре твоей памяти. «Помнишь боль? – шепчут они. – Хочешь еще раз?»


Ты превратил свою постель, место для любви, отдыха и уязвимости, в мемориал. В алтарь. Каждую ночь ты ложишься на этот холодный каменный алтарь и приносишь себя в жертву своему прошлому. Ты отдаешь ему свой сон, свое спокойствие, свое будущее. Ты думаешь, это верность. Но это не верность. Это трусость. Верность живому требует смелости. Верность мертвому требует лишь упрямства.


И вот ты лежишь в своей переполненной пустотой постели. Рядом с тобой призрак несбывшихся планов. Призрак детей, которые так и не родились. Призрак старости, которую вы должны были встретить вместе. Призрак обещаний, которые были даны и нарушены. Вся эта призрачная армия лежит с тобой под одним одеялом. И ты чувствуешь, как они высасывают из тебя жизнь. Не быстро и жестоко, а медленно, капля за каплей. Они питаются твоей энергией, твоим временем, твоими возможностями. Они – идеальные паразиты. Они убивают своего носителя, но делают это так медленно, что он успевает к ним привыкнуть и даже полюбить их.


Когда-то ты пытался спать на диване. В другой комнате. Ты думал, что сбежишь. Но они пришли за тобой. Потому что они живут не в спальне. Они живут в тебе. Ты можешь спать на полу в коридоре, но стоит тебе закрыть глаза, как они устроятся рядом на невидимых подушках. Побег невозможен. Потому что ты бежишь от самого себя.


Что же делать? Признать, что они есть. Перестать делать вид, что твоя постель пуста. Посмотреть им в лицо. Назвать каждого по имени. Вот ты, призрак моего страха. Вот ты, призрак моей вины. Вот ты, призрак моей гордыни. Вот ты, призрак моей идеализированной памяти. Перестать быть их рабом и стать их тюремщиком. Но это лишь полдела. Потому что даже в тюрьме они будут продолжать говорить с тобой через стену.


Настоящий выход только один. И он ужасен. Он требует не борьбы, а прощания. Не изгнания, а похорон. Но на этот раз настоящих. Не тех, первых, истеричных похорон, где ты хоронил надежду. А вторых, осознанных, где ты хоронишь само прошлое. Признать, что человек, которого ты любил, был просто человеком, а не божеством. Признать, что история, которая у вас была, была просто историей, а не священным писанием. Признать, что она закончилась. Точка. Не многоточие, не запятая. Точка.


А это значит – остаться в абсолютной тишине. Это значит – выгнать из своей постели всех. И призраков, и воспоминания, и фантомы. И остаться по-настоящему одному. В звенящей, оглушительной пустоте. И это самый страшный момент. Потому что пока в твоей постели были призраки, ты не был один. Ты был с прошлым. А теперь, если ты их прогонишь, у тебя не останется ничего. Ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Только точка «ноль». И стоять в этой точке невыносимо страшно.


Именно поэтому ты этого не делаешь. Ты предпочитаешь привычную, уютную пытку в компании своих призраков. Они – твои старые знакомые. Их шепот тебе привычен. Их холод стал для тебя нормой. А тишина и тепло настоящей, живой близости – это нечто чужое, новое, опасное. Ты боишься не одиночества. Ты давно не один, ты живешь в общежитии для привидений. Ты боишься пустоты. Той самой пустоты, из которой может родиться что-то новое.


Так и лежишь. Ночь за ночью. В своей холодной постели, которая стала твоим персональным склепом. Ты сам себе фараон и сам себе жрец, охраняющий свою гробницу. Ты окружен призраками, как армией. И эта армия защищает тебя от самой страшной угрозы на свете. От жизни. Она ходит где-то там, за стенами твоей спальни. Она смеется, плачет, любит, ошибается. Но она не может к тебе пробиться. Твои призраки стоят на страже. Они – твои верные телохранители. Они охраняют твой покой. Покой мертвеца. Они лежат в твоей постели. Они спят в твоей голове. Они едят за твоим столом. Посмотри внимательнее. Тот, кого ты видишь в зеркале – ты уверен, что это ты? Или это просто еще один призрак? Призрак человека, которым ты когда-то был.

## Глава 3. Призраки прошлого в твоей постели

Одиночество. Какое чистое, гордое, выточенное из ледяной глыбы слово. Ты произносишь его про себя, и оно звучит как декларация независимости. Ты не один. Ты одинок. В этом есть стать, есть драма, есть поза. Одинокий волк. Одинокий странник. Одинокий герой, который оставил мир позади, потому что разочаровался в нем. Ты построил вокруг этого слова целую философию, возвел его в ранг добродетели. Ты говоришь: «Мне хорошо одному». Ты говоришь: «Я самодостаточен». Ты говоришь: «Я выбираю одиночество». Ты лжешь. Ты лжешь себе так отчаянно и так давно, что уже сам почти поверил в эту ложь. Но давай сорвем с этого слова его бархатные, траурные одежды и посмотрим, что под ними. Под ними не свобода. Под ними – страх. Под ними не выбор. Под ними – приговор, который ты сам себе вынес и сам приводишь в исполнение. Твое одиночество – это не башня из слоновой кости, откуда ты с мудрой усмешкой наблюдаешь за суетой мира. Это карцер. Обитый войлоком твоих же страхов, чтобы ты не разбил себе голову о стены в приступе отчаяния. Ты выбрал не одиночество. Ты выбрал изоляцию. Ты завернулся в нее, как в саван, и делаешь вид, что это королевская мантия.


Ты превратил свою жизнь в идеально охраняемый объект. Твой дом – это не дом, это бункер. В нем все на своих местах. Идеальный порядок. Порядок морга. Каждая вещь имеет свое единственное, утвержденное уставом место. Здесь нет случайных предметов, которые мог бы оставить другой человек. Нет дурацкой кружки с чужим именем, нет забытого шарфа на вешалке, нет второго тюбика зубной пасты в ванной. Твое пространство стерильно. Оно очищено от любых следов чужой жизни, от любых доказательств того, что кто-то может делить с тобой твое бытие. Ты думаешь, это комфорт? Нет, это протокол безопасности. Ты устранил все переменные, все потенциальные источники хаоса. Но вместе с хаосом ты устранил и жизнь. Жизнь – это всегда немного беспорядка. Это чашка, оставленная не там. Это спор о том, чей плейлист сегодня будет играть. Это компромисс по поводу температуры в комнате. А у тебя идеальная температура. Идеальная тишина. Идеальная, удушающая пустота.


Ты стал мастером защиты. Твоя психика превратилась в сложнейшую систему противоракетной обороны. Каждый новый человек, появляющийся на горизонте, немедленно захватывается радарами. «Обнаружен неопознанный объект». И начинается анализ. Ты сканируешь его слова, ища в них скрытый смысл, двойное дно, признаки будущей лжи. Он делает комплимент. Система оповещения кричит: «Внимание! Попытка манипуляции! Расчетная цель: снижение бдительности». Он делится чем-то личным. Сирены воют: «Опасность! Вербовка в доверие! Вероятность последующего использования информации против вас – девяносто семь процентов». Он проявляет симпатию. Это красная тревога. Все системы переходят в боевой режим. Ты возводишь дополнительные эшелоны обороны: холодный взгляд, саркастическая шутка, демонстративное безразличие. Ты наносишь превентивный удар, чтобы сбить его на подлете, пока он не приблизился на опасное расстояние. Ты говоришь что-то вроде: «Я сложный человек» или «Я не ищу ничего серьезного». Ты делаешь это с видом трагического героя, который вынужден оберегать других от своей тьмы. Какое благородство. Какая ложь. Ты оберегаешь не его. Ты оберегаешь свою тюрьму от свежего воздуха. Ты боишься не ранить его. Ты боишься, что он может ранить тебя. Или, что еще страшнее, – исцелить.