Роман Некрасов
Слабость сильных женщин

Распаковка памяти

Три дня Марина перешагивала через серую, чуть помятую коробку, стоявшую у двери, словно через нечто случайное. Казалось, курьер ошибся адресом, и это не к ней. Сначала спешила, потом боялась – вот что мешало ей распаковать ее.

Серая, чуть помятая, с бумажной биркой. Отправитель: ГУ Детский дом №14, Воронежская обл. Никаких комментариев, лишь штамп: «Архив. Лично».

Больше десяти лет она жила в Москве, не звонила никому из прошлой жизни. Ни писем, ни звонков – Марина даже не знала, жив ли кто-то из тех, с кем она делила стены интерната, или захотел бы с ней говорить.

На четвертый день кот уселся прямо на коробку, словно говоря: «Хватит бегать вокруг». Марина подошла, провела пальцем по ребру. Картон оказался неожиданно теплым.

Вечером, принеся коробку на кухонный стол, Марина налила себе чай и выключила телефон. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тикающими часами и слабым шумом дождя за окном.

Первым, что она достала, был конверт. Старый, пожелтевший. Почерк был узнаваем до боли.

«Марине Самохиной. Если когда-нибудь захочешь вспомнить.»

Подпись: Зинаида Сергеевна.

У Марины пересохло во рту. Зинаида Сергеевна, воспитательница, не была самой ласковой или доброй, но всегда оставалась честной. Она мыла полы, держала всех в строгости и… однажды, когда Марина испачкала платье на утреннике, выстирала его ночью вручную. Никому не рассказала, просто молча повесила на батарею.

Марина положила письмо рядом. Пока не открыла.

Далее лежала кучка маленьких, размытых фотографий. Ее группа: девять детей в одинаковых трикотажных кофтах, со спешно подстриженными челками, глаза – словно точки. На одной из них – Марина, пятая слева, держит вырезанного из картона зайца. Она сразу вспомнила: это был утренник, а зайца она потом вырезала сама – ножницами с тупыми краями.

Под фото лежал пластмассовый кулон. Сердечко. Пустое внутри. Марина снова села, вцепившись в стул.

Она думала, что это потеряла. Ей тогда было восемь. Кулон кто-то украл – прямо из ящика. Марина плакала, искала, но никому не сказала. Знала: в интернате это бесполезно. Здесь считалось, что ничего твоего нет. Все общее. Всё – чье-то вчера, сегодня и завтра.

А кулон был от матери. Единственное, что оставили при ней, когда ту увезли в реабилитационный центр. Пластмассовое сердце, пустое, как и обещания.

Марина тихо вздохнула, но не от обиды – от усталости.

Следом лежала вырезка из газеты. Маленькая заметка сообщала: «Учащиеся детдома №14 победили в конкурсе чтецов». Год – 2002. Фамилия – Самохина М.

Она помнила лишь дрожащие руки и то, как Зинаида Сергеевна сжала ее плечо за кулисами:

– Говори четко, девочка. Тебя наконец услышат.

Тогда она не верила, что это правда. Что кто-то может услышать – ее.

На дне коробки лежал дневник – тетрадь в клетку с выцветшей обложкой. Когда Марина открыла ее, ей стало не по себе.

Страницы были написаны ею. Почерком наивным, неровным, датированным 2003 годом, она писала письма, которые никогда никому не отсылала.

«Дорогая мама, если бы ты знала, как я не люблю манную кашу…»

«Дорогая мама, я подружилась с Таней, но она ушла в другой интернат.»

«Дорогая мама, я сегодня выиграла в чтении. Но никто не пришел.»

Каждое письмо начиналось с «Дорогая мама». И каждое заканчивалось одинаково: «Я все равно тебя жду.»

Марина закрыла дневник. Слёзы пошли не рывками, а тяжело, медленно. Не от жалости к себе, а от молчащей боли, что все еще жила в ней.

Кот пришел и прыгнул на колени. Марина гладила его, пока не утихла, не успокоилась. Потом взяла письмо от Зинаиды Сергеевны и открыла.

Марина, я не знаю, откроешь ли ты когда-нибудь эту коробку. Мы ее собрали всем этажом. Лена нашла фотографии, Вера вспомнила, где лежал твой кулон, а я нашла дневник – он был за шкафом, весь пыльный.

Мы думали, ты забудешь нас. А потом поняли: может, и надо забыть, чтобы вырасти. Но память – это не приговор. Это инструмент. Если ты это читаешь, значит, ты готова.

Ты была самой тихой. Но внутри у тебя всегда была сила. Мы все это знали.

С любовью, Зинаида.

В комнате стало темно. Чай остыл. Марина сидела среди предметов, словно на раскопках собственной души.

Коробка оказалась не о прошлом, а о ней самой. О той, которую она когда-то оставила там, в восьми годах, и теперь нашла снова.

*****

На следующий день Марина отложила все: не открыла ноутбук, не ответила на сообщения. Клиенты могли подождать, сроки – тоже. Память не терпела отложенного спроса.

Коробка стояла на столе, будто живая. Не просто вещь – предмет, знавший что-то.

Марина снова достала дневник. Перелистывая страницы, читала вслух. Сначала шепотом, потом громче. Голос звучал чужим, будто она читала за другого человека.

«Мама, у Тани теперь красный свитер. Его ей подарили на Новый год. Я притворилась, что мне все равно.»

«Сегодня я уронила поднос. Зинаида Сергеевна не ругала. Просто молчала. Это было хуже, чем крик.»

«Мама, мне снилась ты. Ты была в желтом пальто, а потом ушла, не сказав ни слова.»

Марина листала – и в голове всплывали не только строчки, но и звуки.

Треск лампы в спальне. Шорохи матрасов. Кто-то плачет на нижней койке. Кто-то шепчет: «Спишь?» И фантомный девчачий, шустрый голос:

– Маринка, ты чего такая серьезная?

– Все равно тебе не поверят.

Она вспомнила Таню. Рыжая, живая, вечный мотор. Однажды они сбежали с занятий и весь день прятались в подвале. Ели украденные вафли и выдумывали, кем будут: Марина – библиотекарем, Таня – актрисой.

В пятом классе Таню перевели – без объяснений. Просто исчезла.

И после этого Марина стала говорить еще тише.

На дне коробки она нашла еще один конверт – без подписи. Внутри лежал билет на детский спектакль, датированный 2005 годом: 3 ряд, 5 место.

Марина вспомнила этот день. Тогда она репетировала роль деревца в спектакле «Колобок». Никаких слов, просто стояла с зеленой веткой. Но в день выступления ее так и не позвали.

Сказали: мест не хватило.

А билет – был. Он существовал, и кто-то сохранил его, потому что знал: для нее это значило много.

Позже она вышла на улицу – с тетрадью в руках.

Пошла пешком по району, не включая наушники. В голове звучали фразы, куски писем, чужие имена: Таня, Вера, Сережа с заиканием, воспитательница Лена с кругами под глазами.

Все эти люди были где-то в ее прошлом. И никто – в настоящем.

И вдруг в голову пришла мысль: а если они – тоже где-то рядом? Может, кто-то из них идет навстречу, в этом же городе, в этой же тишине, просто не узнает?

Вечером Марина набрала в поиске: «Воронеж. Детский дом №14. Выпуск 2005.»

Результатов было мало: официальный сайт, один форум. В комментариях – пара сообщений пятилетней давности. Одно – от женщины по имени Татьяна Коваль.

Тема: «Ищу друзей из 14-го. Помню Марину Самохину. Девочку-тихоню. Была рядом всегда.»

У Марины все похолодело. Сердце дрогнуло, будто крикнуло: «Я – не выдумка. Я осталась у кого-то в памяти».

Она написала: «Таня. Это я. Марина. Помню наш подвал, с вафлями. Ответь, если увидишь».

И нажала «отправить».

Она не ждала ответа. Но в голове всё переворачивалось. Оказывается, можно вернуться. Не в прошлое – в то чувство, что ты не один был в нем.

Ночью ей снился голос, шепот без лица.

– Ты справилась. Даже если думала, что нет.

Утром – сообщение.

«Маринка! Я реву и ржу одновременно! Ты серьезно?! Как ты? Я думала, ты куда-то совсем исчезла. Пиши. У меня слов нет».

Марина перечитала раз пять. И расплакалась.

Не от боли, а от чувства, что ее кто-то все еще помнит – живую, настоящую, детскую.

В следующие дни она писала Тане каждый вечер. Про свою работу. Про кота. Про коробку. Про письмо. Про то, как не может до сих пор есть манку.

Таня отвечала сразу. Ее слова были как когда-то – резкие, смешные, живые. «А я думала, ты стала важной. А ты все та же, только с ноутбуком и философией».

Марина снова достала дневник.

«Мама, мне не страшно. Просто внутри все как будто стучит. Я хочу знать, что будет дальше. Я хочу знать, кто я».

Эти строки она написала в 2004. А ответ получила – только сейчас.

Ты – та, кто выжила. Та, кто вырос. Та, кто пишет письма, даже если не знает, дойдут ли они.

И та, кого запомнили. Значит, ты была важной.

Кот прыгнул на подоконник и уставился на дождь. Марина смотрела на него – и чувствовала странное облегчение. Будто огромный мешок с камнями внутри нее кто-то распаковал.

И оказалось: в нем не только боль. А еще – кусочки любви, признания, заботы. Пусть и хранящейся по ящикам чужих шкафов.

*****

Марина не спала вторую ночь подряд. Не от тревоги – от смешения чувств. Казалось, прошлое, которое она всю жизнь прятала в самый дальний ящик, вдруг начало… отзываться.

Не болью, не страхом, а голосами, лицами, воспоминаниями, которые перестали быть ядом – и стали почвой.

Таня прислала фотографию. Она была в спортивной куртке, с короткой стрижкой и тем же лукавым прищуром. Позади – книжные полки.

«Библиотекарь. Сбылась твоя мечта, Тихоня».

Марина рассмеялась. Отправила ей снимок своего рабочего стола, где ноутбук соседствовал с чашкой чая и разбросанными записками.

«Пишу. Не библиотекарь, но рядом».

Они стали переписываться каждый вечер. Про жизнь. Про мужей (у Тани был бывший, у Марины – их отсутствие). Про одиночество, которое на двоих оказалось легче.

И чем больше Марина делилась, тем больше разжималось внутри. Будто в груди стояла дверь, запертая с восьми лет, и Таня – даже не стараясь – тихо вытаскивала ключи.

В один из вечеров Таня спросила:

– А ты бы вернулась туда? В интернат?

Марина замерла.

– Не знаю.

– Страшно?

– Не хочется разрушать, как оно осталось в голове.

– А может, наоборот. Собрать.

Она не отвечала, но уже через два дня оформила билеты.

Воронеж. Осень. Листья вьются по перрону. Рюкзак за спиной. Дневник в сумке.

Она не ехала к кому-то. Она ехала к себе.

Детдом стоял на том же месте: желтое здание, облупленные ступени, табличка, перекошенная от времени.

Марина постояла немного. Потом зашла. Ее никто не остановил.

Внутри – тишина. Запах тот же: варёной капусты, пыли, воска.

На втором этаже – коридор. Узкий, длинный. Справа – комната №12. Там они спали. Слева – игровая, где дрались за куклы, рисовали, мечтали.

Марина постучала в кабинет с табличкой «Архив». Открыла женщина лет пятидесяти, в очках и сером свитере.

– Простите, я… была здесь. Марина Самохина.

– Самохина? Подожди… – женщина посмотрела в угол, улыбнулась. – Ты из-за коробки?

Марина кивнула. «Спасибо, что ее собрали».

– Это была идея Зинаиды. Она говорила: «У каждого ребенка должно быть что-то свое. Даже если только память».

Женщина отвела ее в старую спальню. Там теперь были младшие. Но кровати стояли по-прежнему. Третья от окна – когда-то была ее.

Марина подошла, провела пальцем по перекладине. В голове – вдруг вспышка: Таня, сидит рядом, держит за руку. Когда снимали швы после падения, Марина не плакала. Просто смотрела на Таню – и было не так больно.

В тот день Марина прошла весь интернат. Побывала в кладовке, где пряталась, когда плакала. В библиотеке, где прочитала первую книгу до конца. На кухне, где впервые сама намазала хлеб маслом.

И везде – не боль. А что-то тёплое. Как будто все кусочки жизни, которые она отвергала, теперь хотели вернуться.

Позже она поехала на кладбище. Адрес был в письме. Там, у старого забора, среди тихих деревьев, стояла табличка: Зинаида Сергеевна. Без эпитафий. Просто имя.

Могила Зинаиды Сергеевны – вторая слева. Простая табличка. Цветы – завядшие.

Марина села рядом. Достала из рюкзака тетрадь. И положила ее на плиту.

– Это – мне от вас. А это – вам от меня.

В кармане – записка, которую она написала в поезде.

«Вы дали мне тишину, в которой я услышала себя. Спасибо».

Когда она вернулась в Москву, коробка стояла на полке. Не как груз, а как якорь. Она не трогала ее каждый день. Но знала: внутри – доказательство, что все было не зря.

Прошло три недели.

Однажды вечером Марина читала письма читателей на Дзене. Среди них – новое сообщение.

«Марина. Меня зовут Вера. Я работала в 14-м детдоме. Я читала ваш рассказ. Я плакала. Спасибо, что написали. Я хранила ваш кулон. Надеялась, что вы вернетесь».

Марина ответила сразу. Не просто как взрослый человек – как та девочка, которая наконец вернулась, чтобы сказать: «Спасибо».

Кот спал на подоконнике. За окном шел дождь. Марина достала чистую тетрадь.

На первой странице написала:

«Прошлое – не приговор. Это то, что спасает тебя, когда ты наконец перестаёшь от него бежать».

Она улыбнулась.

И начала писать.

Зеркало тети Зины

Когда позвонил нотариус, Марина сразу решила, что это ошибка. Она никак не могла вспомнить Зинаиду Егоровну Самошину, хотя мужчина спокойно произнес: «Вы указаны в завещании».

«Кто это?» – переспросила Марина.

«Ваша тетя. По материнской линии».

Марина с трудом припомнила. Тетя Зина – странная, с вечным прищуром, всегда в вязаном жилете, будто мерзла даже летом. Когда Марина была подростком, мама пару раз возила ее в гости в Вышний Волочек. Дом старый, пол скрипит, везде сухие травы в банках. А Зина сидела на табурете и говорила фразы вроде: «Ты говоришь одно, а думаешь – другое. Не честно, Маринушка».

Марина перестала туда ездить после одиннадцатого класса. Мама не настаивала. Тетя Зина вроде не обижалась. Просто писала открытки: «Держись ближе к себе» или «Зеркала терпеть не могут лжи».

Теперь Зина умерла. А Марине осталась ее квартира.

***

Ключи были старомодные – длинные, тяжелые, с круглыми зубцами. Дом стоял на своем месте, облупленный фасад, балкон с облезлыми перилами. Внутри пахло пылью, сушеными яблоками и забытьем.

Марина шла по коридору, автоматически отключая воспоминания: комната, где они пили липовый чай; кухня, где на окне сидел кот; ванная с занавеской в мелкий цветок.

И зеркало.

Марина остановилась. Оно висело на той же стене, в деревянной раме с узорами. Резьба – будто переплетенные цветы и лица. Стекло – темное, мутное, но гладкое. Не пыльное – чистое, словно за ним ухаживали до самого конца.

Марина посмотрела на себя. Отражение показалось чуть иным – тусклее, глубже. Вроде все на месте: волосы, глаза, шарф. Но в зрачках – что-то неуловимое, тревожное.

«Наверное, просто от усталости. Или от старого света», – убеждала она себя.

Марина провела в квартире почти весь день – разбирала старые вещи, документы, коробки с сушеной ромашкой, фотографии, книги по травам. Зеркало не трогала.

Только вечером, уже собравшись уходить, подошла к нему еще раз. В отражении – ее силуэт. И… мать.

Марина резко обернулась. Пусто.

Она снова посмотрела в зеркало. Мать стояла на кухне – молодая, как в ее юности. В халате. Повернулась – лицо уставшее, глаза напряженные.

«Хватит меня учить!» – резко сказала Марина.

И снова обернулась – реальность была тиха. Никого. Но отражение продолжало свою сцену. Мать покачнулась. Губы дрогнули. Она подняла руку, будто хотела что-то сказать – и замерла.

Марина смотрела, не мигая. Это не было воспоминанием. Она никогда не говорила этой фразы вслух. Никогда так не кричала на мать. Она думала так. Много раз. Но всегда молчала, глотала, делала вид, что «все нормально».

«Что за…» – прошептала она.

Зеркало снова стало обычным. Только она – растерянная, с застывшим лицом.

Ночью ей снился голос. Не Зины. Не матери. Свой собственный – но чужой, холодный:

«Ты это сделала. Просто не вслух».

***

На следующий день она вернулась. Не могла не вернуться. Сказала себе, что «надо доделать с документами», но руки сразу потянулись к зеркалу.

«Покажи, – прошептала она. – Это была игра? Сон?»

Зеркало не ответило.

Марина зажгла свет, встала напротив. Через секунду – вспышка. На этот раз – она с подругой. Разговор на кухне. Подруга плачет, говорит о предательстве. В жизни Марина просто слушала, кивала, а потом свернула тему – ей было не до чужих драм.

Но в отражении – она смотрит в телефон. Говорит:

«Перестань раздувать. Ты и так все знала».

Марина вздрогнула. Внутри – будто удар под дых. Она никогда не произносила это вслух. Но тогда именно так и думала.

Зеркало снова потемнело. Она чувствовала себя разоблаченной.

Вечером позвонила мать.

«Ты звонишь? Все в порядке?»

«Да, мам. Я… тут была в квартире Зины».

Пауза.

«Странная она была, да?» – сказала мать. – «Но честная. Как рентген. Всех насквозь».

Марина смотрела на выключенный экран зеркала.

«Да, мам. Именно так».

***

На третий день зеркало снова «ожило» без ее запроса. На этот раз – сцены повторялись, как навязчивый цикл: сначала ссора с матерью, потом с подругой, затем снова мать, снова подруга.

Она заметила: ее отражение в этих сценах чуть жестче, чем было на самом деле. Как будто зеркало не врет, но и не показывает один к одному. Оно отражает внутреннюю интонацию, а не то, что слышно наружу.

«Ты проецируешь», – сказала она зеркалу. – «Я просто уставшая. Мне все кажется».

Но зеркало продолжало крутить сцены. Все громче, ближе, эмоциональнее.

Марина села напротив. И впервые – не отвернулась.

***

Зеркало не замолкало. Каждое утро – новый эпизод. Не кошмары, не призраки – жизнь, которую Марина жила, но не замечала. Или делала вид, что «все в порядке».

Иногда оно запускалось, как только она подходила. Иногда – само, без приглашения. Словно выбирало, что нужно показать сегодня.

Вот – она стоит в кафе. Напротив – Вика, ее подруга с универа. Марина слушает, кивает. Вроде бы даже улыбается. Но в отражении – все иначе. Улыбка сквозь зубы. Взгляд – скучающий. Ответ – отстраненный.

«Ну, если ты так считаешь», – говорит она.

В отражении – голос сдержанный, холодный. Словно: «мне все равно».

В реальности она не помнила этого как конфликт. Но после той встречи Вика перестала писать. Совсем.

«Это не честно, – прошептала Марина. – Я же старалась…»

Но зеркало продолжало крутить. Тот же момент – снова. И снова.

***

Потом был эпизод с бывшим. Он стоял в прихожей. Чемодан, куртка в руке, заминка у двери.

«Я больше не понимаю, зачем мы вместе», – сказал он.

«Иди», – бросила Марина.

В ее памяти – она гордо отпустила его. В отражении – угол губ дрогнул. Она сжала пальцы в кулак. Хотела сказать что-то другое. Но не сказала.

Зеркало, как кинокамера, показывало не только действие, но и сдержанное, подавленное чувство. И именно это – было больнее всего.

«Зачем ты это делаешь?» – спросила она у зеркала.

Ответа не было. Только сцена – снова.

***

Сначала Марина спорила.

«Я не обязана быть идеальной».

«Я имела право злиться».

«Это уже прошло».

Но на третий день после особенно тяжелого эпизода – она заметила, что звонит матери первой. И не по расписанию. А просто – чтобы спросить, как прошел день.

Мать удивилась. Потом – расслабилась. Голос стал мягче.

«Я думала, ты обижаешься на меня».

«За что?»

«Не знаю. Иногда ты молчишь – и мне кажется, что ты далеко».

Марина замолчала. Она вспомнила сцену из зеркала, где они сидят за столом, и мать говорит:

«Помнишь тетю Зину? Она говорила – все, что ты не сказала, потом станет эхом в других людях».

***

Через неделю Марина написала Вике. Без объяснений. Без драм.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.