# Пансионат

Валерий Карибьян

Мистический детективный хоррор с курортной атмосферой затягивает Вадима Гранина и его любимую женщину Алёну в круговорот паранормального квеста. Одна давняя история неожиданным образом всплывает из глубины 1980-х, когда в пансионате Изумрудная роща происходят странные метаморфозы. Гранин вынужден задержаться в родном городе детства, чтобы пролить свет на событие, участники которого были вовлечены в порочную практику насилия и связаны с нераскрытым исчезновением

## Глава 1. Изумрудная роща

1

Финальный аккорд очередного визита на малую родину планировал отыграться ранним завтраком с Алёной в прибрежном кафе, в тени высокой пальмы с развесистыми и острыми, как ножи, листьями. («Я стою здесь дольше, чем ты живешь на земле».) А перед отъездом в аэропорт мы собирались провести остаток неумолимо таящего времени у моря, на пляже с мелкой галькой, приятно щекочущей стопы, греясь в лучах солнца, которого месяцами не хватает в Москве.

Настроение стало поигрывать минорными нотками еще накануне. Последний день в путешествиях всегда грустный — выход из состояния эйфории и беспечности в суровую реальность житейской прозы. Но вскоре беспощадная рутина подхватит тебя волной и в людском потоке суматошного метрополитена вынесет прочь от свежих курортных впечатлений, и предательское чувство конца морской идиллии быстро отвалится, как хвост у ящерицы, который однажды вырастет снова.

Так я привычно думал, но никуда не уехал. Происшествие, случившееся последней (как предполагалось, или крайней, если хотите) ночью в номере местного пансионата, названного «Изумрудной рощей» потому, что основное здание пряталось в характерных красках пышных зарослей по другую сторону автомобильной дороги (мое при этом развернулось на прибрежной части отдельным корпусом №6), вынудило меня задержаться в родном городе детства, вызывающем противоречивые чувства и нежелательные воспоминания, дольше запланированного.

2

В старом приморском пансионате мне досталась просторная комната с большой двуспальной кроватью, такая же, какую обычно держали для меня в противоположном крыле. Изношенный временем, но подремонтированный и уютный номер «1010» располагался на последнем этаже прямоугольного здания 1974 года постройки — типовая коробка, отдаленное подобие многоуровневого круизного теплохода (надеюсь, я уловил задумку архитектора). С советских времен в нем оставили неплохо сохранившийся для своих лет ковер, паркет-елочку, отдающий дубовой сыростью, фанерный шкафчик с тумбочкой, сколотой на правом верхнем уголке, и люстру с тремя светильниками, чьи плафоны раскрываются колокольчиками — абсолютно унылая и безвкусная штуковина. Почти всё остальное вне здания обновили на современный манер лет пятнадцать назад, правда, местами настолько халтурно, что обновка, думается, поплохеет быстрее советского аналога.

С балкона открывался роскошный вид на Чёрное море и горы, а посередине этих двух безрезультатно конкурирующих между собой по красоте и величию стихий, гармонично раскинувшихся друг против друга (как их можно сравнивать), тянулась четырехполосная автомобильная дорога — два встречных направления рассекал техраздел с прямоугольными кустами, напоминавшими гробики без крышки (уж так их остригли), и рекламными стендами, на которых мелькала чья-то предвыборно-лукавая физиономия — неизвестная, как обычно, большинству жителей, но, скорее всего, уже победившая без всяких голосований.

На перекрестках и съездах местами вырастали противоречащие обстановке дорожные знаки, а за хитрыми поворотами нередко паслись гайцы, устраивая эффективную засаду. Частные дома, сетевые и локальные мини-маркеты, приземистые отельчики да пара банков вытянулись по обе стороны неровной шеренгой. Более высокие здания громоздились позади, ближе к морю, пестрящему головами-точками плавающих туристов; по блестящей на солнце водной глади медленно скользили катерки, а между ними проносились парусники и безумные скутеры. Узкий тротуар с утра до ночи оккупировали изнуренные туристы с постылыми лицами, тяжело волоча ноги и отмахиваясь от выхлопных газов мчащихся в центр и обратно машин.

Один исследователь «легкости бытия» назвал бы всё это «акустической мерзостью, за которой неминуемо следует мерзость визуальная». Ему виднее, он получил награду за конвенциональный ужас «кровавой гэбни» и вывернутую с фрейдовским препарированием изнанку травмированных персонажей, гонимых приобретенным в детстве сексуальным уродством из одной европейской столицы в другую на фоне архетипичных мифов и легенд. А еще за собачность людей и человечность собаки, у которой Ницше мог бы попросить прощения, как у битой кучером туринской лошади.

Кольцевая клумба единственного поблизости кругового движения, напоминавшая школьный ботанический сад, была усажена десятками видов пальм, цветов и причудливых тропических растений. Если свернуть оттуда вправо, то выйдешь к реке, берущей начало за тысячи метров в заснеженных с ранней осени горах. Река ныряет извилистой лентой под железнодорожный мост и, перед тем как впасть в море, пронзая узкое горлышко, наполняет естественный бассейн почти идеальной круглой формы. На его западном берегу столпилась ржавая портовая техника — молчаливые монстры металла.

3

Прислушиваясь к размеренным волнам и шелесту магнолий, я сидел на балконе со стаканом гранатового сока, купленного по традиции у одного местного старожила на тротуаре, и смаковал ароматную рубиновую жидкость, погрузившись в несвязные размышления. Небо полнилось звездами —«Значит, завтра будет пéкло»,вспомнилась известная с детства примета, согласно которой большое скопление звезд в безоблачном ночном небе предвещало жаркий солнечный день. Признаться, несколько раз эта штука не срабатывала, как и всякие другие приметы. Люди склонны предавать излишнее значение ерунде, тем самым осложняя себе жизнь (или облегчая ее?). А бывает, и другим тоже.

Огромный полный месяц, болтавшийся над морем, казался слабо приколотым к Вселенскому полотну невидимой гигантской кнопкой — вот-вот отвалится и рухнет в ночную воду под натиском медленно, но последовательно нарастающего зюйда.

Близился час ночи. Большинство постояльцев давно разошлись по номерам, и только отдалявшаяся от пансионата парочка лениво брела к выходу в обнимку, над чем-то посмеиваясь. Вскоре они скрылись из виду, нырнув в узкую калитку, и ее скрип донесся до меня бряцаньем расстроенной струны. На улице стало безлюдно.

Глубокий вдох прохладного морского воздуха приятно освежил легкие. Сладко-терпкий гранатовый ручеек неторопливо разливался внутри, провоцируя довольный урчащий звук.

Зайдя в комнату, я оставил балконную дверь открытой, сбросил с себя халат и рухнул в постель.

Едва начал мысленно перебирать яркие моменты, проведенные этим днем с Алёной, как незаметно для себя провалился в сон, распластавшись на животе и утонув щекой в мягкой подушке с щедро накрахмаленной наволочкой, которую подобрал снизу руками.

## Глава 2. Женщина

1

— Пожалуйста, останься еще на пару дней, — говорила она полушепотом, сидя на кровати рядом и покачиваясь, как ленивый метроном.

Я лежал на боку, поглаживал рукой ее спину под шелковой ночной сорочкой и время от времени останавливался подушечкой пальца на выпуклой родинке, которую слегка шевелил, что доставляло мне какое-то детское удовольствие. Она повернула голову в направлении окна и принялась водить расческой по своим каштановым волосам, закрывавшим лицо. Длинные зубцы расчески скользили легко и беспрепятственно, как проходили бы сквозь подтаявшее сливочное масло. Снаружи, очень близко к балкону тонким покрывалом разрастался туман. Шум моря усилился, его подхватил лай неугомонной собаки из частного сектора вдали. Луна светила необычайно ярко, и через штору на ее поверхности без труда проглядывались темные пятна, напоминавшие материки на карте с очерченными контурами.

— Не могу.

— Ты должен остаться. Иногда мне бывает совсем грустно без тебя. Становится так плохо, что хочется плакать. Одиночество бросает мое сознание в пучину безысходности — я тону в ней, захлебываюсь, понимаешь? Пытаюсь выплыть на поверхность, но чьи-то сильные руки толкают меня обратно, топят, хотят убить, и у меня нет сил этому противостоять.

— Ты всегда можешь взять билет и прилететь ко мне. Когда-нибудь все утрясется, просто нужно немного потерпеть. Вещи рано или поздно встанут на свои места.

— Ноонне позволит мне отсюда выбраться. Онне дает мне покоя.

— О ком ты говоришь? Что это значит? — Гладившая спину рука остановилась, задев выпуклую родинку сильнее обычного, но болезненной реакции не последовало.

Ее слова всколыхнули мне сердце, в груди кольнуло невидимой иголкой, будто чьим-то резким и коварным выпадом извне.

—Он. — Последовал ответ странным, изменившимся вдруг голосом. Это «он» несколько раз отозвалось эхом во всех уголках номера, поочередно, и каждая последующая фраза, звонкая, как удар молотка о железо, становилась громче, но стены быстро поглотили заплутавший в них «он-он-он… он-он-он… он-он-о-о-он…».

Я оторвал голову от подушки. Комната вдруг поплыла на моих глазах, а череп неприятно сдавило, как будто его обхватили две незримые, огромные ладони и натужно прессовали с обеих сторон.

— Я сказала, останься, — ее голос прозвучал очень грубо, язвительно, Алёна никогда так со мной не разговаривала.

Вдруг ее волосы, теперь почерневшие, спутанные и грязные, измазанные в какой-то жиже, стали сочиться водой. Ночная сорочка превратилась в сарафан, который мгновенно зашелся пятнами, намок и прилип к телу, просвечивая синеватую кожу с ползущими по всему телу красно-зелеными венами. Соски встали колом и почернели. Она убрала от головы расческу, к которой прилип внушительный клок зацепившихся за гребень волос, и принялась неторопливо поворачиваться ко мне — неестественно, с хрустом костей и скрежетом сухожилий, крутя туловище вокруг своей оси против физиологии. Я отодвинулся к стене и оцепенел. Когда она повернулась верхней частью тела на сто восемьдесят градусов, то передо мной явилось вздутое, усеянное набухающими и пульсирующими язвами лицо с пустыми глазницами.

— Останься! — прокричало создание, обнажив свои гнилые зубы и гнойные десна, оформленные обглоданными губами. Из пальцев — там, где отсутствовали ногти, — вытекала темная густая жидкость. Существо протянуло ко мне вздутые, синюшные руки, выпустив из пасти огромное, длинное подобие червя с физиономией зубатки-мутанта, — червь упал на простыню и начал издавать непередаваемые звуки (нет слов, чтобы описать этот жуткий полустон-полурыгание, а лицо его в разную секунду было человекоподобным). Судорожно извиваясь, червь с каждой очередной конвульсией ударял заостренным хвостом о постель, размазывая по ней слизь и тошнотворно смыкая-размыкая липкие челюсти.

Комнату наполнил дохлый морской смрад.

Ее волосы принялись отслаиваться, и за пару секунд голова женщины, по-прежнему скрученной в пояснице, словно ее пытались выжать после стирки, облысела, а мозг начал усиленно вздыматься, ходить волнами и прорезáться через кожу, разрывая ее посередине хрустящей полоской как тугую застежку гриппера.

Ужасное лицо приобрело черты неизвестного мужчины, как бы замещая собой носителя.

2

Я проснулся. Мерцающие аквамарином цифры электронных часов напротив, на сколотой фанерной тумбочке показывали два часа ночи. Туман за окном стоял пеленой, застыл, как в стоп-кадре на зажеванной пленке старой видеокассеты. С улицы не доносилось ни звука. Луна продолжала ярко светить в номер, и та часть комнаты, где стояла кровать, была такой же различимой, как при включенном ночнике.

Посторонний звук в ванной напряг мои нервы сильнее, в мышцы прыснул адреналин: послышалось, будто кто-то теребит занавеску в душевой и топчется на месте, хлюпая босыми ногами в остатках воды на поверхности шумного поддона.

Я встал с кровати. Двигаясь полубоком, осторожно приблизился к двери в ванную.Кто-товнутри принялся греметь флаконами и топтаться громче прежнего. Взявшись за дверную ручку, но не торопясь ее открывать, я позвал:

— Алёна?

Никто не ответил.

Оно затаилось?— звуки стихли.

Я немного постоял, ничего не произнося и не предпринимая лишних действий, затем повернул круглую прозрачную ручку вправо

(мерзкий скрежет)

и медленно потянул дверь на себя. Приоткрыв ее на несколько сантиметров, я рассмотрел очертания прячущейся за душевой занавеской фигуры женщины. Распахнув дверь шире, я заскочил внутрь и резким движением одернул занавеску, издавшую рваный треск.

Никого за ней не оказалось.

Я закрыл глаза и сделал глубокой вдох. Медленно выдохнул, пытаясь вернуть сердце и разум в стабильное состояние. Открыл кран, несколько раз окатил лицо и шею холодной водой, чтобы взбодриться. Посмотрел в зеркало над раковиной: щеки побледнели, глаза провалились и почернели.

В ту же секунду за моей спиной, из ниоткуда, опять возникла этаженщина!

Я резко обернулся, но она мгновенно испарилась, оставив грязную зловонную лужу воды на том месте, где только что стояла.

Уверенный, что все это мне померещилось, я вернулся в кровать, с головой накрыл себя одеялом и отвернулся к стене, попытавшись уснуть.

«Не разобрать, где правда, а где — сон».

Из ванной снова послышались звуки. О кафельный пол разбился какой-то предмет, отчего мой слух потряс мерзкий, многократный осколочный звон — как будто предмет разбился внутри моей головы, а не в нескольких шагах за стеной. Дверь в ванную распахнулась, и в комнату ворвался до кишок пронизывающий холодом ветер. В следующий миг рядом со мной на матрасе один за другим проявились следы мокрого песка и гальки, точно по кровати ступал невидимый человек. Ветер промчался сквозь комнату с такой быстротой, что оконная занавеска вырвалась на улицу через балконный дверной проем и зависла на какое-то время горизонтально, стрекоча и колыхаясь. Несколько металлических клипс не выдержали, слетели и громко рассыпались на паркет. Затем она медленно опустилась, держась на трех-четырех уцелевших креплениях, и накрыла собой подоконник с белой чугунной батареей.

За окном внизу раздался глухой шлепок.


Я выскочил на балкон, схватился за перила и опасно перегнулся через влажные, мерзлые поручни, стараясь разглядеть дворик перед зданием. На аллее внизу стояла едва различимая человеческая фигура. Когда фигура попятилась и шагнула босыми ногами в пятно света от фонарного столба позади нее, я увидел женщину в тонком сарафане. Странным образом, разом вспыхнувший всеми лампами аллеи экстерьер изменил свой облик: вместо современных клумб, обновленного освещения и свежей брусчатки… на их месте возникли другие — советского оформления.

Я прокричал сверху глупое:

«С вами все в порядке?!»

Она стояла неподвижно, склонив голову и не реагируя на мой окрик. Ее лицо закрывали длинные, взлохмаченные до живота волосы. Руки безвольно прижались к бедрам, а босые ноги сомкнулись вместе на ромбовидной тротуарной плитке советского образца, сильно проросшей травой, как в апокалиптической видеоигре или фильме.

Ничего не ответив, женщина направила палец в сторону моря, затем медленно перевела его на железнодорожное полотно вблизи пляжей и в последний раз — на асфальтовую дорожку под окнами первого этажа, на которой в скрюченной позе и луже крови лицом вниз распластался человек. После этого женщина неторопливо скрылась в темноте аллеи, когда весь свет, за исключением одного тусклого фонаря, погас так же внезапно, как вспыхнул до этого.

3

Я влетел в комнату, схватил со спинки стула брюки и быстро их натянул, чуть не ударившись об угол кровати, но смог удержаться, подобно акробату, опасно балансирующему по тонкому канату на одной ноге. Ближайшие к входной двери туфли, как и рубашку, сорванную там же с вешалки, надевал уже на ходу, в длинном коридоре десятого этажа, когда мое тело, не видя и не слыша собственных ног (касались ли они пола, одному Богу известно) мчалось к лифту что есть силы. Сколько бы я не бежал, выход из коридора отдалялся пропорционально моей скорости, как в сюрреалистическом наваждении, издевательски и насмешливо.

Не помня себя, в какой-то момент я все-таки очутился у гетинаксовых дверей лифта и принялся нервно давить кнопку вызова. Механизмы лениво заскрипели, чрево шахты отозвалось тяжелым рокотом, словно всё устройство было живым глубинным монстром, чей вековой сон нагло потревожили. Не теряя времени, я выскочил на балкон теперь уже вестибюля, чтобы вновь разглядеть двор перед зданием, пока лифт ехал на десятый этаж: снаружи по-прежнему не было ни души, только тело продолжало лежать на асфальте, а экстерьер — его часть, освещенная блеклым, рассеянным фонарем, — так и оставался «советским».

Голова человека на асфальте зашевелилась в момент гулкого сигнала подъехавшего на этаж лифта.

Я нырнул обратно в холл. Приоткрывшись только наполовину, хлипкие двери застопорились, но я протиснулся в кабину между створками и двинул кулаком по клавише «1». Двери захлопнулись, и лифт тронулся. Кабина летела вниз с такой противоестественной скоростью и тряской, что меня отбросило в угол, и я рухнул на пол, угодив затылком в непрочную стену. От удара в ней образовалась трещина, а я почувствовал сильную головную боль. Перед глазами все закружилось, зрение ненадолго пропало.

Когда я пришел в себя, кабина резко остановилась и накренилась, отчего меня швырнуло в противоположный угол, затем опять встала ровно. Потолочная лампа погасла. Тишину нарушал только гул электрики, отрывистый скрежет тяговых канатов шахты да лязг креплений.

(горловые связки монстра)

Кабина выделяла гнилую сырость.

Поднявшись на ноги, я в темноте нащупал панель и стал нажимать все клавиши подряд. Никакой реакции не последовало. Вызов службы помощи не срабатывал.

Внезапно кнопки этажей принялись хаотично мигать, издавая мерные щелчки, а снова вспыхнувший в кабине свет замерцал с такой интенсивностью и свербящими звуками, что моим ушам стало невыносимо больно. Череп кололо будто ледорубом, а глаза превратились в тяжелые и болезненные свинцовые шары, которые лезли наружу из-за сильного внутречерепного давления.

Я почувствовал сзади холодную струю постороннего дыхания, поливавшего мне затылок и шею. Запах сырости усилился, завоняло тухлой расщелиной волнореза, внутри которой сдохло животное и бултыхается, ударяясь об усеянные мидиями стенки.

Я развернулся. Напротив меня стояла «женщина из комнаты». Под ее ногами скапливалась вода, поднимаясь выше, и выше. Кабину затапливало. Существо не двигалось и смотрело на меня своими черными впадинами без глазных яблок, с набившейся в них грязной жижей.

Вода достигла пояса и забурлила, генерируя на поверхности грязно-коричневую пену, а сквозь нее пробивались морды громадных червей с рожами зубаток-мутантов-людей, клацающих ртами. Они отчаянно пытались всплыть — захлебывались и тонули, захлебывались и снова тонули...

Я принялся изо всех сил раздвигать двери лифта, помогая себе ногами, и одновременно продолжал бить по клавишам, но все мои действия оказывались безуспешными.

— Что тебе нужно?! — крикнул я существу, повернув голову и продолжая бороться с дверями.

Онастояла по-прежнему молча и неподвижно.

Вода тем временем подступилась к подбородку. Существо заторможенным движением подняло руку и указало на двери — в ту же секунду они открылись, и вода, заполнившая почти всю кабину, гигантским потоком хлынула вовне, а кабина оказалась в горизонтальном положении, дверями вниз, как и я лицом. Почувствовав этот переворот заранее, я ухватился руками за створки, просунул в узкую щель порога мыски туфель и с трудом удержался, чтобы не оказаться выбитым мощным напором...


...Кабина опустошилась, и моим глазам предстал колодец — гигантский, бездонный, с ржавыми металлическими скобами для подъема и спуска, на которых повисли зеленые водоросли, и с них капала тягучая, как плавленная жвачка, гнойно-белая субстанция. Единственная кривая лесенка, почти полностью съеденная коррозией, тянулась в непроглядную бесконечность под кабиной лифта, перевернутого вместе со мной.

Во второй раз, но уже с трудом, я повернул голову, насколько смог, держась из последних сил в подвешенном состоянии. Боковое зрение не уловило в кабине существа. Всё реже мерцал и щелкал свет. А потом лампа заискрилась и взорвалась. Осколки разлетелись с такой силой, что несколько кусков впились мне в ноги и спину, больно прорезав кожу до мяса, хотя плафон был сделан из пластмассы.

Когда всё вокруг заволокло чернильным мраком, со дна бездны послышался детский плач, терявшийся в глубине этой воронки непостижимых размеров — последние беспомощные отголоски живоглот поглощал медленно, тщательно их пережевывая и проталкивая в свой бесконечный кишечник.

Обессилив окончательно, я приготовился расслабить руки и последовать за ними.

Плесень.

Сырое дыхание смерти.

Трупный привкус во рту.

(«Как в той квартире на Преображенке».)


Кабину оглушает знакомый голос — он раздается из динамика аварийной службы помощи на алюминиевой панели, вспыхнувшей в темноте желтыми огнями:

— А-а-а-у-у-у! Ты там живой?!

И вибрирующие стены потрясает многократный, убийственный стук.

## Глава 3. Алёна

1

Дверь номера разошлась барабанной дробью.

Я встал с кровати, накинул халат, неторопливо прошел в тамбур и повернул разболтанный замок-вертушку. На пороге стояла Алёна. Она выглядела беззаботной, концы ее прямых каштановых волос, оплетая шею, ниспадали на грудь через левое плечо, как в старом фильме-сказке. Она улыбнулась, сверкнув кокетливыми голубыми глазками, расправила волосы и смешно крутанулась на месте:

— Как тебе мой новый сарафан? — хихикнула она, приподняла подол чуть выше коленок и продемонстрировала свои прямые, гладкие ноги.

«Сарафан — как во сне...»

— Красивый, — смурнó ответил я.

Алёна чмокнула меня в небритую щеку теплыми, немного влажными губами и сначала прошептала: «Ты колешься», а затем обычным голосом сказала: «Твой мобильник не отвечает».

Я молча прошел в комнату. Она закрыла за собой дверь и настигла меня возле тумбочки с электронными часами, застывшими на «2:13» (цифры светились теперь красным). Я выдвинул верхний ящик, достал из него мобильник и убрал на нем бесшумный режим, но не обратил внимания на время. Алёне не нравится моя привычка отключать звук телефона перед сном, чтобы никто его не прервал (сплю я, как видите, порой хреново), но вместо пилки мозга она всегда ограничивается сухой дежурной фразой с нотками укора: «Твой мобильник не отвечает».

— Фу, какой ты неприветливый. Да еще помятый. — Она запустила руку мне под халат и защекотала спину — я ощутил сухое тепло ее мягкой ладони и забегавшие по коже пальцы, отчего быстро возникли приятные мурашки. — Мы хотели позавтракать в кафе у моря вместо общего зала, ты помнишь?

— Прости, я плохо спал, окончательно заснул только под утро — и прозевал будильник.

Взял с тумбочки электронные часы и покрутил их в руке — никакого режима переключения цвета с аквамаринового на красный не обнаружил.

— Что у тебя здесь произошло? — Она бросила удивленный взгляд на разбросанные у батареи клипсы и нечаянно раздавила одну из них, когда прошла к балкону. — Ох, — смешно наморщился ее лобик под театральное сожаление.

— Зацепился за штору, когда переступал порог.

— Хм.

Алёна отодвинула занавеску и с головой погрузилась в дверной проем, задрав ножку. Держась одной рукой за косяк, она свисла наружу и, легкомысленно раскачиваясь, нарочно выпятила попку, прекрасно зная, что я буду на нее глазеть.

— Погода — песня, — пролепетала она и вернулась ко мне.

— Который час? — Я легонько стукнул по будильнику, понажимал кнопки на задней панели, но он продолжал светиться цифрами «2:13».

— Уже десять.

— Черт, мне же в четыре надо выдвигаться, а нужно еще на море сгонять и в дорогу собраться.

— Пойдем уже на пляж, пока не кончилось время завтраков, потому что здесь они до одиннадцати. В аэропорт тебе ехать от силы минут сорок, так что успеешь.

— Только душ приму.

— Подожду тебя на аллее внизу. — Проведя легкой рукой по моей ладони, Алёна пошла к выходу.

Я огляделся, вспоминая нехороший сон, покосился на смятую постель, на оторванную от креплений занавеску, на дверь ванной...

— А, нет! Лучше без душа. Пошли так. Обмоюсь в пляжной кабинке.

— Ты какой-то странный, Вадик. Вчера вечером ты был в другом настроении. — Остановившись в дверях, она взглянула на меня загадочно и соблазнительно.

— Вчера все было прекрасно. Что может быть лучше проведенного с тобой времени?..

Она приблизилась и прижалась ко мне всем телом, крепко обняв за плечи (моя грудь придавила ее набухшие, упругие соски). Посмотрела мне в глаза снизу вверх, не поднимая головы, затем отошла и села на кровать.

— Подожду тебя здесь. — Положив руки на сведенные вместе коленки, она оставила возможность видеть через крохотный зазор между бедрами и нижним краем сарафана ее белые, полупрозрачные трусики.

2

Когда мы проходили в холле мимо стойки рецепции, я поинтересовался у администратора, не случилось ли чего странного этой ночью. Тот ответил, что все было спокойно и тихо как никогда. Алёна спросила, в чем дело, я сказал, что мне приснился нелепый сон, оставивший после себя смешанное чувство дежа вю, и что будто бы в середине ночи кто-то сильно шумел под окнами. Рассказывать о сомнамбулических злоключениях я пока не стал. О присутствии посторонней женщины в моем душе — тем более.

3

Всю дорогу к морю я слушал краткий пересказ очередного детектива в бумажном издании, который Алёна заказала себе на маркет-плейсе. (Хотел бы я почаще разгуливать среди полок «живых» книжных магазинов — о, этот запах и атмосфера... — а затем, счастливый до жопы, как иногда выражается Алёна, плыть к кассе, чтобы оплатить очередной томик, но цены желают лучшего, и я тоже стал грешить этим онлайн.) Дело происходило в каком-то захолустном американском городке, погрязшем в криминале, куда сослали одного детектива за его просчет на прежней работе: потеряв дочь и не дождавшись от полиции справедливости, убитый горем отец, пришедший на работу к этому копу, застрелился прямо там, в участке — вышиб себе мозги из револьвера на глазах у изумленных офицеров. Дело кончилось тем, что главный герой и сам потерял семью, которую зверски убили местные головорезы за то, что пришлый легавый слишком глубоко копал в их убогом и провонявшем на каждом шагу смертью городке. В итоге детектив собрал команду единомышленников из числа мстительных коллег, давно жаждавших поквитаться с местными бандами, и встал на путь жестокой мести, перебив отморозков чрезвычайно кровавым способом.


Мы сели в кафе на набережной, в тени высокой пальмы с развесистыми и острыми, как ножи, листьями

(«Я стою здесь дольше, чем ты живешь на земле».)

и попросили завтрак: рисовая каша с ягодами на молоке, глазунья с беконом и хрустящим ржаным тостом, а на десерт — сырники и термоядерный американо (кувшинчики с теплыми сливками — очарование и мой фетиш — подали отдельно).

Подступала жара, воздух к этому времени прогрелся и даже возле моря не был таким освежающим, как прошлой ночью, когда я беспечно сидел на балконе с гранатовым соком, проводив Алёну домой.

Иногда до нас долетал аромат дынного табака от кальяна, раскуренного на берегу двумя гогочущими девицами в раздельных купальниках: у одной вываливалась из лифчика тяжелая грудь, а у другой складками громоздились жирные бока. Я задумался о том, как тяжело в свое время бросал курить, понимая, что рано или поздно эта гадость сведет меня в могилу, если вовремя не остановиться. (Задыхался по ночам и бежал кипятить воду, которую пил с лимоном — вроде помогало, но утро снова начиналось с проклятой затяжки на голодный желудок). Или, чего хуже, вызовет какую-нибудь долгою и мучительною болезнь.

Я посмотрел на Алёну и порадовался за ее подтянутую фигуру, которая стоит ей ежедневных утренних тренировок, большой активности и контроля питания.

А затем, разглядывая пляж, вспомнил, как мальчишками мы использовали все знакомые нам в городе лазы, чтобы проникнуть на территорию какого-нибудь отеля или санатория, с детским восторгом нарушая запреты — тогда пропускной режим был куда строже. Я даже стих однажды по этому поводу сочинил:

Это пляж интуриста центральный,
вход по карточкам и пропускам,
но запреты нам чужды ментально,
мы с утра здесь гребем по волнам.

Поэт из меня, конечно, так себе. Неказистое рифмоплетство, и я ни в коем случае данным откровением не набиваю себе цену, а критика в стиле «это хрень» и макакин инстинкт доминантности, толкающий людей на запуск во Вселенную «пули из говна» в виде важного для самого производителя оценочного комментария, меня если и трогает, то очень ненадолго и без травмирующих для психики последствий.


Я перевел взгляд на одинокого старика, сидевшего у самой кромки воды. Он застыл как восковая фигура, обхватив руками свои костлявые, подтянутые к подбородку колени; море раз за разом подползало к его стопам и откатывало обратно, щекоча пальцы. Голову он покрыл гигантским монотонным платком, завязав квадратом четыре узелка. Нет ничего лучше уединения, чтобы собраться с мыслями, поэтому умные люди часто удаляются туда, где меньше шума и главенствуют только звуки природы, потому что наш мир давно уже стал одной сплошной радиопомехой, заглушающей общение с собой (в случае религии, полагаю, — с Богом). В глобальном информационном мусорном баке («миниправ» изо всех сил будет стараться держать тебя в нем до самого конца) трудно услышать истинного себя — единственного, кто знает правильные ответы на собственные вопросы и способен сделать больше, чем это кажется.

Поэтому я никогда не останавливаюсь в центре: слишком шумно, и сам город уже не тот. Он безвозвратно утонул в сумасшедших пластико-бетонных нагромождениях, завален услугами потребления больше, чем нужно, сверх меры запружен толпами людей... А в пригороде санаторной зоны, в полусоветском, пускай местами обшарпанном пансионате даже в середине лета относительно тихо, особенно с приходом бархатного сезона — любимой мною переходной поры. Пляжи здесь относительно свободные, время тянется размеренно, и всё спокойно, если держаться подальше от автомобильной дороги, за которой живет Алёна. Совсем недалеко: чуть выше на горе, в пятнадцати-двадцати минутах езды, где жил когда-то и я.

(И то место с обрывом... Та пропасть... Она тоже в той стороне... До нее рукой подать...).


— Ты сегодня неразговорчивый. — Алёна собрала волосы в хвост, ловко управившись простой синей резинкой.

— Знаешь... — я задумался.

— Да?

— Тебе нормально спалось этой ночью?

— Спала как убитая.

— Везет.

— А тебе?

— А мне не очень.

— Опять плохие сны?

— Своеобразные.

— Тогда можно не ставить телефон на бесшумный — всё равно нормально не спишь.

(«Твой мобильник не отвечает».)

Мы прикончили завтрак, допили взбодривший нас кофе и беззаботно поковыляли на пляж.


Больше половины сентября осталось позади. Похолодавшее, но еще терпимое для купания море ласкало слух убаюкивающими наплывами. Вода сильнее обычного пахла солью и йодом. Я вдыхал морской воздух осознанно — представляя, как свежие потоки наполняют легкие и обновляют кровь. Человеческий организм — всё равно что устройство с предустановленным софтом, у кого-то кривым, у кого-то сравнительно ровным, но никогда не идеальным и требующим периодической обновки, иначе неминуемо заглючит.

На фоне ясно очерченного горизонта рассекали причудливые парусники с ловкими человечками на борту — они забавно сгибали колени и активно приседали в такт движению. Парусную школу основали здесь недалеко еще во времена Союза, в год моего рождения, и она спокойно себе работает уже больше сорока лет. Пережила многих да кучу всякого. И то что некоторые вещи пока не меняются, вызывает во мне тихую радость.

Странное у меня чувство к родному городу: вроде любишь, мысленно борешься за каждую дряхлую беседку, чтобы ее не снесли, а жить тут ни в какую не получается. И между людьми ведь такое нередко происходит. Наверное, иногда лучше любить на расстоянии — тяжелый, но необходимый выбор, если не способен разлюбить, а спятить при этом не хочется, и твой инстинкт самосохранения еще кое-как срабатывает.


Устроившись на пляжных качелях, мы рассматривали море и время от времени заходили в воду — плавали до буйка, потом назад к берегу... брассом, кролем, на спине... Смеялись, плескались, тискали друг друга в воде, целовались, вкушая соль, и терлись мокрыми лицами...

— Все же ты сегодня хмурее обычного.

— Хмурее обычного?

— А кто тут из нас двоих вечный нелюдим?

— Нелюдим? — заулыбался я.

— Да. Ты не Вадим Гранин, ты Вадим Нелюдим.

— Прям творческий псевдоним.

— Дебильный псевдоним.

— Зато у тебя очень красивое имя.

— Да брось.

— Правда, правда, Алёна Демьянова. Есть в нем что-то сказочное и в то же время «оменовское». — Она заулыбалась и толкнула меня плечом.

Я вытянулся вдоль намокшего от наших тел матраса и положил голову ей на колени, прикрыв ладонью глаза от беспощадного ультрафиолета. Скрипя и перестукиваясь, качели зарылись ржавыми опорами в хрустящую гальку. Алёна то гладила мои растрепанные мокрые волосы, то пропускала их сквозь пальцы своей руки (другой она держала высокий стакан и пила из трубочки молочный шоколадный коктейль со льдом — ее любимый). Онанесколько раз осторожно прикоснулась к моим шрамам, поводила вокруг них подушечкой пальца, задумчиво вырисовывая маленькие круги, и приятно поскребла кожу ногтями.

— Вадик.

— Мм?

— Что с тобой сегодня?

Я рассказал ей про «сон». Алёна оживилась:

— Ты провел ночь с другой женщиной после того, как избавился от меня?!

— Я серьезно.

— Слу-ушай, а может, это призрак бабы, которую ты когда-то охмурил и бросил? А, Вадик Хмырь? И теперь она приходит к тебе в кошмарных снах, чтобы забрать на тот свет или вообще убить! А детский плачь из воронки принадлежит твоему незаконнорожденному пацаненку, которого ты обрек на безотцовщину. — Она попыталась шутя меня столкнуть, я выставил руку на камни, чтобы не сползти, и с трудом удержался. — Смотри, мы злопамятные.

— Чего полезного в вашей злопамятности? Себе же хуже. Врожденная потребность завиноватить мужчину в любой момент и по любому поводу к хорошему в итоге не приведет.

Алёна фыркнула.

— Все было как будто по-настоящему.

— Угу. Или тебе вместо гранатового сока сливу с димедролом подсунули. Ты, главное, психиатру такое не скажи.

— С гранатом все в порядке. А слива с димедролом — это седой баян из лохматого детства. Вот насчет психиатра ты права.

Мы помолчали, затем Алёна грустно вздохнула.

Я уловил ее мысли. Почувствовал их.

— Не могу остаться. И ты прекрасно знаешь, что дело не в тебе.

— Я и не просила, — слукавила она. (Только совсем тупой не понял бы ее истинного желания, пусть оно и не высказывалось напрямую.)

— Работа тоже тут особо ни при чем. Я живу в Москве больше двадцати лет и привык к ней... Еще эти воспоминания...

— Ты не виноват в том, что тогда произошло, и я устала это повторять. Ты раскаялся, но не простил себя, а это разные вещи. Ты заслуживаешь прощения, и ты не психопат, иначе бы так не сокрушался. Ты должен положить этому конец. Ты...

— Знаю, но...

— А в Москву я точно не поеду. Я — южанка, родилась у моря. К тому же, у меня тут бизнес, пусть и скромный. На кой черт мне твоя большая деревня злобных суетологов?

— Мама говорила то же самое.

— Вот и прислушался бы. Ходят все с постными рожами и тихо друг друга ненавидят. Притворщики. Сосед соседа, небось, даже не знает, а перед тем как выйти из квартиры, в глазок, наверно, смотрит, чтобы не дай бог не пересечься. Я не говорю, что прямо все такие, но ведь это правда.

— Просто в столице люди держаться более обособленно и раскрываются в кругу единомышленников. Между прочим, наш с тобой родной город стали уже называть рыбацкой деревней, косящей под Монако, только с отвратным сервисом и заоблачными ценами.

— Правильно, нечего сюда переться.

— Так ведь на туристах всё держится.

— Главное, не на нудистах.

Это было смешно — я по-доброму оскалился.

— Ты сейчас рассуждаешь не по годам наивно. — Она убрала руку от моей головы. — Будь осторожен с идеализацией масс. Отдельных персонажей и всяких там кругов — тоже.

— И откуда у нас вдруг такие речевые конструкции? — Я посмотрел на нее, убрав с лица руку и одним глазом щурясь от солнца.

— Оттудава.

— Оттудава?!

Смех.

— Может, съездием тогда за кофем?!

— К евойной бабе, которая тебе постоянно звóнит!

— Ага! Пускай покамест экспрессо нам сготовит!

— И пускай сахару поменьше ложит!

— Тобишь, пусть ложит, но только по одному веслу на рыло!

Качели так зашатались, что чуть не вывалили нас на гальку, как ковш экскаватора вываливает содержимое на землю.

Долгая, молчаливая пауза.

Набежали тучи, море заволновалось.

— Что-то менять, бегать туда-сюда… Скоро мне стукнет сорок пять, Алёна. Ты хоть и младше, но мы оба уже…

— Вот только про возраст мой не надо.

— Брось дуться. — Я приподнялся и сел — качели, покосившись, зарылись еще глубже. — Ты знаешь, о чем я.

— Как скажешь. — Она умела вовремя остановиться, проявляя женскую мудрость, когда назревала буря в разговоре, и то, что мы никогда, в сущности, сильно не ругались, почти полностью ее заслуга.

— Давай прогуляемся.

— Куда, Вадим Петрович?

— Куда-нибудь — мне с тобой везде хорошо.

— И поэтому ты хочешь поскорее сбежать в свою Москву? — (А это тот редкий случай, когда выдержку нужно проявить мне.)

## Глава 4. Встреча

1

Нашему знакомству, которое было отмечено на каменистом берегу в уютном ресторанчике в виде корабельной палубы со всеми фоками, штоками, рангоутами да парусами... вчера стукнуло три года. Нумерологи могут поломать голову: 22.22. Когда мы впервые встретились с Алёной в сквере недалеко от моего дома, оказалось, что она по-прежнему живет совсем близко, буквально через пару зданий, и за все эти годы мы ни разу не общались, хотя знали друг друга в лицо. Девчонка из соседнего двора, которая держалась подальше от шумных компаний и ходила с парой таких же благополучных, немного надменных подружек. Впрочем, наши интересы вряд ли бы совпали при другом раскладе: когда мне было шестнадцать, ей исполнилось всего одиннадцать.

Люди говорят: «Всему свое время» (это я про встречу через тридцать лет). Да люди много чего говорят, и если угадывают, то очень любят этим хвалиться. Сегодня доморощенными админами хомячных пабликов еще модно пóстить всякие там афоризмы да «эпические» цитаты с претензией на «умные» завертоны — работает это всё часто ситуационно или не работает вообще, но людям так думать неудобно (позитивное мышление, черт бы его побрал). И пресловутая Aurea mediocritas — Золотая середина вроде у каждого своя, а чтобы это понять, достаточно пораскинуть собственными мозгами, хватит даже скудной их доли.

Я сидел на скамейке, читал книгу в тихое солнечное утро. Накануне прошел ливень — и море было грязное, поэтому я отправился в сквер рядом с домом, а не на пляж. Стоявший всюду запах субтропического дождя смешался с пахучей хвоей, на тисах и самшитах заливались неугомонные птицы. Азалия раскрывалась в тот день красно-розовыми бутонами и сверкала бусинками капель. Замусоренная палками ломаных веток дорожка сквера с потемневшей вокруг нее почвой блестела свежей влагой.

В тот день Алёна проходила мимо и нелепо поскользнулась. Она смешно приземлилась на четвереньки и чуть не впечаталась своим аккуратным носиком в лужу. Ее дамская сумочка слетела с плеча, рухнула на землю и выбросила наружу всякую дребедень, звонко клацнув фермуаром. Всё произошло напротив скамейки, на которой я продолжал сидеть удивленный и страшно тормозил.

Не отводя глаз от земли, она зарычала и произнесла сквозь зубы, продолжая стоять в нескромной позе:

— Оказать помощь даме не хотите?

— Да я и мужчине помог бы — не вижу разницы... — ответил я спокойно. — Но мне кажется, у вас такой нрав, что вы вполне справитесь сами. — (Черт замкнул меня подшутить над этой штучкой с характером.)

— Ах вот как. — Похоже, она приняла мои слова за издевательство, но это было не так — просто я не люблю намеки с претензиями и хотел уже было помочь, как следующая реплика охладила мой порыв:

— Креститься надо, когда кажется.

Я откинулся обратно на спинку.

— Возможно. Только у меня с Богом неоднозначные отношения.

— Но при этом вы Его упомянули.

Я пожал плечами. Она язвительно добавила:

— Так профилософствовали, будто бы Бога нет. Тогда как, по-вашему, можно иметь отношения, пусть и неоднозначные, с тем, кого не существует?

— Это была фигура речи.

— Да ладно?

— Остальное — ваши домыслы.

— Совсем нет. Вы сказали именно то, что хотели сказать. Только мне чужие душевные страдания не интересны. По крайней мере, страдания незнакомого мужчины. Своих хватает.

— Мужчин или страданий? Или всего сразу?

— Я не страдаю. И как раз потому, что у меня нет мужчины. — И отдельно подчеркнула: — На данный момент.

Алёна самостоятельно встала с колен, гордо закинула растрепанные волосы назад (завитые кончики промочились в луже, оказавшейся напротив ее лица в момент приземления) и пропищала специально высоким голоском:

— Хорошо. — Она поправила белое платье с испачканным подолом и отряхнула с него налипший мусор. — Вот это все, я так понимаю, — она смешно развела перед собой руками, указывая на вывалившиеся из сумочки предметы — жест, какой делают фольклористки в кокошниках, исполняя народный танец, — мне тоже собирать без вашей помощи?

— Ну, раз вы смогли до этого взять такой сложный рубеж — и подняться самостоятельно…

— Хорошо, — стервозно бросила она, сгребла в свою сумочку многочисленные вещицы, гордо запрокинула подбородок и пошла дальше, вернее, поплыла, но зачем-то в другую сторону.

2

Я открыл книгу и стал читать дальше. Через пару секунд боковым зрением увидел, как Алёна остановилась, постояла какое-то время, не шелохнувшись, развернулась и зашагала в мою сторону, размахивая дамским клатчем. В этот раз я не стал отрываться от книги, делая вид, что мне безразлично. Она подошла к скамейке и шумно на нее рухнула. Рейки — влажные, покрытые облупленной коричневой краской — надрывно хрустнули, при этом Алёна тогда, как и сейчас, лишним весом не страдала.

— Я протер скамейку только под собой, когда садился. А под вами мокро, и платье у вас зачем-то белое в такую погоду. — Мои глаза продолжали неотрывно скользить по строчкам ясного шрифта.

— Ну что вы. Поду-умаешь. Быть мокрой — не так страшно, как упасть и просить помощи безучастно наблюдающего за тобой мужчины.

— Попросить — не всегда зазорно. А вот не просить и ждать, чтобы по вашу душу люди сами прочухались — скверная женская манипуляция.

Симпатичный ротик Алёны так скривился, когда я перевел взгляд с книги на нее, что стал похож на прямую диагональную черточку (до сих пор не пойму, как это у нее так получается, если захочет).

— У вас красивые губы, а вы их поджимаете.

— Что?

— Вы ведь шли в другом направлении, когда упали.

— И когда не дождалась с вашей стороны участия.

— Выронили сокровища из сумочки.

— О, несметные. Выронила и собрала без всякой надежды на поддержку.

(Этот несвойственный нам обоим, вычурный и наигранный разговор, разыгравшийся непонятно как, звучал забавно, как будто в сквер на машине времени Герберта Уэллса переместились люди из конца позапрошлого века.)

— Наряд у вас вечерний.

— Угу.

— Только цвет не сочетается с погодой — много грязи и сырости вокруг из-за ливня накануне, хоть и солнце сегодня ясное.

— Угу.

— И?..

— И не будет у меня сегодня джаза в Летнем театре. С таким-то видом. —

Снова развела руками, как в народной пляске. — Я просто не успею переодеться, — заявила она с такой претензией, будто вина за это лежит исключительно на мне.

— А что, по утрам в Летнем театре проходят концерты? Обычно их дают вечерами.

— Фестиваль мэтров и юных дарований. Всего три дня. Сегодня последний. Вчера и позавчера я не смогла. С одиннадцати утра до девяти вечера. С перерывом на обед — можно сходить в столовку неподалеку.

— В эту ужасную тошниловку?

— Грубиян.

— Вам нравится джаз?

— Нет. Просто концерт бесплатный.

— Значит, не нравится. А я люблю джаз, хоть и ничего в нем не понимаю. Говорят, джаз — интеллектуальная музыка для истинных гурманов.

— Ох, но вы же в нем ничего не понимаете.

— Еще оперу. В ней тоже ничего не понимаю, но смотрю и слушаю как завороженный, особенно на их космический грим и сумасшедшие костюмы с декорациями. Читал Гастона Леру и даже смотрел немую экранизацию.

— «Ленинград» сейчас как-то больше на ум приходит. Колоритней будет. Содержательней, я бы сказала.

— И зачем же тогда переться в Летний театр?

— Для разнообразия. Жизнь-то грустная, работы много, подружку редко вижу. Вот, придется звонить ей и бросать на фестивале одну.

— Жаль вашу подружку. Возможно, она с кем-нибудь там познакомится — хорошая компенсация. А вы не будете третьей лишней. — Я вернулся к роману, перевернул дочитанную страницу.

— Втроем веселее.

— Да ну!

— Я про совместные гуляния, а не про то, что вы подумали.

— Телепаток я здесь еще не встречал.

Сомкнув поцарапанные коленки вместе, она положила сверху клатч, скрестив на нем обе руки. Держа спину демонстративно ровно, Алёна спросила:

— Это что же там такого интересного? — И влезла своей головой между мной и книгой. Делая вид, что серьезно вчитывается в слова, она вытянула губы трубочкой, сдвинула ухоженные брови к переносице и надула щеки, поглядывая то на меня, то на страницу.

— Жена одного миллионера боится, что ее супруга убьют, — сказал я.

— Вот как? — Она вернулась в прежнее положение, вздернула подбородок и покосилась в сторону. — А чего тут бояться? Деньги-тоейдостанутся. Пускай убьют.

— Она не знает, на кого муж составил завещание — тот странным образом темнит. Внезапно нарисовалась предприимчивая дочка от первого брака и плетет смертельно опасную интригу.

— О-о, ну тогда, КОНЕ-ЕЧНО, надо беречь такого супруга! Он, наверно, у нее хороший. Всегда протянет руку помощи. — Она смешно кивнула на то место, где минуту назад шлепнулась.

Я посмотрел на ее стертые коленки — назревали корочки.

— А он в свою очередь хочет избавиться от своей старой и уродливой жены, потому что без ума от красивой и молодой любовницы.

— Ой, ну надо же! Прямо оригинальный сюжет. Любовница-то всегда интереснее жены, чего уж там.

— Да. Но боится потерять большую часть своего состояния при разводе. Любовница, в свою очередь, тоже замышляет коварный план, разрабатываемый в паре с одним из своих «бывших» — альфачем-быдланом, социопатом и бандитом по имени Джо. Редкой тупизны индивид, но думает, что продумал всё до мелочей и сможет обвести вокруг пальца опытных сыщиков.

— Вот и пусть боится, муж этот! Сам, небось, — хрыч потрепанный.

— Довольно старый, — подтвердил я.

— И вам нравятся такие книги?

— Откровенно говоря, это неплохой детектив с юморком для праздного досуга, когда не готов к чтению серьезной литературы. И суть здесь в другом, я пересказал вам только проходной эпизод, вступление. Роман не о миллионере, а о харизматичном частном детективе, который распутывает сложные дела, не выходя из кабинета. Все непосредственные телодвижения совершает его авантюрный помощник. А вы что предпочитаете?

— «Мастера и Маргариту».

— Популярный ответ. Многие бросят в меня за такое свои дурно пахнущие тапочки — но я эту книгу не очень.

— А я очень.

— И что же такого вам в ней нравится?

— Не что, а кто: Кот.

— Кот? Чем это?

— Своей наглостью.

— Ты ведь та девчонка из соседнего дома.

— А ты тот пацан из домика над площадкой.

Даже не помню, что я подумал в тот момент и какая блажь на меня внезапно нашла, но я вдруг положил книгу на скамейку, взял Алёну за плечи и бесцеремонно поцеловал.

Так и сидели мы какое-то время обнявшись и не проронив ни слова.

А потом еще пол ночи гуляли и были счастливы. И вспомнились мне тогда простые житейские слова: «Не знаешь, где найдешь, где потеряешь». Алёну с той минуты я терять ни разу не собирался. Хотите верьте, хотите нет, а всё именно так и произошло. Сказал бы: «Эти трюки выполнены профессионалами, не пытайтесь повторить их дома», но тут же на ум приходят разные человеческие глупости про смелость, риск и покорение морей.


— Может, подорожник послюнявить и к коленкам приложить?

— Ты серьезно?

## Глава 5. Цыганка

1

Аллея пансионата была усажена магнолиями и большими к