Андрей Волков
СOVERT NETHERTWORLD 3 Предверие бури

Планета охвачена загадочными изменениями погоды. Необъяснимые климатические явления меняют мир до неузнаваемости, заставляя правительства тратить огромные средства на решение экологических проблем.

Под давлением прогрессивной общественности государства один за другим присоединяются к налогу на выбросы углекислого газа. Этот механизм объявлен первым в реализации глобальной экологической программы по спасению планеты.

Однако закон разделил мир. Скептики утверждают, что забота о климате – только ширма для глобального передела власти и финансов.

Политическая активистка из Германии Наоми Зибель летит в Великоруссию с тайной миссией. Её цель – выступление в парламенте и саботирование принятия налога. Однако девушке угрожает смертельная опасность от неизвестного врага.

Для её собственной защиты разведка Великоруссии предоставляет Наоми охрану – бесстрашного и безрассудного агента Андрея Кирсанова…

Политический консультант Кристина Левонова и Флориан Штильхарт, депутат Наталья Покровская и её дочь Ася, климатический скептик Наоми Зибель и пилот Лео Морган, офицеры разведки Великоруссии Ксения Авалова и Андрей Кирсанов, певец Мишель Голицын и дипломат Александра Овчинникова-Асфур, генерал ГРУ Артамонов и финансист-филантроп Джефри Трэверс, политические радикалы из «Зелёного фронта» и зловещие Охотницы. Буря просыпается…

Основные действующие лица

Кристина Левонова – политический консультант.

Ксения Авалова – агентесса ГРУ Великоруссии.

Наталья Покровская – Председатель комитета по международным делам парламента Великоруссии.

Ася Покровская – ученица дипломатического колледжа, дочь Натальи Покровской.

Лаура Финчер – глава исполнительного офиса вице-президента США.

Александра Овчинникова-Асфур – дипломат из Великоруссии, сотрудница посольства на Кабо-Кабо.

Анатолий Грешнев – президент Великоруссии.

Флориан Штильхарт – советник по безопасности посольства Швейцарии в Сожской республике.

Джаспер Ричмонд – вице-президент США.

Мишель Голицын – певец и музыкант.

Сергей Артамонов – генерал-лейтенант. Шеф ГРУ Великоруссии.

Андрей Кирсанов – агент ГРУ Великоруссии.

Антониу Коэнтрау – архигерцог острова Кабо-Кабо.

Снорри – кот-фамильяр Ксении Аваловой.

Джефри Трэверс – Американский финансист и промышленник.

Лео Морган – боевой пилот ВВС НАТО.

Пролог

Ночь, небо, луна, самолёт. Белый Boeing VC-25 – специальная версия пассажирского Boeing 747, величаво, словно пытаясь отразить мощь страны, которую он представлял, плыл сквозь ночные облака, освещённые луной, рассекая их своими металлическими крыльями. Впрочем, ни облакам, ни луне не было ни малейшего дела ни до исполина, ни до надписи «UNITED STATES OF AMERICA», красовавшейся на нём. Законы Земли требовали подчинения и уважения сверхдержавам. Природа Земли не подчинялась никому.

Несмотря на то что формально название «Борт номер один» относилось к самолёту только в тот момент, когда президент США находился на борту, нередко этот термин применялся для VC-25 в целом. В случае если на борту присутствует первая леди или вице-президент США, но не сам президент, самолёту присваивалось кодовое обозначение «Air Force One Foxtrot». Сегодня был именно такой случай.

В кабине пилота экипаж совершал обычный повседневный ритуал: считывал показания приборов, корректировал курс, негромко переговаривался и шутил. Это был стандартный рейс. Один из многих. Вице-президент Джейк Брукс совершал визит в Мюнхен на международную конференцию по безопасности, экстренно созванную в связи с действиями Великоруссии в Жемайтии. Планировали собраться, чтобы решить в очередной раз не решать ничего радикального. Да и что было решать? Всё уже произошло. Оставалось только зафиксировать новый статус-кво.

– Что по данным? – отстранённо поинтересовался капитан.

– Мы пройдем территорию Северной Италии с пятнадцатиминутным опережением, – отозвался второй пилот, чуть отодвинув наушник.

Капитан криво усмехнулся.

– Звучит неплохо, – сказал он. – Особенно для наших пассажиров!

– Мы же ВВС США, – улыбнулся в ответ второй пилот.

Темноволосая и элегантная стюардесса с красивым, но немного бледным лицом, на секунду задержавшаяся, украдкой подмигнула второму пилоту на его остроту.

– Постарайся не раздолбать нас, – похлопала его по плечу девушка. – Не хочу, чтобы от меня пахло односолодовым ирландским.

– Договорились, – хмыкнул пилот.

Используя специальную ключ-карту, девушка открыла дверь в салон самолёта. Там было шумно. Даже несмотря на малое количество пассажиров, сидящих на комфортабельных замшевых креслах – Вице-президента, двух сенаторов и их помощников. Несколько стюардесс взмыленно носились по салону, пытаясь вовремя угодить постоянным запросам.

– Посадка через три часа, сэр, – вежливо сообщила девушка.

Вице-президент Брукс – красивый статный американец из старых васпов, которых уже редко встретишь даже в самих США, вежливо улыбнулся девушке.

– Благодарю, – сказал он. – Хотя с куда большим удовольствием услышал бы, что мы возвращаемся домой. Как утомительно будет выступать на этой конференции по безопасности. Я начинаю скучать по дистанционке во время пандемии.

Девушка не отвечала, продолжая сохранять официальную улыбку.

– Что вы на меня так смотрите, мисс Уэндт? – шутливо осведомился Брукс. – Будто бы хотите провести со мной следующий вечер?

Возможно, что такое проявление флирта было непозволительно в нынешнее время гендерного равенства, однако Брукс считал возможным игнорировать модные нововведения.

Так или иначе, стюардесса продолжала улыбаться, как будто фраза не касалась её вовсе. Она только мельком глянула на часы. Циферблат показывал 2:10.

«Началось», – подумала девушка.

И произошло нечто странное. Никто из пассажиров не заметил, что всё время разговора с политиками за спиной стюардесса вертела зажатый в руке тонкий цилиндр, похожий на авторучку. Теперь же стремительным движением она воткнула его в одну из мигающих приборных панелей, расположенных на внутренней стене фюзеляжа, быстро закрыв своё красивое лицо чёрным респиратором.

В тот же момент в вентиляционных отверстиях раздалось шипение. Высокопоставленные пассажиры даже не успели понять, что именно произошло, как стали падать на металлический пол, царапая горло. Впрочем, газ даже на это не дал им времени, ему требовались секунды на завершение своей смертельной работы.

Стюардесса выпрямилась и деактивировала свой камуфляж. Личность никому неизвестной стюардессы ей более была не нужна и погибнет вместе с остальными. Нужно было заканчивать дело.

Ещё раз щёлкнув картой, стюардесса вновь прошла в кабину пилотов. Те скрючились в креслах в позах, в которых застала их смерть. Уцелевших не было. Стюардесса грубо спихнула тело капитана с раскрытыми от шока и ужаса глазами на пол и, комфортно расположившись за штурвалом, первым делом отрубила связь и бортовые транспондеры. Сегодня она была не настроена на разговоры с кем-либо. Словно с предвкушением чего-то приятного, стюардесса поиграла в воздухе изящными пальцами левой руки и затянутой в глухую перчатку правой рукой резко стала опускать изогнутый штурвал, снижая самолёт.

С резким гулом крылатый исполин пошёл вниз. Стюардесса кивнула сама себе и прикрепила к приборной панели квадратной формы устройство, небольшое, но достаточно мощное, чтобы кабину разорвало целиком. Вместе с чёрным ящиком. Стюардесса усмехнулась. Она даже немного пожалела, что никто не узнает о той грациозной элегантности, с которой у неё всё получилось. Чисто и быстро. Как всегда. И те трупы, которые она оставила, уже сыграли свою роль в очередной многоходовке Организации, настолько грандиозной и изощрённой, что даже убийство вице-президента США было мелочью. Всего лишь одной из стадий.

Сзади что-то зашуршало. Стюардесса резко обернула голову. К её удивлению, это был вице-президент. Он полз по синему паласу самолёта. Должно быть, он успел схватить аварийный респиратор. Мужчина поднялся на ноги.

– Кто-о-о ты!? – прохрипел Брукс. – Кто-о-о ты, убийца!?

Стюардесса встала и криво ухмыльнулась. Ах, наивность! Можно обладать огромной властью, но отказываться принять истину. Она подошла вплотную к вице-президенту и приподняла его голову за подбородок, заглядывая Бруксу в глаза.

– Я не убийца, сэр, – почти ласково, шипяще сказала девушка.

Она сделала лёгкое невесомое движение рукой. Сверкнуло лезвие.

– Я… Охотница.

Глава I. Ложный мир

Потом-то Алиса удивлялась, как это она не удивилась, но ведь удивительный день ещё только начинался, и нет ничего удивительного, что Алиса ещё не начала удивляться.

Льюис Кэрролл

МЕСЯЦ СПУСТЯ

В Канфранке, что в Испании, на границе с Францией, есть красавец вокзал в стиле модерн. Когда-то от него каждый день отправлялись поезда, которые соединяли два колоса старой Европы. Но в 1970-е произошла крупная авария – сошедший с рельсов поезд разрушил железнодорожный мост на французской стороне гор. Французы решили не восстанавливать мост, приграничная линия была закрыта и никогда не открывалась вновь, посему в XXI век он вошёл как обшарпанное здание, излюбленное туристами. Сплошь окружённый Пиренеями городок рядом с вокзалом существовал только за счёт приезжих, которых было хоть отбавляй. Благо Канфранк был окутан множеством тайн и легенд, особенно связанных с периодом Второй Мировой. По слухам, через красавец-вокзал проходили эшелоны с немецким золотом для дальнейшей транспортировки в Латинскую Америку. Правда это или нет, точно никто сказать не мог, но поток туристов не иссякал.

На чугунной скамейке рядом с путями единственного ныне маршрута отсюда в Сарагосу сидел молодой блондин с зачёсанными, почти белыми волосами, одетый в кожаные штаны и пальто на белую майку, с его шеи свисал золотой крест. Молодой человек молчаливо рассматривал здание вокзала и характерным движением пальцев настукивал «очи чёрные» – мелодию, от которой концертные залы давились аплодисментами. В прочем, не его мелодию. Молодой человек хотел оказаться в другом месте. Там, где будут аплодисменты, автографы, вспышки фотокамер, пара-тройка наскоро слепленных неуместных вопросов: «Что вы скажете о действиях Великоруссии в Жемайтии?» или «Скажите, как вы относитесь к Cancel-culture и запрету артистов из Великоруссии?»

О да, он бы хотел, чтобы так было. Но ничего из этого не будет. Всё останется только в его потаённых желаниях, которые разбиваются о действительность. Никто не будет спрашивать его осмысления событий. Никто не станет называть его кумиром. Он так и останется одним среди многих, кто имел большой талант. Но отсутствие денег и нужных связей загнали его в песенное обслуживание восточно-европейской эмиграции. Жизнь была невыносимо груба.

Сейчас его контракт был с маленьким прокуренным болгарским кабаком на этом вокзале – зажатым со всех сторон высокими горами зданием в стиле модерн. И по какой-то странной иронии судьбы именно его пригласили выступить на открытии отреставрированного вокзала.

Может быть, это он – «его Тулон»? Может быть, именно сегодня здесь он встретит своего Майка Марккулу, своего бизнес-ангела. О да, он жаждал и хотел этого.

Молодой человек не был тщеславным, жизнь научила ценить каждое мгновение из подаренного свыше. Но разве так преступно желать признания, когда у тебя есть не просто талант, а новое видение. Видение, что вернёт философию в музыку, то которое обратит вспять те пагубные тенденции, что обыдляют людей, и то, которое позволит с помощью музыки создать гармонию… «Нет, – решил он. – Это не преступление, и если мне суждено стать проводником, я им стану. Стану, чего бы это мне не стоило».

Пальцы молодого человека продолжали выстукивать мелодию, словно старались запомнить последовательность движений и не подвести своего хозяина в самый ответственный момент.

Наконец, оставив своё пустое, с точки зрения обывателя, занятие, блондин отправился в расположенный на веранде вокзала ресторан. Заказал кое-что из местных блюд на основе грибов и дичи, сопроводив свой выбор местным красным вином, для разгона крови, как всегда советовал отец. Один бокал, не больше.

Столики не только на веранде, но и даже в душном от дневной жары зале были все до одного занятыми многочисленными серьёзного вида гостями, которые были в вечерних туалетах и красивых шляпах. Они поглядывали на молодого человека с любопытством, а те из местных, которые узнавали, осторожно кивали, признавая в нём исполнителя романсов Мишеля Голицына, где уже в одном только имени угадывалась древняя и трагическая история не только его владельца, но и даже его Родины.

Он им тоже кивал в ответ. Улыбаясь, с лёгким смущением. С разговорами, однако же, никто не подходил. Только изредка появлялись сотрудники вокзала, немногочисленные, одетые в безукоризненно отглаженную серую с фиолетовым кантом форму. Они следили за порядком, всем своим видом показывая, что очень гордятся своей работой.

То игриво-размеренное спокойствие, которое царило в Канфранке, поражало Мишеля, хотя, казалось бы, простой перегон на границе стран, таких полно по миру. А тут чувствовалась своя неповторимая атмосфера… он на секунду задумался, подбирая слово… неспешного и отстраненного самоуважения? Может быть. Да, такое слово, возможно, подойдёт для описания Канфранка. Именно оно, должно быть, подсказывало жителям то нужное тремоло, которое и несло город по бурным волнам истории.

Странное чувство. Все люди как люди: созидают, развлекаются, ищут покой, стабильность, любовь. А он ищет звук. Всю жизнь и везде. Зачем? Забить музыкой то гнетущее ощущение тягостной пустоты, оставшееся после ухода Мии? Единственное это желание двигало его вперёд все эти годы и сделало его таким, какой он сейчас. Не пора ли, наконец, зашить бесконечно ноющую рану и начать жить по обыкновенному?

Музыкальное всегда проистекает из человеческого. Учитель говорил ему: «Жизнь – это на самом деле музыкальный хор, симфония которого даёт нам счастье. В этом хоре мы сами себе дирижёры, и только нам решать, какие ноты брать для достижения симфонии. От нашего выбора только она и зависит. Не стоит бояться брать новые ноты, которые до тебя никто не брал, и тогда, возможно, тебя ждёт награда.».

Где же был его настоящий хор? В той кафешке под полосатыми тентами в Берлине, на Кудам-штрассе, где они впервые познакомились с Мией? Он тогда сидел за столом и вот так же выстукивал. Её забавляло это тогда. Или в песках Сахеля с пустым автоматом и простреленной флягой? Странно, но тогда он ни разу не вспоминал её, уже вышедшую замуж за президента экологического стартапа «Solarlight» и забывшую, должно быть, его. А потом он вернулся к музыке, но и в ней он не мог найти покоя. Нечто сильное неумолимо и беспрестанно гнало его вперёд, к неизвестности. Право же, иногда роскошная жизнь не даёт нам задумываться о том, кем мы станем и что будем делать, когда всё потеряем.

Блондин смотрит на крупный циферблат часов Longines, специально выставленных здесь к вечеру – ещё один его постоянный спутник во всех концертах, и сравнивает со своими. Пора.

К нему подходит директор мероприятия и как-то по-особому вежливо просит его отправиться в гримёрную. До концерта меньше сорока пяти минут. Здесь ему подают крепкий зелёный чай – для успокоения сейчас, перед концертом, чтобы потом выпустить музыкального зверя, в один только ему известный момент. Блондин делает несколько глотков. Садится распеваться. Ему достаточно взять только пару «ДО», чтобы удостовериться в неизменном звучании. Пара автографов миленьким гримёршам, прибывшим сюда за лучшей долей с островов в Карибском море. Наконец, на несколько минут его оставляют одного, и он может лечь на кушетку, полузамкнув руки, и насладиться тишиной. 18:59. легкий стук в дверь и вкрадчивый голос приглашает его на сцену.

Он выходит. Громкие аплодисменты. Мерцающее шампанское и бриллианты на фоне чёрного неба. Почему-то слишком чёрного для этого времени. Его вдруг пугает это небо и поднявшийся лёгкий ветер. Но Мишель откидывает этот странный страх. Останавливается возле одиноко стоящего на сцене высокого кресла, ослепительно улыбается зрителям. Своим голосом он берёт первые аккорды, сразу растворяясь в музыке, позволяя ей течь сквозь себя. Как будто он сам был мелодией. Чистая музыка, без всего лишнего. Это был тот самый его феномен, которым так бравировали критики. О как он хотел, чтобы так говорили… Слова романса лились в зал:

Ojos negros
Mis queridos
Ojos negros y temidos.
Tan preciosos y engañosos
Yo de amor muero por ellos.
Deslumbrantes, amorosos,
Como estrellas en el cielo.
No, me engañen, es mi anhelo,
Nunca quiero verlos ir…
Ojos negros
Que fascinan
Ojos negros que iluminan.
Si me miran, enloquecen,
Ya know me hagan mas sufrir.
La sonrisa de tus ojos
Vuelve a azul lo gris del cielo,
Que las mira es mi anhelo,
Noviecita sin igual

С последней нотой композиции Голицын поднимает глаза и смотрит в зал. Он видит восторженные лица… И тут вдруг его взгляд цепляет взгляд сидящей в третьем ряду слева рыжеволосой девушки. Очень красивой, но печальной. Лицо её… Нет, этого не может быть. Она не может быть здесь… Он задумался только на секунду, но происходит невообразимое – он срывает последнюю ноту. Его мозг приходит в диссонанс, он начинает играть рвано и нечётко. Впрочем, кажется, публика этого не замечает. Только всё равно перед глазами лицо этой девушки, похожей на Мию.

Чтобы сосредоточиться, он смотрит вверх, в чёрное небо, которое стало ещё чернее. И в этот самый момент оно неожиданно озаряется яркой двойной вспышкой молнии. Мишель исполняет длинную партию, игнорируя нарастающий гул, шедший вроде как со стороны горы, но ноты словно застревают между струн. Неожиданно становится очень тихо. Зрители, официанты, охрана: все замерли в немом сомнении, куда обращать больше внимания – к сцене или к горе, откуда доносились мягкие удары.

В этой тишине угасла яркая вспышка, на секунду осветившая всех зрителей, словно прожектор. Затем поднялся тёплый пронзительный ветер, и было видно, как деревья в горах скрипели и трещали под его напором. Кормящиеся внизу голуби стайкой быстро унеслись прочь, Земля заходила ходуном. В наэлектризованном воздухе собиралось нечто грозное и стремительное.

А потом Мишель увидел ЭТО – надвигающееся, захватывающее всё больше пространства вокруг себя, тянущееся до самого неба грязно-чёрное торнадо. Теперь оглушительный рёв ветра смешался с криками отчаяния. Этот ветер был самым могучим, что когда-либо видел Мишель. Зрители с белыми от ужаса лицами повскакивали со своих мест и побежали в сторону дороги к своим автомобилям. Другие бежали на другую сторону долины, думая, что стихия не пойдёт в гору. Но было слишком поздно, стремительный ветер подхватывал и раскачивал людей, швыряя их, словно тряпичные куклы.

Мишель никогда не видел ничего более ужасного, хотя видел многое, но его просто ошеломила беспомощность человека перед стихией, разбрасывающей жижу вокруг и камни, ломающие алюминиевый каркас сцены и разрывая брезентовое покрытие. Длинная чёрная колонна навалилась на крышу вокзала и с хрустом и треском начала его пожирать, в буквальном смысле перемалывать и раскидывать. И, наконец, частицы горящей породы посыпались дождём с угольно-чёрного неба, поджигая деревянную мебель, бумагу, всё, что могло гореть. Повалил густой дым, где-то зазвенел колокол. Словно на маленький город напал дракон из старинных легенд.

Мишель слышал, как вокруг всё рушится, как камни лупят о землю и сломанную сцену, и…

Удар в голову, темнота.

* * *

Стоя перед огромным экраном, сэр Джефри Трэверс наблюдал за катастрофой в Канфранке, которая разворачивалась в экстренном выпуске новостей. Она казалась ему по своему величественной. Однажды он прочитал, что был такой метеоролог, который настолько воспринимал ураганы как живые существа, что даже давал им имена. Покойному доктору Аристову наверняка бы понравилось подобное. Да нет, он был бы просто в полном восторге. Трэверса мелко передёрнуло. Финансист без дрожи не мог вспоминать своё путешествие в Понтийскую Директорию и все эти мерзкие вирусы Аристова, которые тот, без всякого сомнения, обожал. Какое всё же счастье, что он унес их с собой в могилу.

Трэверс сердечно был готов поблагодарить эту таинственную леди Арнис, за избавление от сумасшедшего доктора. Всё-таки он, Трэверс, предпочитал быть ценителем юного и прекрасного, обожая созерцать девичьи прелести, что плохо сочеталось с некоторыми разлагательными особенностями вирусов Аристова. Однако же, какие эти «гениальные учёные» напыщенные дураки. Они любуются исключительно сами собой и получают какое-то эротическое наслаждение от результатов собственных мыслей, при этом совершенно забывая не только о плотских радостях, но и о приемлемой норме прибыли. Нет, он не из таковых. Правильно не то, что верно, правильно то, что прибыльно. Трэверса никогда не интересовал проект, если он заранее не знал, сколько он может заработать на нём. Прибыль – вот что двигает цивилизацию. Многие из тех дешёвых популистов ненавидели его за такое мнение, однако же на самом деле они всего лишь завидовали ему. Потому что он мог позволить себе говорить это, а они нет. Потому что он мог зайти за грань. Возможность говорить правду тоже измеряется прибылью. Бедные всегда лгут.

Он отключил экран – там уже было смотреть не на что, и повернулся к остальным, сидящим за длинным деревянным столом восьмерым солидным мужчинам в дорогих, тёмных цветов костюмах, приветственно поднимая руки, словно священник.

– Господа, – сказал он. – Только что мы стали свидетелями ужасающего события. Целый город оказался подвергнут колоссальным разрушениям и погибло множество людей из-за недальновидной политики испанского правительства и промедления с принятием новой климатической повестки, связанной с введением налога на выброс парниковых газов. Аналитики нашей компании, опирающиеся на мировые климатические модели, неоднократно предупреждали о подобных трагических последствиях игр с климатом. Теперь же, после преступной недальновидности Мадрида, мы оказались в абсолютно новой реальности.

Трэверс глубоко откинулся в кресле и сложил руки возле подбородка, подобно гениальному военному тактику, которому одному только известен дальнейший ход противника, и он им уже предугадан.

– Наше плодотворное сотрудничество с вами продолжается уже несколько лет, – сказал он. – Вы производите технологические компоненты, я инвестирую в ваши разработки и продвигаю их на глобальном рынке. В нынешних условиях, и я хочу это подчеркнуть, зелёная энергетика – это то направление, которое выведет наше партнёрство на принципиально иной уровень прибыли, что, естественно, взаимовыгодно для всех нас.

Трэверс поднялся с кресла и подошел к висевшему на стене полотну Боттичелли, некоторое время разглядывая пленительные женские формы.

– Сейчас у нас есть уникальная возможность, – сказал он, развернувшись, – создать международный экологический консорциум, чтобы контролировать не только производство ветряных генераторов или солнечных панелей, но и их внедрение в промышленные цепочки национальных государств. Есть только одно препятствие – сами национальные правительства. Наша задача – донести до них мысль, что в будущем только зелёные технологии способны сберечь их государства от катастрофических природных последствий. Нам нужно убедить правительства, что горючие ископаемые – это технология прошлого. Мы же предложим технологии, эффект от которых будет сравним с эффектом паровой машины и книгопечатания, попросив в обмен маленькую услугу – лицензионный договор на обеспечение.

Один из гостей, седой мужчина с пышными усами, скептически сдвинул брови, отчего пришли в движение и его усы, чуть опустившись вниз.

– Каким же образом можно убедить национальные правительства пойти против голосов избирателей? – спросил он. – Ведь уменьшение использования традиционных источников энергии главным образом ударит по бюджетной сфере.

Трэверс предупредительно поднял палец и на долю секунды задумался. Даже собравшиеся здесь иногда слишком пеклись о своём социальном лице, которое, впрочем, и не думали демонстрировать в минуту достижения прибыли. Разница между ними и им была только лишь в том, что он вообще не считал нужным это делать и поэтому всегда представал в нужном только ему свете.

– Мы не дадим им другой альтернативы, – веско сказал финансист, активно жестикулируя. – Проект «Cinderfall». За который каждый из вас заплатит по пятьсот миллионов долларов.

Поднялся гул удивления. Ну ещё бы.

– Поверьте, что эти деньги того стоят, – примирительно сказал Трэверс. – В своих странах – Британии, Великоруссии, Дании, Франции, США – мы обладаем мощнейшим потенциалом, и, использовав своё влияние, мы значительно повысим конкурентоспособность нашего бизнеса. Подробное описание проекта и его маркетинговый расчёт в папках перед вами. Уверен, что изложенные там аргументы убедят вас.

– Допустим, мы готовы вложиться, – сказал маленький плотный брюнет, депутат парламента Великоруссии Евсей Исаков. – И всё же, как быть с возможным противостоянием общественности? С подъёмом скептических настроений многих будет трудно убедить в правоте нашей стратегии, и в этом случае все наши вложения просто лопнут.

Трэверс улыбнулся.

– Уверяю, что этот вариант тоже мной учтён, – сказал он. – К тому же об этом вопросе вам должно быть известно, даже, может быть, и больше меня. Ведь на ближайшем заседании вашего парламента планируется выступление некой альтерглобалистской активистки. Верно?

Исаков нервно кивнул.

– Это так, – произнёс он. – Некая Наоми Зибель, она называет себя климатическим реалистом. Её выступление в парламенте лоббирует Наталья Покровская – председатель комитета по международным делам.

Трэверс мягко засмеялся.

– Ах, да, как же, как же, – сказал финансист. – Я слышал её пламенную речь, связанную с этим законом о… как его… «Едином цифровом распределителе». Его, кажется, не приняли. – Трэверс улыбнулся Исакову, он знал, что тот был горячим сторонником контроля и лоббировал законопроект в своём парламенте. – Впрочем, в этом случае, я не думаю, что к словам двадцатилетней девушки кто-то прислушается всерьёз. Если бы было наоборот, то мы бы не заработали и сотой доли своих капиталов. Мир всегда гораздо более циничен, чем хотят романтики, пророки Ноосферы и пропагандисты глобальной устойчивости. И всё же, как я говорил ранее, эти варианты уже учтены при маркетинговом исследовании нашего проекта. Что же касается политического анализа, то вся необходимая составляющая была любезно подготовлена моим новым консультантом по политическим вопросам – сеньоритой Кристиной де Леон. Уверен, вы её знаете.

Трэверс жестом указал на сидевшую не за столом, а в кресле чуть поодаль блондинку в тёмно-синем морском блейзере и приталенных бриджах по щиколотку, идеально подчеркивающих изящную форму ног, оставляя у сидящих за столом мужчин богатое пространство для фантазий. Кристина де Леон элегантно склонила голову в приветствии, хотя в разговоре не принимала участия. Завидя её, мужчины стали активно перешёптываться, осторожно кося взглядами в сторону девушки, словно бы та была только что представленным дорогим аукционным лотом.

– Сеньорита де Леон любезно согласилась консультировать меня по некоторым вопросам, связанным с глобальной безопасностью, – со всей любезностью пояснил Трэверс. – Что также связанно с нашим проектом. Изучив документы, вы убедитесь в их надёжности и заложенных гарантиях. Проект «Cinderfall» является страховкой против любых рисков. Уверяю вас.

Сидевшая в кресле Кристина де Леон загадочно улыбнулась, очевидно, каким-то собственным мыслям.

* * *

«Просыпайся, тебе на прослушивание…» – услышал Мишель смутно знакомый голос. Он хотел было привычно пробурчать, что совсем скоро встанет. В последнее время отношения с Мией совсем не клеились. Она была уже признанной флейтисткой. Мечтала о высшем свете, богатых поклонниках. Он постоянно тянул её вниз своей бедностью и, что самое противное, почему-то вообразил себя её хозяином, хотя прекрасно понимал, что ничего постоянного в его состоянии у них быть не может, и он только закапывает её талант. В иные дни он думал, что Мия была послана ему Богом, чтобы заставить идти вперёд, что-то менять в своей жизни, потому что она верила в его талант, в его будущий успех…

Однажды, это было в жарком июле, Мишель помнил парижские платаны, раскалённую брусчатку и выступление Мии в Опере на концерте, который продюсировал её друг детства. Они не виделись несколько лет и вот случай так подвернулся, что встретились в Париже. Он смотрел на неё так, как мечтают все девушки, чтобы на них смотрели мужчины. Смотрел весь концерт. А после пришёл к ней в гримёрную с букетом дорогих лилий. Мишель тогда тоже зашёл в гримерную. Он принёс её сумочку. Друг детства, что сидел в её гримёрной, манерным голосом поинтересовался у Мии, кто это, демонстративно не замечая вошедшего. Мия тогда ответила, что, возможно, кто-то из персонала театра. Своей изящной рукой взяла сумку и поблагодарила Мишеля, но без всякой радости. Много позже только он понял, что она проделала тогда эту штуку нарочно, чтобы показать вдруг образовавшуюся между ними разницу. Как будто произошло землетрясение, и они оказались на двух разломах, которые уже никогда не сойдутся…

Мишель открыл глаза. Он лежал распластанный в коричневой жиже, образовавшейся на месте концертной площадки. Почему он вдруг вспомнил Мию? Головная боль накатилась волной и чуть вновь его не опрокинула. Впрочем, ничего не сломано, и даже на голове нет никаких ран. Он, пошатываясь и едва сдерживая стон, посмотрел вокруг. Потеря сознания заняла всего-то пару секунд, и торнадо ещё не успело уйти далеко. Снеся крышу у вокзала, полностью уничтожив сцену и всё, что находилось рядом, воронка неспешно, но неотвратимо направилась в сторону города, продолжая причинять разрушения по дороге. И самой дороге, судя по всему, тоже. Где-то за деревьями, со стороны железнодорожных путей раздался взрыв, на мгновение заглушив рёв стихии. Вокруг была полная разруха. Остатки сцены плавали вокруг, вперемешку с грязью, обломанными ветками деревьев, фонарных столбов и.… тел. Каким чудом он миновал смерти, оставалось загадкой. Мишель направился прочь от руин вокзала, к дороге, тянущейся по всей долине в сторону города, которую таковой уже и назвать было сложно, вся в рытвинах, чёрных провалах, трещинах, в которых, судя по звуку, плескалась вода. А ко всему прочему, предположение о пожаре удручающе быстро оправдалось, причём с лихвой. Со стороны железной дороги подбиралось к дороге бушующее пламя, быстро пожирающее небольшой лесок, разделяющий их. И продолжали слышаться хлопки взрывов, иногда сопровождающиеся вспышками и столбами пламени, взвывающими над деревьями.

Мишель брёл по дороге, стараясь по мере возможности держаться подальше от затемнённых участков. Свет фонарей горел не везде, и потому продвигаться удавалось с трудом. Кое-где дорогу перегораживали упавшие деревья, те, до которых ещё не добралось быстро распространяющееся пламя. Пришлось выбирать: идти в темноте, перепрыгивая провалы и надеясь не поскользнуться на слое грязи, покрывающем остатки асфальта, или двигаться на свету, но терпеть жар от огня, почти нестерпимый, едва ли не облизывающий пятки. Мишель выбрал первое. Он падал, вставал, но продолжал идти. В лес, разумеется, не совался. Приближалась ночь, и делать там было нечего, только рисковать быть пойманным в огненную ловушку. Судя по дыму, пожары начинали перекидываться на новые участки, и никакая грязь и потоки воды не были им помехой. Мало того, горючее вещество смешалось с водой, и теперь уже она начинала дымить и местами загораться. Это прибавляло света, но также и банально мешало дышать, заставляло глаза слезиться. Мишель ускорил шаг, нужно как можно скорее убраться из этого филиала преисподней!

Он уже и перестал высматривать по пути выживших, не видно никого, спрятались или сбежали, или погибли – запросто такое может быть. Смотрел только вперёд, на дорогу, на светлеющий горизонт и шумящую черноту, приближающуюся к горизонту сбоку, и чувствовал себя бессильной песчинкой в этом мире.

А потом отвлёкся, заметив краем глаза движение. Он пригляделся. Впереди, на краю дороги, теперь превращённом в край обрыва, с бушующим потоком дымящейся жижи внизу, стояла девушка.

Ах да, эта самая девушка, похожая на Мию, сидевшая в первом ряду и как-то особо на него смотревшая. Медно-рыжие волосы, точёная фигура. Она выглядела прекрасно и при плохом освещении. Было в ней нечто магнетически притягательное.

Боже, о чём он только думает. Нужно было немедля помочь ей, увести её отсюда, кем бы она ни была. Он окликнул её, но девушка не ответила и не повернулась. Она продолжала стоять и как-то подозрительно смотреть вниз, совершенно не думая спасаться от стихии. Словно всё для себя решила и больше её ничего не волнует.

Мишель ускорился, уже не сильно заботясь о грязи и не отвлекаясь на впервые за всё время увиденную машину, припаркованную у обочины. Всё его внимание заняла девушка, которая, похоже, решила свести счёты с жизнью.

Почему он так решил, он сам себе объяснить не мог, но он стрелой метнулся к девушке, будто пролетая последние метры до неё, и, схватив за пояс плаща, оттащил от обрыва и прижал к себе.

Некоторое время течение событий как будто прекратилось. И Мишелю вдруг показалось, что так и должно быть, что они так и должны стоять, пока их не занесёт пеплом и гарью. Неожиданно девушка отлепилась от него и, не говоря не слова, бросила пристальный взгляд на торнадо, словно бы она передавала что-то стихии.

Мишель отошёл от края и сел на холодную грязную траву. Посмотрел назад, на пожары, вперёд, на торнадо. Посмотрел на девушку:

– И ты думаешь, что из всего этого нет выхода? – спросил он. – Думаешь, что покончить с собой – это выход?

Девушка, наконец, повернула к нему голову. Неожиданно засмеялась. Это была самая неожиданная реакция, которую Мишель ожидал получить.

– Любопытно, – констатировала девушка сквозь смех – Почему вы решили, что я собираюсь покончить с собой?

Мишель не нашёл, что ответить. Но отметил, что спасённая им, очевидно, та ещё штучка.

– У вас кто-то был здесь, да? – за неимением лучшего спросил Мишель.

Неизвестная покачала головой.

– Я всего лишь оказалась на вашем концерте, – сказала она. – Мне нравится ваш стиль. Неудачное стечение обстоятельств помешало насладиться им до конца.

Мишеля как-то сразу поразила та холодная отстранённость, с которой говорила девушка, но ему почему-то было с ней удивительно хорошо, и он списал её странное поведение на некое шоковое состояние, которое обязательно должно было присутствовать, по мнению Мишеля. Должно быть, девушка плохо понимает, что с ней произошло.

– Тем не менее, я благодарна за помощь, – отозвалась девушка. – Признаюсь, мне нечасто доводится такое говорить.

Благородное удивление в её голосе удивительным образом соседствовало с какой-то фаталисткой отрешённостью. Мишель нервно усмехнулся. Странным образом она была похожа на него самого. По крайней мере, при самом первом впечатлении.

– Наверное, вам просто не везло с помощниками, – неумело попытался отшутиться молодой музыкант. Он не мог подобрать слов. Эти показались ему не хуже других.

– Возможно, – последовал холодный нейтральный ответ. – В любом случае, спасибо. Я Лаура Финчер.

Рука девушки отработанным движением достала визитную карточку. Сквозь темноту мало что можно было разглядеть, кроме герба США и надписи «Исполнительный офис». Мишель машинально взял карточку и пожал протянутую руку. Это было и впрямь удивительное знакомство.

Он не запомнил, чем тогда продолжился разговор. Всё это странным образом начисто стёрлось из его памяти. Что он помнил, так это появившихся спасателей, которые теперь объединёнными усилиями пытались в мешанине из грязи и мусора найти хотя бы тела жителей.

Выживших собирали у здания мэрии, оно стояло на возвышенности и почти не пострадало.

Теперь Мишель обнаружил себя сидящим рядом с небольшим количеством спасённых, он сидел голый, завёрнутый в одеяло, а врач в толстой медицинской куртке поочерёдно осматривал выживших. Девушка из Исполнительного офиса, которую он спас, сидела рядом. От одеяла она почему-то отказалась. Она по-прежнему сохраняла спокойное и сосредоточенное лицо.

Тот врач, что их осматривал, задал пару стандартных вопросов о состоянии, на которые Мишель что-то неразборчиво ответил. Врач посветил фонариком, проверил пульс и всё тому подобное. Не столько помог, сколько сделал вид, что полезен.

Произведя эти нехитрые манипуляции, он перешёл к другому спасённому – у того была сломана рука. Врач потрогал руку, вколол обезболивающее и велел сидеть тихо.

– А руку вправить? – спросил Мишель.

Врач повернулся к нему, нахмурился:

– Не моя специализация. Я только провожу первичный осмотр. Скоро им займётся другой специалист, их группа на подлёте.

Врач хотел ответить ещё что-то и, возможно, не очень лицеприятное, но его позвали, и он быстрым шагом отошёл в сторону, более ничего не говоря. А тот выживший, которому вкололи обезболивающее, так и остался сидеть, прижимая к груди покалеченную конечность. Что поделаешь, система здравоохранения теперь работает так. Сначала оценка ущерба и восстановления, затем помощь в заданных протоколами рамках. Мишель всегда терпеть этого не мог – жизнь по инструкции.

И сейчас он тоже не стал действовать по инструкции. Музыкант взял пострадавшего за грудную клетку и развернул запястье повреждённой руки ладонью вверх, потянул её в сторону от себя, вниз и одновременно с этим поднял её вверх с отводом вперёд. Раздался хруст, и сустав оказался в надлежащем положении. Пострадавший тихо простонал, но было видно, что ему стало легче и он мог немного шевелить рукой.

– Неплохо для музыканта, – иронично оценила сидевшая рядом девушка.

Лаура Финчер, напомнил себе Мишель, её так зовут.

– Я два года прослужил в иностранном легионе, – бросил Мишель. – В Сахеле. Так что опыт имею.

Короткий смешок.

– Полагаю, что за этот факт из биографии музыканта журналисты и критики отдали бы гораздо больше, чем за переписку виндзорского двора перед гибелью принцессы Дианы, – отозвалась Лаура Финчер. – В вас есть неплохой потенциал, – в глазах девушки загорелся какой-то недобрый огонёк. Мишель решил не уточнять дальше.

– Я не настолько известен, – сухо отрезал молодой человек.

Девушка хмыкнула.

– О, подобное легко исправить, – почти весело сказала она. – Но это потом. Вы так и не сказали почему решили, что я самоубийца? – неожиданно спросила Лаура.

Мишель посмотрел на странную девушку, склонив голову набок.

– Ну, – замялся он. – Знаете, в жизни всякое случается, иногда так наваливается всё сразу и прямо не знаешь, что делать. А порой так валится, валится, валится, валится, и единственный выход, самый простой, очевидный, позволяющий выйти из ситуации – это шагнуть в пропасть. Я думал, что вы потеряли кого-то.

Лаура задумчиво сдвинула брови.

– Занятно, – проговорила она. – Вы не выглядите депрессивным.

– А должен? – непонимающе спросил Мишель.

Лаура пожала плечами.

– Мир живет по заранее построенным аксиомам, – сказала она. – Постоянная депрессия творческих личностей – одна из них. Только депрессия может позволять создавать истинные шедевры.

Мишель кивнул. Он понимал, хотя сам до такого не доходил. Неожиданно он поймал себя на мысли, что эта Лаура выбрала весьма странное место для философских дискуссий. Интересно, кто она и зачем оказалась рядом с ним? Ему почему-то вдруг показалось, что его знакомство с этой Лаурой – это чья-то заумная комбинация. Бред это всё, конечно, и его очередные химеры.

– Депрессия – это боязнь будущего, – заметил Мишель. – Уныние, тоска. Возможно, подбор литературных сюжетов и требует этого, но не музыка. Даже в «Реквием» Моцарта есть надежда. Музыка – это жизнь.

– И всё же вашу жизнь делает неудавшаяся любовь, – хитро заметила Лаура.

Мишель удивлённо покосился на девушку.

– Вы слишком придирчиво меня рассматривали на концерте, – пояснила девушка. – Я сделала вывод, что во мне вы находите её черты. Я права? Чёрт, я определенно права!

Мишель склонил голову.

– Да, действительно, вы на неё очень похожи, – сказал он весьма сконфуженно. – Признаюсь вам, я даже сорвал ноту, увидев вас. Ещё один неожиданный факт для журналистов и критиков, да?

– Как её звали?

– Мия, – ответил Мишель. – Она талантливая флейтистка. Ушла, потому что считала меня неудачником. Просто рядом оказался мужчина, который дал ей то, что она хотела.

– То есть вся ваша карьера – это способ доказать ей, что она неправа, – констатировала Лаура. – Мне поразительно везёт.

– У вас было так же? – сам не зная почему, спросил Мишель.

Лаура коротко улыбнулась.

– Скажем так, мне это знакомо, – сказала девушка. – Я бы могла вам предложить альтернативный путь развития, – неожиданно добавила она.

Мишель непонимающе посмотрел на девушку.

– Вы мне интересны, – кивнула Лаура. – Думаю, у нас бы с вами получился неплохой тандем.

– В самом деле? Почему?

– У вас есть потенциал, о котором вы не знаете, – сказала девушка. – Я готова показать его вам. У меня есть такие возможности.

Мишель потоптался на месте, чавкая водой в ботинках. Он снял их, вылил грязную жижу, но это немногое дало.

– Мне многое предлагали девушки, – сказал он. – Только не раскрытие потенциала. Что вам с этого?

Мишель попытался улыбнуться, но получилось как-то вымученно. Его вдруг испугал этот разговор. Ещё несколько, может быть, часов назад он сам говорил себе о «своём Тулоне» и обо всём прочем, и вот появляется Она. Такая прекрасная и холодная и она готова вести его туда, куда он сам хотел. Мишелю стало страшно.

– Наверное, вам просто не везло с девушками, – безэмоциально ответила Лаура, повторив собственные слова Мишеля. – Хотя правильного выбора никогда не существует. Есть только наше суждение о выборе и суждение окружающих. Наше суждение является правильным. Вот как сейчас, вы можете всё начать с чистого листа, не задаваясь вопросом, куда девать нажитое, и кто что подумает об этом. Потому что некому думать. Есть только вы и новая цель в жизни.

Мишель обдумывал её слова. Минуту или две.

– Не знаю, что и ответить, – сказал он. – Не думаю, что вам понравиться со мной. Я сложный человек.

– Я тоже, – холодно ответила Лаура. – Вы даже не представляете насколько.

И Мишель решил положиться на неё. Произошло много всего за короткое время, и нужно было всё это осмыслить. А Лаура Финчер? Что ж, она интересная особа, и раз она обещает каким-то образом заниматься его делами, то пусть так и идёт, пока что. Ритмичный стук капель напомнил ему гитарное тремоло. Очень хотелось спать.

* * *

Прозрачно-бирюзовая волна ласково омывала ноги Кристины, сидящей на белом, почти серебряном пляже одного из островов Трэверса. С виду он был бесконечно восхитителен. Ничего лишнего, только белые домики, утопающие в зелени, небольшие пальмовые рощицы, создающие тени, и море вокруг с разноголосьем птиц. Глеонохэра – так назывался этот остров, что в переводе с одного из древних языков означало «Источник». Трэверс купил года три назад и сразу развёл на нём бурную деятельность. По его указанию на острове стал возводиться экологически-чистый город. И теперь, на самом деле уже где-то с полгода как, американский финансист объявил это местечко первым в мире кварталом с нулевым выбросом углекислого газа. В противовес разлагающемуся от химии глобальному миру, Трэверс здесь развивал источник знаний, новшеств, гармонизации с природой – своего рода спасительный ковчег. Такова была официальная стратегия его телекоммуникационной корпорации IBF, разрабатывавшей технологии космического интернета, одно из подразделений которой – Solarlight inc., собственно говоря, и отвечало за масштабный проект города будущего.

Но Трэверс не был бы Трэверсом, если бы вокруг него не скапливались, как рой ос, разные нехорошие истории. Некоторое время назад в одной из гостиниц Гомелума нашли мёртвым бывшего финансового трейдера Solarlight inc. По результатам достаточно быстрого расследования было установлено, что этот Лэндон Циммерман, так звали трейдера, извлекал прибыль, используя свою осведомлённость об энергетическом рынке и продавая сведения сторонней компании. Трейдер был уволен и пропал, незадолго до выхода компании на фондовую биржу. А после оглушительного успеха первичного размещения акций трейдер был найден повешенным в своём номере, правда, с характерной резанной раной на шее. На которую никто не обратил внимания. Никто, кроме Кристины Левоновой.

Девушка закопалась пальцами ног в песок, глубоко вдохнула морской воздух. В своём яхтенном комплекте она на белоснежном песке казалась парящей морской фигурой. Девушка уже вдоволь накупалась и успела оценить обширное меню местного ресторана, официантов и поваров которого в глаза не видела. Всё было роботизировано настолько, что это начинало утомлять. Кристина никогда не любила излишнюю приторность.

– Они согласятся, вот увидите, – услышала девушка голос рядом с собой. – День-два, не больше, и побегут наперегонки вкладывать деньги, надеясь на больший куш, чем у остальных. Прибыль обладает столь замечательной силой, на которую неспособно ни одно метафизическое чувство, которым мы всего лишь умело закрываем нашу жажду обладания.

Кристина подхватила свою шляпу, которая вдруг вознамерилась улететь в море, но сама не стала менять положение, продолжая смотреть на море.

– Симонетта Веспуччи умерла на руках Джулиано ди Медичи, – проговорила девушка. – Молодой флорентинец так и не смог жениться по расчёту и умер через два года после смерти своей возлюбленной. – Те портреты Боттичелли, которые вы рассматривали, – пояснила она.

Трэверс лукаво улыбнулся.

– Меня восхищают ваши разносторонние знания, – сказал он. – И всё же теперь эти портреты у меня в доме. Да, об их любви складывали легенды, а теперь их портреты – всего лишь предмет удачной инвестиции. И они в моей коллекции, в которую я собираю всё лучшее и уникальное.

Кристина поняла, что это было сказано с явным намёком на неё саму. Девушка вежливо склонила голову. Чтобы кого-то победить, надо сбить его с толку. Она примет игру. Временно.

– С Симонеттой Веспуччи меня ещё не сравнивали, – сказала девушка с налётом учтивого сарказма, одним из тех её коронных приёмов обольщения, что действовали безотказно.

– Я неплохо разбираюсь в людях, – кивнул Трэверс. – Ваши таланты выходят гораздо дальше милого личика, и я собираюсь насладиться ими сполна.

Кристина достала из ведёрка элегантную бутылку белого вина и наполнила им высокий бокал на длинной ножке. Золотистый напиток заиграл на солнце.

– У меня есть одно качество, которое нравится не всем моим клиентам, – сказала Кристина расслабленным тоном, наслаждаясь вкусом вина. – Я всегда говорю им только правду. Иногда она разочаровывает. Слишком большой удар наносится по самолюбию и реальным возможностям, которые не всегда оцениваются верно.

Трэверс осклабился.

– Из всех грехов самолюбие для меня на втором месте после сладострастия, – сказал он. – Я обожаю самолюбивых людей. От них всегда легче добиваться необходимого тебе. А вот вы – другая. Вы умны, успешны, богаты, привлекательны, но, чёрт возьми, я не вижу в вас и тени самолюбия. Почему вы согласились на моё предложение?

Кристина вежливо улыбнулась. Она знала эту склонность Трэверса – играть на самолюбии других. Именно этот приём позволял ему обладать противоестественным магнетизмом как у мужчин, так и у женщин, используя который, Трэверс получал то, что ценил более всего на свете – прибыль, которая конвертировалась в исполнение любых его желаний, особенно самых порочных. И только самолюбие других позволяло им закрывать на это глаза.

– Мне нравится успех, – ответила девушка, играя пальцами на бокале с вином. – Успех в глобальном всегда важнее личного самолюбия. Я поддерживаю то, что вы продвигаете, и я не слушаю досужие сплетни. Предпочитаю убеждаться во всём опытным путём.

Последнюю сентенцию Трэверс явно оценил, хотя и не подал вида. Он всегда умел держать лицо. Как говорится, пусть ложь сердец прикроют ложью лица.

– Могу только сказать, что наши желания в этом вопросе совпадают, – сказал Трэверс и почти театрально развёл руками. – Думаю, вы знаете, что слухами о ваших талантах Земля полнится. Не скрою, я польщён, что именно вы займёте должность моего личного политконсультанта. Это весьма деликатная работа.

Ну ещё бы.

– Деликатная? – Кристина решила изобразить голубоглазую невинность.

– Убедить национальные правительства не всегда бывает просто, – заметил Трэверс. – Они слишком костные для того, чтобы признать очевидную истину: Природе с каждым годом всё сложнее справляться с деятельностью человека, и близок тот мир, когда катастрофа будет необратима. Звучит высокопарно, но всё так и есть.

«Слишком высокопарно», – мысленно вздохнула Кристина. Она от таких фраз начинала уставать где-то на середине.

– Что же предлагаете вы? – поинтересовалась девушка.

– Ограничить выбросы углеродным налогом как показательным инструментом, – кивнул Трэверс. – Найдутся государства, кто будет вынужден сократить производства или модернизировать их, чтобы не платить больше. Остальные, более богатые, станут платить, но и они в итоге сдадутся. С другой стороны – непосредственный контроль климата. Технологии уже есть соответствующие, их осталось только внедрить. Для этого мне и нужны вы.

Кристина сдвинула брови. Интересно, что это? Метеорологические установки? Пролить дождь на засуху. Осушить наводнение как можно скорее, чтобы избежать голода… В теории такое возможно и, разумеется, звучало как благо, однако монополия на подобную технологию в частных руках открывала поистине наполеоновские возможности для устранения конкурентов под лозунгом спасения природы. Старо как мир, однако работает. Но всё же тут должно быть нечто ещё. Трэверс не так прост.

– На самом деле, чем я меньше знаю о ваших методах, тем лучше, – заметила Кристина своему собеседнику. – Можете изложить задачу гипотетически?

– Мне нравится такая ваша ярко выраженная индивидуальность, – кивнул Трэверс. – Извольте, только давайте пройдём ко мне в кабинет. Здесь становится нестерпимо жарко.

Невозможно было с определенностью лукавства Трэверса сказать, действительно ли ему некомфортно на солнце или он хочет провести небольшую экскурсию как доказательство своих намерений спасти человечество от глобального потепления. Здоровый цинизм подсказывал Кристине второе. Ну что же, она не против полюбоваться живописными окрестностями.

Трэверс достал телефон, набрал какую-то команду и около минуты спустя подъехал белоснежный автомобиль с идеально-округлыми формами.

– Я слышала об этих автомобилях, – кивнула Кристина.

– О да! – произнёс Трэверс с лёгким триумфом. – Не только полностью электрические, но ещё и «умные». Компьютерная система подстраивает автомобиль под индивидуальные особенности водителя: его манеру езды, расписание, частые остановки и исправляет даже самые мелкие его ошибки, предугадывая каждое его действие.

– Да, скорость на таком не превысишь, – заметила девушка с лёгкой улыбкой.

– Зато и права не нужны, – улыбнулся Трэверс. – Добро пожаловать в будущее.

Финансист сделал приглашающий жест, пропуская девушку вперёд себя. Эх, жаль, что рядом нет Штильхарта, тот бы обязательно отпустил бы пару едких комментариев про потенциал электромобилей. С Трэверсом было всё настолько сладко, что уже мутило.

Некоторое время они ехали по чистым белоснежным улицам квартала. Автомобиль был абсолютно бесшумен, двигаясь от энергии, которая ему передавала дорога из материала, похожего на матовое стекло. Торжество экологизма во всей красе.

Вокруг, насколько хватало взгляда, стояли одноэтажные коттеджи самых причудливых форм. Кристина обнаружила, что природа и техногенность удивительным образом сочетаются между собой, не имею чёткой границы. Так, газон перед одним из домов, на который девушка обратила пристальное внимание, заканчивался у стены дома, почти ничем не отличающимся по текстуре и цвету от песчаного основания острова, за исключением вертикальности расположения и продолжающегося на некоторых частях крыши, тех, которые были свободны от солнечных панелей. Здесь, среди деревьев, растущих вдоль дороги, даже температура, казалось, была заметно ниже, снижая полуденный жар.

– Впечатляет – заметила Кристина.

– Я был уверен, что вам понравится, – кивнул Трэверс. – Здесь уникальная атмосфера. От деревьев нет сильной тени, но солнцезащитные панели блокируют жару. Город ещё только строится, но вся инфраструктура уже подведена. Жителей ещё немного, сегодня это аспиранты Института Будущего, которые получают бесплатное обучение и проживание по грантам нашей корпорации. Этот город является частью эволюционного процесса.

Кристина кивнула своим мыслям. Каждый приобретает игрушку по своему вкусу и эгоизму.

– Умиротворяюще, – согласилась девушка. – Весьма умиротворяюще.

– И дальше будет также при заселении жителей, – кивнул Трэверс. – Строгие правила по поводу шума будут направлены на организацию наилучших условий удалённого труда. В наш век повсеместного интернета возможность жить и работать у моря понравится многим.

Электрокар остановился у подножия холма, у подобия остановки и пункта зарядки. Дорога тянулась дальше, на другой конец острова, но экскурсия, судя по всему, должна была продолжаться в комплексе на холме.

И действительно. Трэверс повёл Кристину по дорожке вверх. Почти сразу дорожку со всех сторон окружили разнообразные зелёные насаждения на чётко разграниченных участках. Некоторое время они шли мимо декоративных растений со всего мира, растущих в аккуратных загончиках из белых оградок, в которых также копошились и различные миниатюрные животные, вроде королевских антилоп или мышиных лемуров, со свистом скрывающихся в листве при виде людей.

– А здесь, как вы видите, парк. Он ещё будет расширяться и улучшаться, я думаю, – пояснил Трэверс. – Место отдыха работников, культурного досуга. Но одновременно с этим – место сохранения различных редких видов флоры и фауны. За ней будет следить автоматизированная система и не допускать прямого контакта с людьми. Только смотреть, ничего не трогать.

– Не лучше ли держать редких представителей природы подальше от людей? Так надёжнее, – не смогла устоять от уточнения Кристина.

– Нет, здесь также имеется идея в культивировании гармонии человека и природы, – заметил Трэверс.

Про практики вегетарианства и сыроедения Кристина не стала уточнять. Мало ли. Девушка усмехнулась, представив, что если бы здесь был Флориан, то уточнил бы непременно.

Мраморная дорожка петляла между участками зелени, пока не вывела к открытой площадке в центре парка, если судить по красочной схеме, расположенной на столбе, с краю импровизированной опушки. Со стороны всё это казалось вульгарно богатым, но в то же время – подчёркнуто технологичным. Например, от солнца их теперь прикрывали большие мачты, возвышающиеся среди окружающих деревьев. Тонкие, явно лёгкие, с парусами из некоего волокна, прозрачного для всего, кроме солнечных лучей. И действительно, в их тени было заметно прохладнее. Наверное, и в том пригороде были установлены такие же мачты, только спрятаны лучше.

Они пошли в дом через большую каменную террасу, со всех сторон закрытую густыми зелёными зарослями, издававшими слабый запах свежести, который перемешивался с отдалённым щебетом птиц, переливами музыки где-то за стенами.

– Здесь все работают вместе, создавая город будущего, – сказал Трэверс. – Всё вокруг создано с одной целью: умной и чистой энергии для обеспечения устойчивого экологичного завтра. Мы не можем больше считать, что ресурсы планеты бесконечны, верно?

Кристина пожала плечами.

– Да, это уже признанно всеми, – кивнула девушка. – И всё же нельзя чересчур зацикливаться на экологии. Сегодня изменения претерпевают все сферы деятельности, и без обеспечения должного уровня безопасности невозможно говорить о дальнейшем успешном развитии человеческой цивилизации. Чтобы говорить об устойчивом будущем, мы должны осознать взаимозависимость безопасности и развития и пересмотреть подход во всех сферах, а не только в вопросах климата.

– Пожалуй, – согласился с любезной, почти отеческой улыбкой Трэверс. – Однако вопросы экологии и климата – самые животрепещущие в глобальной повестке, и, объединившись для их решения, человечество найдёт необходимый фреймворк и в будущем использует его, чтобы преодолеть другие проблемы.

Кристина задумчиво приподняла бровь.

– Или кто-то использует экологические вопросы для достижения финансового превосходства, – заметила девушка с лёгкой улыбкой. – Сокращение запасов только способствует прибыли.

– И вновь вы правы, – сложил губы в усмешке Трэверс. – Вот почему одна из философий этого проекта заключается в том, что комфорт никогда не приносит прибыль. Я заметил, что отдавать что-то гораздо приятнее, чем получать. Здесь мы работаем над этим, потому что мы верим в это, – финансист сделал приглашающий жест. – Прошу вас.

В доме оказалось даже комфортнее, чем на улице. Очевидно, температуру внутри тоже поддерживали специальные системы. Вокруг стены из фибролита и зидарита, неброская футуристичная мебель и огромные лофты с панорамными матовыми стёклами. Звуки музыки шли отсюда, и они приближались по мере погружения Кристины в этот дом будущего.

Старинный белый рояль стоял непосредственно посредине комнаты, очевидно, служившей обитателю гостиной, ну, судя по нескольким диванам из эко-кожи и огромному био-камину, установленному здесь, не более чем для любителей смотреть на завораживающий огонь.

За роялем, дизайн которого, надо сказать, совершенно выбивался из общей гаммы, сидели две девушки, которым на вид было около шестнадцати. Они были тонкие, изящные и уже с оформившимися фигурками, которые подчеркивали воздушные платья. В четыре руки девушки играли Шопена. Завидев вошедших, они прекратили своё занятие и, элегантно встав с длинной банкетки, изящно склонили головы в приветствии.

– Ах, я забыл, что у вас занятия, – мило улыбнулся Трэверс. – Сеньорита де Леон, разрешите представить вам мисс Виктория Эванс и мисс Хлоя Адамс. Они мои воспитанницы, – финансист жестом указал на Кристину. – Леди, это сеньорита Кристина де Леон.

– Рада встрече, – кивнула Кристина с дежурной посольской улыбкой.

Обе девушки лучезарно улыбнулись в ответ. Кристине стало как-то не по себе. Она припомнила слухи о том, что Трэверс занимается сексуальным развращением школьниц из своего пансиона. И это были не такие уж слухи, как выяснилось совсем недавно. Теперь эти две девочки. Верно говорят, что похоть в своём приступе не знает стыда, а всякое отсутствие ответственности и финансовая вседозволенность только подстёгивают преступные желания сильных мира сего. Воистину, их похоть – это ненасытная гиена, алчущая всё новых и новых жертв, вспомнила Кристина старика Шиллера.

– Девушки, вы можете продолжать свои занятия, – голосом мудрого наставника произнёс Трэверс. – Мы увидимся за ужином.

Девушки вновь склонили головы, и мгновение спустя вновь заиграл Шопен.

– Я надеюсь, вы примите моё скромное приглашение отужинать, – сказал Трэверс, обращаясь уже к Кристине. – Мои сегодняшние гости так же к нам присоединятся.

Кристина пропустила вежливую улыбку.

– Почему нет? – сказала девушка. – Мне приятно ваше гостеприимство.

По массивной округлой лестнице они поднялись на второй этаж, и Трэверс указал жестом, куда идти. В кабинет за дверями из тёмного стекла.

– Видеть вас у себя – большое наслаждение, – улыбнулся Трэверс. – Вами наслаждаешься, как бутылкой хорошего коллекционного вина. Так же я надеюсь, что вы составите мне компанию в моём кратком визите в Вашингтон летом. Вы, должно быть, слышали о той ужасной трагедии, которая случилась несколько недель назад?

Кристина, конечно, знала об авиакатастрофе в небе над Миланом, в которой погиб Вице-президент США Брукс, между прочим, ярый противник так называемого углеродного налога. Специальная комиссия, работавшая в Италии последние три месяца, так и не пришла к единому мнению, что послужило причиной трагедии, поскольку не было обнаружено ни одного чёрного ящика. Документы, которые Брукс вёз в Мюнхен на конференцию по безопасности, так же не нашли. Но Кристина отчасти знала, что в этих документах, поскольку над одним из них для Брукса работала сама. Брукс собирался поднять вопрос о включении понятия глобальной безопасности в цели устойчивого развития и с этой формулировкой собирался выступить против углеродного налога в его нынешней редакции. Вновь назначенный же вице-президент Джаспер Ричмонд, судя по восторженным статьям леволиберальной прессы, скорее поддерживал налог, хотя это было не точно. Вот заодно она и проверит. Ясно же, с кем Трэверс будет встречаться.

– Если вы сочтёте это возможным, – Кристина продолжала изображать вежливую восторженность, в пол-уха слушая монолог Трэверса о бескрайнем уважении к погибшему вице-президенту, несмотря на разницу во взглядах.

– Чудесно, – кивнул финансист и предложил девушке сесть в большое кожаное кресло, сам подошёл к бару из белого дерева. Ловко достал оттуда бутылку бурбона Харпер.

– Бокал Мальборо? – осведомился он у Кристины. Та согласно кивнула. Интересно, у этого типа всегда такие долгие прелюдии.

С хозяйской щедростью разлив напитки, Трэверс сел напротив девушки. Теперь их разделял кубический стол из массивного чёрного камня. Кристина внутренне поёжилась. Такой стол стоял в кабинете доктора Аристова, в его Департаменте биологического разнообразия. Да, именно такой стол. Даже линии похожие. Интересно, у него и функции соответствующие тоже есть?

– Как бы то ни было, – сказал Трэверс, откинувшись в кресле. – Пока мы должны вернуться к нашей основной теме. Итак, вы просили описать всё гипотетически. Извольте. Как вы знаете, сейчас едва ли не весь мир следит за обсуждаемым налогом о выбросах углеводорода. Известно, что я один из его сторонников. Мало того, я владелец той компании, одна из которых будет получать средства, перечисляемые государствами при превышении определённых норм.

– Что воспринимается большинством, мягко говоря, негативно, – вставила Кристина.

– Совершенно верно, – кивнул Трэверс. – А воспринимается так потому, что недостаточно информации для понимания. И вот как раз для передачи этой информации, подробного рассказа о преимуществах закона, вы и нужны мне. Коротко говоря, необходимо убедить ряд национальных правительств в том, что технология, которую я развиваю, будет направленна исключительно на развитие, как вы говорите, глобальной безопасности и не будет использована для закрепления доминирующей позиции в экономике. Мне нужно решение.

– Это зависит от конкретного правительства, – заметила Кристина. – Глобального мира в полном объёме с точки зрения человеческой цивилизации пока ещё не существует.

Трэверс задумчиво сжал губы, от чего они практически исчезли.

– Философский ответ вместо конкретного, – заметил он. – Вы не спросили, что это за технология.

Кристина покачала головой.

– Детали не играют роли, – сказала она. – Важна конкретная страна. Предположу, что вас в большей степени интересует сейчас Германия, ведь на ближайших выборах там большинство мест в Бундестаге с определённой вероятностью получат «Зелёные». При этих условиях налог, который вы лоббируете, будет принят гораздо быстрее.

Трэверс лениво зааплодировал.

– Верно про вас говорят, что вы даже мысли можете предугадывать, – поразился финансист. – Действительно, Германия меня особо интересует. С недавнего времени земельные правительства стали очень жёстко спрашивать с предпринимателей за любые случаи нерационального использования природных ресурсов и малейшие нарушения экологических норм. А значит, идея рассматриваемого нами налога должна быть встречена там как минимум с интересом, хотя и своих нормативов у них хватает. Но это внутригосударственный уровень, а налог – общемировой. По моим планам, Германия может подать пример заботы об экологии другим странам. За успешным примером Берлина пойдут многие.

– Вероятно, – согласилась Кристина. – Однако с Германией могут возникнуть сложности. Голоса избирателей почти в равной степени распределены по партиям. Трудно будет убедить жителей промышленных регионов голосовать за зелёных. Они боятся дефицита энергоресурсов, который приведёт к росту цен на топливо и продовольствие.

– И всё же, возможно? – уточнил Трэверс.

Кристина сдвинула брови. Вопрос был плюсом к доверию с его стороны. Всё время, что она была на острове, он изучал её, проявляя живой интерес к её возможностям. Что же, кинем ему ещё одну кость.

– Многое возможно, – задумчиво сказала девушка. – Особенно если правильно заинтересовать партнёра. Партия «зелёных» многочисленна, однако в большей степени разрозненна. В неё входят различные люди с различными взглядами на проблемы. Радикалы, анархисты, постмарксисты, левые либералы, секс-меньшинства. Хотя и есть кое-что, что их объединяет. И это приверженность экологическим идеям. И в данном случае вдохновенная презентация о будущем мира с его возобновляемыми источниками энергии, самообеспечением на местах будет как нельзя более уместна. «Зелёным» как раз нужен ваш фреймворк, чтобы идти с ним на выборы. А чёткое видение нового мира непременно заразит остальные партии, они не захотят терять голоса. И в конечном итоге вся страна будет считать, что углеродный налог – наилучшее решение текущих проблем с экологией.

Трэверс задумчиво кивнул, медленно раскачиваясь в кресле. Затем он нажал на панель стола, и оттуда медленно выдвинулся ящик. Из него Трэверс достал одну сигару, кажется, серии Black Dragon.

– Чем, вы считаете, их следует заинтересовать? – спросил он, обнюхивая сигару.

Кристина отсалютовала финансисту бокалом.

– Предложите им долю в вашем проекте, – сказала она. – Скажем, двадцать процентов акций. Плюс постройка новых заводов на территории страны. Новые рабочие места должны компенсировать возможную смену ценообразования. Потенциальный успех снижает даже взаимную неприязнь, особенно если успех долгосрочный.

Трэверс вдохновенно затянулся своей сигарой и затем испустил кольца сизого дыма.

– Полагаете, что я должен стать их инвестором, вложиться в выборы и пообещать им открытие заводов в обмен на присоединение Германии к углеродному налогу? – спросил Трэверс. – Это рискованно.

– Разве риск не стоит сбывшегося будущего? – хитро улыбнулась Кристина. – Для вас это может иметь решающее значение. Немцы готовы вложиться в зелёную энергетику. Их главная проблема, что они не знают, в какую именно: солнце, ветер, биогаз. Им нужна универсальная технология, и если ваша такая, то у вас будет успех.

Трэверс коротко рассмеялся сквозь сигарный дым, как высший шик, запивая его бурбоном.

– Вы так рассказываете, что я сам готов вложиться, – заметил финансист. – Ну что же, попробуем поставить ваше предложение, – Трэверс поднял квадратный бокал. – Пью за вас!

Кристина вновь дипломатично кивнула. Безусловно, она была нужна Трэверсу, и не только для разработки плана по продвижению углеродного налога. А это значит, что высшие силы подарили ей ещё немного времени, чтобы закончить начатое и понять, что производит компания Трэверса в Директории. Его рисунок в ноосфере изменился, и Кристине предстояло ещё долго работать, чтобы раскрыть Трэверса полнее. Радовало, что всё шло по её плану. Пока что.

Глава II. Дипломатия

Себе Алиса давала иногда неплохие советы. Жаль, что не всегда к ним прислушивалась.

Льюис Кэрролл

ПОЛГОДА СПУСТЯ

Часы показывали 3:40, когда Флориан Штильхарт проснулся от настойчивого стука в дверь. Он посмотрел на циферблат и отодвинул в сторону мирно спящую на его груди брюнетку. Камилла Берже недовольно заворочалась в кровати, одной рукой увлекая Флориана за собой. Штильхарт чмокнул в губы атташе по культуре французского посольства в Сожской республике – всё ещё разделявшей воюющие Понтийскую Директорию и Балторуссию.

Хотя Балторуссии уже шесть месяцев как не существовало, юридически. После проведённого референдума Балторуссия и Великоруссия объявили о соединении своих государств в единое с сохранением автономного статуса для Балторуссии, что окончательно развязало руки Московску. И недавно избранный на должность Президента, бывший до того спикером парламента Анатолий Грешнев объявил специальную военную операцию по защите великорусской территории от агрессора, официальным поводом которой послужила блокада Цареградской губернии флотом Директории.

Великорусские войска перешли в наступление и нанесли мощный удар по Жемайтской области – эксклаву Директории на Балтике, за которую уже последние лет восемь без видимого успеха билась Балторуссия. Несколько месяцев шли кровопролитные бои, которые завершились эвакуацией окружённых войск Директории из города Мелнраге и заключённым при посредничестве глав Франции и Германии Жемайтским соглашением, по которому Директория уступала Великоруссии транспортный коридор в Цареградскую область, а две балтийские области Директории – Жемайтия и Латгалия – становились независимыми республиками.

Долгожданного спокойствия, однако, не наступило. Бывшие балтийские области Директории стали вести активную политику по сближению со странами НАТО. А Великоруссия и Директория, каждая неудовлетворённые результатами военного столкновения, только продолжали скалиться и щетиниться оружием друг на друга через швейцарских миротворцев, расквартированных в Сожской республике. Мир не стал безопаснее. Только тревожность поселилась в душах граждан. Тревожность перед неизбежным наступлением чего-то ещё более страшного.

Флориан вывернулся из страстных парижских объятий, встал с кровати и стал натягивать тапочки.

– Надеюсь, это не твой ревнивый муж, – произнёс Флориан, наспех завязывая халат.

В дверь продолжали стучать. Штильхарт про себя выругался, какому ещё болвану я понадобился?

Флориан открыл дверь и моментально округлил глаза. На пороге стоял солидный мужчина лет шестидесяти в простом летнем пальто. Меж собой его все называли ASI (сокращение от L’attaché de sécurité intérieure).

– Шеф? – для уверенности спросил Штильхарт, впуская гостя.

– Доброе утро, Штильхарт, – быстро сказал ASI, проходя в квартиру. – Не особо спите?

Штильхарт закатил глаза.

– Естественно, нет, – сказал он. – Кто же может особо спать в три часа ночи? А у вас тоже бессонница?

Гость фыркнул, окидывая беглым взглядом творческий беспорядок Штильхарта – пустую бутылку от шампанского и десертные креманки со следами мороженного. Ещё повезло, что разбросанная женская одежда была в спальне вместе с её обладательницей.

– Мне не до ваших обычных шуток, Штильхарт, – сказал ASI. – Сон же придётся отложить до лучших времён. Собирайтесь.

Это было произнесено тоном из страшных историй про репрессии Сталина.

– Собираться? – переспросил Флориан, забирая у гостя пальто. – Что-то неординарное случилось? Хакеры из Великоруссии украли рецепт американского рождественского пудинга?

Гость поморщился.

– Мне бы уже нужно привыкнуть к вашим неуместным шуткам, – пробормотал он. – За последние сутки в Сожской республике погибло двое дипломатов. Дерек Спайсер из США и Симон Заутер, наш атташе по науке.

– О, Заутер, – проговорил Флориан. – Я знал его. Он чудесно играл в бридж. Кофе?

– Пожалуй, – согласился ASI.

Они прошли на кухню, обставленную в скромном скандинавском стиле, модном в богатом и помешанном на экологии Гомелуме.

– Неприятная история, – сказал Штильхарт. – И что, эти смерти связанны?

Гость кивнул.

– Такая вероятность не исключена, – сказал он. – Тем более, что оба занимали должности атташе по науке и, соответственно, часто общались. Об их остальной деятельности известно мало. Мы только знаем, что Заутер несколько дней назад встречался с некой Наоми Зибель это…

– Климатический скептик, я знаю, – сказал Флориан, протягивая гостю чашечку с колышущимся напитком. – Заутер занимался вопросами климата?

Гость пожал плечами и взял чашку.

– У нас таких данных нет, – сказал он. – Остальное вы должны выяснить сами. У «иванов» и «янки» одно стремление – воевать, а тут ещё погибают два дипломата. Естественно, ничем хорошим это закончиться не может.

Флориан достал из чугунной пепельницы трубку и начал набивать её табаком, задумчиво глядя на свои пальцы.

– Как я понимаю, полиция уже в курсе? – поинтересовался Штильхарт, поднося к трубке длинную спичку.

– Естественно, – фыркнул ASI. Ему, как дипломату-традиционалисту, всегда не нравилось, когда что-то выходило из обычных рамок. – Они уже инициировали расследование. Мы должны оказывать им всяческое содействие. Будете работать с местной криминальной милицией, ну и по необходимости, со всеми дружественными разведслужбами.

Гость раскрыл кейс и вытащил оттуда большой белый конверт, скрепленный старомодной сургучной печатью.

– В этих документах информация, которую собрал по дипломатам наш аналитический отдел, – пояснил ASI. – Их фотографии, послужной список, традиционные места посещения. Как видите, данных немного.

Штильхарт раскрыл одну из папок и стал перебирать глазами документы. Среди прочего была короткая пометка о том, что Симон Заутер заявлен в качестве спикера на международной энергетической конференции на Кабо-Кабо. Основная тема – грядущее принятие углеродного налога и последствия для экономики замкнутого цикла. Судя по всему, Заутер должен был выступать с докладом об экономических аспектах участия атомной энергетики в решении проблемы глобального изменения климата. Это уже интересно. К тому же Флориан слышал, что климатический реалист Наоми Зибель должна будет выступить в Парламенте Великоруссии в рамках глобальной энергетической недели. Хоть и хлипкая, но зацепка.

– Это всё, – бросил ASI. – Через две недели будет очередное заседание ООН по вопросу разграничения сторон Северян и Директории и выполнения резолюции ООН. Нашему правительству очень бы не хотелось, чтобы поднимался вопрос о том, что на подведомственной нам территории пачками убивают дипломатов. Так что не разменивайтесь на ерунду. Пока, Штильхарт.

Долгого прощания ASI не удостоил. Старый разведчик к нежностям не привык. Он быстро кивнул и ушёл в рассветную дымку, оставив Флориана в глубоких раздумьях.

Впрочем, совсем ненадолго. Чьи-то мягкие ласковые руки обвили его шею.

– Ну вот, опять, – насуплено прощебетала Камилла. – В прошлый раз примчалась твоя сумасшедшая подружка, теперь он. А ты снова уезжаешь. Между прочим, я в прошлый раз не видела тебя целых два месяца.

Штильхарт устало вздохнул. В своё оправдание он мог сказать только то, что действительно был очень занят.

– Кстати говоря, я тоже кое-что знаю, – многозначительно произнесла Камилла. – Об этих дипломатах. И ты мог бы меня допросить, прежде чем отправляться в какой-то участок.

Штильхарт развернулся к девушке. На её лице была написана благодушная невинность, однако, поняв по сосредоточенному взгляду, что интересуются больше информацией, а не её прелестной фигуркой, девушка обиженно поджала губки и стала рассматривать свой маникюр.

– Достоверно сказать не могу, но на коктейлях говорили, что у Заутера здесь завелась подружка, – пояснила девушка.

Флориан удивлённо приподнял бровь. Ох уж эти посольские коктейли. Вместо заботы о мире и безопасности – одни сплетни. Хотя, чего ещё делать здесь, кроме как сплетничать и играть в Бридж? Глобальная эволюция ошиблась с выбором местечка, отвечающего за судьбы планеты. Впрочем, она и раньше то не была особо точна.

– Знаешь, кто она?

Камилла покачала головой.

– Понятия не имею, – прощебетала девушка. – Говорят, что он часто заказывал доставку цветов куда-то в восточный район. Так что, скорее всего, это девушка. Вряд ли парень. По этому делу специалистом был Спайсер.

Штильхарт расширил глаза. Камилла громко рассмеялась.

– Аххаха! Вот и мне тебя удалось удивить. Пари держу, ты не знал, – продолжая смеяться, она приблизилась к Штильхарту и мазнула его губы своими. – Разве мне не положена награда?

Сквозь чувственные объятия Штильхарту удалось дотянуться до телефонной трубки.

– Флориан Штильхарт, – бросил он в аппарат. – За мной должна прийти машина через час. Пусть пришлют через полтора часа.

Камилла подпрыгнула от радости и умоляюще захлопала глазами. Штильхарт подчинился.

– Лучше через два часа, – вздохнул он.

Положив трубку, Штильхарт повернулся к девушке и обнял её за талию.

– Итак, – сказал он, наклоняясь к нежным губам. – Как насчёт раннего завтрака?

* * *

Нежное утреннее солнце красило стены древней крепости, и из широкого панорамного окна было прекрасно видно, как расцветают нежным цветом мощные башни и пряничные маковки собора. Наталья Покровская, председатель Комитета по международным делам Государственной думы Великоруссии (всё ещё, несмотря на последние события), смотрела на этот рассвет каждый день. Ей нравилось смотреть на рассвет. Как медленно рдеющее солнце потоком заполняет своим светом всё вокруг. Хаксли писал, что ничего нет страшнее рассвета. Она с рассветом была в союзе. Ей рассвет был другом. За рассветом всегда шла надежда, что сегодня ты успеешь сделать то, что не успел сделать вчера. Утро всегда было мудрее вечера.

Наташа поставила чашку с её любимым лунго на стол и закуталась в кашемировый платок, наброшенный поверх чёрного платья. Ей не было холодно, просто, как всегда, неуютно от гнетущей ауры парламента с его сонной атмосферой и полным отсутствием вдохновения. Наташа не знала, как это объяснить, но, когда она попадала в парламент, из неё словно вакуумом начинала высасываться энергия. Ей иногда хотелось буквально растрясти это сонное царство, ну или вызвать экзорциста.

Покровская покачала головой. Разгладила обеими руками складки на подоле. Сейчас она ничуть не отличалась от той девочки, вошедшей в думу с горячей головой, полной надежд и идеализма. Верившая всей душой, что убеждение и здравый смысл могут спасти Мир, и не утратившая эту, возможно, и детскую веру в людей и будущее. Окружающие так к ней и относились, разве только теперь стали чуть больше опасаться. Тогда, в истории с единым цифровым распределителем, она показала зубы и огорошила многих влиятельных людей. Наташа прекрасно понимала, что ей это никогда не забудут.

Дверь в кабинет отрылась. Вошла помощница Надя, как всегда румяная, улыбчивая и с кипой бумаг.

– Наталья Владимировна, – сказала она. – Здесь последние данные по экологическому мониторингу.

Покровская отстранённо кивнула и жестом велела положить документы на стол. Сама она взяла со стола чашку с кофе и, присев на подоконник, стала внимательно изучать листок, который держала в другой руке.

«Налог на загрязнение углеводородом в составе эколого-экономической политики предусматривает нормы, придерживаться которым должен каждый загрязнитель, чтобы соответствовать принимаемому закону».

Несколько последних недель она раз за разом перечитывала комментарии и пояснения к текущей редакции закона о выбросах CO₂, с которым стали носиться все кому не лень в последний год. И поскольку инициатива была международной, то Наташу, как председателя Комитета по международным делам, поставили во главе экспертной комиссии, состоявшей как из противников закона, так и его сторонников.

Экология сейчас стала общемировым трендом. Каждый, от школьника на демонстрации до руководителя крупного концерна, пытался внести свой вклад в спасение планеты. Вот только на поверку все их действия выливались в достижение ими решающего экономического преимущества. Теперь уже было не важно, насколько твой продукт хорош и полезен, главное, насколько он отвечает, нет, не экологии, а общепринятым стандартам. Правительства всерьёз обсуждали идею оплачивать гражданам доклады о нарушении экологического законодательства. То есть чтобы они сочиняли доносы на загрязнителей, с которых потом взимался бы штраф. Идея широкой поддержки не получила, особенно в бывших социалистических странах, имевших свой печальный опыт с доносами. Остановились на выработке углеродного налога, то есть платы за сжигание топлива на основе углерода. В глобальном плане налог на углерод являлся основной политикой многих стран мира, направленной на ликвидацию использования ископаемого топлива, сжигание которого дестабилизирует и разрушает климат планеты.

«Данный налог можно отнести к разряду косвенных, т. е., налогом на сделку», – прочла Наташа.

По идее, это значило, что данный налог должны платить в первую очередь промышленники. Да только лоббирование происходило как раз от них, и контролировать его исполнение тоже собираются они. Что разделит мир на тех, кто платит, и тех, кто собирает деньги, минуя экономики стран. И навязывая им своё мнение. Промышленники-то в большинстве своём транснациональны…

«Разработан ряд мер для решения проблем, связанных с конкурентными потерями из-за того, что одна страна платит налог на выбросы углерода, а другая – нет». То есть прямо сказано об этом: платить будут страны со своим производством.

Наташа изучала разные мнения. Независимые исследования предоставляли точные данные, что введение налогов на углерод может эффективно сократить выбросы парниковых газов. Ведущие экономисты в большинстве своём были согласны с данными суждениями, подтверждая, что налоги на выбросы CO₂ могут являться наиболее эффективным и действенным способом сдерживания изменения климата с наименьшими неблагоприятными последствиями для экономик стран-плательщиков.

Налог на выбросы углерода был пока единственным способом, чтобы потребители углеродного топлива платили за ущерб климату, вызванному выбросом углекислого газа в атмосферу. Идея инициаторов меры заключалась в том, что если установить планку достаточно высоко, налог станет мощным сдерживающим фактором и мотивирует переход на экологически чистую энергию.

Наташа была, в общем-то, не против. Она сама голосовала за ратификацию Парижского соглашения по климату. Но здесь её смущал тот же вопрос, что и в законе о Едином цифровом распределителе: контроль за исполнением налога будет возложен не на государства, а на неправительственные организации, которые финансируются частными фондами, что открывало путь к манипулированию и коррупции. Липовые свидетельства об экологическом соответствии она ещё во время работы следователем в Понтии видела. Она не говорила об этом вслух, но подозревала, что на самом деле углеродный налог в нынешнем варианте был специально выкинут нефтяным лобби, чтобы подорвать доверие к зелёной энергетике.

Наташа предлагала иное. Она выступала за международную экологическую безопасность, основанную на рекреации экосистем. Великоруссия была держателем колоссального природного капитала, который нещадно эксплуатировался не одну сотню лет. Природное богатство же нужно было оценить и проанализировать. Используя свои экосистемы, Великоруссия могла бы стать одним из главных провайдеров по декарбонизации, причём через самые разные системы: и лесные, и тундровые, и болотные. Именно огромная территория могла стать ответом на системный климатический вызов. Глобальная экономика уже перезагружалась в пользу природносообразных решений. Экосистемы Великоруссии были носителями уникальных природных технологий, создавая умную устойчивую экосистему с сочетанием технологических, человеческих и природных компонентов. Его всего лишь нужно было научиться выстраивать, а не обкладывать данью друг друга. Она предлагала разработать модели пилотных территорий, в которых бы внедряли новые модели сельского хозяйства, изучения возможностей очищения и опреснения воды. Здесь она всегда ссылалась на Кристину, что если уж говорить об устойчивости, то следует говорить не только о климате.

В то же время Наташа не слишком идеализировала и противников закона, среди которых были, во-первых, нефтяники, которые, боясь потерять свои барыши, твердили о глупости зелёного перехода и надувательстве, мол, чистая энергия никогда не сравнится с дешевизной и эффективностью углеводородной, что, конечно, было глупостью. Кроме того, многие депутаты, высказывавшие негативные мнения о налоге, действовали не из идейных соображений, а именно из корыстных. Ведь лоббирование интересов противников налога многим законодателям было выгодно только на первом этапе формирования инициатив, когда коммерческая сторона вопроса была очевидной. Тут важна была скорость принятия решений и своевременное приобщение к сильной стороне.

А вот для тех депутатов, для которых «золотая ложка» прошла мимо их уст, теперь важно было сохранить свои интересы за счёт противостояния первой группе и создания объективных условий, когда с их мнением тоже будут считаться.

Покровская это прекрасно понимала. Не за горами был момент, когда дебаты станут принимать высокий градус накала. Наступало время договорённостей, интриг и компромиссных решений. Наташе нужно было пройти между враждующими сторонами и сохранить почтительность и к тем и другим.

Иногда во время долгих заседаний комиссии ей начинало казаться, что бесконечные споры «за» и «против» инспирированы какой-то внешней силой, которая хочет стравить друг с другом депутатов, на самом деле дирижируя ими. Вот только кто стоит за этим? Разобраться бы, чтобы знать, в каком направлении работать.

Иначе какой смысл в этих бумажках? Её в прошлый раз послушали, но послушают ли в этот? Историю с голосованием по цифровому распределителю она списывала больше на удачу, чем на собственные способности. Хотя после того, как подобный закон был введён в Директории, государственное телевидение Великоруссии называло её не иначе как спасительницей Отечества, а оппозиция обожала её за то, что она проявила волю в отстаивании своей позиции и свободы совести.

Наташа одёрнула платье. Сегодня она не только оделась, но даже причесалась так, чтобы раздразнить депутатов, предварительно ещё и надев совсем новые жемчужные серёжки. Всё, чтобы показать, что она настроена по-боевому. Она знала, что в политике каждая мелочь имеет значение и свой символизм. Даже причёски. Утром, когда она уходила из дома, дочка каверзно ухмыльнулась: «Никогда не думала, что в прокуроре может жить пламенная революционерка».

Наташа засмеялась тогда, но сейчас слова дочери эхом отдались в её голове. Чёрт её дёрнул возиться с этой комиссией, да ещё она почему-то решила, что предложит свой экологический проект. Хотя было ясно, что над налогом работали матёрые юристы разных стран, прописавшие всё так, что подкопаться было сложно даже к самым очевидно несправедливым вещам, поскольку они были доходчиво объяснены и чрезвычайно убедительны.

Может, она вообще делает из мухи слона? Не слишком ли она зашлась в приверженности справедливости? Многие полагали, что председатель комитета по международным делам в силу своих горячих убеждений истинно верит, что красота государственной системы проявляется в постоянном её улучшении. В такие минуты ей очень хотелось превратить своё лицо в непроницаемую маску. Слишком уж часто приходилось себя сдерживать.

Впрочем, сегодня от неё этого впервые за много дней не требовалось. Сегодня в парламенте выступала Наоми Зибель – климатический скептик из Германии. Она выступала против экологоцентризма и климатического алармизма, распространяя «климатический скептицизм» на своём YouTube-канале, став звездой среди консервативно мыслящей молодежи. Впервые о юной немке Наташа узнала от дочери, когда та узнала о новой работе Покровской в комиссии по треклятому налогу. В один из вечеров, которые они проводили за чаем, дочь прокрутила пару роликов и, изучив Наоми и её работы на тему разумной экологии, Наташа решила, что, в общем-то, неплохо пригласить девушку выступить на заседании комиссии, так сказать, освежить бесконечные «нудные дебаты ни о чём». Ох, и сколько она получила за эту свою идею. Особенно в прессе. Но коллеги, скрипя зубами, согласились. Это была её крошечная, но победа. Мало-помалу Наташа начинала получать удовольствие от своих полномочий. И даже возможность «дёргать за усы» коллег доставляла ей радость. У депутата было меньше ограничений для самовыражения.

Однако в Наташе, возможно, от прошлых времен всегда сидело специфическое чувство самосохранения, которое сегодня почему-то вдруг особенно обострилось. Неизвестно почему, сегодня утром её охватил необъяснимый страх, от которого захотелось немедленно отменить заседание или просто не пойти на него. Но этот страх моментально прошёл. Она умела контролировать его. Будет контролировать и сейчас.

Она вновь вспомнила и мысленно повторила в первоисточнике своего любимого Данте:

Nel mezzo del cammin di nostra vita
mi ritrovai per una selva oscura,
ché la diritta via era smarrita.
Ahi quanto a dir qual era è cosa dura
esta selva selvaggia e aspra e forte
che nel pensier rinova la paura!
Tant' è amara che poco è più morte;
ma per trattar del ben ch'i' vi trovai,
dirò de l'altre cose ch'i' v'ho scorte.
Io non so ben ridir com' i' v'intrai,
tant' era pien di sonno a quel punto
che la verace via abbandonai.

Наташа расправила плечи, потерла замерзшие руки, в последний раз поправила прическу. Она понимала, что должна быть безупречной в Думе, чтобы диктовать коллегам свою адженду в том диком лесу, дремучем и грозящем, чье уныние она в своей памяти несла. Всё будет правильно.

* * *

Наоми Зибель смотрела через иллюминатор снижающегося самолета на массивные хвойные леса, от густоты своей казавшиеся чёрными. Маленький аэробус приступил к снижению, и стюардесса на трёх языках вежливым голосом объявила, что примерно через тридцать минут они приземлятся в аэропорте «Пушкин» – одной из трёх воздушных гаваней столицы Великоруссии.

Когда её пригласили выступить с речью в парламенте или, как здесь говорили, думе, Наоми без колебаний согласилась. Она всегда цеплялась за любую свободную площадку в то неспокойное время, когда цифровые гиганты вводили рестрикции за любое мнение, альтернативное общепринятой точке зрения. В независимости от вопроса. К тому же с Великоруссией она уже имела дело, точнее, с её главным международным информационным ресурсом – каналом GRT, журналисты которого с большой охотой брали у неё интервью без каких-либо купюр. А страшных великорусских казематов и неуловимой ГРУ Наоми не опасалась.

Она вообще ничего не опасалась с тех пор, как год тому назад сбежала из дома, устав слушать бесконечную панику родителей о том, что нужно экономить воду, свет, отказаться от газа. Последней каплей для неё стало семейное требование отказа от мяса и переход к веганству. Вот почему в один из дней она собрала свои вещи и ушла одна ночью. Родители, как это водится, объявили её в розыск, но она сумела убежать от преследования. Ночевала на вокзалах, в трущобах. Пока, наконец, не сумела купить на оставшиеся деньги авиабилет из Берлина в Лос-Анджелес. Улетев на другой край света в надежде, что там её оставят в покое и позволят жить своей жизнью. Прилетев в Лос-Анджелес, Наоми тогда добралась до маленького городка в южной Калифорнии, на самом берегу океана.

Первое время ей пришлось спать под открытым небом, на горячем песке, под шум океанского прибоя. Ей ужасно нравилась такая жизнь: ночевать на пляже, делать, что хочется и когда хочется. И больше всего ей нравилось, что она не следует конформизму, не учится в каком-нибудь университете, где рафинированная молодёжь и важная профессура кричат о глобальных катастрофах и кризисах, вводя в панику неподготовленного обывателя, или работает в каком-нибудь унылом офисе с подобным же, ибо другого ныне в общественном понимании не существовало. Планета гибнет, и мы все умрём. Реальных же действий никто не предлагал. Только паника.

Мало-помалу она завела пару-тройку друзей в этом городке, которые ей помогали. Она поселилась в маленьком расселённом домике на первое время и решила начать свою главную деятельность, о которой долго мечтала. Стала вести свой влог на ютубе для таких же молодых людей, как она. Главный её принцип был – борьба против паники, борьба за разум.

Поэтому она была польщена, что пригласил её не кто-нибудь, а Наталья Покровская, ответственная в их парламенте за всю международную повестку. Для Наоми она была одним из примеров для подражания. Зибель, как и многие другие, была покорена историей Покровской, её приключениями в Канаде и смелой позицией по закону о приватности в интернете. Наоми, как и многих молодых людей, очень заботил вопрос сбора данных, и она была благодарна Наталье, что закон, который могли бы использовать как фреймворк для других государств, не прошёл в Великоруссии. Вот почему она решила поехать туда, несмотря на опасность, что её найдут родители. К тому же поездка в Великоруссию скрашивала расстройство от недавнего репортажа на одном из глобальных телеканалов, где девочку назвали куклой-марионеткой в руках консерваторов.

Ей до этого было всё равно. Она призывала остановиться на секунду в бесконечной беготне и панике и подумать, а что делать, чтобы избежать катастрофы.

Однако надо сказать, что сделать это было весьма сложно. Панике поддавались даже самые светлые головы того времени. И оно понятно, ведь в мире, который только что пережил пандемию, без всякого преувеличения творилась по-настоящему глобальная неразбериха. Глобальная открытость из-за «зелёного призрака» уступила место протекционизму с национальным эгоизмом, и под каким флагом будет продолжаться глобализация, ещё никто не знал.

США позиции сдавать не хотели, и новый вице-президент Джаспер Ричмонд объявил очередную войну глобальному потеплению, надеясь объединить либеральный Запад вокруг общего вызова. Западная Европа вроде бы клялась в соблюдении атлантических ценностей, но платить за эти ценности не желала, предпочитая наравне с «энергией будущего» традиционный газ, прокладывая трубопроводы из Великоруссии, минуя терзаемую войной Понти́ю. Международная политика из привычного состояния упорядоченности сжалась и готова была рассыпаться на множество частей. Но не это главное, а главное то, что над народами глобального мира нависла угроза всеобщей войны всех против всех. Все ждали, что будет делать Великоруссия – единственная страна, способная предложить альтернативный глобальный проект. И по иронии судьбы именно в Великоруссию летела Наоми, угодив, сама того не зная, в самые жернова закулисных интриг международной политики.

Она, конечно, этого ничего не знала, смотря на зелёную равнину, раскинувшуюся внизу. Запустив руки в длинные светлые волосы, она представляла, как будет выступать перед новыми людьми. Боязнь публики уже давно забыта, остались лишь энергия и вера в собственные слова. Наоми замечала, что с каждым разом всё больше людей проникается её идеями. Она была юна, красива и привлекательна, что было не маловажно для публичной личности. Эрудированна, прекрасно ладила с людьми. Словом, она была создана для общественной работы и отдавалась ей вся без остатка, трудясь на благо рационального понимания мира.

Самолёт выпустил шасси и коснулся земли с лёгкими толчками колёс по бетону. Виды лесов и полей сменились на казавшуюся бескрайней взлётную полосу и стоящие под парами Аэробусы и Боинги самых разных авиакомпаний, летящих в Московск или из Московска.

В аэропорту, благодаря обилию терминалов, было немноголюдно, и девушка быстро, без особых расспросов, прошла пограничный контроль и таможню. Разве что попросили показать свидетельство о вакцинации – теперь обязательный атрибут постпандемийного мира. Вещей у неё особых тоже не было, только один саквояж. Не задерживаясь, Наоми отправилась из зала прилёта в сторону платформы аэроэкспресса, минуя таксистов, назойливо предлагавших свои услуги. И уже совсем скоро ярко-красный поезд мчал девушку мимо деревенек и пригородных станций.

Как и было оговорено, Наоми вышла на центральной станции вокзала, откуда отправлялись поезда на западное направление. На платформе было немноголюдно, и Наоми сразу заметила круглолицую девушку чуть старше неё самой. Она приветливо махала рукой.

– Добрый день! – звонко поздоровалась она. – Вы Наоми?

Девушка улыбалась и выглядела очень по-дружески. Никакого официоза. Никаких тебе формальных табличек, засунутых в файловые папки. Ну и прекрасно.

– Это я, – улыбнулась Наоми – А вы, Надежда?

– Точно, – сказала круглолицая девушка. – С прибытием в Московск, как долетели? Какая погода в Калифорнии?

Надежда говорила на весьма сносном немецком языке. Было видно, что она его учила не вчера. Она перехватила у гостьи саквояж и пошла чуть впереди, как бы указывая дорогу. Видимо, всё это было положено по этикету.

– Спасибо, хорошо, – ответила Наоми. – Я люблю летать. Тем более, что сейчас я рада вырваться из дома, там жарковато.

Надежда кивнула.

– Тогда Московск не самое лучшее место, чтобы спастись от жары, – со смехом сказала она. – У нас тут так жарит, а воды нет, чтобы спастись.

Так мило болтая на светские темы о погоде и городе, девушки зашли на парковку, где их ждала чёрная ауди с представительскими номерами. Наоми пробралась внутрь и упала на сиденье, наслаждаясь комфортом и мягкой температурой климат-контроля. Такой роскоши она давно не видела. В своей жизни в Калифорнии она привыкла к простым и временным радостям.

Дверь захлопнулась. Машина выехала с парковки и плавно покатила по дороге.

– Мы сейчас отправимся в гостиницу, – сказала Надежда. – Отдохнёте, позавтракаете. Заседание комиссии будет после обеда, так что у вас куча времени на отдых.

Наоми, улыбнувшись, согласилась. Хороший отдых – это то, что было нужно. Тем более, что в Московске она планировала пробыть несколько дней, если позволит время. Перелёт через океан – это дело непростое.

К тому же поселили её что надо. Просто вау! Гостиница Four Seasons была одной из визитных карточек столицы Великоруссии и располагалась непосредственно у крепостных стен и красного здания парламента. Наоми слышала, что международных гостей Думы часто здесь размещали, чтобы те, почтенные, долго не добирались до здания и заодно могли насладится всей мощью и красотой столицы. Вне всякого сомнения, в Великоруссии гостей принимать умели.

Надежда проводила Наоми до апартаментов и тепло попрощалась, сказав, что зайдёт за девушкой в два. Закрыв за сопровождающей дверь, Наоми задёрнула штору и, не раздеваясь, в обуви, с наслаждением плюхнулась на кровать. Вот оно, блаженство. В роскошной жизни есть, чёрт возьми, свои прелести. Особенно, когда тебе её оплачивают.

Завтрак она заказала в номер после водяного моциона и, выпив кофе с булочкой и нежным йогуртом, сама не заметила, как заснула, проснувшись только от аккуратного стука в дверь. Подняв голову, Наоми обнаружила, что часы показывали четырнадцать ноль пять. Ого! А говорят ещё про немецкую точность. На пороге стояла Надежда.

– Ну как, отдохнули немного? – спросила девушка.

– О, да, – выдохнула Наоми. – Знаете, честно говоря, меня просто вырубило.

Надежда улыбнулась.

– Это бывает в гостиницах, – сказала она. – Со мной вот постоянно. Наталья Покровская ожидает вас.

Наоми сумбурно кивнула и, попросив пять минут, стала собираться. Выбрав для выступления закрытое синие платье и изящные босоножки. Она хотела произвести впечатление на серьёзную аудиторию не только умными рассуждениями.

Машиной в этот раз они пользоваться не стали. Вокруг на много метров вперёд была пешеходная зона с брусчаткой, и Наоми пожалела о выборе обуви, но делать было нечего. Девушка вертела головой по сторонам, обозревая монументальную красоту зданий вокруг.

В здание парламента они вошли через центральный вход. Высокий офицер в тёмно-синей форме деловито помахал металлоискателем и провёл гостью через сканер, для верности измерив температуру, а на прощание подмигнул Надежде.

Они поднялись по широкой старинной, застеленной красным ковром лестнице и направились к кабинету Покровской. Мимо пробегали люди, спешащие по своим делам, но так везде. Очевидно, помощники, носившиеся между комитетами. Депутаты же ходили величественно и степенно.

Покровская встретила девушку весьма радушно, словно бы они были давно не видевшимися родственницами. Она излучала доброту и природную яркость, которая сочеталась с пытливым опытным взглядом.

– Надя, принеси нам кофе, – распорядилась депутат.

– Хорошо, Наталья Владимировна, – отозвалась девушка и скрылась за дверью.

В этом кабинете, светлом и просторном, не чувствовалось никакого напряжения или подвоха.

– Волнуетесь? – спросила Наталья.

Она волновалась, к чему лукавить?

– Есть немного, – кивнула Наоми. – Это новое для меня место.

– Оставьте тревоги, – сказала Наталья. – Уверяю, что в этих стенах вас никто не тронет.

Растерянность и изумление Наоми поумерились под ободряющим взглядом и кроткой улыбкой хозяйки кабинета.

– Госпожа депутат, – в голосе гостьи ещё чувствовалось волнение. – Я безмерно благодарна, что вы пригласили меня. Для меня каждое выступление важно. Возможность обсудить программу дальнейших действий, рассказать правду людям.

Покровская рассмеялась.

– Прошу, не нужно этих титулов, – сказала она. – У меня от них голова кружится. Зовите меня просто Наташа, – Покровская приблизилась к девушке вплотную и взяла её за руки в знак доверительного общения. – К тому же основная заслуга не моя, а моей дочки. Это она познакомила меня с вашими выступлениями. Мы политики иногда, к сожалению, не видим широкой картины, которая даёт объективную истину.

Наоми впервые за разговор смогла улыбнуться. Невежливо всё-таки стоять мраморной статуей.

– Может быть, на это просто требуется больше времени? – спросила девушка. – Возможно, промедление – это не плохо. Нельзя нестись вперёд без тормозов за эфемерной идеей. Нужен спокойный, трезвый анализ и только потом решение.

– Действительно, если бы могли спокойно подумать, – вздохнула Наташа.

Открылась дверь, вошла Надежда с подносном, на котором стояли две чашки кофе.

– Знаете, я безумно люблю caffe di lungo, – сказала Наташа. – Итальянский кофе с пеночкой. Очень бодрит перед трудной работой.

Наоми взяла свою чашку и сделала глоток. Кофе действительно бодрил, хотя, возможно, это было самовнушение после успокаивающего тона Наташи. Здесь действительно было очень хорошо и спокойно. Наоми очень не хотела бы ошибиться в своём выборе. Она считала борьбу сутью жизни, и по-настоящему перерыва для неё никогда не будет. Она брала свои страдания и переносила их. Правда и честность приблизили её к самым ценным отношениям. И она точно знала, что если бы нуждалась в помощи, то есть много людей, которые защитили бы и поддержали её. Это шло в обоих направлениях. Она пожертвовала всем, что у неё было, ради своих идей и ради людей, которые этого стоят. Сейчас каждый день – это битва, но жизнь стоит того, чтобы за неё бороться. Она хорошо знала это и подсознательно чувствовала, что Наташа такая же. Если бы они подружились, она смогла бы многому научиться у неё. Возможно. Иногда всё-таки ей не хватало рациональности.

* * *

Материалы дела Заутера Штильхарт изучил ещё по дороге. Атташе по науке был найден мёртвым в своей служебной квартире. Заутер не вышел на работу и не отвечал на телефонные звонки с самого утра, что заставило коллег отправиться на поиски. После того, как они постучали в двери его рабочей квартиры, им никто не ответил, и тогда сотрудники посольства вызвали полицию. Зайдя в квартиру, на полу они обнаружили лежащее на спине бездыханное тело дипломата. Всё как в бульварном детективе. Никаких следов борьбы или пыток. С виду тихая, спокойная смерть. Вот только такая тихая спокойная смерть была не единственной. И жертва тоже дипломат. Если это совпадение, то совершенно необычайное. Если это убийство, то совершенно бредовое. Кому могли помешать атташе по науке? Если только это не чей-то заранее заготовленный план. А если был заготовлен план убийства, то был и заготовлен план расследования. Убить дипломатов с такой наглостью можно только из-за чего-то очень серьёзного.

На всякий случай, сняв с пистолет с предохранителя, Штильхарт вошёл в подъезд разноцветной девятиэтажки на стыке центральных и восточных районов Гомелума, на другом берегу реки Сожъ. Это был один из тех районов, которые были неперестроенны в соответствии с градостроительным планом исполнительного комитета Сожской республики. И предназначался не для местной деловой элиты, которые, как Штильхарт, имели квартиры в дорогих стеклянных небоскрёбах на насыпном острове, а для обслуживающего персонала и городской бедноты. Узнать, по какому адресу покойный Заутер посылал цветы, оказалось несложно, поскольку этим занимался его помощник. Только вот Штильхарт совершенно не понимал, с чего вдруг Заутер нашёл себе пассию в таком месте? Он всегда любил шик и женщин предпочитал дорогих. А это местечко, заполненное любопытными заблудшими туристами и местными жителями, бродящими среди закоулков, заваленных подносами с марихуаной, совершенно не похоже на то бело-чёрное стеклянное великолепие Гомелум-Сити.

Штильхарт протискивался между стайками мрачных ворчащих людей, окутанных дымом дешёвых наркотиков, мимо передвижных закусочных, от которых тянуло запахами китайской еды, и мимо подозрительных взглядов. Слишком уж аккуратно был одет гость этого района. Так в Гомелуме одевались только финансисты или дипломаты. Какого чёрта здесь забыл Заутер?

Пятиэтажка коммунистических времён, которую основательно отреставрировали и превратили в дешёвую гостиницу с апартаментами – вот куда отправлял цветы Заутер. Прекрасное местечко для любовных свиданий… или тайных встреч.

Штильхарт вошёл в подъезд через распахнутую дверь и прошмыгнул к лестнице мимо дремлющего консьержа, который, очевидно, никогда никого не запоминал.

Нужная квартира располагалась на четвёртом этаже. С виду ничего примечательного. Обитая искусственной кожей дверь, за которой, очевидно, был типовой квадрат с одной или двумя комнатами – местная роскошь прошлого века.

Штильхарт надавил на кнопку звонка. Никакой реакции. Штильхарт позвонил настойчивее. По-прежнему тишина. За дверью тоже не было никакого движения. Делать нечего, придётся проникать альтернативным способом. Будем считать, что они оставили ключ под ковриком. Замок был без сюрпризов и вскрывался совершенно бесхитростно. Штильхарт распахнул дверь и переступил порог.

Наверное, если бы на него обрушился затаившийся ниндзя, он бы удивился меньше. За дверью не было вообще ничего. Ни то, что людей, там не было даже самой простой мебели или интерьерных аксессуаров. Только отвратительные обои на стенах и выцветший линолеум. Квартира была пуста. Если тут кто-то и жил, то уже уехал, вывезя весь скарб. Выглядело это как плохой розыгрыш.

Штильхарт вздохнул и хотел было уйти, однако неожиданно почувствовал, как в его спину упёрлось что-то металлическое.

– Замри, – посоветовал хриплый голос.

Штильхарт подчинился, расслабив плечи. Говорить этому человеку или людям, что он дипломат, бесполезно. Не тот район. Нужно посмотреть за развитием событий. Драку начать он всегда успеет.

– Кажется, ты ошибся адресом, приятель, – сказали ему. – Это точно. Здесь не любят красавчиков из стеклянных домов.

Что же, это утешает, похоже, он нарвался на грабителя. С таким будет проще разобраться.

Мозолистые мужские руки стали со знанием дела обыскивать его. Пистолет забрали первым, следующим пунктом шёл бумажник с паспортом.

– Вау, – услышал он тот же хриплый голос. – Такая важная птица и в нашем захолустье.

В ладонь Штильхарта легло тёмное-бордовое удостоверение сотрудника МВД Республики. Коротко, но ясно.

– Инспектор Феликс Клинцевич, – прочитал Флориан. – Вы всегда так встречаете коллег?

Послышался глухой смешок.

– Да, – сказал инспектор. – Особенно если они занимаются самодеятельностью.

Штильхарт опустил руки и развернулся. Его собеседником оказался тощий тип в летнем бежевом плаще, небритый, с усами и в кепке пятиклинке. Он протянул руку.

– Консьерж вас срисовал и сообщил мне, – сказал Клинцевич. – Он только притворяется, что спит, а на самом деле всё записывает. Старая школа. Хотя ты шикарно замаскировался. В таком виде в Восточном районе. Лучше не придумаешь, Штильхарт. Ладно, пошли отсюда. Надеюсь, ты уже понял, что тут ловить нечего?

Штильхарт кивнул. Он это сразу понял.

Вместе они вышли на лестничную клетку и спустились вниз. Клинцевич махнул консьержу и вывел Флориана на улицу.

– Значит, мы на одной стороне? – спросил он.

– Вероятно, – кивнул Клинцевич. – Особенно если ваши не будут нашим совать палки в колёса и морочить голову секретностью.

– Терпеть не могу, когда суют палки в колёса, – кивнул Штильхарт. – Что удалось выяснить? Чего нет в бумагах?

Клинцевич фыркнул. Открывая дверь своего автомобиля. Это был старый квадратный Вольво.

– Ну, полагаю, то, что Заутер сюда посылал букеты цветов, ты уже знаешь, что у него здесь была пассия тоже?

Штильхарт сдвинул брови.

– Значит, Заутер всё-таки был здесь? – спросил он.

Клинцевич кивнул.

– Был, – подтвердил инспектор. – И это во-первых. А вот к кому он приходил и кто его пассия, вот об этом история умалчивает. Никто её не видел в лицо. Только со спины. Но приходили они сюда вместе и уходили тоже. Вот, спрашивается, что они там делали?

Штильхарт с насмешкой поднял бровь.

– У вас есть варианты? – спросил он.

– Ну, надо полагать, шпионской деятельностью занимались, – ехидно сказал инспектор. – Потому что никаких звуков другого рода соседи не слышали, и это во-вторых.

– А вот это любопытно, – кивнул Штильхарт. – Значит, секса у них в принципе быть не могло?

Клинцевич пожал плечами.

– Ну, только если он не заклеивал ей рот, – сказал инспектор. – И-то, вряд ли. Пятиэтажка, стены тонкие.

Штильхарт задумался. Чем ещё, кроме секса, могут женщина и мужчина заниматься в хостеле? Ну, если это, конечно, не они вдвоём с Крис. А может быть, кроме шуток, этот Клинцевич прав. Что, если Заутер действительно торговал какой-то информацией? Он собирал данные по углеродному налогу. Может, этой таинственной пассией была Наоми Зибель. Но вряд ли он ей посылал цветы. Хотя…

Клинцевич затормозил на углу одной из улиц восточного района возле неприметного бара.

– Пойдём, пропустим по стаканчику, – сказал он. – Нам есть о чём поговорить.

Бар со странным названием «Недоверие». Забегаловка в районе, где не было зелёных бульваров, стеклянных высоток и мраморной плитки, но также не было и ужасающего количества камер наблюдения. Такое местечко отлично подходило, если хочешь потеряться, главное, чтобы у тебя было чем возразить надоедливым приставалам. Бар был гаванью милицейских, что Флориан понял быстро. По молчаливой атмосфере, затянувшей тёмное помещение не хуже табачного дыма, по глазам посетителей, в большинстве своём смотрящим вдаль. И по количеству выпивки, вливаемой в глотки с неимоверной скоростью. Здесь глушили водкой маленькую зарплату и очередной рабочий день. Клинцевич оккупировал столик в углу, возле прожжённой занавески и с закопчённой лампой. Жестом он пригласил Флориана сесть напротив.

– Чтобы забыть рабочий день, – пояснил Клинцевич, отрывая взгляд от бумаг. – А так, нет, они не пьянствуют.

– Ну, ещё бы, – ответил Флориан, переставая глазеть на посетителей и поворачиваясь к столу. – Так что имеем?

Клинцевич пошуршал листами, переложил пару папок с места на место.

– Есть предварительные результаты экспертизы по дипломату, – сказал он. – Смерть по естественным причинам, сердечный приступ. В крови никаких веществ не обнаружено. Так что пока опираемся на эти данные.

Флориан насупился.

– Что ж, получается, единственная странность – это одновременная смерть двух дипломатов в один и тот же день, – произнёс Флориан задумчиво.

– Выходит так, – кивнул инспектор. – Но ещё мы знаем, что у них не было никаких повреждений. Я бы сказал, что господа дипломаты умерли от внезапных проблем с сердцем. У них и руки всё ещё на груди были, как будто они до последнего хватались за сердце.

– У обоих? – недоверчиво спросил Флориан.

Клинцевич выставил вперёд мозолистый палец.

– О-о, – сказал он. – А вот тут начинается интересное. В заключении, которое у меня здесь, чётко сказано, что у них не было вообще никаких проблем со здоровьем. Ни тромбоза, ни инфаркта. Их сердца просто остановились, только вот на лицах застыло выражение ужаса, как будто их кто-то до смерти напугал. Видели когда-нибудь такое?

Штильхарт хмыкнул.

– Читал, – сказал он. – В Гарри Поттере. Скажите мне, что видели лысого человека с красными глазами и без носа, решатся все проблемы.

Штильхарт соврал. Он уже несколько раз видел такое проявление ужаса на лицах жертв. Но обычно выражение ужаса имелось на лицах в дополнение к резанным ранам на шее. А здесь же…

– Если больше никто не умрёт. Посольств-то в городе много, – добавил Флориан.

Клинцевич шмыгнул носом.

– Я бы тебя пнул за такие предположения, но уже возраст не тот, и статус не позволяет, – заявил инспектор.

– Бывают плохие дни, – кивнул Флориан. – В них появляюсь я и начинаю всех доставать. Поэтому, пока у вас не наступила критическая точка, отвезите меня в морг.

Клинцевич фыркнул.

– Вы всегда такой резкий? – бросил инспектор.

– Нет, пью я гораздо медленнее, – язвительно отозвался Флориан. – Поехали. Время не ждёт.

Клинцевич что-то недовольно проворчал, залпом допил коньяк и, подхватив кепку, потащился к выходу.

Реку они всё ещё не пересекали. Естественно, такие места, как городской морг, лучше держать подальше от центра. Морг Гомелума был единственным в городе, и, понятное дело, туда свозили трупы отовсюду. Это было большое и старое здание готического стиля, стоящее в стороне от прочих, огороженное кованным забором с острыми навершиями и непонятными каменными тварями на каждом каменном столбе. Ни дать ни взять – замок вампира-графа. Символ польского владычества над этими землями когда-то.

Квадратный «вольво» со скрипом тормозных колодок остановился у ворот. Мимо них проехало несколько фургонов судмедэкспертизы. Клинцевич и Штильхарт вылезли, направились по гравийной дорожке к зданию.

– Как ты можешь видеть, и это здание, и несколько соседних, из тех, что сохранились до наших дней, представлены в так называемой кирпичной готике. Другое её название – северогерманская.

– Вы интересуетесь архитектурой? – хмыкнул Флориан.

– По мне и не скажешь, правда? – ухмыльнулся Клинцевич и продолжил:

– А ещё интересный факт: не так давно это здание было полностью отведено под психиатрическую лечебницу, однако исполнительный комитет решил, что мрачность стиля, а также общая неразвитость района отрицательно сказывается на восстановлении пациентов. И их перевели в новое здание на другом конце Гомелума, которое, в свою очередь, раньше было студенческим общежитием, но студентов выселили.

– И куда их дели?

– Студентов?

– Да.

– По домам отправили. Толку с них.

– В смысле? – не понял Флориан.

– В прямом, за психов платили больше из республиканского бюджета.

Штильхарт громко хмыкнул.

– Ну, при большом оборотном капитале всегда можно найти прибыльное дело.

– Мы пришли, – сообщил Клинцевич и с усилием толкнул тяжёлую деревянную дверь. На ней только не хватало железной львиной головы с кольцом в пасти, а в остальном – смотрелось очень впечатляюще.

Внутри здание было такое же величественное, как и снаружи. Только испорченное светодиодными лампами, превратившими его таинственную мрачность и кирпичную кладку в показательную дряхлость, не прикрытую гипсокартоном.

– Леонидыч на месте? – спросил Клинцевич у дежурного, показывая своё удостоверение. Это со мной, по души дипломатов.

Мимо них пронесли несколько закрытых трупов на носилках.

– Ориентируйтесь на покойников и в конце увидите их короля, – широко улыбаясь, сказал дежурный, старик сумасшедшего вида. Словно блэк-металист, вышедший на пенсию и переставший одеваться и краситься подобающе, обходящийся только чёрной рабочей формой.

Клинцевич кивнул и пошёл за парнями, несущими носилки. Обогнать их было нельзя в тесном коридоре, поэтому пришлось плестись до самого конца.

Плутая по коридорам, проходя мимо очередного подземного уровня замка, спускаясь всё ниже под землю, Флориан замечал, что стены становятся заметно сырее, и даже вентиляция положение не всегда спасала. Кое-где со сводчатого потолка заметно капало.

– Клиенты на сырость не жалуются? – шмыгнул носом Флориан.

– Пока не слышал, – раздался голос откуда-то сзади.

Флориан повернул голову. К ним шёл маленький толстячок в зелёной рабочей робе и маске. Должно быть, это и был Леонидыч.

– Любые сырые сквозняки для наших клиентов мы компенсируем первоклассной баней с музыкой и шикарными номерами из натурального дерева. Так что обращаетесь, если вас крестнички того. Друзьям скидки.

Танатолог оскалисто рассмеялся. Флориан коротко кивнул. Он знал, что в Сожской республике не практикуются похороны в землю, а существует только кремация.

– Меня каштан устроит, – сказал Флориан. – Неужели по мне заметно, что я коп?

Леонидыч фыркнул.

– Так я ведь трупы режу, – сказал он. – А это, знаете ли, всё равно, что биографию писать. Вот костюмчик то ваш дипломаты носят там или банкиры. А вот выправка ваша, ох, не им чета. Да и не шарахаетесь вы от трупов то. Взгляд спокойный, на запахи не реагируете. Знать привычный. Так кто же вы? Коп и есть.

Посещение моргов Флорианом всегда начиналось с двух вещей: приятных голосов и философских баек прозекторов. Эх, где она беззаботная полицейская юность?

– Есть что для нас? – коротко спросил Клинцевич.

Леонидыч фыркнул.

– Ну, ещё бы! – бросил он. – Трупы с виду обычные, но вот когда стал вскрывать… короче, сейчас покажу.

Они почти побежали по длинному коридору за энергичным танатологом, который был, видно, очень обрадован своей находкой. «А вот Клинцевича она вряд ли обрадует, – решил Флориан. – Впрочем, и меня тоже.».

Дойдя до прозекторской, Леонидыч резким привычным движением выдвинул три полки из отсека с холодильными камерами.

– Американца доставили за час до вашего приезда, чай, не обычный смертный, чтоб в тамошнем морге лежать, – сказал он. – Правда вот вскрыл я пока только одного. Но там есть на что посмотреть.

Клинцевич фыркнул.

– Да не тяни ты за все подробности, – сказал инспектор. – Что там? Инопланетянин в голове?

Леонидыч криво усмехнулся и, переводя взгляд, посмотрел на гостей.

– Без паники, я оставил свой нейрализатор в машине, – сообщил Штильхарт.

Леонидыч потёр руки и нацепил латексные перчатки.

– Я-то с дуру чуть не написал, что они сами померли, но всё же швейцарца этого решил проверить. Ну не понимал я, от чего он коньки отбросил во цвете лет.

– И? – спросил Флориан.

Танатолог откинул простыню с трупа. Действительно, лицо Заутера было искажено такой гримасой ужаса, что аж в дрожь бросало.

– Вот здесь, за ухом, – сказал Леонидыч, чуть отодвигая голову покойного дипломата. – След есть от иглы. Маленький такой.

– Укол? – спросил Клинцевич.

Леонидыч кивнул.

– Верно мыслите, – бросил танатолог, разводя руками. – Только это не самое главное. А главное, что игла была введена с очень большой силой и до сих пор в трупе. Мне пришлось делать рентгеноскопию. Так я её, родимую, и увидел.

– Это как? – опешил Флориан. – Что значит в трупе?

Леонидыч пожал плечами.

– Ну, криминалисты, наверное, скажут точнее, – замялся танатолог. – Но, скорее всего, она была пущена с дальней дистанции, что-то вроде стрелы или дротика.

«Да, верно говорят, что трупы не влияют на наши эмоции, а просто рассказывают правду, как она есть», – вздохнул Флориан. Он готов был спорить на что угодно, что и американец умер от этого дротика. Это было уже понятно по хитрому лицу прозектора. А это значит, что в этом морге лежат двое убитых дипломатов. Дело пахнет большим скандалом.

* * *

Через полгода после ужаса в Канфранке, уже жарким летом, Мишель оказался в Нью-Йорке. Выступление в Метрополитен! Через каких-то полгода! Через каких-то полгода после его разговора с Лаурой, о нём уже говорили все, как о молодом и талантливом исполнителе великорусских романсов. За эти полгода ему уже рукоплескали Берлин, Париж, Лондон, Рим… Невиданная слава поразила его, как молния, как удар стилетом в сердце. Она стала обволакивать его и шептать на ухо, что он, безусловно, может больше. И лучше. Он должен сообщить людям, обратить их в истину, которую они утратили.

Лаура всё время была подле него. Практически всё время. Его первое время поражало, что помощница Вице-президента не находит более других занятий, кроме как развитие таланта молодого певца. Правда, иногда она всё же исчезала, даже иногда и на несколько дней, но непременно возвращалась.

Можно ли было назвать их отношения близкими? Пожалуй, нет. Мишель никогда не позволял себе ничего такого. Хотя Лаура была потрясающе соблазнительна и сексуальна. Вероятно, она была бы не против, если бы Голицын овладел ею. Если, конечно, этой девушкой можно было овладеть.

И вот теперь Нью-Йорк. Афиши были расклеены за два месяца до концерта, и отказаться он уже не мог. Нью-Йорк. Он обрушился на него всей своей бурной жизнью, которая никогда не останавливается и всегда манила своими сладкими развлечениями. Город, который обожал винеров, возводил их в ранг божеств и презирал лузеров с их наивными влажными мечтами об успехе. Мишель видел это, совершеннейшую безумную круговерть города, круговерть миллионов и круговерть бедных, которые ради лишнего доллара расшибались в лепёшку. Вся жизнь здесь была подчинена сумасшедшей мечте – брать, хватать, гнать и обладать.

В Нью-Йорк он прилетел вчера. Его по обыкновению, встретил лимузин, присланный директором. Вечер он провёл в гостинице. Ужин из шашлыка и устриц принесли в номер. Нужно было привести в порядок голову.

И вот вечер следующего дня. Его встречает директор, ужасается событиям в Канфранке с той всем известной ласковой американской вежливостью. Его проводят в гримёрную. Крепкий зелёный чай для успокоения. Всё как тогда, в Канфранке. Вновь он садится распеваться. Мишелю неожиданно стало очень холодно. Он вдруг понял, что его мир не станет прежним. Он теперь всегда будет помнить Канфранк и каждый его визит в гримёрную, каждый стакан зелёного чая – всё будет теперь напоминать об ужасах Канфранка. Теперь он ещё более популярен, журналисты и критики спрашивают его о чувствах, которые он испытывал перед катастрофой, какие были его мысли в этот момент. Он, улыбаясь, отвечает что-то однообразно простое, даже не задумываясь. Теперь в нём всегда будут два человека. Этот улыбающийся, спасённый из лап смерти, и тот, которому каждую ночь снится Канфранк.

Он выходит из-за кулис. Зал аплодирует. Подключает микрофон. Ноги расставлены на ширине плеч, кожаное пальто раскрыто. Гаснет свет, и снова Мишель уносится в мир музыкальных эмоций и вечной любви. Слова старых романсов льются в зал, заставляя зрителей давиться слезами. Его «Очи чёрные» берут зрителя за руку и уносят в необычайный край. Он сегодня прежний. Звучит «Гори-гори моя звезда», зал замирает от трепета романса. Только во время таких концертов он забывался и уносился в мир блаженства и гармонии.

Твоих лучей небесной силою
Вся жизнь моя озарена.
Умру ли я, ты над могилою
Гори, гори, моя звезда!

Мишель опустил глаза. Она сидит на концерте, как обещала, когда они прощались. Странное чувство, которое он испытывал всякий раз, как разговаривал с ней, необычайно помогало ему в исполнении. Только она не плакала от:

«Ах, время изменится, Горе развеется, Сердце усталое. Счастье узнает вновь».

Она просто сохраняла вежливый интерес не только к нему, но и к зрителям. Сегодня Лаура Финчер сидит в ложе, рядом с ней несколько человек, безусловно, важных, о чём-то перешёптывающихся, но Лаура не смотрит на них. Она смотрит на него, и её взгляд заставляет его играть чётче и с большей страстностью. Под этим взглядом он готов выпустить всю энергию до капли. Нечто необычное происходило в этой ложе. Лаура сидела в левом углу. В центре трое мужчин, их было несложно узнать: финансист Сэр Джефри Трэверс, вице-президент США Джаспер Ричмонд, новый президент Великоруссии Анатолий Николаевич Грешнев. А в правом углу, рядом с Грешневым сидела миловидная светловолосая девушка. Её Голицын не знал. Она была грациозна, молода, и от неё веяло какой-то необычайной, гармоничной устойчивостью, которая словно бы завесой отделяла её от спутников. Она тоже сохраняла вежливую заинтересованность, дипломатично и элегантно аплодируя великим романсам.

Как виденье, как сон, ты уйдёшь от меня,
Озаривши всю душу мою,
Свою тайну любовно и тайно храня,
Я тебе, дорогая, спою:
Ах, время изменится,
Горе развеется,
Сердце усталое
Счастье узнает вновь.

Финал получается чистейшим, точно в такт музыки. Антракт. Мишель идёт тёмными коридорами в гримёрную. В его кресле кто-то сидел, отбрасывая длинную тонкую тень. Кресло повернулось. Мишель вздрогнул. Она – Лаура Финчер. Длинное чёрное платье пленительно облегает фигуру, волосы словно медь на солнце. Её губы тронула лёгкая улыбка.

– Вы сами не знаете, как вы прекрасны, – прошептала она каким-то шелестящим голосом. – Ваш талант божественен. Романсы отражают тревожность за будущее, как ничто другое. Но, право, пусть в следующий раз будут строки Пушкина или Жуковского.

Она встала с его кресла и, подойдя в плотную к музыканту, взяла его за руки. Достаточно бесцеремонно, если бы он был женщиной. Но он не думал о церемониях. В его голове стояли только эти прекрасные медные волосы, так пленительно спадающие на плечи.

– Вы слишком добры, дорогая мисс Финчер, – улыбнулся Мишель. – Но боюсь, я всего лишь пока скромный ремесленник. Мне ещё не дано постичь симфонию звука и слова.

Лаура почти нежно провела пальцами по его щеке.

– Только настоящий талант может вступить на территорию невероятного и удостоиться визита чёрного человека, – прошелестела она. – Я много кого посещала. Моцарта, Есенина, а теперь посетила тебя.

Голицын улыбнулся интересной аллегории.

– Зачем же я понадобился чёрному человеку? – спросил он. – Неужели я равен Моцарту?

Лаура пожала плечами.

– Чёрный человек заказал Моцарту «Реквием» и обессмертил его навеки. Не правда ли, завидный жребий? Впрочем, я здесь пока по другому делу. Я уверена, что вы уже видите: то, что я вам обещала, то и исполнилось. Теперь же нужен следующий шаг. Я пришла, чтобы обсудить его.

Музыкант и его гостья сели в кресло напротив друг друга.

– Извольте, – гостеприимно улыбнулся Голицын. – У меня есть пятнадцать минут. Мне, безусловно, приятен ваш интерес, и я благодарен за помощь. Однако же я не очень понимаю предмет этого интереса, да, собственно, и не понимаю, кто мной интересуется.

Лаура развела руками.

– Прогрессивная общественность, – сказала она, – определённые представители которой, выражая вам своё бесконечное восхищение, надеются, что ваши таланты послужат расцвету демократии и процветанию нашей планеты.

– Прогрессивная общественность? – усмехнулся Мишель. – Случайно не масоны?

Лаура пожала плечами.

– Куда как выше, уверяю вас, – сказала она, улыбнувшись. – И гораздо гуманистичнее. Эти люди нуждаются в вашей помощи, Мишель. Поэтому они послали меня на тот концерт в Канфранке.

– Каким образом? – не понял молодой человек.

Лаура театрально поджала губы.

– Так уж часто бывает, что в целях общих двухсторонних интересов этим людям нужно встречаться с известными деятелями культуры, искусства, науки в разных странах. Политиками, опять же. Однако человек, которого я представляю, слишком влиятелен, чтобы встреча осталась незаметной. И простой человеческий контакт в этих условиях совершенно невозможен. Сразу появятся писаки, блогеры, газетчики, которые будут ради сиюминутного хайпа придумывать разные конспирологические теории. Поэтому человеку, интересы которого я представляю, нужна известная персона, персона популярная, не запятнавшая себя какими-то ангажированными высказываниями, понимаете?

Мишель понимал, что его начинали втягивать в какую-то воронку, из которой потом можно не выбраться. Откуда эта Лаура? ГРУ? ЦРУ? Или что там ещё есть в этом же духе? И ведь нет смысла спрашивать – не ответит.

– Современный мир катится к катастрофе, и неизвестно, можно ли её остановить, – сказала Лаура. – Сейчас как никогда требуется объединение всех людей, выступающих за идею всеобщего благоденствия. Нужно остановить деградацию человеческой цивилизации, иначе мы все погибнем. Вас уже посещала такая идея, и она захватила вас в достаточной степени, не так ли? Не оружие в руках, а романсы спасут мир, ведь таковы ваши слова.

Лаура пламенно улыбнулась, произнося последнее. Эту фразу он действительного говорил в одном из интервью, и вот она вернулась к нему самым неожиданным образом. Надо ей попытаться возразить, хотя бы для виду.

– Я разделяю вашу озабоченность, – мягко сказал Мишель. – Однако, чем я могу помочь конкретно? Боюсь, мои таланты не настолько велики, чтобы я мог влиять на какие-то глобальные процессы.

Лаура томно вздохнула и сложила руки на груди. Неожиданно она громко и гортанно рассмеялась.

– Великий боже, не надо так пугаться, – сказала она. – Я не предлагаю вам шпионить, взрывать здания или отравить какого-нибудь оппозиционера. Вы просто должны будете не бросать свою концертную деятельность, иногда выступать на благотворительных вечерах, сбор от которых будет идти на создание энергии будущего. Разве это не то, что вы всегда хотели?

Голицын помедлил. Неожиданно для себя он готов был согласиться, и всё же нечто необъяснимое удерживало его. В сознании всплыло странное незваное эхо воспоминания, принёсшее новый гармоничный резонанс в мысли Мишеля, когда он смотрел на Лауру. Непонятное, но в то же время ужасно притягательное ощущение. В ней проскальзывало запретное удовольствие, которое очень хотелось испытать. Лаура была словно Сиреной, манившей на верную погибель.

«Чёрт знает что, – одёрнул он себя. – Хватит мандражировать. Нет никакого чёрного человека. Ты – обычный мужчина, а она – обычная женщина. Кто бы это ни был, им просто нужны твои таланты. Никто не заставляет подписывать тебя договор и скреплять кровью. В конце концов, ты будешь делать то, что и делал. К чёрту эти химеры о соблазнах и искушениях». Рефлексия никогда не доводила его до добра.

В это время над головой Мишеля вспыхнула и замигала красная лампочка, возвещая окончание антракта. Лаура томно вздохнула и встала с кресла. Было видно, что она ждёт его решения здесь и сейчас, словно бы уже своим вопросом лишая его возможности ответить.

– Я согласен, – сказал Мишель.

Лаура улыбнулась. В полутьме гримёрной она правда казалась чёрным человеком. Мишель прогнал видение.

– Возможность увидеть реализацию собственной идеи есть великая награда, – произнесла Лаура. – И чтобы вы не пугались, запомните самое главное. Вы не давали никаких обязательств и не подписывали никаких бумаг. Стало быть, вы совершенно свободный человек. Как и раньше.

Мишель нервно кивнул и вышел с третьим звонком. Дверь за ним закрылась, а Лаура Финчер неподвижно стояла посреди кабинета, на её лице всё ещё играла лёгкая улыбка.

* * *

Кристина Левонова смотрела концерт из ложи. В первом отделении – надежда и любовь, во втором – ослепительная трагедия. Великорусские романсы всегда погружают тебя в прекрасный, но смертельно раненый мир, который мечтает быть вечно, но который неотвратимо должен исчезнуть. В каждом слове романса существует предвестник грядущей катастрофы. Вселенная и время бесконечны, значит, любое событие неизбежно, даже невозможное. Удивительно, как те, которые тогда слушали эти романсы, не почувствовали ужаса грядущих событий. Ноосфера никогда не дает один только единственный вариант. У них был выбор.

Исполнитель был прекрасен, что и говорить. Он словно бы сам олицетворял то сладостное, медленное увядание старого мира. Мишель Голицын. Безусловно, одно сочетание имени и фамилии уже рассказывало больше, чем любая из его многочисленных биографий, которые по обыкновению своему начинались сухой строчкой: потомок эмигрантов из Великоруссии. О нём много говорили в последнее время. Голицын возник словно бы из ниоткуда. Никто не знал его биографию до конца. Известно было, что он получил три музыкальных образования. Потом вроде бы выступал в какой-то группе, но там у него не задалось и Голицын исчез. Поговаривали, что виноваты наркотики… И вот теперь Голицын, словно феникс, воспарил и взорвал собой всю музыкальную общественность. Это был поистине фурор. Его назвали новым Вертинским. Голицын оказался в первых трендах журнала «Billboard». На его первый сольный концерт рванула вся мировая богема, особенно из Великоруссии. Никто даже не поверил, что Голицын имеет корни из Великоруссии. Считалось, что после развала СССР у Великоруссии нет культуры. Она вся растворилась в пошлой эстраде и олигархах. Так было принято считать на Западе.

А вот Голицын…

Он, безусловно, сломал это пропагандистское представление. И был, безусловно, хорош. То, как он исполнял романсы, с каким пронзительным чувством тоски и горечи… этого не прочтешь ни в одной биографии. Генетическая тоска по родине обладала самой необъяснимо притягательной силой. Из того, что она знала, Мишель Голицын был необыкновенно красив, учтив и талантлив. Его обожали завсегдатаи модных салонов и фешенебельных вечеров. Именно там звучали романсы в его исполнении.

Дни бегут, печали умножая,
Мне так трудно прошлое забыть.
Как-нибудь однажды, дорогая,
Вы меня свезете хоронить.
Дорогой длинною, да ночью лунною,
Да с песней той, что вдаль летит звеня,
И с той старинною с той семиструнною,
Что по ночам так мучала меня…

Финал. «Metropolitan» взрывается аплодисментами. На сцену несут цветы, фотографы щёлкают своими телефонами и камерами. Журналисты обрушиваются на Мишеля Голицына с тучей вопросов. Завтра непременно выйдет сразу несколько статей о его успехе. Но что они знают о той возможной боли, которую он испытывает из-за этих романсов? Кристина кивнула собственным мыслям, поглаживая кольцо на среднем пальце. От опала шло приятное тепло, которое удивительно гармонировало с теплом от висевшего на шее изумрудного кулона. Мы не хозяева собственной жизни. Мы связаны с другим прошлым и настоящим. И каждый проступок, как и каждое доброе дело, рождают новое будущее. Каждое злое дело создает маленький апокалипсис.

Со времён падения первой Организации были сотни воительниц, и каждая добавляла света каждым делом своих рук, каждым ударом сердца, принося справедливость, мир и устойчивость во имя бескорыстной христианской любви к Планете и тому, что за её пределами. И за все эти годы им всё также противостояла Организация. Воительницы создавали свет, но Организация не может создать тьму. Тьма была Их создателем, она была прежде них и будет после Них. Организация только использует тьму, чтобы устанавливать жадность, агрессию, властолюбие и похоть. Пороки, всегда сопровождавшие человека. Его страшное наследие из тьмы веков.

Девушка повернула голову в сторону сидевших рядом высоких гостей. Они восторженно аплодировали. Учитывая только что прошедшие переговоры, посещение Президентом Великоруссии и Вице-президентом США, выступление Мишеля Голицына было прекрасным их завершением, а совместное нахождение в ложе свидетельствовало о том, что переговоры прошли конструктивно. Трэверс, естественно, тоже там был, причём не один, а с теми двумя девочками, которых Кристина видела на острове – Викторией и Хлоей. Они сидели сзади, рядом с пресс-секретарём Президента Великоруссии, словно две нимфы, явно стараясь его очаровать, мягко говоря.

Сам же факт того, что столь высокие гости удостоили концерт своим посещением, взвинтил цены на билеты и сделал их весьма дефицитными. Как следствие, в театре наблюдалась концентрация истеблишмента, колоссальная даже по меркам Нью-Йорка. Настораживало лишь отсутствие Президента, собственно, США. Впрочем, с ним ничего трагического не случилось. Президент Джон Байд восстанавливался после перенесённой операции. Реабилитация должна была занять около месяца, и, конечно, по протоколу Вице-Президент вполне мог его заменять на подобных мероприятиях. Однако, исходя из этого и того, что она прочитала в газетах, Кристина делала вывод, что амбиции нового Вице-Президента заходят гораздо дальше анекдотов про эту должность от Уилла Роджерса, вроде: «Вы мне можете объяснить, для чего банку столько вице-президентов? Соединенные Штаты – крупнейшая корпорация в мире, но вице-президент в ней только один, да и тому нечем заняться».

Джасперу Ричмонду определённо было чем заняться. Знатные гости перешёптывались, присутствующие сенаторы морщились, но власть этого тихого, красивого и очень спокойного человека была настолько весома, хоть и неочевидна, что вокруг него сгустилась атмосфера силы. Система поменялась кардинально, и местный истеблишмент об этом не предупредили. Джаспер Ричмонд, кандидат от штата Вирджиния, появился внезапно, едва только новость о смерти Брукса предалась широкой огласке. И почти сразу он был назначен сначала исполняющим обязанности, а вскоре и полноценным вице-президентом, минуя все процедуры, даже формальное голосование. Насколько знала Кристина, часть сенаторов до сих пор рвёт на себе волосы и кричит о беззаконии.

А Ричмонд между делом, пока шли бесконечные склоки, решил понравиться вообще всем. Консерваторов он вспомнил сразу, указав на ряд смягчающих поправок к федеральным законам об оружии. Затем была поддержка народных традиций и семейных ценностей. Религиозным конфессиям пообещали рассмотреть запреты абортов. Меньшинствам достались различные заверения в поддержке их борьбы за толерантность, инклюзивность и борьбу с расизмом. Слишком разделённым был народ Америки за последние годы.

Но главной заботой нового вице-президента и его настоящей страстью была экология. Ричмонд опубликовал многостраничный документ, сходный во многом с докладом «Наше общее будущее» (половина-то точно оттуда была списана), в котором упомянул о том, что одним из решений проблемы глобального потепления может стать энергетическое воздействие на верхние слои атмосферы, благодаря чему может создаваться благоприятная ситуация для задержания парникового эффекта на поверхности Земли.

Впрочем, основная тема доклада касалась необходимости объединения народов разных стран с целью коллективного убеждения национальных правительств в целесообразности присоединения к углеродному налогу. Ричмонд заверял, что США обратят на него самое пристальное внимание и помогут разработать самое эффективное решение по сохранению природы. Скептики утверждали, что Ричмонд использует экологию для возрождения доминирования США в глобальном мире, основательно разрушенного бушевавшей пандемией и тем обстоятельством, что главным спасителем от «Зелёного призрака» обыватель считал Великоруссию. Потому как именно Великоруссия официально, не без скромного участия Кристины, раздобыла и предоставила ВОЗ компоненты для изготовления вакцины. Поэтому панацея от вируса компенсировала в общественном восприятии действия Великоруссии против Директории.

Впрочем, тому уж год минул, и Кристина считала, что за действиями Трэверса, Ричмонда и тех почтенных старичков, которых она видела на острове, стоит нечто более креативное, чем простое экономико-политическое доминирование. Всегда есть второй слой, не афишируемый, но более обширный, чем официальные разговоры про экологию. Влияние. И люди, готовые выполнять определенную работу. И другие люди, которые будут делать так, чтобы никто не узнал об этом влиянии.

Но Ричмонд продолжал изображать благостность. Его часто обвиняли в недостаточной харизме, особенно по сравнению с мощным «васпом» Бруксом, который уже одним своим видом гарантировал мощь США, однако недостаток харизмы Ричмонд восполнял искренностью. Он всегда был улыбчив. Не строил из себя сурового начальника, а скорее друга. Ричмонд был схож с пресвитерианским исповедником, который всегда готов слушать признания деревенских жителей в обычнейших злодеяниях. И Ричмонд, выслушивая, никогда не спешил осуждать, словно бы давая каждому шанс на искупление. Среди общего политического двуличия Ричмонду эта его позиция очень быстро создала великолепную репутацию среди разных слоёв – и сенаторов, и общества.

Впрочем, Кристину больше заинтересовал не Ричмонд, а та рыжеволосая девушка с тонкими чертами лица, что сидела рядом с ним. В этом с виду не было ничего не обычного, ведь здесь практически каждый сенатор, независимо от семейного положения, имел привычку появляться на публике с молодой привлекательной спутницей или спутником, однако прошлый вице-президент всегда находился на публичных мероприятиях с женой. Ричмонд нет, хотя был женат.

– Концерт был великолепен, не правда ли? – улыбнулся Ричмонд своему великорусскому коллеге. – Эти романсы настолько тонки и прекрасны, что затрагивают самые глубинные струны.

Грешнев отвлечённо улыбнулся и лаконично согласился.

– Великорусское искусство – это универсальная отмычка для человеческой души, – вставила Кристина. – Оно обладает уникальным даром видеть необыденное в обыденном.

Грешнев повернул голову к говорившей и благодарственно кивнул девушке, оценив её эскападу.

– Мне трудно соглашаться, ведь я пристрастен, – сказал Грешнев. – Но, несомненно, вы правы. Великорусское искусство всегда интересовалось вопросами бытия и духовного развития. Незримой связью между человеком и бескрайним космосом. Поэтому и великорусская религия является более глобальной, чем простая религия. Если не ошибаюсь, то это предмет вашего научного интереса?

Кристина благодарственно склонила голову.

– Один из, – сказала она. – Я рада, что мои статьи не обходят вас стороной, Анатолий Николаевич.

Грешнев кивнул.

– Я изучал ваши работы, – сказал Президент. – Помнится, одна даже лежит у меня на полочке. Иногда беру, чтобы почитать.

Кристина ещё раз склонила голову.

– Когда-то вы говорили то же самое про книгу Ивана Ильина, – сказала девушка. – Польщена находиться в таком серьёзном обществе.

Грешнев дипломатично улыбнулся.

– В своих работах вы поднимаете серьёзные темы, – сказал он. – Глобальная безопасность – главный императив мира. Мировые проблемы копятся и становятся всё более взрывоопасными. Над их решением необходимо работать сообща, Великоруссия к этому готова. Печально, что другие страны забывают об общем интересе в угоду мелким эконмическим успехам. Вы так не считаете?

– Вероятно, – сказала Кристина. – Иногда правители слишком гонятся за модой и забывают, что на картину надо смотреть в целом, а не разбираться с трендовыми вопросами.

Неизвестно было понял ли кто-то из гостей, что она имеет в виду экологоцентризм, однако Ричмонд задумчиво приподнял бровь. Его же спутница сохраняла невозмутимое и гордое выражение лица.

– Пожалуй, вы могли бы дать пару уроков моим министрам, – усмехнулся Грешнев, бросив взгляд на часы, что не осталось не замечено Ричмондом.

– Надеюсь, Кристина, вы составите нам компанию за ужином, – кивнул Ричмонд. – В обществе столь эрудированной и очаровательной леди нам будет куда интереснее обсуждать наши скучные политические дела.

Кристина улыбнулась.

– Благородная леди на предложение должна три раза отказаться и только на четвёртый раз согласиться, – сказала девушка.

Трэверс засмеялся мягким баритоном.

– В чём вы нас точно обставите, так это в образованности, – сказал он. – Никогда не мог осилить эту книгу. Впрочем, там говорилось о предложении руки и сердца.

Кристина развела руками.

– О, тогда я, пожалуй, соглашусь с первого раза, – кивнула она.

Грешнев наклонился к её голове.

– Осторожней, нынче в этой стране стало непринято цитировать старорежимную классику, – усмехнулся Президент.

Ричмонд бросил на Грешнева взгляд, полный тактичного укора, и отсалютовал ему бокалом.

– Могу вас заверить, что всё несколько не так, как вы, быть может, воображаете, господин Президент, – сказал Ричмонд. – Я был бы рад подискутировать с вами о разнице между вашим пониманием консерватизма и нашим пониманием либерализма, однако нам следует поздравить господина Голицына с его триумфом.

Кристина повернула голову. За разговором она не заметила, как Лаура Финчер покинула их ложу и теперь направлялась к ним вместе с Мишелем Голицыным. Судя по всему, эту сцену встречи с представителем дореволюционной великоруской знати разыграли специально для Грешнева. Тот принял игру.

– Прекрасно, – сказал он, по-дружески пожимая руку Голицыну. – Надеюсь, очень скоро вы найдёте возможность выступить с концертом в Великоруссии. Ведь это родина ваших великих предков. Своим талантом вы нисколько им не уступаете.

– Я бы очень хотел оказаться в Великоруссии, – сказал Мишель. – Мой отец всегда мечтал побывать, посидеть на берегу озера и половить окушков. Говорил: старая народная традиция, да вот не вышло.

Стоявшая рядом с Грешневым Кристина коротко улыбнулась. Верно говорят, что ностальгия – это желание вернуть то, чего мы никогда не имели. Особенно она сильна, когда нам хочется перемен, и мы отрицаем своё тягостное настоящее. Ностальгия всегда искажает реальность, увлекая нас в страну грёз, где мы забываем о своей жизни.

– Уж поверьте, в Великоруссии знают толк в рыбалке. Больше, чем где-либо, – сказал Грешнев. – Уверен, ваш отец вами бы гордился. Знаете, всегда щемит сердце, когда речь заходит о революции и тех бедах, что она принесла. Мы слишком многое потеряли. Революция – не путь выхода из кризиса, а путь на его усугубление.

– Если, конечно, у вас есть варианты выхода из кризиса, – сказал Ричмонд. – Когда же вариантов нет, нужно просто перевернуть стол и расставить предметы заново. Эта страна так и родилась.

Грешнев нахмурил брови.

– Но никто не спрашивал у стола и стоявшей на нем посуды, хотят ли они быть перевернутыми, – сказал Грешнев. – Стол ещё можно поставить на место, а вот разбитую посуду уже не склеишь.

Ричмонд улыбнулся.

– Я поражаюсь, господин президент, как вы любую фразу извернёте в свою пользу, – сказал он. – Не случайно говорят, что не бывает бывших разведчиков.

Грешнев кивнул.

– Это всего лишь повторяет наши позиции, – медленно произнёс президент. – Вы объявили «зелёную революцию», а я предлагаю на все вопросы смотреть трезво и взвешено. Тщательно взвесить все риски того или иного варианта.

Ричмонд развёл руками и посмотрел на часы.

– Уверен, что с хорошим ужином всё станет лучше, – сказал он. – Возможно, и мы сумеем прийти к одному пониманию, если русская кухня так сближает, как говорят. А мы приготовили для вас лучшую в Нью-Йорке.

– Полагаете, что от стопки водки и куска горячей осетрины я стану более уступчивым? – усмехнулся Грешнев и обернулся к Голицыну. – Я надеюсь, вы к нам присоединитесь?

– Безусловно, – ответил за музыканта Ричмонд, впервые вмешавшись в разговор. – Только я вас разочарую, господин Президент. Господин Голицын ярый сторонник налога на углеродные выбросы. В ближайшее время он будет выступать с благотворительными концертами, деньги от которых будут направленны на защиту экологии. Я их спонсирую.

Грешнев вежливо кивнул.

– Ну, тогда у меня будет отдельный повод пригласить Мишеля в Московск и показать наши успехи в экологии, которых мы достигли, не вводя налог.

Кристина нахмурилась, уже в пол-уха слушая светские пикировки. Любопытно узнать, что это за концерты. Обычная пиар-акция, как сейчас объясняет Трэверс, или прикрытие для каких-то его финансовых операций? Что же, у неё обязательно появится возможность лучше понять мотивы нового вице-президента и его друга финансиста.

* * *

Церемониймейстер распахнул двери малого зала заседаний и объявил о прибытии Наташи. Она никогда не любила пышных церемоний, но сейчас она отвлекала от неожиданно спутавшихся мыслей и давала возможность привести их в порядок. Наоми стояла рядом. Она была спокойна и уравновешенна, по крайней мере, с виду казалась такой. Делегацию замыкала Надя, как обычно, с кучей бумаг.

Наташа вошла в зал с гордо поднятой головой, чтобы издалека был виден её боевой настрой, и заняла место во главе вытянутого дугой стола. Народные избранники встали с занятых ими мест и застыли изваяниями, выжидательно смотря на Наташу, ожидая, когда она позволит им сесть.

Покровская жестом указала депутатам на места.

– Добрый день, коллеги! – покровительственно улыбнулась Наталья. – Надеюсь, что со времени прошлого заседания вы успели ознакомится с документами, которые я вам отправляла.

Наташа стала обозревать зал и наблюдать за реакцией каждого. На первый взгляд было очень трудно отличить искренность позиции одного или другого, но подноготную многих Наташа знала лично, а не только по репутации. Используя свой прокурорский опыт, она всегда имела досье на коллег. Например, на Евсея Исакова, заместителя Председателя парламента. В этот раз он выступал против налога, и это обстоятельство немало удивило Наташу, поскольку Исаков всегда поддерживал прогрессистскую повестку. Наташа была уверенна, что Исаков выступает в интересах нефтяников, и кое-кто по её поручению занимался проверкой её подозрений.

Рядом сидел его коллега из социал-демократов, которые, естественно, как и весь мировой Социнтерн, двумя руками выступал за налог и вообще за любую экологическую тематику. Его уважали не только соратники по идеологическому фронту, но и прочие коллеги за прямоту суждений и готовность отстаивать свои взгляды независимо от серьёзности противостояния. Впрочем, если человек входит в мировой Социнтерн, значит, он по определению не будет выступать за национальные интересы государства. Бисмарк верно говорил, что если вы хотите построить социализм, выберите страну, которую не жалко.

Двери малого зала закрылись, и перед ними застыла казачья охрана с внушительными электро-пиками. Наташа изучала по бегущей строке на своём планшете имена всех присутствующих. Пора было начинать.

– Мои благородные коллеги, прежде чем продолжить обсуждение текущей адженды, – сказала Наташа с мягкой чарующей улыбкой, по традиции приложив руку к груди. – Я бы хотела предоставить слово нашей специальной гостье. Некоторые из вас о ней слышали. Наоми Зибель – климатический реалист.

Депутаты стали перешёптываться и после короткой паузы приветствовали гостью вежливыми аплодисментами. Как каждая публика эта тоже должна была получить свою порцию свежести.

– Наоми прибыла сюда как мой личный гость, чтобы вы могли услышать взгляд молодого поколения Запада, возможно, этот опыт поможет нам принять верное решение.

Эту фразу она подобрала специально, чтобы ещё больше раздразнить депутатов, известных своими костными привычками. Даже гипотетическая возможность, что кто-то обойдёт их «ареопаг мудрости» доводила их до белого каления.

– Наоми, прошу вас! – обратилась Наташа к сидящей рядом девушке.

Наоми вежливо кивнула и подвинула к себе микрофон.

– Уважаемые представители народа Великоруссии, – начала Наоми звонким голосом. – Благодарю вас за оказанную мне честь выступить перед вами, людьми, у которых не только хватает смелости обсуждать кажущиеся аксиомой вопросы климата, но и поддерживать климат свободы.

Речь прервали аплодисментами. Когда депутаты поняли перевод, уже более громкими и одобрительными аплодисментами.

– Никогда прежде общество в нашем общем мире не было так разделено, и никогда ещё представители элиты не использовали тоталитарные механизмы в глобальном масштабе, чтобы заглушить рациональные голоса даже против своих соседей, друзей и родственников. Климатические дебаты вызвали нарратив страха и утвердили иллюзию быстрого решения всех проблем. Сегодня мы находимся в кластере информационной порнографии, страха и паники. И речь идёт уже не только о климатических процессах, но и об основополагающих вопросах жизни человека, его воспитания, интеллектуального и социального развития. Речь идёт о глобальном ценностном апокалипсисе. Самое главное, что люди, которые распространяют панические нарративы, никогда по-настоящему не заботились о благоденствии природы. Они не выходят из своих домов, чтобы полюбоваться чистотой природы. Их глаза приклеены к экранам компьютеров, и они управляют температурой окружающей среды с помощью кондиционеров, при этом обрекая своей пропагандой развивающиеся страны на стагнацию и умирание. Разве подобное говорит о единстве? Эта лицемерная имитация защиты природы, до которой им нет дела на самом деле. В действительности они защищаются от природы, которую якобы пытаются спасти в социальных сетях. И этот когнитивный диссонанс – именно то, с чем я и такие реалисты, как я, пытаемся бороться. Любой аллармизм не реален, он является следствием глубоко кризиса психического здоровья, охватившего наше общество. Молодёжь страдает от этого больше всего. Охваченные паникой молодые люди больше не видят перспектив для своего будущего. Они не хотят заводить семьи, не хотят учиться, бросая весь свой потенциал на активизм, подлинный смысл которого они не понимают. Разжигая панику, элита пытается высосать душу и опустошить наш ясный любопытный разум. Реальная наука больше никому интересна. Они говорят: слушайте науку. Но когда им предъявляешь научные данные – какой сюрприз! Они не слушают. Кто же я и какова моя роль? Меня зовут Наоми Зибель, вы можете знать меня как отрицателя климатических изменений. СМИ навесили на меня этот ярлык, чтобы показать меня неким антихристом новой экологической религии. Но наука – это не религия, и я считаю себя антидотом рациональности против паники.

Поэтому я прибыла в вашу страну. С надеждой, что вы гораздо более рассудительные и дальновидные люди, которые прежде подумают, докопаются до сути вопроса, а не станут слепо соглашаться. Ведь очевидно, углеродный налог не выгоден государству! Не выгоден Великоруссии, Германии, США или любой другой стране! А кому же? Промышленникам. Тем, кто желает стать монополистами в производстве и начать диктовать вам, государствам, свои условия. Пока вы думаете, что совершаете благое дело, заботитесь об экологии, поддаваясь на…

Зал содрогнулся. Световые панели помутнели. Взрывной волной Наташу поволокло куда-то вниз. В воздух взлетели остатки мебели. Наталья покатилась по ковру, отчаянно пытаясь за что-то ухватиться. Не получилось, потоком горячего воздуха вперемежку с бетонным крошевом её унесло от стола, швырнуло в ряды кресел, оглушая и тут же заваливая разорванными предметами. Помещение заполнилось дымом и пылью. Наташа не была наивной девочкой и ясно понимала, что именно произошло.

Она не знала, сколько прошло времени, должно быть, вечность, прежде чем сквозь кровавую дымку она увидела склонившегося над ней офицера из казачьей охраны в съехавшей набок папахе. Его губы шевелились, но разобрать, что он говорит, не получилось, по жестикуляции она поняла, что он приказывал немедленно покинуть помещение. Наташа кивнула и поползла дальше. Вокруг была только смерть.

Неожиданно из-под груды обломков появилась рука. Наташа, царапая пальцы, стала сбрасывать тяжёлые балки и с трудом вытащила из-под завалов Наоми, та была цела, но белая, как полотно. Подхватив девушку под руку, Наташа ползла дальше. Отовсюду слышались крики и стоны.

Сверху ещё что-то упало, Покровская закрыла голову руками, и её обдало дождём из осколков, стараясь нащупать путь, она наткнулась на что-то мягкое.

Лучше бы она ослепла. Перед ней сейчас лежала Надя, её глаза были открыты, пусты и уставились в вечность. Она была придавлена тяжёлой металлической картой, висевшей позади стола. Внезапно Наташа поняла, почему её сразу отбросило вниз. Это Надя толкнула её, приняв удар на себя. Покровская была готова разодрать себе лицо от ужасного гнева бессилия, но вместо этого просто разрыдалась, гладя мёртвую помощницу по щеке.

Утерев слёзы, она посмотрела на Наоми. Это было странное нападение, совершенно непохожее на то, что было раньше. Мало кто может обладать такими возможностями и такой хладнокровной исполнительностью кроме… Конечно, она понимала, что может стать их целью, но почему сегодня и здесь? «Прекрати плакать, – приказала она себе, – думай. Сегодня выступала Наоми. Это не тебя хотели убить. Их цель – Наоми.».

Ярким проёмом света открылись двери и вбежали медики и вновь прибывшие спецназовцы.

– Скорее! – закричала Наташа. – Там раненые. Много.

Наталья обернулась. Зал представлял собой сплошное крошево. Большинство из её коллег уже не двигались.

Кто бы это не сделал, он за это заплатит. Она сделает так, чтобы он заплатил. Ради Нади.

Глава III. Саботаж и политика

– Зачем мне всякие безумные, полоумные да сдвинутые? – возмутилась Алиса.

– Что я, ненормальная?

– Конечно! – воскликнул Кот.

– Как и мы все. Иначе ты сюда бы не попала!

Льюис Кэрролл

Просторные залы ресторана «Tchekhov» были наполнены романтичной эклектикой начала XX века. Пространство было разбито массивными анфиладами с тонкой деревянной каймой, уходящей ввысь к латунным люстрам с крошечным мерцающим стеклом, из-за чего они напоминали императорские короны. Стены ресторана были украшены фотографиями, рисунками и автографами побывавших здесь посетителей, среди которых немало самых знаменитых артистов и художников из Великоруссии и бывшего Советского Союза, а также немало знаменитых на весь мир деятелей культуры, спортсменов, политиков из других стран. Бледные дубовые полы, тёмная обивка из мохера, полированные мраморные столешницы и светильники нестандартных геометрических форм создавали многослойный эклектичный рисунок, контрастирующий с брутальными дверными проёмами из чёрной латуни. Этот элегантный микс стилей, форм и пропорций в интерьере перекликался с изысканным сочетанием блюд в меню ресторана.

Официанты в строгих костюмах помогли гостям рассесться и сами замерли позади кресел. Кристине было зарезервировано место справа от Грешнева. Его отвлёк телефонный разговор, и он задерживался, поэтому Левонова сумела увидеть, что пресс-секретаря Грешнева с двух сторон закрыли девочки-нимфы Хлоя и Виктория. Они что-то восторженно щебетали и всячески пытались возбудить запретные мужские фантазии. Трэверс и Ричмонд сидели строго напротив и о чём-то переговаривались. До Кристины долетели обрывки фраз…

– А что скажешь про нашего африканского друга? – спросил Ричмонд.

– Пока всё идёт, как идёт, – бросил Трэверс. – Он контролирует пути. Правда, думаю, что следует порекомендовать ему изменить их. В последнее время всё чаще на караваны, идущие из Директории, во время остановки их в Сантьягу, стали нападать неизвестные пираты. Они топят суда и захватывают груз, уносясь в неизвестность. Возможно, ты бы мог урегулировать эти проблемы через конгресс. От местных мало толку.

Ричмонд флегматично пожал плечами.

– Это вызовет ненужную суету «на холме», – сказал он. – Не следует привлекать лишнее внимание к транспортировке оборудования. Конгресс не одобрит посылку в Сантьгу флота. Байд видит себя миротворцем на старости лет. Чего только стоит его прошлая встреча с Грешневым в Лозанне. Но я решу этот вопрос. Сейчас главная цель – продавить нашу позицию Великоруссии. Сделать её нашим партнёром. Если они согласятся присоединиться к налогу, то направление потоков можно в принципе изменить.

Трэверс хотел было ответить, но разговор был прерван появлением Грешнева. Президент сел, расправив складки на брюках, и почти сразу официанты принесли тарелки с лёгкими закусками из традиционных блюд великорусской кухни и водку в запотевших от холода хрустальных графинах. «Фантазия, как всегда, на уровне», – отметила Кристина.

Ричмонд встал из-за стола, держа в руках стопку, и откашлялся, призывая перешёптывающихся гостей к вниманию.

– Я бы хотел поднять стопку этой прекрасной великорусской водки за нашего дорогого гостя – Президента Владимира Грешнева, – торжественно начал он. – Сегодня мир смотрит на наши страны, как на двух глобальных лидеров, и именно мы должны вести мир к светлому экологичному будущему. Поэтому, за великие дела, которые нам предстоит совершить, и за вас, господин Президент.

Все подняли бокалы и, присоединившись к тосту, выпили. «Любопытный тост, – подумалось Кристине. – Более подходящий президенту. Амбиция моя мне всего дороже». Близость к власти обманчива, может показаться, что сам ею обладаешь, и вести себя так, без малейшей острастки, может только человек, который действительно обладает властью. Чтобы не стояло за прекраснодушными порывами Ричмонда, он точно знает, чего хочет. Впрочем, как и любой в этом зале, за исключением официантов.

Грешнев отсалютовал рюмкой.

– Я благодарю господина вице-президента, – Грешнев сделал ударение на слово «вице» к блаженному удовольствию Кристины. – За тёплые слова и радушный приём. Между нашими странами были разные периоды отношений, но я бы искренне хотел, чтобы потепление между ними не привело к удушливому парниковому эффекту. Поэтому мой ответный тост – за устойчивый безопасный мир равных возможностей.

«А вот за Ричмонда Грешнев пить не стал», – мелькнуло в голове у Кристины. Хотя именно подобный ответ хотел и, наверное, даже ожидал услышать вице-президент. Но язык дипломатии весьма тонок. Было понятно, что Грешнев вовсе не рассматривает Ричмонда как ровню себе. В общем-то, правильно делает. Грешнев был известен как тонкий гроссмейстер в политической игре. Пользуясь особым складом ума, полученным от занятий восточными единоборствами, Грешнев никогда не делал ход раньше или позже того времени, когда было нужно. Не случайно его прозвали «Лис севера».

Ужин продолжался. После разных солений, икры и блинов подали фаршированного поросёнка, его вид стал предметом оживлённой беседы. В основном о предпочтениях в еде. Ричмонд говорил о преимуществах вегетарианства, Грешнев мягко апеллировал к мясоедению. Кристина прислушалась.

– Ах, господин президент, – говорил Ричмонд. – Когда-то Бриджит Бордо сказала, что если бы каждый из нас должен был убить собственными руками животное, которое пойдёт в пищу, то миллионы стали бы вегетарианцами! Я придерживаюсь такого же мнения.

– Кое-кому вегетарианство не помешало убить миллионы людей, – флегматично сказал Грешнев. – Не следует путать живодёрство с необходимостью выживания. Да, сейчас человек способен отказаться от мяса, но это лишает его естественной божественной природы. Жалея зверушек, которые вынуждены умирать из-за того, что мы их едим, вегетарианцы даже не задумываются над тем, что животные, над которыми они так плачут, вообще не родились бы, если бы мы их не употребляли потом в пищу. Свиньи, коровы, курицы и многие другие съедобные животные практически не встречаются в дикой природе. Человек приручил их тысячелетия назад, начал разведение в угоду собственного рациона. В итоге миллионы и миллионы особей этих видов существуют на Земле только потому, что мы их едим. И если бы Человечество в один момент решило бы отказаться от мяса, сотен миллионов свиней, коров и куриц, живущих сейчас, просто не было. А значит, мы бы не пили молоко, не ели бы сметану. Наконец, не появилась бы визитная карточка США – сочный прожаренный стейк, ставший частью национальной культуры и едва ли не единственным ценным вкладом Штатов в мировую кухню. К тому же мясоедение – это символ свободы. Ты не ограничен в выборе блюд. Ты ешь, что хочешь.

– В вегетарианстве то же самое, – сказал Ричмонд. – Разве мы чем-то ограничены?

Грешнев мягко засмеялся.

– О, безусловно, – сказал он. – Вегетарианцы зависимы от своей идеологии. Если вы истовый вегетарианец, то не притронетесь к этому поросёнку, верно? Однако представьте, что сейчас здесь не было бы никаких веганских блюд, а только мясо и что же… вы остались бы голодным. А вот я, если уберут этого прекрасного поросёнка, с удовольствием удовлетворюсь солениями. Таким образом, вегетарианство – это не способ спасения животных, а всего лишь следование определённому культу, светской религии, подобной, кстати, экологоцентризму, когда реальная забота о природе подменяется ритуальными камланиями о заботе о природе. Не так ли, Кристина?

Кристина, с большим вниманием слушавшая рассказ про соленья и поросёнка, вежливо кивнула.

– Весьма вероятно, – улыбнулась девушка. – Как я уже говорила, экологию следует включать в общий комплекс глобальной устойчивости, а не ограничиваться ей одной просто из-за того, что на ней все помешались. Именно из-за подобного несовершенства цели устойчивого развития пока не реализованы, как должны были. Но это ответственность всего общества.

Ричмонд развёл руками и рассмеялся.

– Ну вот, – он сокрушённо покачал головой. – Снова во всём обвинили прогрессистов. Осталось только найти духовное завещание Этель Штернберг и объявить об обнаружении новой масонской ложи.

– Значит, вы считаете, что взимать плату с неразвитых государств в угоду экологическим экспериментам – это прогресс? – спросил Грешнев. – Позиция, больше подходящая финансовому хищнику. Мир не должен превращаться в корпоративный колониализм. Завоевания глобализации – это прежде всего равные возможности.

Ричмонд вытер рот салфеткой. Кристина предполагала, что длинный разговор о привычках в еде, так или иначе сведётся к обсуждению углеродного налога. Впрочем, она была рада, что говорит Грешнев, в противном случае ей бы пришлось возражать более широко, а это пока не входило в её планы. Её задачей было изображать полезность, только так она могла подобраться ближе к планам людей, сидящих напротив. В своём мелком разговоре Ричмонд и Трэверс упоминали Сантьягу – это столица Кабо-Кабо, ещё какие-то грузы. Ничего, в общем, удивительного. Кабо-Кабо со времён Католических королей и Колумба был последним приютом кораблей перед путешествием через океан. А вот Директория… Уж не те ли это грузы, о которых в своё время говорил Альберт Сабуров? Топливо для ядерного реактора? Возможно.

Кабо-Кабо, значит. Недавно ей пришло приглашение посетить саммит по адаптациям к изменению климата в Сантьягу. Она хотела отказаться, но теперь понимала, что именно эти острова могут быть недостающим звеном в цепи странных событий, происходящих вокруг. Её тогда ещё удивило, почему саммит перенесён из Неаполя на Кабо-Кабо? Теперь понятно почему.

– Это стимуляция прогресса, – заметил Ричмонд. – Углеродный налог как раз и движим стремлением обуздать зарвавшиеся корпорации и их позиции финансовых хищников, как вы говорите.

Кристина коротко улыбнулась.

– Да, но большинство корпораций, уплатив налог, компенсируют его за счёт бедных стран Юга, – сказала девушка. – Особенно спекулируя в вопросах ввоза многих товаров, играющих существенную роль в их экономике. Что особенно станет заметно в условиях постпандемии. Налог не сможет контролировать действия корпораций и государств в других сферах.

Всем своим видом Кристина показала, что, в общем-то, не спорила, а просто вставила ремарку.

Ричмонд улыбнулся.

– Кристина, у вас потрясающая способность ловить кого-то на слове, – сказал он. – Если бы господин Грешнев не присутствовал здесь лично, я мог бы расценить, что вы его агент. Берегитесь, господин Президент, ей палец в рот не клади.

– Одно не исключает другого, господин вице-президент, – засмеялся Грешнев. – Во всяком случае, я думаю, нам надо перестать спорить и оставить этот вопрос профессионалам. Как раз сейчас в нашем парламенте должна заседать комиссия, рассматривающая этот налог.

Трэверс наклонился к уху Ричмонда, чтобы якобы сообщить ему секретную информацию, но говорил специально громко, чтобы все слышали.

– Комиссию возглавляет Наталья Покровская, – сказал он. – Не думаю, что у неё достаточно опыта в этом вопросе.

Ричмонд улыбнулся так, словно бы не понимал, о чём идёт речь.

– Вполне достаточно, поверьте, – возразил Грешнев. – Наталья молода и иногда бывает горячей, но она хороший профессионал и патриот. Она примет верное решение. Выслушав обе стороны.

– Во имя будущего нашей цивилизации, надеюсь, что истинно так, – ответил Ричмонд. – Однако, господа и милые дамы, наш ужин, о котором мы так жарко спорили, уже съеден, а здесь становится неимоверно душно. Не переместиться ли нам на террасу. Возможно, господин Голицын нам что-нибудь сыграет?

Мишель смущённо улыбнулся. Предложение было принято, хозяева вечера и их гости поднялись со своих мест и, живо обсуждая портреты известных гостей ресторана, отправились на летнюю веранду, оборудованную поистине экологичной мебелью из натурального ротанга и газовыми фонарями, сделанными под старину.

– Кстати, какого ваше мнение об этом налоге, господин Голицын? – улыбнулся музыканту Грешнев. – Вы действительно его поддерживаете? Полезно узнать точку зрения культурой элиты.

Голицын на секунду смешался и этим воспользовалась шедшая рядом с ним Лаура Финчер.

– Щедрость спрашивать мнение народа, в котором не нуждаешься, одна из составляющих власти, – как бы мимоходом заметила девушка. – Проблема в том, что власть всегда ждёт одного ответа и не предоставляет выбор.

Она построила фразу так, как будто это было обращение к зрителю, которого не видят остальные.

– Не угадали, мисс Финчер, – улыбнулся Грешнев. – В данном конкретном случае я действительно хочу узнать мнение господина Голицына. Как многие говорят, политика – это шоу-бизнес, и мне интересен взгляд профессионала.

Лаура только манерно пожала плечами.

– Мне трудно сказать, но сейчас я думаю, как минимум, вполне можно обойтись без споров, – задумчиво произнёс Мишель с видом, что раз спросили, он выдаст правду. – Ведь у вас на руках нет текста самого закона? Нет. А значит, любые споры будут поверхностными и несостоятельными, поскольку сам закон довольно многослойный, и потому в нём найдутся положительные и отрицательные моменты для каждой из заинтересованных сторон. Законы такого уровня не бывают однозначно удовлетворительны для всех. Поэтому важнее найти компромисс, который устроит все стороны.

– Ха! – вставил Трэверс, откинувшись на спинку кресла. Словно он ждал такого ответа, и теперь его высказывание полностью удовлетворено. – Да не скажет больше никто, что творческие люди не понимают больше политиков в проблемах мироустройства.

На террасу подали изысканные десерты. Мужчины закурили сигары. К этому времени все выпили достаточное количество спиртного, чтобы немного расслабиться и сбросить с себя часть официоза.

– Да, творческие люди иногда говорят более дельные вещи, – заметил Грешнев. – Они живут в мире, где всё прямо и понятно. Поэтому у них получаются шедевры. Однако нам, политикам, нужно думать не только о велениях своей души, но и о том, как мы выглядим перед гражданами стран.

Ричмонд развел руками.

– Но в вашем случае вы имеете такую популярность, что любое ваше решение будет встречено на ура, – возразил мужчина. – Иногда я завидую, что в этой стране нельзя сделать такую же систему.

Грешнев коротко улыбнулся.

– Каждому своё, – сказал он. – И всё же я предпочитаю отдавать некоторые вопросы на волю демократии. Я не из тех, кто любит абсолютную власть. Тоталитаризм принёс нашей стране много бед.

Ричмонд на секунду помрачнел, и на его лице было острое желание скинуть Грешнева за его фразу с крыши в бушующий поток Нью-Йорка. И наверное, он бы это сделал, не начнись из-за подобного проявления чувств ядерная война, по этой причине Ричмонд быстро взял себя в руки, и его лицо приняло обычное приторное добродушие. Кристина заинтересованно приподняла бровь, переведя взгляд на Грешнева. С его ответом было всё предельно ясно. Он отказывался давить на парламент в вопросах принятия налога, и, что ещё более разозлило Ричмонда, Грешнев не собирался торговаться. Его ответ был прям и весок.

– Всегда считал, что демократические процедуры сильно преувеличены, – бросил Ричмонд. – Хорошо, что меня сейчас не слышат конгресс и журналисты.

Вице-президент мягко засмеялся и этот лёгкий смех подхватили гости, разряжая напряжённый момент.

– Но вам, господин президент, видимо, искусство не чуждо, – сказал Трэверс, сменяя тему. – Слышал, вы профессионально занимаетесь вокалом?

Грешнев пожал плечами.

– У нас всегда любили петь, – кивнул Президент. – Митрофан Пятницкий считал, что душа великорусского народа вся отражена в песне, как в зеркале. Песни – это то, что делает многонациональность нашей страны подлинной. Приезжайте как-нибудь в Московск, сходим на концерт народных ансамблей.

Грешнев, как всегда, был очень дипломатичен. Его жесткое «нет» не превратилось в «да» или «возможно», но он компенсировал своё «нет», дав шанс своим визави на повторную попытку.

– К тому же, кто, как не господин Голицын, является этому доказательством, – продолжил Грешнев. – Сохранив эту народную частичку, даже будучи уже французом. Народная Великоруссия внушает к себе такую любовь и притягивает к себе всех. Так говорил наш великий философ Бердяев. А я дружу с народом. Важно, чтобы президент был с ним на одной волне, а не витал в высоких эмпиреях.

Ричмонд улыбнулся. По его лицу было в этот раз уже непонятно, принял ли он последнюю фразу Грешнева на свой счёт или нет.

– Ну, тогда, может быть, вы подарите если не ваш голос, то песню? – сказал Вице-президент. – Я слышал, что в Великоруссии есть такая традиция – заканчивать званые вечера и застолья песней?

Грешнев рассмеялся и показал шутливое смущение.

– Ну что вы, разве я могу петь в присутствии господина Голицына, – ответил он. – Это был его бенефис. Впрочем, если он начнёт…

Грешнев жестом нарисовал Мишелю какой-то символ, тот на мгновение смешался, но быстро понял, что имел в виду Президент, и кивнул.

– Эту песню придумал всемирно известный певец Фёдор Шаляпин, – сказал Грешнев. Он встал с кресла и кивнул Голицыну, чтобы тот начинал. Голицын взял в руки гитару и сыграл долгое «до»:

– Эх, – взял высоко Грешнев.
– Вдоль по Питерской, по Тверской-Ямской,
Да, ох, ой, по Тверской-Ямской да с колокольчиком
Эх, едет миленький сам на троечке,
Ох, едет лапушка да по просёлочкам.
Эх, я в пирушке была, во беседушке,
Ох, я не мёд пила, сладку водочку,
Ох, сладку водочку со наливочкой,
Да, эх, я пила, молода, из полуведра.
Ой-ой-ой-ой

Грешнев неплохо поставленным громким голосом добавлял вечеру масштабности, буквально соблазнял всех гостей хлопать в такт, а потом и вовсе начать танцевать, осторожно взяв за руку Кристину и сделав с ней несколько па. Девушка не возражала. Быть в одной компании с министром иностранных дел Австрии не так уж плохо, особенно если с тобой танцует Президент, в общем-то, твоей страны. Почему-то Кристине казалось, что от Грешнева это награда за её поведение во время ужина. Очень возможно и это «возможно» ей нравилось.

Эх, не лёд трещит, не комар пищит,
Это кум до кумы судака тащит.
Ох ох-ох-ох
Ой, кумушка, да ты, голубушка,
Свари куму судака, чтобы юшка была.
Ох ох-ох-ох
Ой, юшечка да с петрушечкой,
Поцелуй ты меня, кума-душечка
Ох, поцелуй, поцелуй, кума-душечка.
Э-эх!

Песня закончилась изящным форшлагом Голицына, и все зааплодировали.

– Прекрасно! – почти восторженно сказал Ричмонд. – Прекрасно, господин Президент. Вряд ли можно закончить вечер на более высокой ноте. Благодарю и вас, господин Голицын. Вы, как всегда, были великолепны. Спасибо, что согласились на эту небольшую шараду.

Голицын поклонился публике. Грешнев подошёл к музыканту и крепко, по-отечески обнял его.

– Ваш кортеж ждёт, господин Президент, – вежливо обратилась к Грешневу Лаура Финчер. Она заметно потеплела во время песни, но не от самой песни, а от игры Голицына. Похоже, она чувствовала к нему нечто, похожее на привязанность к своему кумиру. Как бы сказали тинэйджеры, он был её краш. Это было видно и на концерте. Кристина никогда не уставала поражаться, как причудлива ноосфера в своём выборе.

Гости стали расходиться. Ричмонд, как заправский хозяин, всем вежливо кивал, мужчин, будто добрых друзей, хлопал по плечам, женщинам очарованно целовал руки, словно забывая о некоторых особенностях гендерной политики Штатов. Грешнева он вызвался проводить лично.

Внизу, на улице, они сразу оказались в кольце журналистов со вспышками фотокамер и хором почти умоляющих голосов, большей частью с вопросами о той или иной проблеме. Ричмонд и Грешнев по очереди отвечали какими-то общими вежливыми словами. Во время одного из таких ответов произошло сразу несколько событий, которые привлекли внимание Кристины. Ричмонд, что шёл слева от Грешнева, остановился, чтобы поднести к уху неожиданно зазвонивший телефон, который передала ему Лаура Финчер. Мужчина коротко хмыкнул, пустив короткое междометие, очевидно, звонившему, и сразу же закончил разговор. Его взгляд теперь был устремлён на Трэверса. Финансист же послал Ричмонду ответный взгляд, очень тяжёлый и сухой. А к Грешневу спешно подошёл его пресс-секретарь и что-то быстро сказал Президенту Великоруссии на ухо. Лицо Грешнева в ответ на эти слова приняло очень жёсткое выражение, а в глазах загорелся мрачноватый огонёк. Кристина стояла ближе к Грешневу и кое-что расслышала…

– Когда это случилось? – спросил Грешнев. – Есть ли жертвы?

Пресс-секретарь что-то нервно и торопливо пытался объяснить президенту.

– Нет, – твёрдо сказал Грешнев, жестом руки останавливая пресс-секретаря. – Это именно то, чего все ждут, а сейчас неподходящее время для опасений. Необходимо, по крайней мере, проявить участие.

Кристина нахмурила брови. Произошло что-то ещё, чего она не знала, и что-то очень нехорошее. Рисунок ноосферы вокруг вновь изменился. Она умела это чувствовать.

А буквально через секунду Кристина узнала – в парламенте Великоруссии взорвалась бомба.

* * *

Штильхарт был очень рад, наконец, пересечь реку и вернуться к футуристическим чёрно-белым стеклянным зданиям Гомелум-Сити, подальше от грязных и мрачных символов болезненной опухоли бедности под названием Восточный район. Удивительно, но сейчас он чувствовал, что здесь, среди финансового великолепия Гомелума, творится исключительно подлость, коварство и обман, словно бы Гомелум-Сити был соткан из них. Ему вдруг показалось, что те серые угрюмые люди, живущие от зарплаты до зарплаты и без надежды на завтрашний день, почему-то честнее этих лощённых финансовых щеголей, заработавших свои капиталы исключительно благодаря умелому лавированию между воевавшими сторонами.

Дипломатический квартал Гомелума, куда они приехали с Клинцевичем, располагался в живописной парковой зоне, чем-то напоминавшей Флориану район Nation в его родной Женеве – сосредоточие международной жизни планеты. Штильхарт не был уверен, но, скорее всего, местные архитекторы пытались повторить нечто похожее. Требование властей Сожской республики было, чтобы дипломаты жили там, где работали. Каждому дипломату предоставлялся таунхаус, этажность которого зависела от ранга дипломата, некоторым повезло даже иметь небольшой садик. Административно-технический и обслуживающий персонал же проживал в широких бетонных квадратах с окнами, построенных ещё во времена коммунизма, или в здании самих посольств.

Штильхарт и Клинцевич вышли из машины и направились по устланной гравием дорожке вдоль аккуратно-постриженных туй. Ничего из окружающей обстановки не выдавало того, как приключилось с Заутером то, что приключилось. Клинцевич, не говоря ни слова, аккуратно срезал опечатанную дверь таунхауса и, чуть надавив на ручку, открыл её, пропустив временного напарника вперёд. Штильхарт кивнул и на всякий случай снял с предохранителя пистолет.

Всё, что здесь происходит, происходить не должно. В этом было что-то иррациональное, и Штильхарту сейчас очень не хватало мнения Кристины, она бы, несомненно, проанализировала создавшееся положение гораздо лучше. Но Кристина была далеко, а действовать нужно было сейчас. Поэтому он сам осмотрит этот домик. И, может быть, выяснит, во что влип Заутер. С другой стороны, Штильхарт почему-то был уверен, что ему не понравится то, что он выяснит.

В гостях у Заутера Флориан никогда не был, но расположение всего в таунхаусе было стандартным: длинные матовые стёкла от пола до потолка и опен-спейс на первом этаже, где размещалась библиотека-гостиная с мягкими диванами. На втором этаже была спальня, а на третьем – кабинет. Кухни в таунхаусах не имелось, поскольку еду привозили по заказу из ресторана напротив.

– Думаешь, что Заутер встречался здесь со своей красоткой? – спросил Клинцевич. – Поэтому сюда меня притащил?

Флориан пожал плечами.

– Есть лишь три причины для убийства: любовь, деньги, сокрытие преступления, – заметил Штильхарт. – Одну из трёх мы здесь обязательно найдём. Нет места для поисков улик лучше, чем квартира убитого в ином месте человека.

– Прятать улики в собственном доме – это предсказуемо, – сказал Клинцевич. – Их обязательно найдут.

– Наивный убийца всегда недооценивает подлость жертвы, – осклабился Флориан. – Прятать у всех на виду – это действительно подло и неспортивно, но очень практично.

Клинцевич кивнул, ничего не говоря, просто ехидно смотря на ситуативного напарника. Штильхарт, помахивая папкой, обходил дом, пытаясь выцепить глазом какую-то деталь. Несмотря на то, что уже почти семь лет, как работа в полиции стала пройденным этапом его жизни, он не утратил таланта замечать определённые мелкие детали. Он был склонен согласиться с Клинцевичем, что гораздо, ээм… лучше, приглашать девушку сюда, в модерновый таунхаус, чем встречаться в восточном районе, если это просто свидание. А вот если нет… Флориан подошёл к окну и включил наружное освещение, задний двор участка упирался в лес, от окна под землю уходил толстый кабель, который подводил к дому несколько электронных устройств. Находка немедленно поставила Флориана в тупик.

– Занятно, – хмыкнул Штильхарт, почесав затылок.

– Что-то есть? – нашёлся инспектор.

Флориан пожал плечами.

– И да, и нет, – задумчиво сказал молодой человек. – Похоже, Заутер установил тут дополнительную сигнализацию. Вы это знали?

Клинцевич покачал головой.

– Да нет, – воздохнул он. – С этой сигнализацией та ещё история вышла. Постовые, когда прибыли и вскрыли дверь, то на них сразу сирена заорала, и наряд приехал с автоматами. Часа два выяснялись, кто кому Рабинович.

Штильхарт, не до конца понявший шутку, нахмурился.

– Значит, сигнализация работала в момент его смерти? – спросил Флориан.

Клинцевич фыркнул.

– Так, а я о чём? – хрипло бросил он. – Мы потому и решили, что он сам богу душу отдал. Сигнализация-то очень дорогая. Её может отключить только владелец, если система считает хрусталик его глаза. И что самое главное, сигнализацию даже не пытались отключить или взломать. Она работала.

Флориан очень не хотел вспоминать о том, что в мире есть люди способные обмануть и такую сигнализацию. Странная девушка, убийца, проникающий в дом, минуя совершенную сигнализацию. Ему это было безусловно очень хорошо знакомо. Всё указывало на одно.

– Вероятно, Заутер боялся кого-то, – сказал Флориан больше своим мыслям. – Должно быть так. Некто действительно очень пугал его.

Феликс пожал плечами и закурил.

– По-моему, мы тут ничего не найдём, – бросил инспектор. – Нужно общаться с его окружением, узнавать, с кем он общался, были ли конфликты, может, к нему приходил кто-то нетипичный. Я так думаю. Только от меня тут мало проку.

Штильхарт дёрнул щекой. В голосе инспектора чувствовалась типична обида полицейского, которому дают по рукам за то, что лезет куда не положено, где заканчивались его полномочия.

– Вот вы, Клинцевич, судя по возрасту, служите давно, а ведёте себя, как картонный флик из телевизора.

– Кто?! – не понял Клинцевич, набычившись.

– Мы так копов называем, – отозвался Флориан. – Вам тут ничего не кажется любопытным?

Клинцевич насупился, почесав бороду.

– Похоже, он хотел чувствовать себя в безопасности, – нехотя кивнул инспектор.

– Вот именно, – сказал Флориан, открывая окно. – Шторы наглухо закрыл. Окна держал запертыми, вон слой пыли какой между створками. Хотя на улице жара. Свет практически не включал, сигнализацию новую поставил. Спрашивается, почему?

Клинцевич фыркнул.

– Ну да, ясно же, опасался, что его убьют, – сказал он. – И боялся, что обычная защита не остановит убийцу.

Штильхарт кивнул в ответ.

– Так-таки так, – сказал молодой человек. – Поэтому понимал, что никакую информацию, которая нужна убийце, здесь хранить не стоит. Потому что этот убийца найдёт всё, что угодно и проникнет куда угодно. А значит, прятать надо в самом неожиданном месте.

Клинцевич засмеялся.

– Вы так говорите, будто знаете, кто это, – с явным удивлением в голосе произнёс инспектор. – Можете сказать и его быстро арестуют.

Флориан нахмурил брови. Если бы всё было так просто.

– Я догадываюсь, хотя и до конца не уверен, – сказал он. – А чем вы меньше знаете об этом убийце, тем лучше.

– И кто это, по-вашему? «Терминатор?» – с явной издёвкой спросил Клинцевич.

– Охотница, – нехотя ответил Флориан.

Клинцевич округлил глаза и посмотрел на своего ситуативного напарника, как на клинического идиота.

– Охотница?! – ошарашено повторил он. – Элитный отряд убийц? Да бросьте, это же конспирологический бред. Вы мне ещё теорию плоской Земли расскажите. Оказывается, не только у ментов, но и у дипломатов тоже крышу сносит.

Флориан улыбнулся. Когда ему рассказали подобное, он тоже не верил. Но с тех пор он слишком много видел и знал, чтобы не понимать. Хотя до сих пор себя чувствовал, как будто ему сова принесла письмо из Хогвартса.

– Иногда самые безумные теории оказываются правдой, – вслух заметил Штильхарт. – Уж поверьте, что я знаю, о чём говорю, просто не всем это нужно сообщать, такая у нас работа. Однако же сейчас не важно кто, важно зачем.

– Как скажете, – бросил инспектор. Похоже, он удостоверился, что имеет дело с сумасшедшим, и решил не спорить. Штильхарт, в общем-то, не возражал.

Отойдя от окна, Флориан внезапно схватил высокий светильники и поставил его в центре комнаты, затем воткнул вилку в розетку и нажал на переключатель.

Лампа оказалась очень яркой и белым светом освещала книжные полки за креслом вдоль стены. Флориан стал проверять том за томом. Книги о путешествиях, Киссинджер, Насим Талеб, Джон Миршаймер…

– Ваши коллеги уже здесь всё перетрясли, – напомнил Клинцевич. – Если бы было что-то необычное, они бы сказали.

– Конечно, – бросил Штильхарт. – Они никогда ничего не упускают. Почти. Иначе мы бы знали, что делал Заутер.

Между массивными фолиантами по международным отношениям и дипломатии стояла небольшая ваза. Ничего особенного, просто богемский хрусталь – символ достатка социализма. В вазе белые розы, ещё не осыпавшиеся. Но было что-то странное в этой композиции.

Флориан осторожно вытащил вазу и поставил её на пол. Стал осматривать розы, осторожно их поворачивая. Возле одного из бутонов была приделана карточка.

Клинцевич подошёл ближе.

– Что это? – спросил он.

Штильхарт пожевал губу.

– Думаю, то, что мы ищем, – сказал он. – Визитка ресторана «Старая башня», а теперь перевернём и видим. Спайсер, дата и время.

– То есть? – не понял Клинцевич.

– То и есть, – ответил Флориан. – У Заутера была там назначена встреча и не с кем-нибудь, а с той девушкой, которой он цветы отправлял.

Клинцевич недоумевающе насупился.

– Я запутался, – признался инспектор. – Это что, ему Спайсер цветы посылал?

Флориан улыбнулся. Жаль, Крис его не видит.

– Элементарно, инспектор, – заметил он. – У них была встреча, но втроём.

Клинцевич по-прежнему недоумевал.

– С чего вы это взяли?

– Опять-таки элементарно, – сказал Штильхарт. – Белые розы. Заутер отправлял своей подруге красные розы, а в ответ она присылала ему белые. Они так обменивались информацией. Вот она и прислала ему карточку ресторана, где должна была состояться их встреча со Спайсером.

– Ну и дела! – присвистнул Клинцевич. – Так что же, она их…?

– Возможно, – сказал Штильхарт. – Но это плохой вариант, потому что тогда мы ничего не найдём. В любом случае надо прокатиться в этот ресторан.

Они так и сделали. В квартире больше смотреть было нечего. Заутер не стал бы ничего здесь держать, даже если бы не боялся за свою жизнь, а он боялся. Штильхарт хорошо представил картину. Эта таинственная девушка организовала ему встречу с американским дипломатом, и вместе они обсуждали нечто такое, за что дипломатов потом убили. Скорее всего, или американец, или швейцарец должны были обменяться какими-то документами или передать их девушке. Или девушка им должна была их передать. Любая комбинация из сотен вариантов и надо было выбрать один. Та ещё задачка.

Заведение, кстати, было на уровне. Обстановка в стиле трактира. Длинные деревянные столики и весьма тусклое освещение. Скорее всего, здесь вечерами набиваются разноязыкие туристы и коммерсанты, а поэтому, запомнить, конечно, кого-то здесь…

– Раньше ресторан, принадлежал одной местной бригаде, – рассказывал Клинцевич. – Им прикрывали всякую дрянь наподобие нелегальной поставки оружия, но после того, как территория стала мандатной, бригада разбежалась, а один, самый предприимчивый, подгрёб под себя весь бизнес. Его Джаба называют. Может, слыхали?

Флориан понимающе кивнул. Ничего удивительного здесь не было. Половина успешного бизнеса Сожской республики была построена мелкими дельцами, имевшими ранее проблемы с законом, но достаточно изворотливыми и хитрыми, чтобы угождать местным властям. Краеугольным камнем бизнеса в Гомелуме была контрабанда, причём всего, от сигарет до оружия сторонам конфликта. Международные чиновники на это дело смотрели сквозь пальцы, вступая только тогда, когда дело доходило до откровенной войны между дельцами, чтобы сохранить нужный им баланс.

Лишь только они переступили порог, как к ним подскочила девушка-хостес, которая в своём коротком бежевом платье и туфлях на высоких шпильках сильно диссонировала с антуражем и официантами в косоворотках и длинных кожаных передниках.

– Хотите меню? – пропела девушка ангельским голосом и уткнулась взглядом в милицейское удостоверение Клинцевича.

– Деточка, – сказал он приторным голосом. – Хозяина позови.

Девушку сдуло как ветром. Уж кого-кого, а полицию тут боялись, что огня. Впрочем, явно не тот развалистый мужчина в широком костюме свободного покроя, который, хромая на левую ногу, двигался к ним навстречу с трясущейся хостес. Он шепнул ей что-то на ухо и подошёл к гостям.

– Флориан Штильхарт! – воскликнул он, не обращая внимания на Клинцевича. – Самый обаятельный дипломат в этом дремучем городе. Его верный SIG Sauer Р230 – почти как Вальтер PPK Джеймса Бонда. Правда, вижу, ты идёшь в ногу со временем. Девушек поменял на парня.

Штильхарт поморщился. Ну что же, когда у великорусского мафиози конфискуешь редкий концепт спортивного Ситроена 1988 года, уводишь девушку и отправляешь его в тюрьму, не стоит рассчитывать на горячий приём.

– Я рад, что ты не утратил чувство юмора, – сказал он, осматривая зал. – И любовь к раритетным вещам.

Джаба осклабился и повернул своё мясистое лицо к Феликсу.

– Слышь, инспектор, – громыхнул он. – Нам с твоим друганом пару словечек перетереть надо, цепляешь?

Штильхарт кивнул и сказал Клинцевичу, что он встретится с ним позже, несмотря на сухие протесты оперативника. Едва лишь оный скрылся с какой-то едкой ухмылкой на лице, Джаба схватил Штильхарта за грудки двумя руками и швырнул на диван в один из уединенных кабинетиков за шторками. Повезло, что диван мягкий.

– Ты хоть знаешь, сколько я гонялся за той тачкой, а, Штильхарт? – пророкотал Джаба. – Ты хоть знаешь, сколько она мне стоила? И тебе хватило наглости после всего явиться ко мне?

Штильхарт криво усмехнулся.

– Не думаю, что тебя это удовлетворит, но я не знал, что этот ресторан твой, – сказал он.

Ответная усмешка была больше похоже на оскал льва.

– Ты прав, не удовлетворит, – сказал он. – Но знаешь, к счастью для тебя, я сегодня в хорошем настоянии. Так что выкладывай, чего тебе нужно, пока моё настроение не испортилось от твоей благостной физиономии.

– Симон Заутер и Дерек Спайсер, – коротко сказал Штильхарт, выравниваясь на диване в приемлемое положение. – Атташе по науке.

Джаба поставил перед диваном стул спинкой к Флориану и воззрился на него свирепым взглядом дикого медведя.

– А, дипломаты, – буркнул он. – И что ты хочешь знать? Мне о них ничего не известно, кроме того, что они умерли!

Штильхарт закусил губу.

– У них была встреча в твоём ресторане, – сказал он. – Отпираться бесполезно. Я нашёл визитку. Что ещё можно делать здесь, как не тайные дела, а раз они тайные, то ты их или прикрывал, или слышал о них.

Джаба громко хмыкнул.

– И что я с этого буду иметь? – спросил он. – Какой мне резон помогать тебе?

Штильхарт вздохнул. Иногда надо расставаться с любимыми вещами. Он достал из кармана ключи от Ситроена.

– Любезность, – сказал Флориан, тряся в воздухе ключами. – Как говорится, легко пришло, легко ушло. К тому же есть люди, которые тоже интересуются делами этих дипломатов, и они не будут задавать вопросы, особенно если это будут… девушки.

Джаба громко захохотал.

– Ох, ты ж, а, – сказал он. – Твоя наглость не проходит и не перестает меня удивлять. Хрен с тобой. Будем считать, что мы квиты и великорусские мафиози умеют прощать обиды. Окажу тебе ответную любезность, – он повернул голову. – Василёк, папочку принеси из своей коморки, ту самую, и для гостя что-нибудь. Салатик, водочку, на своё усмотрение.

– Сей момент, – воскликнул один из официантов.

Через несколько минут этот самый Василёк вернулся с подносом, на котором стоял графин с водкой, сало и несколько ломтиков чёрного хлеба. Под мышкой он держал среднюю по объёму синюю папку, которую отдал хозяину.

– Что ж, месье Штильхарт, полагаю, что вам сие пригодиться, – произнёс Джаба, передавая папку Флориану. – Господин Заутер отдал это мне с напутствием передать нужному человеку. Вероятно, тебе.

Штильхарт насупился. Он был прав в своих подозрениях. Заутер действительно кого-то очень боялся. Боялся из-за того, что нарыл нечто важное, передав это на хранение в умелые руки. У этого-то и гестапо ничего не нашло бы.

– На встрече Заутера и Спайсера была третья, – заметил Флориан. – Девица. Знаешь, кто она?

Джаба покачал головой.

– Понятия не имею, – сказал он. – Но думаю, что не та, на кого думаешь. Иначе мы бы с тобой не разговаривали, верно?

«Ну, в общем-то, верно», – подумал Флориан.

– Описать сможешь?

– Никогда не делал для копов фотороботов, с чего должен теперь начинать? – осклабился Джаба. – Шучу. Их, вон, Василёк обслуживал, он у меня что-то вроде подручного. Василёк, – крикнул он. – Иди ка сюда.

Официант закончил сервировать один из столов и размеренной походкой подошёл к ним.

– Обскажи-ка нам, любезный, за ту девчонку, что с дипломатами сидела, – кивнул ему Джаба.

Официант пожал плечами.

– Так, а что обсказывать, – бросил он. – Я про неё не знаю ничего. Видел только, когда водку мужикам приносил. Но не из этих…

Штильхарт прищурился.

– Что значит не из этих? – поинтересовался молодой человек.

Официант фыркнул.

– Ну, не проститутка, не эскорт, – сказал он.

– Ну, это понятно, – кивнул Штильхарт. – Откуда?

– Так это только догадываться можно, – выдохнул официант. – Но было видно, что она в теме их беседы.

– Внешность можешь описать? – спросил Флориан.

Василёк почесал затылок.

– Хорошенькая, – кивнул официант. – Блондинка, на вид лет 20–25, глаза немного узковатые, голубые. Одета аккуратно. Больше ничего запоминающегося.

Штильхарт пожевал губу. Под описание подходил кто угодно. Подходила под него и Наоми Зибель. Если это она, то интересная картина получалась. Конечно, в том, что молодая блогерша встретилась с атташе по науке, не было ничего странного. Она вполне могла брать у него интервью. Но если она присутствовала на встрече Заутера и Спайсера в этом ресторане, то за этим крылось определённо нечто большее. Было похоже, что она играла роль посредника или курьера. Могло ли быть так, что Наоми Зибель получила здесь информацию и должна была отвезти её в Великоруссию? О взрыве в местном парламенте не трубил только ленивый, а ведь он произошёл во время выступления Наоми. Это всё укладывалось в картину, которую Штильхарт ощущал, но нарисовать не мог. Пока.

Штильхарт повернулся к хозяину ресторана и кинул ему в подставленную руку ключи.

– Машину можешь забрать у посольства, – сказал он. – Думаю, что мы квиты.

Джаба осклабился.

– Люблю деловых людей, – заключил он.

Флориан кивнул, встал из-за стола и направился к выходу.

У дверей он сказал:

– С такими людьми, как ты, Джаба, я думаю, что всегда найду работу.

* * *

Таким переполненным медицинский центр при Администрации президента не был никогда. В приёмной, в коридорах пострадавшие сидели, словно посетители, ожидая, пока им окажут помощь, найдут для них палаты. Попав сюда, Наташа чувствовала себя ещё хуже, чем при взрыве, от которого отделалась лёгким шоком.

Знакомые лица, почерневшие от копоти и боли, некоторые были покрыты ранами. Должно быть, взрыв был очень мощный и явно контролируемый.

Да, за последние годы Великоруссия привыкла к терактам, как и любая другая страна. Терроризм был бичом современной цивилизации. Но такое! Взрыв в парламенте. Чтобы это совершить, мало быть простым религиозным фанатиком. Здесь должна быть многомесячная подготовка и финансовые ресурсы, причём неограниченные. Или… об этом «или» даже думать не хотелось.

Те из оставшиеся в живых депутатов, что не пострадали, собрались в специальном ситуационном центре, который остался со времён пандемии VOC-1. В одном из его углов собрались противники углеродного налога и что-то живо обсуждали друг с другом. Кто бы ни совершил атаку. Одной из целью наверняка назовут срыв голосования. Сторонники налога будут обвинять противников и наоборот.

Пока же обе стороны здесь принимали как специальных гостей. Принимал человек, из тех, которому не отказывают. Он смотрел на собравшихся с большого мерцающего экрана. Когда он включился, разговоры тут же стихли.

– Коллеги, хочу вас поблагодарить, что пришли, – начал Грешнев, его голос немного искажался из-за двигателей самолёта, в котором он, очевидно, летел. Путь из США не близкий. – Пришли несмотря на то, что о совещании было объявлено срочно, и вам необходимо прийти в себя после этой ужасной трагедии. Но я счёл долгом лично встретиться с вами всеми, пусть и в таком специфическом формате, и проинформировать, что ГРУ и остальные соответствующие службы уже начали расследование сего гнуснейшего акта, направленного против безопасности нашей страны и наших граждан. Как вам известно, я уже выступил со специальным обращением по телевизору и пообещал законное и неотвратимое возмездие террористам.

– Какое расследование? – поинтересовался Исаков. – При всём уважении, Анатолий Николаевич, но всё совершенно понятно. За взрывом стоят экологические экстремисты из «Зелёного фронта». Мы уже давно получаем от них угрозы.

Сидевший возле интерактивной карты Великоруссии мужчина в военном мундире тяжело вздохнул.

– Мне кажется, опрометчиво делать выводы, Евсей Александрович, только на основании безликих угроз, – сказал он. – Большинство из них всегда остаются бесперспективными, так говорит история.

Исаков повернулся к говорившему.

– Генерал Артамонов, – бросил он. – Как вы тогда объясните, что взрыв был осуществлён во время выступления Наоми Зибель, одного из главных климатических скептиков? Это является циничной попыткой Запада лишить нас суверенитета в выборе решений.

– Запугивание противников закона – вот основная цель, – подхватил один из депутатов. – Западные политики слишком вложились в так называемый зелёный переход. Они не могут позволить, чтобы держава, подобная нашей, вела суверенную политику.

Артамонов кивнул, сохраняя спокойное выражение на лице.

– В своей работе я предпочитаю меньше всего обращать внимание на стрелки компаса и на популизм, – сказал он. – Я работаю с проверенными фактами.

Наташа исподлобья посмотрела на генерала. «Что-то вы так со мной не нежничали», – пробурчала Покровская, вспоминая своё заключение и допросы Артамонова. Впрочем, не время сейчас вспоминать старые обиды. Это досадное недоразумение давно исправлено.

– Что же касается фройляйн Зайбт, – Артамонов дипломатично улыбнулся девушке. – То, безусловно, ей будет предоставлена необходимая защита.

Исаков испустил весьма драматический вздох и театрально заломил руки.

– Ну, возможно, тогда ГРУ и возьмёт на себя её охрану, – сказал депутат, – и расследование покушения.

Наташа вздрогнула. Поддержка Исакова, не желавшего иметь с ней ничего общего с самых выборов, настораживала. Он ничего никогда не предлагал просто так.

– Вы полагаете, тратить ресурсы ГРУ в такой обстановке – это мудрый шаг? – подала голос Наталья.

Исаков осклабился.

– Удивительно это слышать от вас, Наталья Владимировна, – сказал он довольным тоном. – Ведь приезд Наоми Зибель – это целиком ваша инициатива. Посему же добавлю, что вас же первую и следует допросить.

Тон сказанного давал всем понять, что депутат не сомневается: Наташе есть что скрывать. Определённо, Исаков вёл какую-то свою игру. Понять бы, что это за игра.

– Разумеется, я не против охраны для Наоми, – ответила Наташа. – Однако главным образом нужно установить, кто стоял за взрывом, а не упираться в единственную версию, лежащую на поверхности.

– Если мне будет позволено высказаться, – оборвала Наташу Наоми. – Я, как и госпожа Покровская, не считаю, что моя ситуация требует дополнительных…

Говорить ей не дали. С мерцающего экрана Грешнев посмотрел на неё взглядом любящего дядюшки.

– И всё же несомненно, что для вас существует опасность, – сказал он. – Я согласен с генералом Артамоновым, что не следует сразу обвинять «Зелёный фронт», тем более что досконально не определенно, являлась ли фройляйн Зибель целью террористов, однако ГРУ вполне по силам предоставить ей охрану, учитывая резонанс ситуации.

Артамонов вежливо склонил голову в сторону Президента.

– Я поддерживаю данное решение, – сказал генерал. – У меня есть люди, которые выполнят сие поручение и не доставят лишних неудобств.

– Мне не нужна охрана, – настаивала Наоми.

Грешнев с экрана продолжал улыбаться.

– И всё же я настаиваю, – сказал он. – Прошу вас, сделайте мне одолжение. Я буду спать спокойнее. Вы побудете нашей гостьей, а мы известим ваших родителей, чтобы они не волновались.

Наоми вдруг спала с лица.

– Не надо, – резко сказала она. – У меня нет родителей. Вернее, они есть, но я бы не хотела, чтобы они знали, где я. Я ушла из дома. Теперь я сама по себе.

Присутствующие замерли. Наташа обалдело округлила глаза и воззрилась на девочку.

– Ты же не хочешь мне сказать, что ты бездомная? – строго спросила Покровская.

– Я не бездомная, – гордо ответила Наоми. – Я просто сама по себе. И скажу сразу, что мне так нравится.

– И давно ты так живёшь? – спросила Наташа. – А Ася знала об этом?

Наоми потупилась.

– Давно, – сказала она. – Мои родители, они зомбированы пропагандой. Вот почему я улетела в Калифорнию. Я живу там свободной жизнью. Ася знала, но она сказала, что не стоит об этом говорить. Она боялась, что если узнают правду, то мне не позволят выступить.

Артамонов терпеливо выслушал её слова и, прищурившись, бросил жёсткий взгляд на Наташу.

– Наталья Владимировна…

Покровская постаралась сделать самое невинное лицо, на которое была способна. «Ну Аська… будет у меня с тобой сегодня разговор!»

– Тем более в таком случае мы приставим к фройляйн Зибель охрану, – ответил Артамонов, смягчившись. – И уж поверьте, что теперь она шага не сделает без нашего ведома, пока она на нашей территории, если, конечно, не хочет, чтобы её депортировали.

Наоми вспыхнула. Она захотела сказать, что в таком случае немедленно уедет и вообще… но ничего не сказала, потому что Наташа зажала ей рот рукой.

– В таком случае, – сказала Покровская. – Я сама выберу сотрудников для охраны фройляйн Зибель.

Артамонов лукаво улыбнулся.

– Наталья Владимировна, у нас с вами будет одинаковый выбор, поверьте.

Наоми всё порывалась начать говорить, но Наташа её по-прежнему не пускала. К тому же она так и не придумала достаточно вежливый отказ. Генерал Артамонов словно этого и ждал.

– Не следует пренебрегать опасностью, – сказал он. – Ты ввязалась во взрослую драку, девочка. Где у тебя весьма мало шансов, поэтому мой тебе совет – принять нашу помощь. Тем более в твоей ситуации. Тайну твою мы сохраним, но присматривать будем одним глазом, а может и двумя. Как дело пойдёт. Пережди здесь месяц-другой. А там видно будет.

В результате мешанины в собственной голове, всё, на что Наоми сподобилась – это вежливое «да, если вы так настаиваете».

Артамонов лукаво улыбнулся. Больше не Наоми, а Наташе.

– Я немедленно пошлю своих людей к вам, – пообещал генерал на прощание.

– Благодарю вас, Сергей Евгеньевич. – нехотя кивнула Наташа. Что ей ещё оставалось? Она давно привыкла к тому, что в Великоруссии агенты ГРУ были вроде ангелов-хранителей и упреждали обывателей от разного нехорошего. Она даже признавала, что, в общем-то, они совершают благие дела. Однако же не была уверенна, что Наоми привыкнет к подобному. А уж с её-то образом жизни… Ух, Аська…

Впрочем, в мире всё относительно. Артамонов обещал прислать тех людей, которые Наташе были хорошо знакомы, а эти люди были сходны во взглядах с ней, а не со своим начальством. Ну, уж одна из них, по крайней мере, точно. Это успокаивало.

Артамонов ушёл. Стали расходиться и депутаты. Наташа тоже поспешила к выходу, но её окликнули…

– Наталья Владимировна, задержитесь, – мягко попросил Грешнев.

Теперь они остались втроём: Она, Наоми и Президент. Наташа кивнула девушке, чтобы та подождала её за дверью.

– В последнее время вы кажетесь уж очень возбуждённой – сказал ей Грешнев. – Что-то не так?

Об этом знали немногие, но Грешнев в последнее время часто разговаривал с ней один на один. Спрашивал о состоянии дел, о веяниях в парламенте. Наташе всегда становилось легче от этих разговоров. Она была искренне благодарна Грешневу за то, что он не бросил её родину в момент тяжёлого выбора. Грешнев её ценил за прямоту и честность, которую не мог услышать от других депутатов. Почти ни от кого.

– Я боюсь голосования, – честно призналась Наташа.

– И всё же оно неизбежно, – ответил Грешнев. – Демократия и состоит в сложности правильного выбора.

– Что, если его в данном случае вообще нет? – задалась вопросом Наташа. – Проголосовав за налог, мы отдадим наши ресурсы во власть транснациональных экологических компаний во имя будущего планеты, потеряв суверенитет. Проголосовав против, мы окажемся под пятой транснационального нефтяного лобби, никогда ещё не видела, чтобы депутаты были так взволнованы.

Грешнев отечески улыбнулся ей.

– Нужен третий вариант, верно? – сказал он.

– Если бы мы могли предложить свой глобальный проект, – вздохнула Наташа. – Нужно отложить споры по налогу и предложить миру диалог по развитию природных экосистем для разумной декарбонизации. Это ещё не открытый рынок. Мы можем возглавить его раньше, чем кто-либо другой.

Грешнев на некоторое время погрузился в обычную для себя флегматичную задумчивость.

– Вопрос не в том, можем ли мы предложить, – сказал президент. – А позволят ли нам сделать подобное. В глобальных медиа мы выступаем пугалом ужаса, и представители старого капитала захотят сделать всё, чтобы не пустить наш глобальный проект. Они задушат его в зародыше очередным скандалом.

Наташа вопросительно приподняла бровь.

– Вы про вице-президента Ричмонда? – спросила Наталья.

Грешнев кивнул.

– Не только, – сказал он. – Ричмонд, похоже, больше идеалист, а вот Джефри Трэверс хочет войти в историю как проводник зелёного будущего и подчинить зарождающийся глобальный энергопереход своим целям. Нас они видят в общей упряжке, а не впереди. Поэтому наш собственный проект и обречён на провал. Разве только не появится человек, который сумеет изменить мнение о стране в целом, хотя бы в рамках экологических вопросов. Как случилось с вакциной.

Наташа задумчиво пожевала губами.

– Что вы имеете в виду?

– На днях в Кабо-Кабо состоится глобальный экологический саммит, – пояснил Грешнев. – Он будет длиться месяц. Прибытие во время саммита нового посла привлекло бы значительное внимание к Великоруссии, тем более, если посол – женщина.

Покровская немного смутилась от такой постановки вопроса. Она сделала несколько быстрых вдохов, восстанавливая самоконтроль. Грешнев всегда говорил со скрытым смыслом и заставлял додумывать сказанное. Беседуя с ним, всегда было важно правильно понять намёк.

– Но голосование? – спросила Наташа.

– Его можно и отложить, – заметил Грешнев. – Вы сами сказали, что боитесь его. Возможно, если вам будет сопутствовать успех в Кабо-Кабо, то голосование не понадобится.

Хорошо сказал. Ёмко. Наташа всегда поражалась удивительному качеству Грешнева вычленять из всего массива что-то одно, и это одно оказывалось именно тем важным, от чего зависело всё остальное.

– К тому же, – продолжил Грешнев. – Никто не может знать, действительно ли сегодняшнее покушение было на Наоми Зибель. Что если хотели убить вас? Отдохните от повседневной суеты парламента. Уверен, что на должности посла Великоруссии вы принесёте гораздо больше пользы. Тем более, что агреман на вас уже получен, и мой указ о назначении вас послом будет подписан в ближайшие часы. Поэтому к своим обязанностям вы можете приступить немедленно. Хотя, конечно, решать вам.

«Честно говоря, – подумала Наташа, – предложение звучало как мечта. Смущало только, что обычно все её поездки заканчиваются какой-то несусветной…» – она даже не могла подобрать слово, как назвать всё происходившее с ней, учитывая ещё и то обстоятельство, что она неизменно оказывалась жива и здорова после всего. Но, может, так и должно быть. Кто знает?

– Спасибо, – улыбнулась Наталья. – Теперь выбирать будет значительно легче. Но как же Наоми?

– Вы всё равно ничем не поможете. Генерал Артамонов же обеспечит ей надёжную охрану, – сказал Грешнев. – Пусть фройляйн Зибель побудет нашей гостьей. Если покушались на неё, то мы узнаем об этом и будем готовы действовать. Кто бы это ни был, он проявит себя ещё раз.

«Ну, здорово, – вздохнула Наташа, – теперь Наоми использовали ещё и как приманку. Хоть бы спросили для приличия». Впрочем, Наташа была уверенна, что Наоми побежит с радостью играть роль живца. Она была достаточно энергичной барышней. Да и глупо было отрицать правоту Грешнева. Если целью является Наоми, они обязательно нанесут новый удар, а если целью является она сама, ну что же, если помирать, то, по крайней мере, на золотых пляжах Кабо-Кабо.

Наташа усмехнулась. Самоирония – это хорошо. Самоирония – это работает.

* * *

А далеко-далеко от неё, за океаном, извилистые улицы Нью-Йорка окутывала лёгкая дымка, непрерывно рассеваемая бесконечным потоком транспорта. Яркое солнце уже висело над Гудзоном и заливало Манхеттен тёплым светом, отражаясь от метало-стеклянных конструкций, которые прорезали небо, и казалось, что они, подобно сотням ракет, взревут, оторвутся от земли и вознесутся в бескрайний космос. Тем, кто обитал в этих башнях, совершенно не показалось бы вычурным и излишним сравнение с богами. Оно было даже вполне уместно.

Кристина Леонова в белых шортах и белом жакете сидела, вытянув ноги, согнув левую, на изящном канапе и наблюдала, как играют на солнце пузырьки её утреннего шампанского. Таймс-сквер из её окна в люксе InterContinental New York был словно на ладони, а нежный вкус одноимённого чизкейка и лёгкий огонь биокамина дополняли блаженное удовольствие утра.

Каждый в этой жизни от чего-то зависел. Кристина зависела от завтрака. Завтрак всегда представлял для Кристины особый ритуал, за которым можно было не только насладиться самой трапезой, но и обстоятельно подумать. Ей лучше думалось именно во время завтрака.

Мысли девушки всё время обращались к тому, что она видела вчера. Трэверс определённо не просто ради вежливости её пригласил на этот концерт. Он хотел показать остальным свои возможности. Кристина уже удостоверилась, что финансист рассматривал её как ценный трофей, которым следовало хвастаться и вызывать у конкурентов охотничью зависть. А в том странном тандеме, что у Трэверса, как она поняла, возник с Ричмондом, финансист, очевидно, был младшим партнёром, и, естественно, ему это не нравилось, он хотел доказать, что не просто ровня Ричмонду, но даже и превосходит его. Имея её в своём рукаве, он полагал, что может это сделать. Кристина усмехнулась. Снобизм, особенно характерный для людей, подобных Трэверсу, был отличительной чертой этого времени. Такие люди совершенно осознанно считали, что несметное количество заработанных ими денег позволит им войти в то общество, в которое принимали только по праву рождения, или за исключительные таланты.

Мишель Голицын тоже был вхож в это общество. Поэтому совершенно не случайным являлось то обстоятельство, что Трэверс пытался его патронировать, и здесь имелось соперничество за право на использование Голицына, учитывая находившуюся подле него Лауру Финчер, которая была, бесспорно, человеком Ричмонда. В общем-то, тоже ничего нового. Соблазнение всегда лучше принуждения. Соблазнить порядочного человека крайне легко, достаточно показать ему те возможности для совершенствования мира, которыми он потенциально может обладать. Зло всегда прикрывается добрыми намерениями. Впрочем, все это философия, а вот практика… Голицын им зачем-то был нужен, и вовсе не просто для музыкальной терапии. Грешнев тоже к нему проявил внимание. Правда, больше как к потерянному соотечественнику, но всё же… Анатолий Николаевич всегда умел скрывать свои истинные интересы.

Девушка поставила опустевшую десертную тарелку на край журнального столика, и взгляд непроизвольно упал на разложенные по его поверхности из матового стекла документы. В них не было информации, кроме той, что она и так знала. Ничего существенного. Ничего указывающего на смысловую составляющую того специфического тандема, который она увидела между Трэверсом и Ричмондом и их разговорами. Информация о фондах, лабораториях, финансирование стартапов, проектирование, инвестирование в IT-компании, о комплектующих к различному оборудованию микроэлектроники и даже технической кибернетики. Всем этим занимался Трэверс, поддерживая, по его собственному утверждению, любую инвестицию в будущее. Особенного в этом ничего не было. Человек, подобный Трэверсу, всегда ведёт свой бизнес не просто на большом поле, а по глобусу, в прямом смысле этого слова. Всё это было беготнёй за взбесившимся бантой, как говаривал Оби-Ван Кеноби.

Впрочем, нечто странное всё же имелось, на что следовало обратить внимание. Даже в этих документах. Как исходило из последних финансовых отчетов, Трэверс недавно начал скупать мелкие компании, преимущественно связанные с «зелёными» технологиями, и включать их в состав своего холдинга IBF, что было объяснимо, ведь «зелёный рынок» сильно просел из-за пандемии, и традиционная энергия оказалась эффективнее на короткую дистанцию, чему усиленно подыгрывали нефтяники. В результате огромное количество компаний обанкротилось или они были куплены более крупными конкурентами. Которые, в свою очередь, также закрылись и были включены в холдинг Трэверса. Они были особенно интересны.

Американская «Purity» сделала акцент на доступе к чистой воде. В своё время лидер в этой области, но пандемию не пережила. «Арктический национальный парк» в Великоруссии – товарищество инженеров, архитекторов и нескольких инвесторов, которые разрабатывали группу поселений на крайнем севере, функционирующих исключительно на возобновляемых источниках энергии. Очевидно, вроде того, что Кристина видела на острове Трэверса. Немецкая «RANDY AG» занималась экологичной переработкой мусора и продажей полученных материалов для вторичного использования. Её основатель, молодой бизнесмен из Вюрцбурга Рандольф Киммих, считался одним из самых крутых стартаперов Германии. Кристина не близко, но была с ним знакома. Они пересекались на деловых завтраках в Давосе и Петерштадте.

Теперь все эти компании были в руках Трэверса, и фактически за последний год он почти превратился в «зелёного монополиста». Конкуренцию ему составляли только уж совсем крупные экологические монстры, наподобие тех важных мужчин с острова.

С виду это, конечно, была простейшая арифметика, но такая арифметика никогда не являлась стилем Трэверса. Он привык к масштабности, а здесь купил компании сильно выше их рыночной стоимости. Странное поведение для человека, чей целью всегда была прибыль. Постоянная прибыль. Конечно, всё можно было объяснить финансовым предвидением или даже любовью к экологии. Кристина была уверенна, что верующие в благие намерения Трэверса обязательно бы нашлись. Объяснить было нельзя тот факт, что после продажи этих трёх компаний их руководителей ждал весьма неприятный финал. Они покончили с собой. Все трое. В течение восьми месяцев. Председатель совета директоров и главный управляющий «Purity» Даг Скиллинг повесился на своём загородном ранчо в Техасе, Киммих выпал из окна собственного офиса в Вюрцбурге. Последним совершил суицид генеральный директор «Арктического национального парка» Реутов – он утопился в Баренцевом море. Никакого следствия, естественно, не проводилось. Да и оснований никаких не было. Обычные самоубийства. Без всяких фокусов.

Кристина пригубила из фужера. Лёгкие нотки цветов яблони, мандарина и молотого имбиря приятно холодили горло.

Цель Трэверса была понятна, и, в общем, он её и не скрывал – он хотел стать единственным игроком на этом поле. Особенностью этого круга было то, что тут вообще никто ничего не скрывал, наверное, кроме неё самой. Все же остальные свои мысли и желания выражали предельно чётко. Иногда даже слишком. Поэтому выбранный ею путь совершенно не годился. Слишком уж было всё на поверхности, и совершенно не объясняло, что такого возит Трэверс, что он просит вице-президента США прислать к берегам суверенной страны военный флот. И небезуспешно. Пусть не флот, но один корабль Ричмонд обещал прислать. Борьба с пиратством – дело хорошее, но её не обсуждают вдвоём за ужином. И всё же не факт, что и это не погоня за взбесившимся лошадью. В конце концов, даже теория Сабурова очень хлипкая. Ну и что, что Трэверс перевозит топливо? Ну, прокручивает он деньги через Великоруссию, ну, делает левые документы, что в Директорию топливо идёт не из Великоруссии, а из США. Тоже ничего необычного.

А вот Грешнев, разговаривая с ней, так не считал. Реутов был его другом детства. Ну, как говорится, президенты – тоже люди. Поэтому Грешнев попросил её, Кристину, разобраться деликатнейшим образом в том, как так получилось, что самый перспективный экологический проект Великоруссии оказался в иностранном владении. Такой уже на выставке достижений народного хозяйства не предъявишь. Кроме того, было ещё одно почти схожее обстоятельство с Дагом Скиллингом. Последний был весьма в дружеских отношениях с покойным вице-президентом Бруксом. Скиллинг и его компания разрабатывали проект увеличения количества водоёмов, ведь именно вода более всего поглощает углекислый газ. В Мюнхен, помимо её отчёта по глобальной безопасности, Брукс вёз и этот проект. И говорить было нечего, что реализация чего-то подобного полностью нивелировала бы углеродный налог. Дальнейшее было известно. Брукс взрывается над Италией, Скиллинг вешается. Ну, точнее, наоборот: сначала повешенье, потом взрыв. Но вот в чём фокус, если расследование начал Грешнев, то и Брукс, в принципе, мог. Во всяком случае, для этих двух «зелёных друзей» всё закончилось слишком уж хорошо. Смерть прошлого вице-президента оказалась подарком для обоих с последующими преференциями.

Сзади раздались мужские шаги. К тому, что Трэверс входит без приглашения, словно всё вокруг – его вотчина, она уже привыкла. Она, конечно, могла изобразить оскорблённую гордость, но ей нравилось тешить самолюбие финансиста. Пока. Кристина усмехнулась своей последней мысли: «Эдак вы, милочка, в Охотницу превратитесь».

– Дешёвый трюк, – сообщила она ему.

Трэверс нахохлился, словно индюк.

– Что именно вы имеете в виду? – надменно спросил финансист.

– Посадить тех девочек рядом с пресс-секретарём Грешнева, – кивнула Кристина. – Дёшево и безвкусно. Не думала, что вы настолько тривиальны в достижении своих целей.

– Возможно, мне бы что-то удалось, если бы вы не всё время занимали Грешнева, – улыбнулся Трэверс. – Хотя вы были неподражаемы. Я имею в виду танец.

Он, безусловно, хотел перейти в более высшую лигу – лигу власти. Сколько бы ты не имел денег, это всего лишь цифры, которых тебя может лишить государство, но и власть без денег – это всего лишь бюрократическая должность. А вот власть, подкреплённая деньгами, даёт тебе в руки философский камень управления массами. Этот философский камень и хотел иметь Трэверс.

– Иной танец может повлиять гораздо сильнее примитивного возбуждения, запретного сексуального влечения, – бесстрастно улыбнулась Кристина. – На мой взгляд.

Трэверс улыбнулся одними глазами и сел в кресло. Закинул ногу на ногу. «Интересно, он пришёл соблазнять или выяснять. Скорее всего и то и другое», – решила девушка.

– На что же так повлиял ваш танец? – поинтересовался финансист. – Разве вам он дал что-то?

Кристина пожала плечами. На её лице появилась мина лёгкого удовольствия.

– Кое-что дал, – уклончиво ответила девушка. – Грешнев – сильная личность. Ему не занимать хладнокровия. Он никогда не перегибает палку с ответной реакцией. Я, однако, также считаю, что он человек, который ничего не забывает. Я полагаю, что тем или иным способом он всегда получает то, что нужно ему. Его нужно убедить чем-то реальным, а не красивыми обещаниями и щебетанием юных нимфеток. Я бы вообще не стала иметь дело с контрагентом, предлагающим подобное.

Трэверс развёл руками.

– Такого моё понимания удовольствия, – признался финансист. – В конце концов, если жизнь есть последовательная цепь сделок, то от них надо получать не только выгоду, но и наслаждение.

Кристину мысленно передёрнуло от посыла фразы. Да, до Махатмы Ганди с его воспитанием целомудренности Трэверсу далеко.

– Как бы то ни было, думаю, вам не удастся привлечь Грешнева на свою сторону, – пожала плечами Кристина. – Не всё в этом мире зависит от низменных мужских инстинктов. Есть ещё что-то выше. Грешнев даже не тактик, он фаталист в каком-то смысле. Сродни монаху.

Трэверс лукаво улыбнулся.

– Неужели и ваших способностей не хватит, чтобы убедить его? – довольно спросил он.

– Я не волшебница, – послала ответную улыбку Кристина с выражением явного сожаления на лице. – Я всего лишь даю советы. Следовать им или нет – это уже личное дело каждого. Мой совет вам: не связывайтесь с Великоруссией. Откажитесь от мысли затянуть её в свою орбиту. Грешнев не пойдёт на присоединение к налогу. Слишком уж часто Великоруссию кормили пустыми обещаниями.

– Это не пустые обещания, – горячо заверил Трэверс. – Я продвигаю серьёзные меры для достижения экологической стабильности.

– Без гарантий безопасности для развития участников сделки, – поправила Кристина. – Я просто ставлю себя на место Грешнева. Великоруссия ничего не получит, присоединившись к налогу, и что ещё более важно, Великоруссия ничего не получит от сделки с США. Так учит история.

– В вас говорит великорусский шовинизм, – засмеялся Трэверс. – Всё время забываю, что у вас тамошнее происхождение.

Кристина манерно дёрнула плечом.

– Скорее простая логика, – поправила девушка. – После расширения НАТО Великоруссия имеет право требовать гарантий и будет их требовать. К тому же у Грешнева сейчас не самый лучший момент для проявления либерализма. Его война с Директорией не оставляет места для этого.

– Да, это ужасная трагедия, – согласился Трэверс, сцепив руки перед собой. – После таких новостей особо начинаешь ценить безопасность. Ещё этот взрыв… У вас есть мысли, кто за этим может стоять?

– Полагаю, такие вопросы следует задать профессионалам, – флегматично отозвалась Кристина. – Предпочитаю об этом не думать. Но вы правы, подобные события ещё раз доказывают ценность безопасности для развития человечества.

Кристина солгала. У неё, конечно, были мысли на этот счёт. Она даже просмотрела пару свежих материалов. История была крайне неприятная. Стороны и противники принятия налога обвиняли друг друга, и дело пахло серьёзным политическим противостоянием. Оставалось надеяться, что Наташа это всё сумеет разрулить.

– Жаль, – притворно опечалился Трэверс. – Всё так замечательно шло. Возможно, Великоруссия сумела бы присоединится к налогу демократическим способом, но этот ужасный взрыв спутал все карты. Впрочем, возможно, мне повезёт с загадочной Натальей Покровской больше, чем с Грешневым. Вы же, наверное, в курсе, что она отправлена послом на Кабо-Кабо и будет представлять Великоруссию на климатическом саммите?

Кристине пришлось признать, что здесь он её опередил. Этой информации она ещё не знала. Необычный ход, хотя в духе Грешнева. С одной стороны, он убирает Наташу подальше от критики, с другой стороны, отправляет на саммит абсолютно не ангажированную персону, человека, который неплохо знает хитросплетения политики, и к тому же паталогически честного человека. Решение более чем верное.

– Ах, вот как? – удивилась Кристина. – Я не знала.

Она, конечно, могла изобразить, что ей всё известно, но дала почувствовать Трэверсу себя победителем. В этот раз. Интересно, как он узнал раньше неё? Хотя неправильный вопрос, учитывая его знакомство с Исаковым, более чем тесное.

– Вот видите, я тоже кое-что могу, – хитро улыбнулся Трэверс. – Так что вы о ней скажете?

Кристина приоткрыла рот, собираясь ответить, однако разговор прервал звонок телефона Трэверса. Финансист коротко сказал, что перезвонит через три минуты.

– Ах, к сожалению, мне пора, – сказал он, вставая. – Ни минуты свободного времени. Собственно говоря, я зашёл лично поблагодарить вас и сообщить, что ваша сумма в девятьсот тысяч сегодня будет переведена на ваш счёт. По контракту. Плюс ещё сто пятьдесят тысяч с моего личного счета.

Кристина склонила голову, не меняя позы на диване.

– Работать с вами было весьма приятно, господин Трэверс, – сказала девушка.

Трэверс всплеснул руками.

– Надеюсь, что некоторая разница во взглядах не помешает нашему дальнейшему сотрудничеству, – заявил финансист. – Я могу надеяться, что увижу вас на климатическом саммите?

– Да, – лениво сказала Кристина, смотря мимо Трэверса на книжный шкаф. – Я собираюсь его посетить. Мне недавно прислали приглашение.

Этим Кристина дала понять, что приглашение Трэверса ей не нужно. Впрочем, кажется, он не сильно опечалился. Финансист поклонился и подошёл к девушке и, дождавшись, когда она протянет руку, осторожно пожал кончик ладони.

– Тогда до встречи, Кристина, – сказал он.

Девушка коротко улыбнулась одними губами.

– До встречи, мистер Трэверс.

Финансист ушёл. Кристина осталась одна. Девушка отпила из фужера шампанское. Вопросов было ещё очень много. Но, по крайней мере, она не сворачивала с нужной тропы. Безусловно, Трэверсу была очень нужна Великоруссия. Не случайно он летел на саммит. А раз летел он, значит, полетит и она. Ноосфера всегда подсказывала верно.

* * *

С Клинцевичем они встретились через два часа в городском парке Гомелума, среди зелени и поющих фонтанов. Обычно тут любили прохаживаться молоденькие парочки. Оперативник сидел на скамейке и, сдавливая и без того мятую пачку, нервно курил древние папиросы – ещё один символ советского прошлого. По его виду, Клинцевича явно душило недовольство от постоянных ограничивающих правил. Не повезло человеку. Впрочем, работает он, кажется, на совесть. Поэтому Флориан решил, что некоторое послабление в правилах будет вполне допустимым. По крайней мере, на уровне обсуждения. Ведь, в конце концов же Клинцевич должен наводить порядок в своём городе. А то кто его знает, сначала начали убивать дипломатов, а потом, может и на гражданских перейдут?

– Хорошенькое отношение к местной власти, – сообщил инспектор, поднимаясь со скамейки. – Это что вообще было в ресторане?

Штильхарт осклабился.

– Встретил друга полицейской юности, – усмехнулся он. – Посидели, выпили, вспомнили прошлое.

Феликс непонимающе уставился на Флориана.

– Вы знаете его? – недоверчиво спросил Клинцевич.

– Мы с ним знакомы давно, и нежно, – бросил Штильхарт. – Но я решил оттуда свалить, пока он не передумал играть в благородство и не забрал назад вот это…

Штильхарт помахал в воздухе папкой.

– Это то, о чём я думаю? – немедленно поинтересовался Клинцевич, одной затяжкой скуривая до фильтра сигарету.

Флориан кивнул.

– Заутер понял, что не жилец, – сказал он. – После того, что узнал и спрятал документы в ресторане. Выиграл время.

– Но для чего? – спросил Феликс.

Флориан лишь пожал плечами.

– Трудно сказать, – бросил он. – Всё очень запутанно, и можно наткнуться на то, что никто не ожидает увидеть.

Клинцевич фыркнул.

– Очень понятно объяснили, – сказал он. – Что конкретно вы думаете? Можете поделиться?

Штильхарт кивнул. Вдвоём они шли по широкой гравийной дорожке вдоль тополей.

– Кое-что думаю, – сказал Флориан. – На встрече в ресторане был не только Дерек Спайсер. Ещё там была девушка, правда, её никто не знает в лицо. Но описание они составили. Скорее всего, это Наоми Зибель – политическая активистка. Сегодня она должна была выступать в парламенте Великорусси с речью, но там произошёл взрыв.

– Я кое-что слышал, – задумчиво произнёс Клинцевич. – Полагаете, это связанно? Заложить заряд в парламент Великоруссии – за это немногие возьмутся. Даже во времена сепаратизма на Кавказе такого не было. Не много ли чести для одной активистки?

Штильхарт пожал плечами.

– Возможно, и много, – сказал он. – Однако же Наоми Зибель выступает с резкой критикой так называемого углеродного налога. Заутер уже встречался с ней раньше, по нашим данным. Теперь они встретились со Спайсером, а между тем в США новый Вице-президент, и он, в отличие от предыдущего, погибшего в авиакатастрофе, выступает за налог. Понятна арифметика?

Клинцевич почесал бороду и нахмурился бровями. Очевидно, обдумывая ответ.

– Не круто ли вы берёте? – спросил, наконец, Феликс. – И потом, что же такая за цель, если такие средства затрачены? Неужели только установление какого-то налога?

Штильхарт тряхнул головой.

– Какого-то, – фыркнул он. – Этот налог позволит его лоббистам заработать миллиарды, но не в нём дело. Налог – это не цель. Налог – это средство. Цель – экономический и социальный контроль в глобальном масштабе.

– Ну, понеслась, – буркнул Клинцевич. – Терпеть не могу политику. Сборище великосветских чистоплюев с оттопыренными мизинчиками. Право слово, лучше бы этих дипломатов просто гопники зарезали. Уже бы давно понесли бы наказание. А этих… даже если найдёшь. Отмажутся. Но, чёрт возьми, чем им помешал Заутер? Знаете? Это в той волшебной папке из ресторана?

– Отчасти, – кивнул Флориан. – Здесь есть несколько коносаментов, выданных компанией Solarlight inc. на перевозку контейнеров. Перевозку осуществляла транспортная фирма из Директории.

– Вы видите в этом нечто необычное? – спросил Клинцевич.

– Я уже видел такие коносаменты, – сказал Флориан. – Груз этих судов – несертифицированное ядерное топливо, поставляемое с территории Великоруссии.

Клинцевич сделал удивлённую мину.

– Значит, Заутер, теоретически, мог встречаться со Спайсером, чтобы поделиться этой информацией, – предположил он. – Возможно, и попросить защиты за передачу информации, так думаете?

Штильхарт утвердительно качнул головой.

– Я не исключаю этого, – заметил Флориан. – Особенно, если и Спайсер занимался чем-то подобным.

– По поручению Вице-президента? – уточнил Клинцевич.

Штильхарт достал из кармана футляр с трубкой и стал набивать её табаком более приятного запаха, чем у папирос инспектора.

– Убеждён в этом, – сказал Флориан. – Очевидно, Брукс пытался как-то повлиять на процесс разработки налога, вот и попросил Спайсера собрать информацию.

– Почему Спайсер, мне понятно, – задумчиво проговорил Клинцевич. – Но почему здесь?

Флориан пожевал трубку, вдыхая вишнёвый дым.

– Пока не могу сказать, – произнёс он. – Оба убитых дипломата работали в Гомелуме, а значит, здесь должна быть какая-то географическая привязка. А вы не помните, Феликс, нигде не фигурировала фирма Solarlight inc., хотя бы по касательной?

Клинцевич прищурился, размышляя. Неожиданно его глаза сверкнули воспоминанием.

– Одно дело было, – сказал инспектор. – В гостинице покончил с собой некто Лэндон Циммерман. Финансовый трейдер из Сиэтла. Он работал на Solarlight inc. Правда, уже уволился. Его нашла горничная, убиравшая номер. Всех подробностей я не помню. Приходите ко мне вечером, я постараюсь достать это дело.

– Буду очень признателен, – кивнул Флориан. – Но в номере, наверное, работали эксперты? Надеюсь, вы не оскорбитесь таким прямым вопросом.

Клинцевич усмехнулся.

– Ни в коем случае, – сказал он. – У нас с вами сложились неплохие отношения, так что, думаю, мне от вас скрывать нечего в общем плане. К тому же вы человек знающий, так что поймёте. Обстановка в Республике сложная. Мы работаем в полностью нерегламентированной обстановке. Сами понимаете, какой народ здесь крутиться. Когда мы занимались делом Циммермана, то нас постоянно одёргивали. Руководство настоятельно просило закрыть материал как самоубийство.

– У вас были сомнения? – спросил Флориан.

– Циммерман повесился на бечёвке, – заметил Клинцевич. – На шее была рана, но с одной стороны она казалась глубже, как будто ему сначала разрезали чем-то шею.

– Клинком, – кивнул Флориан. – И что?

Феликс пожал плечами.

– Ничего, – бросил Феликс. – Дело закрыли, признав факт самоубийства. Но вот ещё одна деталь во всей путанице – результаты аутопсии тела Циммермана нашей группе так и не выдали.

– Их забрал департамент «Э»? – уточнил Штильхарт.

Спецслужб как отдельных структур в Сожской республике не существовало. Бывшие офицеры Понтийской республики, те, кто прошёл переаттестацию, вошли в состав департамента по противодействию экстремизму – это был особый отдел с расширенными полномочиями по мандату ООН. Структурное подчинение департаменту МВД Республики было формальным.

– Вот на этот вопрос я бы предпочёл не отвечать, – сказал Феликс. – Вы связанны с этими структурами, поэтому лучше должны понимать конъюнктуру. Если бы мы сидели с вами в соседних кабинетах, то и разговор был бы другой, а так… вы в бридж любите играть, а у нас тут скорее напёрстки или орлянка. Каждый друг друга пасёт. Я говорил, что у нас сложились отношения, но даже при всей моей симпатии, моя откровенность имеет свои пределы. Как бы то ни было, если это убийство, то очень филигранное. До случая с Циммерманом не видел ничего похожего.

Зато Флориан видел. И не раз. Даже очень близко видел. Мог бы и напомнить об убийствах депутата Левицкого, Екатерины Кирсановой и многих других, случившихся ещё при старом режиме и имевших прямое отношение ко всей чертовщине, что происходила сейчас. Впрочем, Штильхарт не стал вновь грузить этого угрюмого инспектора конспирологией и тайными обществами. Ещё чего доброго, и впрямь за сумасшедшего примет. Поэтому, идя по парковой дорожке дальше, они мало по малу перешли на светский разговор.

* * *

Пока лифт возносил Ксению Игоревну Авалову на один из верхних этажей гостиницы «Four seasons», по небу Московска полз жаркий летний закат. День выдался неимоверно душным, и теперь нагретый камень старинных площадей отдавал тепло, превращая всё вокруг в настоящее марево. Многих из великих по-настоящему занимал тот момент времени, когда день сходился с ночью, а ночь – с утром. Ксения была к этому равнодушна. Философские мысли её никогда по-настоящему не интересовали. Они мешали трезво и хладнокровно смотреть на вещи. Хладнокровно смотри на других. Хладнокровно слушай других. Хладнокровно размышляй. Хладнокровно переживай.

А вот сопящий рядом напарник так не считал. Сколько бы не прошло времени с их первой встречи, его эмоциональность и порывистость чувств никуда не улетучились.

– Ты немного перевозбуждён, – констатировала Ксения.

– Да, – последовал легкомысленный ответ. – То есть нет. То есть я просто не понимаю, почему два офицера ГРУ должны охранять какую-то активистку?

Откуда-то снизу послышалось утробное фырканье третьего в этой компании – им оказался больших размеров норвежский лесной кот, которого из-за длинной серо-белой шерсти можно было принять за скорчившегося старичка. Кот ничего не говорил, и было не ясно, о чём он думает. Он только мотал по сторонам огромной ушастой головой.

– Нет, Снорри, я не это имел в виду, – пробурчал молодой человек. – Я действительно не понимаю, почему это поручили нам. Чем так важна эта Наоми Зибель?

Ксения вздохнула. На самом деле она готова была отчасти согласится с напарником. Спустя час после взрыва в парламенте ей позвонил генерал Артамонов и приказал им явиться к нему. На кратком брифинге он весьма в общих чертах рассказал о взрыве и тех крохах информации, которую удалось узнать. После чего сказал, что им необходимо отправляться в гостиницу Four seasons, где проживает возможная жертва покушения – политическая активистка Наоми Зибель. В общем, никаких тебе объяснений и разъяснений. Одни «если» и «возможно».

– Я знаю не больше твоего, – бросила девушка. – Однако если Покровская убеждена, что жертвой покушения является именно Наоми, то, скорее всего, так оно и есть. Ты же мне только недавно жарко утверждал, что хочешь любого дела, разве не так?

Андрей Кирсанов тряхнул головой. Да, говорил, но дело в том, что…

– Я не имел в виду играть роль телохранителя, – возразил он. – Мне надоело, что ничего не происходит и нас никуда не посылают. Где твоя жажда авантюризма?

Авалова бросила взгляд на Снорри и сделала скептическую мину. Глупо его осуждать. Она в его возрасте была ещё более… она не могла подобрать точное слово и остановилась на определении «безбашенная». Кирсанов знает гораздо больше на этот момент, и не такой наивный, какой была она.

– Кирсанов, не будь занудой, – отозвалась девушка в слух. – Если бы был способен мыслить аналитически, чему я тебя пытаюсь всё время научить, ты бы понял, что организовать теракт в парламенте Великоруссии – за это возьмётся или конченный отморозок, или высокоразвитый интеллект с потрясающими способностями и великолепным техническим оснащением. Заметь, что теракт был успешен.

Кирсанов фыркнул.

– Как же успешен? – не понял молодой человек. – Жертва-то осталась жива.

Ксения покачала головой.

– Её убивать не хотели, – сказала она. – Хотели бы убить, заложили бы заряд мощнее. А так – взрыв направленный, мощность маленькая. Погибла только помощница Покровской.

Кирсанов повернул голову к девушке. Ксения ухмыльнулась. Заинтересовался. Вон, глаза загорелись.

– Думаешь, пугали? – спросил он. – Не круто ли, в таком месте?

Ксения испустила притворный вздох и вновь посмотрела на Снорри.

– Наконец-то до него дошло, да? – сказала девушка.

Кот почти что саркастически мяукнул.

– Вот именно, – кивнула Авалова Кирсанову. – Если преступник закладывает заряд, зная, что после этого его будут искать все спецслужбы и полиция Великоруссии, и всё же делает это только для того, чтобы припугнуть юную девушку и спровоцировать конфликт между фракциями. Это значит…

Кирсанов смотрел на неё выжидательным взором. Ксения вздохнула уже не притворно.

– Это значит, что он вообще ничего не боится, – сказала девушка. – Что он обладает чем-то таким, перед чем бессильны полиция и спецслужбы. И мы с тобой таких людей знаем.

Кирсанов задумчиво пожевал губу.

– Ты думаешь…? – он не закончил вопрос. Голос в лифте сообщил, что они на нужном этаже.

– Узнаем зачем, поймём, кто, – коротко сказала Ксения.

Двери лифта открылись. В пути по коридору они уже не разговаривали. Номер был сразу за углом. Ксения легко постучала.

Им открыла девушка лет семнадцати, круглолицая блондинка с розовыми локонами и разноцветным маникюром, который резко контрастировал с формой для учениц дипломатического колледжа. Это была дочь Наташи, Анастасия. Или просто, Ася.

– Привет! – волнующе ярко поздоровалась девушка – Мы вас ждём, проходите, пожалуйста.

Это было сказано для Ксении. Кирсанову достались дружеские объятья и поцелуй в щёку. Поскольку на длинных нудных заседаниях комитета по международным делам Ксения часто присутствовала, Кирсанов, естественно, был рядом, а рядом с Натальей Покровской часто оказывалась дочка, и так мало-помалу они и сдружились. В некотором смысле он даже стал считать её своей сестрой. Они часто гуляли вместе. Ася помогала ему осваиваться в Московске. Кирсанов не знал, знает ли она, что произошло с его родной сестрой, но своей наречённой сестре он был благодарен за её участие. Она была из тех юных девушек, кто не запирался в себе, а быстро находил контакт со всеми сразу. У неё был беззаботный, счастливый и жизнерадостный характер, а ещё тяга ко всему яркому и стремительному. Ася всегда была в центре всех молодёжных новостей, а её блог о буднях и драмах дипломатического колледжа имел огромную популярность.

Апартаменты в гостинице были обставлены изящно и с выдержанным стандартом класса. Удобные мягкие кресла и диван были расставлены по кругу, на стенах висели картины, плазменная панель. Наталья Покровская сидела на диване, закинув ногу на ногу, в своём неизменно цветущем виде. Она всегда была главным ньюсмейкером страны после Анатолия Грешнева. Новость о том, что Покровскую назначают послом в Кабо-Кабо и представителем Президента на климатическом саммите, стала трендом дня, а то и месяца. Даже о взрыве в парламенте уже позабыли. Все обсуждали: что за страна – Кабо-Кабо? Почему там проходит экологический саммит? А к Покровской прикрепили ярлык «Климатическая королева». Её противники и недруги злорадствовали о ссылке, а друзья и сторонники утверждали, что это новый и, несомненно, гениальный виток её карьеры.

Вот уж чего точно не интересовало Кирсанова, так это политические махинации Великоруссии. Ими он был сыт ещё в Директории. Особенно вот теперь, когда его взгляд оказался прикован к той, которая сидела на диване рядом с Натальей.

Он посмотрел на Наоми Зибель не спеша и онемел от её красоты. Ему вдруг захотелось сидеть рядом с ней и просто смотреть на неё. Он только раз испытал такое ощущение рядом с девушкой. Когда уже от одного общения получаешь заряд бесконечного адреналина. Наоми была совершенной с точки зрения Кирсанова.

На самом деле она была сейчас совсем не в лучшем своём виде. Видно было, что Наоми безумно устала, лицо кое-где покрывали порезы и ещё не до конца прошедшие синяки. Но Кирсанов забыл обо всём, когда заглянул в её небесно-голубые глаза. С этими распущенными золотыми волосами Наоми показалась ему валькирией из скандинавской саги. В её глазах можно было увидеть не только ранимость, но и внутреннюю силу, решительность. Волю И снова мысли Кирсанова спутались – он постоянно отвлекался, хоть и моментально решил, что сейчас не лучшее время думать о девушке, как девушке. Возможно, позже.

Очевидно, момент представления он пропустил в своих видениях, потому что Наоми, что-то сказав Аваловой, уже с большим интересом посмотрела на перетаптывающегося за спиной Ксении Кирсанова и сделала шаг в его сторону.

– Андрей Кирсанов, – с каверзой в голосе представила Ася, воспользовавшись моментом. – Он будет твоим рыцарем без страха и упрека.

Кирсанов покраснел с головы до пят, мысленно поджаривая Аську на всех адских сковородках. Он хотел что-то сказать, но фраза застряла в горле, и получился только неуверенный кивок и глупая улыбка. Да уж, едва ли он всю жизнь мечтал быть представленным красивой девушке вот таким вот образом. Но в данном случае выбирать не приходилось.

– Рада познакомиться, – весело и непринуждённо сказала Наоми, протягивая руку, она была настолько изящная, что Кирсанов опасался смять пальцы, пожимая её. – Мне приятно, что Великоруссия ценит моё спокойствие, но должна сразу предупредить, что я считаю ваше присутствие необязательным.

– Уверенна, что у руководства государства были свои причины прислать нас, – отозвалась Авалова, и бровью не поведя. – Заверяю, что наше присутствие будет для вас невидимым, фройляйн.

При слове «невидимым» Ксения выразительно посмотрела на Кирсанова. Молодой человек сделал вид, что не заметил гримасу агентессы. А вот Снорри отмочил штуку почище. Он вышел из-под ног хозяйки, мяукнул и прыгнул на руки Наоми, старательно обнюхав её и чуть не сбив с ног.

– Он тоже будет меня охранять? – спросила девушка с испуганным скептицизмом.

– Наш талисман, – отозвался Кирсанов, радуясь, что вновь обрёл способность говорить. – Его ангельский вид не должен вас смущать. Он поистине свирепый и жестокий боец.

Насчёт ангельского вида это он хватил. Снорри глубоко оскалился Кирсанову.

– Не волнуйся, совет магов не превращал в него кого-то за попытку захвата мира, – заявила Покровская-младшая. – И отпускать шутки в стиле Сейлема Сейберхегена он не умеет.

– Зато очень недурно поёт, – заметил Кирсанов.

– По-моему, он настоящая прелесть, – засмеялась Наоми. – Как его зовут?

– Снорри, – сказала Ксения. – Он прекрасно обученный и натренированный кот-полицейский. Вам повезло, что он участвует в этом деле.

Наташа криво усмехнулась.

– Подтверждаю, – иронично сказала она, наклонившись к Наоми. – Если вы в это поверите, можете верить чему угодно.

Жестом она пригласила гостей сесть. Им подвинули два кресла. Снорри устроился возле ног Аваловой и постоянно вертел головой.

– На самом деле, я рада, что для этого дела прислали вас, – сказала она. – Вас троих, – Покровская улыбнулась Снорри, – Боюсь только, что ваша подопечная не осознаёт всю опасность ситуации.

Наоми вспыхнула.

– Поверьте, со мной не нужно будет нянчиться и просто предоставлять защиту, – девушка несколько театрально откинула голову назад. – Мне нужны ответы на вопросы. Если целью была я, то я имею право знать, кто пытался меня убить. Я считаю, что это для властей Великоруссии так же важно. Может быть тут есть нечто большее…

Предложение Наоми было не лишено смысла, решил Кирсанов. Никто в здравом уме не станет взрывать здание парламента. Зачем? Для самоутверждения? Калиф на час? Абсурд. Поразмыслив, он, конечно, решил, что Покровская и Авалова, безусловно, правы – целью действительно являлась Наоми, но чем она могла помешать и кому? Он будет не он, если не узнает это и не защитит эту смелую и прекрасную девушку от убийц. Кирсанов был молод и часто менял свою точку зрения, иногда даже в течение нескольких минут, что было определённо свойственно для всех молодых людей, особенно на которых произвела впечатление хорошенькая девушка.

Кирсанов чувствовал, что Наоми смотрит только на него, и что её глаза проникали прямо в его сердце, как будто проверяла, может ли он её защитить. Может ли она довериться ему. Поэтому он снова вспыхнул, когда услышал из уст Ксении вежливое:

– Боюсь, наши полномочия ограничиваются лишь вашей охраной, – размеренно проговорила Авалова. – Расследование будут вести другие люди.

– И ты считаешь, что у них больше компетенций? – встрял Кирсанов. – На мой взгляд, мы должны приложить все усилия, чтобы выяснить, кто покушался на Наоми.

Наступило молчание. Покровская так выразительно подняла бровь, что даже Аваловой не пришлось кроить недовольную гримасу.

– Думаю, нам же от этого будет легче, – бросил Кирсанов и зарделся. Сейчас он понял, что сморозил глупость.

Авалова сохраняла спокойствие.

– Нам дали конкретное поручение, – наставительным тоном сказала она. – С конкретными полномочиями. Мы не станем выходить за них.

Как она так может отчитывать его? При всех. Как будто он курсант какой-то. У него тоже опыт имеется и неплохой, между прочим.

– А зачем, по-твоему, нас поставили охранять её? – почти что с гневом в голосе спросил Кирсанов. – Или ты думаешь, что, ликвидировав пару убийц, наниматели не наймут ещё пару? Это не просто выстрел из-за угла и взорвали не газетный киоск. Мы должны найти того, кто за этим стоит.

Ксения внимательно сдвинула брови, и её мягкое лицо стало внезапно весьма суровым. Кирсанов немного охолонулся от такой резкой перемены.

– Мы всегда будем действовать, исходя из обстоятельств, – веско возразила Авалова. – Умерь свою горячность и знай своё место. Вспомни, что ты не в Директории.

Кирсанов потупился и промямлил что-то в оправдание. Хотя понимал, что распеканция его ждёт длительная. Он поводил головой, оценивая последствия сказанного. И Покровская с дочерью и Наоми Зибель дипломатично улыбнулись, делая вид, что перепалка её не очень касается. Старались быть нейтральными, но получалось у них не очень хорошо. Любопытно ведь посмотреть на грызущихся ГРУшников. Не каждый день такое встречаешь.

– Как бы то ни было, я рада вас видеть, – решила взять слово Наоми. – Может быть, ваше присутствие действительно разрешит все загадки. Местные утверждают, что это дело рук экотеррористов, но не думаю, что это так.

– Удалось узнать хоть что-то? – вновь встрял Кирсанов и, опережая очередной гневный взгляд Аваловой, добавил. – Чем больше мы знаем, тем легче нам будет следовать полномочиям.

Он широко улыбнулся и был явно доволен собой.

– Не то, чтобы многое, – отозвалась Наталья. – Официально следствие ведет МВД. Их основная версия, как и сказала Наоми, что за этим стоят экологические террористы, и что их цель дестабилизация власти. При любом подобном инциденте все тычут в их сторону.

– А экологические террористы это кто? – спросил Кирсанов. – Я просто не в курсе.

Наташа пожала плечами.

– На самом деле, никто не знает, – сказала она. – Это больше журналистский штамп. Есть разные группы людей, которые считают, что капитализм, патриархальное общество, промышленная революция и её последующие инновации несут ответственность за разрушение природы. Они разделяют идею биоцентризма. На самом деле, они не так страшны, как кажутся. Их акции скорее мелкая пакость, а не настоящий терроризм.

– А поскольку противники Налога говорят, что это задумка капиталистов… – подхватила Ксения.

– То у нас нет и единой зацепки, – закончила за неё Ася. – Экологи замешаны в акциях протеста по всему миру. Они радикалы. Но я не слышала о том, чтобы они переходили к политическим убийствам. Если они действительно охотятся на Наоми, то мне это непонятно.

Покровская улыбнулась дочери. Из неё когда-нибудь получится отличный дипломат. Наталья встала с дивана.

– Сегодня был трудный день, – заключила она. – Нужно отдохнуть и выспаться. Особенно Наоми. Я покину вас и оставлю Асю здесь за себя.

Ксения кивнула.

– Идёт, – бросила агентесса. – Мы остановимся в соседнем номере. Снорри будет здесь постоянно.

– Прекрасно, – улыбнулась Покровская. – Так и решим.

Пока наступил ритуал прощания. Кирсанов взялся осматривать апартаменты. Хоть здесь ему не мешали. А если бы им мешали, то, что с того. Кто его знает, в какое время соизволит зайти убийца. Кирсанов оборвал свои мысли. Прощания закончились, и к нему своим широким шагом направлялась Ксения. Ну, сейчас начнётся, понял он. Авалова была явно чем-то сильно недовольна. Вернее, кем-то. И Кирсанов даже знал имя этого кого-то.

* * *

Вечером, ближе к пяти, когда солнце уже перестало отражаться в стеклянных домах, Флориан сидел в одной из кофеен на центральной улице и раскуривал трубку. Он действительно был убеждён, что это снова Они. Никто иной не затеял бы подобную игру. Впрочем, информации было пока крайне мало, какие-то обрывки, которые пока не связывались в единую сеть. К тому же, как это было не прискорбно, но Клинцевич был прав. Доказательства и улики в этой истории бесполезны. Слишком высокое положение занимают бенефициары. Поэтому разбираться, возможно, будет нужно вне правового поля.

Лежащий на столе телефон гулко завибрировал. Клинцевич прислал SMS, что ждёт его в баре «недоверие» и что достал документы. Это было похвально. Похвально, что ещё остались честные люди, готовые помогать бескорыстно. Неплохое качество, по нынешним временам.

Флориан расплатился, подмигнув симпатичной официантке, и направился в сторону моста. Ему опять предстоял визит в Восточный район.

Бар «Недоверие» можно было спутать со вдохом в погреб. Снующие мимо люди вообще не обращали на него внимание – как на мусорку. Есть и есть. Такое игнорирование было только в радость завсегдатаем, ведь их никто не тревожил, и они могли спокойно пить, забывая прошлые и нынешние дела, забывая работу. Здесь было много пенсионеров, отставных оперативников, которые без семьи, но всегда рядом с ними сидели те, кто хотел послушать истории или набраться опыта.

Штильхарт спустился по небольшой лестнице, вошёл в тёмный зал, прокуренный, пропахший потом и пролитым алкоголем. Было удивительно тихо для такого местечка. Учёт у них, что ли? Ещё отправляясь сюда, Флориан задумался почему Клинцевич перенёс встречу, ведь он приглашал его в участок. Он тогда решил, что инспектор не хочет светиться лишний раз с документами. Теперь это совсем так не казалось.

Флориан шёл мимо пустых столиков с поднятыми на них стульями. Бар действительно был сейчас закрыт. Чутьё подсказывало, что произошло это внезапно. Штильхарт достал пистолет и оттянул ствол. Лучше быть готовым ко всему. Ему не нравились собственные ощущения и запах атмосферы бара. Запах смерти. Он не спутал бы этот запах ни с каким другим.

Осторожно ступая между столиков, Флориан дошёл до тянувшейся от угла комнаты барной стойки, сзади которой взгляд выхватил приоткрытую дверь и полоску света.

Флориан переступил порог комнаты, и тут же был ослеплён ярким прямым светом. Штильхарт отгородился от луча, торопливо прикрыв дверь, и быстрым движением надел солнцезащитные очки. Видимость в них в тёмном помещении была та ещё, но, что было нужно, Флориан увидел.

Тело Клинцевича покоилось на стуле перед незатейливым столом. Мебель стояла на своих местах, ничего не разбросанно. Подозрительно стерильный порядок.

Флориан подошёл ближе. Протянув руку, он перенаправил источник слепящего луча – старую настольную лампу, в сторону кресла.

На теле инспектора не было никаких видимых ран, кроме пулевого отверстия в височной части головы. Правая рука Клинцевича болталась в воздухе, сжимая пистолет. Флориан приподнял руку и понюхал ствол. Несомненно, из оружия стреляли. Отменная имитация самоубийства, если, конечно, у Клинцевича не случилось нервного помешательства. Флориан его не знал, а у фликов и не такое бывало. Штильхарт покачал головой. Очередная ненужная смерть. Он отодвинул кресло и стал осматривать стол, в надежде, что инспектор оставил ему что-то. Естественно, там ничего не было, кроме старых бухгалтерских квитанций и книги учёта. Предсмертной записки тоже не было. Флориан отошёл от кресла и направил настольную лампу на шею трупа, пытаясь разглядеть знакомый след от иглы. Он нагнулся почти вплотную к шее, благо, с момента смерти прошло ещё немного времени. У самого края шеи, где она переходила в ушное отверстие, Штильхарт нашёл, что искал – маленькую точку от укола. Право слово, если бы не тот танатолог, он бы в жизни не обратил внимания. Неужели это снова Она, но тогда почему Циммермана…

Входная дверь распахнулась. Вошёл поджарый мужчина в форме полиции ООН. В руках он держал пистолет с глушителем. Физиономия у него была явно недружественная.

– Извините… – начал Флориан, и тут же почувствовал резкий удар по голове сзади. Помутнённым зрением он сумел разглядеть второго человека в форме и отключился, рухнув рядом со столом.

Тот человек, что стоял в дверном проёме многозначительно хмыкнул.

– Там всё чисто, – бросил он. – Можно заканчивать.

Второй небрежно кивнул и взял в руки телефонную трубку.

– Алло, милиция, – произнёс он. – Произошло убийство. Бар «Недоверие».

Первый наклонился к Штильхарту и взял его пистолет. Затем взял подушку, положил её на пол и, приставив к ней пистолет, выстрелил. Кивнув своему напарнику, он вложил пистолет в руку Флориана.

– Уходим отсюда, – коротко сказал мужчина, помахивая подушкой.

Второй, не говоря ни слова, последовал за первым, и они оба скрылись в темноте.

* * *

Штильхарт пришёл в себя от резкого гула в ушах. Как он впоследствии выяснил, это были сирены. Память вернулась сразу, особенно когда он увидел снующих возле стола экспертов в защитных костюмах. Кресло было пустым. Очевидно, Клинцевича уже увезли.

Прояснившийся взгляд выцепил ASI, нависающего над ним со взглядом строго директора.

– Да, Штильхарт, вы умеете осложнить себе жизнь, – бросил он. – И всем нам тоже. Вы должны были расследовать смерти дипломатов, а не убивать местного инспектора.

Штильхарт округлил глаза.

– Лихо, – выдохнул он. – Быстро они. И за что же я его убил?

Спрашивать доказательства бесполезно. Они наверняка были безупречны. Очевидно, кто-то услышал их разговор с Клинцевичем или где-то были установлены «клопы». Очевидно, в машине. Чёрт с ним. Все равно уже всё произошло.

– Вы требовали от Клинцевича документы с грифом для служебного пользования из особого архива, – сообщил ASI. – Инспектор отказывался.

Флориан скептически нахмурился.

– Это вам он сказал?

– Ваши остроты не уместны Штильхарт, – жёстко сказал ASI. – По-моему, вы так увлечены поиском фантомов, что вам всё равно, кто умрёт. Вы перестали видеть, кто друг, а кто враг.

Штильхарт фыркнул.

– Я разочарован, – сказал он. – Слишком легко вы повелись на эту инсценировку. Я видел убийц. Они были в форме полиции ООН. Полицейские подрабатывают киллерами по вечерам или просто местным один бизнесмен большой кусок пообещал?

– Домыслы! – воскликнул он. – Вы всегда полагаетесь на домыслы и чутьё. Хорошо ещё, что с вами нет вашей сумасшедшей подружки! Сколько ещё будет тянуться этот шлейф из трупов за вашу карьеру? То, что у вас есть лицензия на убийство, не превращает вас в Джеймса Бонда! Это жизнь и смерти здесь реальные. Семье Клинцевича расскажите про инсценировку. Им станет значительно легче.

Может быть, он и не был киногероем, но пламенная речь ASI была вполне аутентичной.

– Клинцевич действительно хотел передать мне документы, – пытаясь сохранить спокойствие, сказал Штильхарт. – По делу о самоубийстве Лэндона Циммермана. Спайсер был связан с ним и его убили. Циммермана тоже скорее всего убили. Клинцевич должен был привезти доказательства. Его заманили сюда и убили.

– Возможно и так, – кивнул ASI. – Однако в отчёте танатолога ясно сказано, что они умерли ненасильственной смертью. Так что ваша проверка должна была уже закончиться, а вы устроили не пойми что и только благодаря моим связям не сидите в допросной полиции ООН.

Иному заключению танатолога, чем слышал он сам, Штильхарт даже не удивился. В следствие всего происходящего, подобное самое реалистичное развитие событий. Краем глаза Флориан увидел, что его пистолет лежит на столе, с приклеенным к нему порядковым номером. Сумасшедшая подружка говорите…

– Значит, я не задержан? – поинтересовался Флориан.

– Местными властями нет, – сказал ASI. – Но вы отстранены, и вас ожидает служебное расследование по линии ООН. Оно продлится, пока не будут выяснены все обстоятельства.

Штильхарт взглядом окинул комнату. Не меньше пяти полицейских с «узи» на перевес. Двое-трое наверняка на улице. Ладно, плевать, это мишура для дураков.

– Ну, что ж, – покорно сказал он. – Мне здесь всё равно никогда не нравилось.

С этими словами он быстро сунул руку в карман пиджака и кинул в угол комнаты нечто похожее на гранату. Началось светопредставление. Обалдевшие полицейские и собравшиеся сотрудники дипмиссии застыли на мгновение, но этого мгновения Штильхарту хватило. Флориан ринулся к столу и, схватив пистолет, расстрелял запыленные плафоны. Комната вновь погрузилась во тьму. Оценив расстояние, Штильхарт в один прыжок оказался на подоконнике и сиганул в ночь. Ему в след понеслись пули. Присутствующие разобрались, что граната оказалась муляжом.

– Прекратите! – закричал ASI. – Вы без света перестреляете друг друга!

Перехватив поудобнее свои «узи», полицейские метнулись из комнаты вниз по лестнице.

В кармане пиджака дипломата завибрировал телефон. Номер был скрыт. Но было понятно, кто звонит.

– Немедленно вернитесь, Штильхарт, – воскликнул ASI. – Это приказ.

– Проследите, чтобы пенсия для семьи инспектора была приемлемой, – ответили ему. – Он был достойным человеком. А я закончу, что начал.

Связь оборвалась. Биллинг запрашивать бесполезно. Флориан, естественно, уже избавился от телефона. Чтоб его! Не иначе действительно возомнил себя Джеймсом Бондом.

– Он уехал на машине мёртвого инспектора, – нервно бросил ему один из сотрудников департамента внутренней безопасности. – Объявим её…

– Нет, – оборвал сотрудника ASI. – Оставим всё как есть. Надеюсь, Штильхарт знает, что делает.

– В ООН будут вопросы, – возразил сотрудник. – Это их территория.

– Плевал я на ООН и на их вопросы, – отрезал ASI. – Это наш человек. Я ему верю.

Дипломат посмотрел на открытое окно. Да поможет вам Бог, Штильхарт.

* * *

Джаба припарковал свой вновь обретённый Ситроен-актива во дворе своего ресторана. Этих красоток насчитывалось всего две машины и теперь вновь обе были у него. Ещё он избавился от дурацкой папки, которую ему вручил отправившийся в мир иной дипломат. Так что день был, в общем-то, прекрасен. Был бы ещё более прекрасен, если бы Вера, хостес ресторана, не дёрнула его из казино. Что-то у них там на складе продуктов случилось, что требовало его немедленного присутствия. А может юная прелестница просто хочет немного поиграть?

Поэтому он шёл один. Убивать его всё равно никто не станет. В этом городе проблемы с ООНвскими нужны только психу, а развлекаться при охране Джаба не привык.

Он расправил плечи, приспустил галстук и открыл дверь. Хостес сидела в кресле, закинув ногу на ногу в одном белье. Ничего себе заявочки. «Основной инстинкт» заменил любую осторожность и Джаба, закрыв дверь, стянул пиджак и, развернувшись, увидел, что на него смотрит ствол Зиг-Зауэра.

Один псих точно есть, чертыхнулся Джаба.

– А просто сказать «привет», нельзя? – поинтересовался авторитет. – Позвонить, назначить встречу?

Флориан Штильхарт кинул девушке, сидевшей в кресле, платье. И жестом пистолета велел убираться.

– Простите, – пролепетала она. – Я ничего не могла сделать!

– Не бойся, милая, – сказал покровительственно Джаба. – Ты не виновата. С этим психом даже я ничего не могу сделать. Куда уж тебе.

Хостес испуганно затрясла головой и смылась, натягивая на бегу платье.

– Я уже начинаю привыкать к твоим неуместным визитам, – заметил Джаба.

Флориан и не думал убирать пистолет.

– Заутер оставляет у тебя документы и его убивают, – веско сказал Штильхарт. – Ты отдаёшь документы мне, и убивают местного флика. Что я должен думать, а Джаба?

Авторитет бухнулся в кресло и примирительно поднял руки. Позиция у него была явно не выигрышная. Как стреляет Штильхарт, он знал. И как быстро реагирует.

– Я тут не причём. Сам же сказал, мы квиты! – недовольно бросил он. – Слово честного бродяги! Ты мне тачку, я тебе документы. Ты лучше у своих дружков легавых спроси. Они сегодня весь мой ресторан перешманали. Так что, я тоже тебе предъявить могу.

– Что за легавые?

– Без понятия, – сказал Джаба. – Около часа назад заявились двое. Меня, по фарту, тут не было. Из полиции ООН они были. Больше ничего не знаю. С ними хостес калякала. Как раз по твою душу приходили. Что, Штильхарт, оказался вне закона?

– Вроде того.

Джаба обнажил зубы в довольной ухмылке. Есть она, справедливость-то.

– Ну, жизнь она такая, биджо, – удовлетворённо сказал он. – Штука полосатая. Сегодня ты законник, а завтра, глядишь, бродяга. Поэтому ты лучше не быкуй, а скажи, что надо. Может я тебе и помогу, по дружбе.

Флориан несколько секунд пожевал губу и опустил пистолет. Джаба тихо выдохнул.

– Нужен крепкий паспорт и несколько чистых кредиток, – буднично сказал Штильхарт, будто речь шла о погоде. – Сделаешь?

Джаба громко фыркнул.

– Я бы лучше дал щедрую награду тому, кто отправит тебя к праотцам, – бросил он. – Но знаешь, твоих ООНовских дружков я люблю ещё меньше, чем тебя. Так что считай, договорились. Только не совался бы ты в это дело, Штильхарт, за этим стоят крутые ребята. Они не такие вегетарианцы, как я.

– Благодарю за беспокойство. Я учту, – сказал Штильхарт, садясь в кресло. – Но есть ещё одно. Лэндон Циммерман. Как он связан с делами дипломатов? Знаешь?

Джаба пожал плечами.

– Я много чего знаю, – отозвался он. – Циммерман приторговывал инсайдерской информацией. Он как раз и слил инфу про Solarlight Заутеру, а уж тот амера подтянул. Какие-то тёрки у них были давние. О чём? Без понятия. – Джаба развёл руками.

– Что ещё?

Джаба покачал головой. Наклонился к столику и, налив стопку чачи, моментально осушил её.

– Всё-таки ты хочешь основательно укоротить себе жизнь, – вздохнул Джаба. – В конце концов, тот, кто тебе нужен – это Джефри Трэверс. Думаю, ты знаешь, кто это?

Штильхарт задумчиво сдвинул брови.

– Каким боком он здесь?

Джаба осклабился.

– Не перебивай, – бросил мужчина. – А то моё благородство улетучится. Solarlight это дочерняя структура его корпорации IBF.

– Она принадлежит Трэверсу? – поразился Флориан.

– Я же говорю, не перебивай, – сказал Джаба. – Трэверс в последнее время через эту фирмочку начал скупать мелкие, но очень перспективные стартапы, связанные с экологией. То тут, то там. Ты же знаешь, это сейчас модно.

– Знаю, – кивнул Флориан.

– Всё-то ты знаешь, – сказал Джаба. – Но ты не знаешь, что Циммерман и покупал эти компании от имени Трэверса, а параллельно он продавал об этих сделках информацию, чтобы заработать на стороне.

Флориан усмехнулся.

– Так и хочется подумать, что все убийства совершенны по заказу Трэверса, – хмыкнул он. – Как месть за предательство Циммермана.

Джаба осушил ещё одну стопку.

– Не-е, – сказал он, морщась. – Трэверс на это не пойдёт. Во-первых, он паталогически труслив. А во-вторых, он не любит некомфортные ситуации. Они мешают его прибыли.

– Вот и вопрос, – сказал Флориан. – Что Трэверсу в зелёной энергетике? Штука модная, но ведь нерентабельная.

Джаба понюхал солёный огурец.

– А вот бизнес ты плохо знаешь, – выдохнул он. – Прибыль можно и сымитировать. Раскрутить людей на мякине, а потом вернуться к исходному. Лохов же полно, кричащих о социальном равенстве, кризисе будущего, защите животных. Им можно кинуть мульку, а они заглотят её и принесут тебе в клювике всё что нужно. Затрат меньше, а прибыль больше. И потом, что ты возьмёшь с инвестиций в будущее? Когда оно ещё там наступит? Денежки несёте сегодня, а будущее завтра. Та же пирамида, только в глобальном масштабе. Но вот, что я тебе скажу, Штильхарт. Трэверс где-то перешёл дорогу ребятам из FinCEN и, по моим данным, те собирают на него досье.

– Откуда знаешь? – спросил Флориан.

– Штильхарт, ты меня удивляешь, – улыбнулся Джаба. – Любой добропорядочный бизнесмен должен дружить с FinCEN, если он не хочет однажды оказаться на борту прямого рейса в Гуантанамо. Я дам тебе контакт одного толкового парня оттуда. Он просветит тебя лучше меня. Но сейчас уже поздно и мне нужно время, чтобы всё подготовить, поэтому я советую эту ночь тебе провести у меня в гостях. Думаю, тебе не помешает немного развлечься.

Джаба ударил в ладоши, и в комнату вновь вошла хостес. Мужчина встал с кресла, зашёл Штильхарту за спину и похлопал его по плечу.

– Знаешь, она от тебя без ума с первой встречи, – ухмыльнулся мужчина Флориану в ухо. – Массаж делает, улёт. Так что расслабляйся.

Девушка лучезарно улыбнулась и, подойдя к Флориану, томно взяла его за руку.

Джаба осушил уже третью стопку.

– Ствол мне твой только не нравится, – бросил он, закусывая. – Приметный слишком. Все знают, кто им пользуется. Если выстрелишь, то об этом тут же узнают, верно?

– Есть предложения? – поинтересовался Флориан.

Джаба кивнул и встал с кресла.

– У меня тут завалялась парочка интересных вариантов, – сказал мужчина. Он достал с полки ящик с надписью «Caviar» и поставил перед Флорианом. – Отдаю лучшее, для серьезных клиентов.

Штильхарт осклабился.

– Теперь понятно, почему чёрная икра такая дорогая, – сказал он, кося взгляд на ящик.

– Я люблю выбор, – хохотнул Джаба. – Вот рекомендую. HK USP – калибр 357 SIG. Стреляет при –50 °C и при +73 °C, серийный номер спилен, так что ни числится ни в одной спецслужбе мира, пользуйся где угодно. Глушитель идёт в комплекте.

Штильхарт взял пистолет и, оттянув ствол, щёлкнул спусковым крючком.

– С чего вдруг такое радушие? – ехидно поинтересовался Штильхарт. – С утра морду бил, теперь, ствол даёёшь?

Джаба широко улыбнулся.

– А мы народ гостеприимный, – сказал он. – Добро помним и зла не забываем. Устал я что-то, Штильхарт. Бардака слишком много стало вокруг. Все по беспределу живут, а так быть не должно. Стреляют, режут. Сколько можно? Устойчивости хочется. Без понтов говорю. Пробило сегодня как-то.

– Ну, это бывает, – ухмыльнулся Штильхарт. – Главное, чтобы ощущение не пропадало.

Джаба покрутил перед собой опустевшую стопку, словно бы размышляя, наполнять ли её ещё раз.

– Ты всё-таки коп толковый, реальный, – сухо бросил он. – Может и раскрутишь это дельце. Поговори с тем американцем, которого я тебе дал. Он глубоко в теме. К тому же, знаешь, мне Клинцевич нравился. Он тоже правильный мент был. Так что найди того, кто это сделал и передай ей привет, от Джабы.

Штильхарт, опутанный руками девушки, криво усмехнулся.

– Обещаю.

Позже вечером в комнату Штильхарта был доставлен большой конверт. Он с удовлетворением обнаружил, что в нём есть паспорт гражданина США, билет до Сиэтла и бронь в гостинице Mandarin Oriental. Штильхарт понял, что продолжает игру.

Глава IV. Вкус убийства

– У нас, – сказала Алиса, – когда долго бежишь со всех ног, непременно попадёшь в другое место.

– Какая медлительная страна! – сказала Королева.

Льюис Кэрролл

Кристина наслаждалась одиночеством, расположившись на эргономичном диване в комфортабельном салоне сверхзвукового бизнес-джета Aerion ASX – новинке среди самолётов бизнес-класса. Два флагманских самолёта были подарком саудовскому наследному принцу от владельца компании Aerion. Полгода тому назад, Кристина разработала для него план мирного урегулирования конфликта, разрешение которого весьма подняло авторитет Саудовской Аравии. В качестве награды принц предоставил один из этих своих королевских джетов в безвозмездное пользование по первому требованию.

Настолько безвозмездное, что девушке пришлось подавить желание угнать его и разрешить тайны дел Трэверса радикальным образом, благо, оружия на его борту всё равно не было, ну кроме меча Кристины, разумеется, но об этом он не знал. Никто, исключая хозяйку изящной «Аграсьяды» – обломка меча Жанны из Арка, который обрела Кристина, как и другие воительницы до неё. Кристина продолжала следовать «El creencia», провозглашённой когда-то давно католической королевой Изабеллой, и не сворачивала с этого пути. Она продолжала постигать окружающий мир, который показывала ей Ноосфера, собирала информацию о Враге и о тех, кто когда-либо боролся с ним – о воительницах прошлого. Их истории: от Василисы Колдыревой и Жюли де Мопен до Софьи Широградовой были, словно давно забытое воспоминание, сохранившееся в памяти любителей исторических баек, и не несли никакой практической помощи, но очень вдохновляли на дальнейшее. Воительница не должна искать помощи где-то. Она должна сама быть помощью, говорилось в одной из легенд. Воительница подобна закалённой стали, целеустремлённая и острая, как бритва. Всегда она будет в первых рядах, пылающим пожаром для врагов и прекрасным сияющим огнём для друзей. Она не будет знать покоя и мира, но её будут благословлять за мир, который она приносит другим. Она не найдёт славы или богатства, но лишь утешение в том, что другие найдут убежище в её тени.

Итак, в салоне самолёта она была одна, если не считать экипажа, который был вежлив, обходителен и услужлив.

На ужин Кристине подали весьма нежное «вителло тоннато», ассорти из сыров и фруктов, идеально сочетавшееся с изысканным совиньон-блан Henri Bourgeois Sancerre Blanc Les Baronnes, 2016-го – прекрасная пара к фирменному сансерскому сыру кроттен-де-шавиньоль. Гастрономическую картину дополнили воздушные профитроли.

Ужин был уже кончен к тому моменту, как изящный стреловидный бизнес-джет взял курс на Восток и начал снижение над чёрными водами океана, готовясь к посадке. Над Кабо-Кабо царила ночь.

Весьма возможно, что именно здесь она узнает ответы на свои вопросы, ну хотя бы на часть, подумала Кристина. Только что она закончила читать последние несколько предложений статьи о новом вице-президенте США – его персональное интервью журналу TIME, естественно, признавшим его человеком года. Статья была озаглавлена весьма броско: «Джаспер Ричмонд: Мы нанесём глобальный зелёный удар!» Впрочем, научной экологии материал касался весьма мало. Гораздо больше было про личную жизнь Ричмонда, его детство, юность, первую любовь и так далее. Кстати, именно с любви и началась его борьба за экологию, ну так говорилось в статье.

В юности, которая прошла в Вирджинии, они с любимой девушкой Энди часто приходили в лес и кормили с руки оленёнка – этот лес стал местом их клятвы вечной любви, но однажды, девушка пришла раньше него на их место и обнаружила оленёнка застреленным. Браконьера так и не поймали. Энди стала выступать с одиночными пикетами и протестовать против охоты и убийства животных. Она проводила на улице круглые сутки и ничто не могло её остановить. Она чахла день ото дня, и никто не обращал на неё внимания. Политики, бизнесмены, всем им было плевать на экологию… Энди скончалась от воспаления лёгких. Это стало для Ричмонда сильнейшим ударом, и он решил посвятить свою жизнь защите животных, и чем дальше погружался в эту проблематику, тем больше видел недостатки экологической политики в целом. И он стал заниматься политической экологией, убеждая лидеров государств спасти планету. Он был сиротой и стартовый капитал он сделал после выхода на IPO его фирмы «Solarlight», которую он продал своему другу Джефри Трэверсу. Было вполне логично, как замечалось в статье, что Трэверс полностью разделял идеи своего друга. Профиль в журнале описал Ричмонда как филантропа, который бесплатно жертвовал различным благотворительным организациям, и, хотя ему ещё не исполнилось сорока пяти лет, он был финансовым гением, но не без авантюрной жилки. Ричмонд увлекался воздухоплаванием, альпинизмом и был чемпионом по гонкам на вейкбордах. Молодой, красивый. Идеальная ролевая модель экологичного будущего не только страны, но и мира. Его несомненно прочили в Президенты.

Кристина всего этого бы не сказала, судя по тому, что она видела на вечере в ресторане. Нет, он был, безусловно, красив и умён, однако в нём было какое-то второе дно, которое Кристина пока не могла объяснить. Но объяснение должно было быть.

Она смотрела в иллюминатор, как самолёт медленно выравнивается с землёй, садится и подруливает к месту стоянки. Второй пилот, выйдя в салон, сообщил, что полёт завершён и они достигли места назначения. На вопрос «не нужно ли чего?» Кристина поблагодарила экипаж и попросила передать благодарность Его высочеству за самолёт.

С первых секунд на земле на Кристину немедленно обрушилась ночная жара и нотки тропических ароматов, ощущаемые уже даже когда она спустилась по трапу к уже ожидавшему её зелёному электрическому купе DS E-Tense – эксклюзивный подарок от фирмы Ситроен – машине по-настоящему футуристического дизайна, весьма подходящей к местной фауне.

Девушка любезно поблагодарила представителя транспортной компании за доставку, расписалась в накладной и теперь могла ехать в своё удовольствие. Она никуда не спешила и это обстоятельство было вызвано отнюдь не праздностью. Её миссия здесь началась с самой той минуты, когда она только ступила на эту землю, и теперь все её мысли и ощущения должны быть сосредоточены на происходящем вокруг и окружающем её. Она должна настроиться на пейзаж, на запахи, на звуки, прикоснуться к этому новому миру, столь непохожему на Нью-Йорк.

По меркам африканского континента Кабо-Кабо была успешной страной и, можно сказать, даже процветала, особенно это касалось столицы. Прекрасно сохранившийся колониальный город, выстроенный ещё португальцами, совсем не похожий на грязные, депрессивные и опасные африканские столицы типа Лусаки, Банги, Могадишо или даже некоторых мест Йоханнесбурга. Сантьягу был больше похож на нечто южно-европейское, но со своим колоритом. За пятьсот лет владения островами португальцы полностью перековали местных жителей на свой манер. Внушили им свои повадки и стиль жизни, медлительный и неторопливый. На самом деле Кабо-Кабо был так связан с бывшей метрополией, что периодически в местном политикуме возникали дискуссии о вступлении страны в Евросоюз. Кабо-Кабо давно стремился стать африканским Сингапуром, чему в большей степени способствовало крайне удачное расположение – страна находилась фактически между четырьмя континентами на линии трансатлантического маршрута. К этому прилагались голубой океан и золотые песочные пляжи. Для жителей с большой Африки попасть сюда считалось великой удачей.

Однако, как и многие островные государства, Кабо-Кабо страдало от нехватки пресной воды, поэтому недавно избранное новое правительство объявило своей главной целью постройку сети водоопреснительных станций, питающихся от энергии солнца. Контракт был предложен безальтернативно компании Solarlight inc. ещё несколько месяцев назад в обмен на эксклюзивную монополию по добыче солнечной энергии и полное распоряжение ею в интересах компании. Оппозиция, конечно, была недовольна, подозревая в сделке ущерб экономике страны, которая недополучит в бюджет огромные деньги, но её не слушали. Перспектива доступа к пресной воде была более привлекательной. Наверное, поэтому вдоль чистых улочек Сантьягу то тут, то там, то есть практически везде, на Кристину смотрели прямо-таки агитплакаты корпораций IBF и Solarlight, ну, и портреты Трэверса и Ричмонда, которых очевидно здесь почитали за экологических пророков.

Трэверс кроме опреснения воды занимался здесь ещё и проектами инфраструктурными. Он открыл первый в мире отель класса люкс с интегрированными солнечными панелями. Нечто похожее было пару-тройку лет назад открыто в Дании. Однако там на острове Борнхольм был скорее загородный пансионат. Отель Трэверса же ничем не уступал мировым гостиничным монстрам, полностью соответствуя их классической роскоши. Персонал отеля был набран исключительно из местных, что тоже добавило Трэверсу очки эмпатии, потому что для жителей, преимущественно занятых рыболовством, появление новых рабочих мест было существенно важно.

Итак, её DS E-Tense красиво подъехал по дороге на вершину утёса, где и располагался отель, гигантская футуристичная геометрия которого диссонировала с средиземноморским колоритом колониальной архитектуры. Как только Кристина припарковала автомобиль, она была немедленно встречена портье, длинным и тонким, с рельефным сухим лицом. Портье подхватил её чемоданы и махнул скучавшему парковщику отогнать автомобиль, а сам ввёл гостью в фойе.

Отель бурлил жизнью. Гостей было много. Большинство, должно быть, прибыло на климатический саммит, некоторые прохаживались по галереям, другие шли с бэгами для гольфа или охотничьим чемоданчиками. Судя по количеству дорогих авто и частных самолетов, здесь явно был ещё узкий список гостей.

Девушке было очень любопытно понять больше о деятельности альянса Трэверса и Ричмонда. Её первоначальное инстинктивное недоверие переросло в убеждение, что эти люди были мошенниками. К сожалению, в их последних действиях не было ничего подозрительного. Трэверс всегда тихорился. Кристина провела последние несколько дней, раскапывая всё, что могла найти на Ричмонда. Но не нашла ничего мало-мальски стоящего. До сих пор о жизни Ричмонда было известно очень мало. Ни друзей детства, ни бывших подруг, ни других членов семьи, с которыми можно было бы поговорить. Это, в частности, вызвало подозрения у Кристины. Как кто-то может в одночасье добиться международного успеха и быть такой загадкой? Кристина знала, что славу может купить любой, у кого достаточно денег. Это скорее относилось к Трэверсу. Но с Ричмондом было иначе. Ричмонд завоевал доверие политиков, восхищение публики и создал загадку, с которой могут сравниться немногие. И единственное, что про него было известно, это та романтическая чушь про оленёнка, которая была в журнале. Кристине это не нравилось. Какую бы благостную картину о нём не рисовали, Ричмонд был из тех людей, что никогда не садятся за стол без аппетита, и он не платил за свои долги от жизни, на это должна быть причина.

Сьют-люкс, который предложили Кристине, своими окнами выходил на океан, блестящий от многочисленных ночных огней с берега. Бушующие волны было прекрасно видно сквозь широкие панорамные стёкла. Портье занёс чемоданы и спросил разложить ли вещи. Кристина вежливо отказалась и вручила ему пятьдесят долларов. Портье раболепно отблагодарил гостью и ретировался.

Стянув с себя туфли и бежевый жакет, прикрывающий меч, девушка открепила ножны и, оставшись только в бежевых бермудах и белой майке, повалилась на кровать, запрокинув голову. Её взгляд выцепил на зеркальном потолке отражение – лежащую возле корзины с шампанским и фруктами карточку. Кристина протянула руку и прочла следующее:

Сеньорита де Леон! Сегодня в 23:00 состоится моя неформальная встреча с архигерцегом республики Антониу Коэнтрау и небольшой коктейль. Мы будем весьма рады, коли вы найдёте возможным присоединиться к нам вечером на борту моей яхты!

Бесконечно ваш, Джефри Трэверс.

«Вот видишь, нас не оставляют», – пронеслась у неё в голове фраза булгаковской Маргариты. Кристина улыбнулась сама себе в зеркальном потолке. Она продолжала игру.

Девушка поднялась с кровати и, шлепая босыми ногами, вышла на просторную террасу номера. Откупорила шампанское и налила его в фужер. Что ещё делать на курорте ночью, как не развлекаться? А Блок ещё говорил, что ночью всё останавливается, чтобы продолжиться днём. Счастливые древние дни.

Кристина посмотрела на волны, на яхты и катера, тихо покачивающиеся на волнах у пристани, посмотрела на набережную и людей, гуляющих по ней. Обратила внимание на плакаты Трэверса, развешенные и здесь, рядом с рекламой, анонсами различных концертов и целых панорамных картин, показывающих, как архигерцог Коэнтрау по-отечески показывает местным жителям, как правильно что-то делать: посадить что-то, починить, выловить из моря. Отец нации, не иначе.

Что же, похоже кое-что она упустила в своих размышлениях. Точнее, кое-кого. Уж не Коэнтрау ли этот «африканский друг», которого упоминал в разговоре Ричмонд? Похоже на то. Очевидно, Трэверс и Ричмонд пытаются «наложить лапу» на трансатлантические перевозки, и Коэнтрау получал с этого свою долю. Старо, как мир. Но что ты хотела, девочка? Это Африка. Здесь вожди так жили с незапамятных времён. Где-то алмазы блестели, а здесь за них умирали.

Следующие полчаса Кристина провела в номере, готовясь к визиту. Развесила одежду, включила плазменный телевизор. С экрана её приветствовал Трэверс.

Мужчина стоял в огромной оранжерее, где росли всевозможные редкие экзотические растения. Огромные пальмы обрамляли папоротники, бромелии и причудливые суккуленты. Позади него ревел водопад.

«Меня зовут Джефри Трэверс, и я хотел бы поприветствовать вас в Кабо-Кабо – и в моём эко-отеле», – сказал он в камеру. «Здесь глобальная ответственность, устойчивость и экология идёт рука об руку с тихим созерцанием и пространством для новых идей. И здесь мы превращаем отходы в удобрения, чтобы вырастить новую жизнь, которая, в свою очередь, будет вырабатывать энергию для биофильтров. Добро пожаловать в «зелёное будущее»».

Очевидно, приветствие было стандартным для любого номера. Ничего необычного. Кристина мысленно махнула рукой. Ей надо перестать постоянно размышлять. «Размышления могут изматывать не меньше, чем напряжённый бег», – писал Ремарк. А уж пустые размышления, тем более. Она подождёт Наташу и дальнейшего развития событий. Что-то безусловно готовилось.

Кристина надела блейзер и проверила, хорошо ли спрятан меч под ним. Она решила, что комплект в морском стиле из свободных белых брюк и синего блейзера более подходит для вечера на яхте. Девушка выключила телевизор и вышла из комнаты. Пора было познакомиться с местной элитой.

* * *

Свет фонарей с вечно бурлящей площади проникал сквозь дыры в полуобрушившейся внешней стене здания парламента. Ксения Авалова стояла в двойных дверях зала заседаний, ну или того, что от него осталось. Уличные фонари добирались только до одного угла. Аварийные лампы открывали дальнейшую картину разрушений. Почти все сиденья были засыпаны обломками камней и осколками стекла. Пол погребён под завалами, разбор которых не начинали до конца расследования.

Кирсанова она оставила при Наоми Зибель. Пусть остудится, ему полезно. Ершистый характер молодого человека стал смягчаться, но всё же недостаточно быстро, и сейчас она не хотела, чтобы он приплясывал тут с множеством теорий и вопросов. Сюда она пришла, чтобы подумать и увидеть. Думала и видела она всегда одна. Так проще.

Ксения прошла и стала смотреть. Она умела это делать. В момент, когда она смотрела, она словно бы растворялась в преступлении. Пыталась услышать крики жертв, дыхание преступника. У каждого был свой дар, у Ксении Аваловой – чутьё.

Её беспокоили две вещи. Если Наташа права, и целью являлась Наоми, то почему её надо было взрывать в таком труднодоступном месте? Её можно было ликвидировать в аэропорту, на вокзале, наконец, просто в гостинице. Её ведь никто не охранял до этого момента. Что же касается Наташи, то хоть она и занимается громкими проектами, она никогда не позволяла себе переходить границу, после которой её посчитали бы опасной. Да и что тут опасного? Всего лишь голос, чуть громче остальных, который не согласен с большинством. Здоровая конкуренция для партий власти, показатель всестороннего рассмотрения принимаемых ими законов. Да и после истории с фильмом Школьникова и законом о цифровом распределителе, даже её противники открыто не высказывались против неё. Затаить обиду могли, но, опять-таки, не такую, чтобы взрывать бомбу в парламенте. К тому же все из её оппонентов были здесь во время теракта. Если бы они знали о взрыве, то нашли бы причину не участвовать в этом совещании. С другой стороны, совершенно ясно, что такой взрыв мог устроить только тот, кто имеет сюда доступ, а значит, следует сделать допущение, что это мог быть и депутат.

Что ещё настораживало, так это весьма странное обстоятельство, что эксперты не нашли никаких остатков бомбы, и вообще было не понятно, что именно здесь взорвалось. А взорвалось капитально.

Вертящийся вокруг неё Снорри понюхал воздух и чихнул, видимо от взвеси, царящей здесь.

– Ты совершенно прав, – сказала Ксения. – То ещё местечко.

Должно быть, если бы Снорри знал великорусский, он бы обязательно отметил, что «то ещё местечко» – это любимые локации Ксении. Вне зависимости от обстоятельств. Но Снорри решил не высказываться и, семеня лапами, побежал вперёд, перепрыгивая с обломка на обломок.

Ксения шла за ним более осторожно, всё-таки четыре лапы надёжнее, чем две ноги. Эта часть здания была нестабильна, как объяснили ей местные ремонтники, впустившие её. Ну, точнее не её, а некую Светлану Игоревну Морозову, майора из ГЛАВКа МВД, которая расследует взрыв. Почему расследовать нужно ночью, майор не объяснила.

Встав посреди зала, Ксения достала из кармана 3D очки и, надев их, подключилась с помощью планшета к записи видеокамер. Теперь она могла видеть то, что видели участники. Наташа открывает заседание, затем представляет Наоми. Она начинает выступать с речью… взрыв! Ксения поставила на паузу. Пространство прошлого вокруг неё остановилось. Девушка стала поворачивать голову из стороны в сторону. Вокруг неё забегали цифры и графики. Компьютер высчитывал траекторию взрыва. Результат был установлен через несколько секунд и превзошёл все ожидания.

– Как тебе это понравится, Снорри! – воскликнула Ксения. – Кривые взрыва указывают на эпицентр ударной волны, но это не то место, откуда выступала Наоми.

Кот недоверчиво мявкнул.

– Посмотри в той части, – кивнула Ксения. – Может, что-то найдёшь.

Кот тряхнул головой и прыгнул в груду обломков. Теперь Ксения была точно уверена, что это была лишь угроза, а не настоящее покушение. Но какая цель? Сорвать принятие налога? Ерунда, он и так бы не прошёл. Месть со стороны экологических экстремистов? У них нет таких возможностей. Выходило что-то совсем уж несусветное: кто-то сумел взорвать бомбу в парламенте и при этом без всякого результата.

С другого конца зала раздалось протяжное мяуканье. Снорри что-то нашёл. Ксения подошла ближе. Кот лапами пытался сдвинуть рухнувшую металлическую балку. Авалова кивнула ему и, нагнувшись, приподняла метал и отпихнула в сторону. Кот принялся колотить по полу лапой. Ксения включила фонарь и в его свете увидела, что Снорри указывает на оторванную человеческую руку. Она хорошо изучила списки раненых. Руки и ноги у всех были целы, а это значит, что здесь лежал некто, который не был зафиксирован в протоколе.

Упаковав страшную и одновременно таинственную находку в криминалистический пакет, Авалова покинула здание парламента. Вопросов было чересчур много.

Часть из них она надеялась решить в лаборатории оперативно-технического управления, куда отправилась прямиком после осмотра места взрыва.

* * *

Ничего подобного! Эксперты только подкинули ещё больше неизвестного в уже известном. Серафим Иванович Багиров, начальник ОТУ, был лично вызван из постели, когда его сотрудники исследовали останки неизвестного. У них был такой вид, как будто они увидели марсианина. А видели эти люди много. Ксения ещё больше напряглась.

– Его звали Павел Митрохин, – сообщил Серафим Иванович, пригласивший Ксению в лабораторию. – Майор государственной службы охраны. Судя по всему, это он взорвал бомбу.

– Интригующий поворот событий, – заметила Ксения, приподняв брови. – Однако странно, что он так близко был к месту взрыва бомбы.

Серафим Иванович только тяжело вздохнул.

– Нет, я, должно быть, плохо объяснил, – сказал он. – Он и был бомбой.

– Смертник? – спросила Ксения.

Серафим Иванович покачал головой.

– Я же сказал, он был бомбой, – повторил он. – Живой бомбой.

Мужчина подошёл к цинковому столу и навёл на обрубок руки прибор.

– В его крови обнаружен взрывчатый порошок, – сказал Серафим Иванович. – Порошок, который попал в кровь через его кожу. Проще говоря, его им пометили. Как только порошок смешался с кровью, произошёл взрыв.

Ксения округлила глаза.

– Такой мощности? – шокировано спросила она. – Что же это за вещество?

Серафим Иванович пожал плечами.

– Неизвестно, – сказал он. – Такого вещества нет ни в одной базе данных. Данное вещество не было разработано ни в одной известной лаборатории. Единственно, что о нём можно сказать, оно имеет большую летучесть и при контакте с кислородом делится на микроэлементы, которые начинают выделять энергию большого масштаба.

– И происходит взрыв?

– В общих чертах, да, – ответил Серафим Иванович. – Я буду рекомендовать собрать специальную комиссию по изучению этого вещества. Не знаю, чьё оно, но эта штука потенциально опаснее атомной бомбы.

Ксения внимательно сдвинула брови.

– А что известно о самом Митрохине? – спросила девушка. – На него есть досье?

Ассистент начальника ОТУ стал щёлкать клавишами. Пространство вокруг лаборатории заполнилось голографическими картинками.

– Павел Митрохин, – сказал он. – 38 лет, не женат, детей нет. Родился в Сибири. Воевал на Кавказе и в Сирии. В ГСО служит два года. Награждён орденом мужества.

Ксения пожевала губу. И такой человек взорвал бомбу в парламенте? Впрочем, политических идеалистов всегда много, и предателем можно стать случайно. Но чем ему помешала Наоми Зибель?

– Ещё что-то? – внимательно спросила Ксения.

– По службе характеризуется положительно, – продолжил читать эксперт. – В связях с экстремистскими группировками замечен не был. К рассматриваемому вопросу в момент взрыва тоже не имел никакого касательства.

«Компьютеры, – пробурчала про себя Ксения, – всегда они выдают только сухую информацию и голые факты, неживую. Должна быть причина, по которой Митрохин сделал это».

* * *

Если компьютер не в курсе, то в курсе человек. Ксения вернулась в парламент, предварительно скомандовав Снорри отправляться в гостиницу. За эти годы они научились понимать друг друга. Она надеялась, что и с Кирсановым будет тоже однажды.

Девушка вошла в здание. Офицеров из государственной службы охраны, естественно, допросили поверхностно. Нахождение никого из них не предполагалось в зале заседаний. Она никогда не допрашивала поверхностно, никогда не теряла старых привычек.

Двое ГСОшников стояли возле рамки металлодетектора и оживлённо о чём-то переговаривались. Спортивного вида девушка с большими глазами вызвала у них живой интерес. Что же прекрасно, с этих и начнём.

– Привет, мальчики, – Ксения широко улыбнулась. – Какие планы на вечер?

Офицеры переглянулись. Лейтенанты. Один был тонкий и молоденький, наверное, только из академии. Другой постарше, мускулистый и крепкий.

– А у тебя красотка есть что нам предложить? – осведомился тот, что помладше.

Ксения осклабилась.

– Ага, – хмыкнула девушка и сунула почти что в нос тонкому лейтенанту удостоверение. – Поделиться информацией. А вы чего ждали?

Младший сник, тот, что постарше нахмурился.

– Так нас… это… допрашивали уже, – сообщил он. – Целый день протоколы подписывали.

Ксения не сводила с них улыбку.

– Так я вас допрашивать и не буду, – сказала девушка. – Мне личные сведения нужны об одном вашем товарище – Павле Митрохине.

– Павел Константинович?! – переспросил молодой лейтенант. – Так это ж наш комбат. Мужик, что надо. Из спецуры. С Директорией воевал. Мировой, короче. Он-то каким боком?

Комбат батальона ГСО взрывает зал заседаний в парламенте? Вечер явно перестает быть томным. Ксения продемонстрировала охранникам фото с оторванной рукой. Молоденький лейтенант отшатнулся.

– Это что же, его тоже?

Ксения кивнула.

– Ты что это хочешь сказать, что это наш комбат заряд заложил? – напрягся мускулистый охранник.

Ксения пожала плечами.

– Так это вы скажите, мальчики, – улыбнулась она. – Только не надо статью из википедии мне зачитывать.

Младший охранник помялся на месте.

– Ну, если честно, была одна тема, – сказал он. – У Пал Константиныча пару месяцев назад пассия объявилась. Он-то бобылем всё время ходил. Говорил, что характер у него не для женского терпения. А тут девица, причём из депутатских.

– Откуда сведения? – спросила Ксения.

Младший парень фыркнул.

– Так они здесь миловались, в здании, – сказал он. – Я случайно увидел один раз, когда обход делал. Она помощница депутата какого-то. Вот только не знаю кого.

Ксения нахмурила брови. Опять шерше ля фам. Почему все вопросы в преступлениях упираются в две составляющие: деньги и женщин? Очевидно, в этом есть своя особая логика бытия. Мы постоянно находимся в плену своих страстей, постоянного желания обладания, охотничьей конкуренции с другими людьми. Такое нестерпимое всепоглощающее желание сначала возбуждает наш мозг, а потом отключает его, всегда приводя к печальному концу. «Кто бы говорил, да, Ксения Игоревна», – зазвучал в голове её упрямый внутренний голос.

– Ну, и что в этом странного? – спросила Авалова.

– Да, как будто ничего, – сказал парень, почесав затылок. – Только вот, как с ней он сошёлся, как не свой стал.

– То есть? – не поняла Ксения.

– В политику ударился, – сказал парень. – Законы стал обсуждать, депутатов, хотя раньше никогда такого не было. А тут говорить начал, что мол, непонятно кого охраняем. Что на войне было проще, сразу ясно, где свой, где чужой, а тут одни лицемеры. Генералов костерил на чём свет стоит. Мол, только в кабинетах сидят, пока парни под пулями умирают.

Ксения пожевала губу. Не то, чтобы она была не согласна, что в парламенте одни лицемеры, но всё же слова выглядели слишком штампованно. Что же получается, Митрохина кто-то психологически обработал и заставил взорвать бомбу, чтобы потом всё списали на террориста одиночку? Видимо, да. Хуже всего то, что этот кто-то работает в парламенте. Найти среди всего этого улья одну помощницу…

– А своей пассии он что говорил? – спросила девушка. – Вы же, наверное, обсуждали, нет?

Мускулистый офицер криво ухмыльнулся.

– Да, не без этого, – почти смущённо сказал он. – Тем более девчонка что надо. Волосы роскошные, ноги длинные. Ну точно корабельная сосна.

Ксения вздохнула. Снова-здорово. Сколько бы мужиков она не спрашивала о женщинах, сразу разговор о фигуре, нет бы лицо запомнить, да и описания фигур-то всегда стереотипные. Скучно.

– А что-нибудь кроме анатомических подробностей вы можете сказать? – равнодушно поинтересовалась девушка.

ГСОшник пожал плечами.

– Да я её видел-то всегда мельком, – заметил парень. – Карточку приложит и всё. Разве только пахло от неё всегда по-разному и очень соблазнительно.

– Вот да, верно, – поддакнул «мускулистый». – Всё время ароматы меняла. То пряностями, то фруктами экзотическими. Она как пройдёт, так внутри всё сворачивается. Сознание… такое начинает представлять…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.