Энн Грэнджер
Неугомонное зло

Copyright © 2002 Ann Granger

© Перевод, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2012

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2012

© Издание на русском языке, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2012

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Часть первая

Глава 1

Паб назывался «Приют овчара». Выцветшая вывеска, на которой неизвестный художник изобразил стадо овец и фигуру пастуха в свободной рубахе, монотонно скрипя, раскачивалась взад и вперед. Было в ней некоторое несоответствие: то ли овцы слишком большие, то ли пастух недомерок. Гай Морган улыбнулся. Любуясь незатейливой вывеской, он снял с плеч рюкзак и потянулся с блаженным вздохом. У стены паба уже стояло несколько велосипедов. Он оказался не первым, кто решил заглянуть сюда в полдень.

Гай прошел не так уж много – помешала дурная погода. Ноги словно налились свинцом. От пыли, забившей ноздри, першило в горле и ужасно хотелось пить. А виной всему был тот самый ветер, что раскачивал вывеску на пабе. Обычно в апреле дуют шквалистые ветры, а после сильного ливня нет-нет да и проглянет солнце. Но сегодняшний ветер прилетел с юга. В разных частях Европы его и называют по-разному, но одинаково винят во многих бедах – и в том, что голова болит и что усталость одолевает. Среди пологих котсуолдских холмов такой ветер – чужак. Он зародился в пустыне, а потом будто заблудился и, пролетев над Средиземным морем и Европой, на целые сутки завладел английской глубинкой. Ветер был непредсказуемым и безжалостным, как пираты.

Высоко в небе птицы сражались с южным бродягой, стараясь не сбиться с курса, а тот без устали швырял их во все стороны. С самого раннего утра, едва выйдя в поход, Гай понял, что ветер его донимает: треплет волосы и неприятно дышит жаром в лицо. И вот теперь Гай толкнул дверь паба, радуясь возможности хоть на часок отдохнуть от своего мучителя.

Войдя, он очутился в длинном, на весь нижний этаж, помещении с низким потолком, поддерживаемым массивными дубовыми опорами. Зал разделяла перегородка из оштукатуренных планок. Судя по всему, когда-то здесь было два отдельных помещения. Справа от входа обосновалась компания велосипедистов. Сгрудившись над крошечными столиками, они торопливо пили напитки странного цвета и наскоро закусывали их так называемыми «энергетическими батончиками» из злаков. Гай ничего не имел против велосипедистов, но на таких, вынужденно совместных, привалах предпочитал все же избегать их. Они обгоняли его плотными группами, обреченно сгорбленные над рулями, и, глядя, как они бешено крутят педали, Гай невольно сравнивал их с гончими собаками. Велосипедисты носили обтягивающие велокостюмы из лайкры и тщательно брили ноги. Некоторые нахлобучивали на головы кепки с задранными вверх козырьками. Наверное, им казалось, что они мчатся не по пыльной сельской дороге, а где-нибудь в Пиренеях. Гай понимал, что и велосипедисты тоже не слишком жалуют его. Им он кажется типичным скучным туристом-пешеходом, обутым в прочные ботинки. Он для них – такой же пережиток прошлого, как, скажем, тот пастух-недомерок на вывеске паба. Гай обменялся кивком с ближайшим к нему велосипедистом и направился к стойке.

– Ну, здравствуйте! – дружелюбно обратился к нему владелец паба.

– Здравствуйте, – ответил Гай. – Будьте добры, пиво и меню.

– Да, пожалуйста. – Владелец протянул ему меню, заламинированное в пластик.

Прочитав меню, Гай немного удивился. Для такого тривиального с виду заведения, да еще в глухомани, кухня заявляла о себе как о чересчур изысканной. Даже в дежурное блюдо завтрак пахаря входил сыр бри.

– А простой чеддер у вас есть? – спросил Гай.

– Если хотите, – ответил владелец.

– Здесь не написано.

– А вы внизу посмотрите. – Толстый палец ткнул в страницу, где Гай прочел: «Английские сыры в ассортименте».

– Какие у вас еще есть английские сыры?

– Только чеддер. – Владелец развел руками. – Сейчас ведь только начало сезона.

Гай выбрал «Завтрак пахаря»; владелец громко повторил заказ, подойдя к двери кухни, и вернулся к стойке.

– Любите пешие походы? – поинтересовался он.

– Да. Решил отдохнуть пару дней.

– Один путешествуете?

– В путь мы отправились с коллегой, но тот сошел с дистанции.

– Ясно. – Владелец паба поджал губы. – Куда направляетесь?

– Хочу дойти до Бамфорда, а оттуда вернусь в Лондон поездом.

– А, значит, вы из Лондона? Что ж, возможно, вам и повезет.

Гай не совсем понял, что имеет в виду хозяин питейного заведения.

– Поезда не ходят? – осведомился он.

– Да нет, на поезд-то вы сядете, когда доберетесь до Бамфорда. Только, пока туда придете, пожалуй, малость промокнете.

– Все утро стояла настоящая сушь, – возразил Гай. – Только очень ветрено.

– Погода меняется. В Уэльсе уже накрапывает, а в Девоне угрожают наводнениями. На нас идет атмосферный фронт. Я по телику видел.

– Значит, придется поспешить, только и всего, – ответил Гай, раздраженный явным удовлетворением на лице хозяина паба.

Дверь открылась, и в зал вошли два велосипедиста. Увидев вновь прибывших, владелец паба оставил Гая, заметив, однако, на прощание:

– Вам бы велосипед – как вот у них.

Из комнаты за стойкой, непрерывно жуя, вышла девица с тарелкой и смерила Гая несытым, откровенно оценивающим взглядом:

– Вы, что ли, заказывали «Завтрак пахаря»?

Взяв тарелку, Гай присел за столик в углу, на котором кто-то забыл бульварную газету, и получил возможность одновременно наслаждаться едой, пивом и скандальной хроникой. Не успел он доесть, как на газетную страницу упала тень, и над его головой кто-то засопел. Он вскинул голову.

Видимо, у здешней официантки аденоиды, подумал он. Девица вплотную подошла к его столику и, продолжая смотреть на него тем же оценивающим взглядом, протянула к его тарелке руку с обкусанными ногтями. На среднем пальце правой руки она носила дешевое кольцо. Гай инстинктивно ощетинился: девиц такого типа он знал хорошо.

– Покушали? – осведомилась девица.

– Да, спасибо, – ответил Гай.

Она взяла со стола тарелку, но не ушла на кухню, явно намереваясь побеседовать.

– Любите пешие походы?

Гай с трудом удержался от язвительного ответа: неужели не заметно?

– Да, – сухо ответил он.

Впрочем, для этой девицы намек оказался слишком тонким.

– Один, значит, гуляете?

Гай уже ответил на вопросы владельца паба и не собирался отчитываться еще и перед этой сельской хищницей. Чтобы не поддерживать разговора, он молча кивнул.

– Жалко, – заметила девица. – Наверное, скучно одному. И поговорить не с кем. Вы где сегодня ночуете?

– Еще не знаю, – ответил он, уклоняясь от расставленного капкана.

– В «Гербе Фитцроев» сдаются комнаты, – сообщила она.

– Надеюсь, что к вечеру буду далеко от Нижнего Стоуви.

– Жалко, – повторила девица. – А то я там живу.

Гая спас хозяин заведения, который буквально подбежал к ним со словами:

– Давай, Черил, шевелись! Не приставай к посетителям!

– А он, может, еще чего-нибудь захочет, – не сдавалась Черил и, повернувшись к Гаю, нараспев затараторила: – Яблочный пирог, лимонный пирог, мороженое.

– Мне пора, – отказался он.

– Как хотите, – вздохнула Черил и убежала на кухню.

– Делает стойку на всех, кто носит брюки, – объяснил хозяин и, ссутулившись, заковылял к стойке.

Оглянувшись, Гай обнаружил, что паб внезапно опустел. Он остался единственным посетителем. Предусмотрительные велосипедисты давно пустились в путь. С досадой посмотрев на часы, Гай понял, что засиделся, и, схватив рюкзак, зашагал к двери.

Было похоже, что прогноз владельца паба сбудется. Тянущий душу ветер наконец утих, зато на горизонте показалась темно-серая полоса. Атмосферный фронт двигался на юго-восток. Дальние холмы уже накрыла пелена дождя. Отдохнувший и согревшийся Гай очень надеялся, что ему удастся обогнать ненастье.

Двадцать минут он двигался в хорошем темпе, хотя дорога от паба шла в гору. Внезапно в пыль прямо у его ног упала крупная капля дождя. За несколько минут тучи успели закрыть все небо. Гай снова снял рюкзак, вынул из него карту, водонепроницаемую накидку с капюшоном и огляделся. Он еще не добрался до пригорка, но уже и с этой высоты открывался прекрасный вид. Холмы, словно дорогой ковер, переливались разными оттенками зеленого. Среди зелени под мрачной тенью низко нависших грозовых туч мелькали ярко-желтые пятна. У каменных оград сгрудились грязно-белые овцы и ягнята. Гай стал прикидывать, где можно спрятаться от непогоды. Вдали, примерно в миле-полутора, виднелась ферма – по его прикидкам, далековато. Можно, конечно, вернуться в паб, но уж очень не хотелось видеть понимающую ухмылку владельца паба. Никогда не признавай себя побежденным!

Гай провел пальцем по пунктирной линии на карте, которой была обозначена так называемая Пастушья тропа. Проложенная вдали от современных асфальтовых дорог, которые лентами перевязывали страну во всех направлениях, каменистая Пастушья тропа прямо, как стрела, прорезала местность. Некоторые утверждали, что ее проложили римляне, когда их легионы двигались на север Британии. Ведь римляне, как известно, славились своими дорогами. Достоверно известно одно: с тех самых пор, как начали записывать историю здешнего края, старую дорогу называли Пастушьей тропой. Когда-то здесь кипела жизнь: пастухи гнали скот в города, на бойни; сельские жители ездили на ярмарки и с ярмарок. Впереди себя они гнали отары овец, а сами тащили корзины с яйцами, маслом, мясом и другими продуктами. На вьючных пони доставляли товары на отдаленные фермы и хутора; в город везли тюки с шерстью. Потом производство шерсти пришло в упадок. Ярмарки прекратили свое существование, а на тех, которые остались, уже не продавался скот. Необходимость в пастушьих тропах отпала. Сегодня по старой Пастушьей тропе ходили пешие туристы, такие как Гай Морган, ездили велосипедисты вроде тех, кого он встретил в пабе, и катались любители верховой езды.

Время от времени, к досаде всех трех вышеупомянутых групп, по тропе между холмами с ревом проносились мотоциклы. Иногда Пастушья тропа расширялась футов до десяти, но в основном была узкой – по ней могли пройти рядом лишь два пешехода.

Гай развернул карту. Ветер, чтобы доказать, что он еще не совсем выдохся, подхватил ее и принялся трепать, угрожая вырвать из рук. Гай сел на корточки, расстелил карту на земле и придавил сверху ладонями. На нее тут же упала еще одна капля дождя. Ближайшим к нему населенным пунктом оказалась деревня Нижний Стоуви, но до нее было еще добрых две мили пути, причем не по тропе, а лесом, напрямик. Кроме того, именно в Нижнем Стоуви жила официантка Черил. Скорее всего, во второй половине дня она свободна; Гай совсем не жаждал встречи с ней. Кстати, интересно, как Черил добирается на работу и обратно? Гай смутно припомнил маленький мотороллер сбоку от паба.

Судя по всему, у него оставался единственный выход. За холмом, на вершине которого он стоял, начинался лес Стоуви.

Гай торопливо свернул карту и убрал. Рюкзак надел на плечи, а сверху накинул плащ с капюшоном. Дождь заморосил быстрее; холодные капли злобно обстреливали лицо и голые ноги. На земле, в тех местах, куда падали капли, взметалась пыль. Темные пятна вначале быстро всасывались – пересохшая земля утоляла жажду. Вскоре отдельные капли превратились в лужи, земля – в грязь. Гай зашагал быстрее.

Уже спускаясь по склону холма, он услышал первый раскат грома. Вспомнив детство, Гай начал считать про себя: «Один… два… три… четыре…» Небо прорезала яркая вспышка молнии, и он невольно зажмурился. Судя по счету, гроза в четырех милях. В лицо дохнуло жаром, и Гай подумал: чтоб мне провалиться, должно быть, она ближе!

Гай почти побежал вниз по склону. Он прекрасно помнил, что в грозу нельзя прятаться под деревьями, но надеялся, что под деревьями имеются в виду одиночные деревья где-нибудь в чистом поле. Он же спешил к лесу; там деревьев много, и совсем не обязательно молния ударит именно в то дерево, под которым прячется путник.

Чем ближе к лесу Стоуви, тем более темной, непроходимой чащей он представлялся. Гай невольно ощутил тревогу. С древних времен люди боялись лесов: там обитали эльфы и ведьмы, бандиты и дикие звери. Сейчас совсем другое дело, утешал себя Гай. В наши дни пора забыть о первобытных и средневековых страхах. Нет там никаких эльфов, ведьм и, надо надеяться, грабителей и…

– Надо же! – вдруг ахнул Гай. – Это еще что такое?

В густой траве на опушке, оказывается, притаился какой-то зверь. Заметив человека, зверь вскочил. Вначале Гай решил, что перед ним большая собака, но силуэт оказался совсем не собачьим… Козел? Нет, не то. Скорее всего, небольшой олень – мунтжак. Гай даже засмеялся от облегчения. Мунтжак, которого спугнуло приближение человека, прижал уши и метнулся в лес.

Гай зашагал следом по тропе. Эта часть леса находилась в ведении Комиссии по лесному хозяйству; здесь был устроен сосновый питомник. Старую Пастушью тропу окопали с двух сторон; за канавой и полосой дерна начинались лесопосадки. Гай перешагнул канаву и сразу очутился в полумраке. Он шел среди ровных рядов одинаковых, как солдаты на параде, стволов. Зато здесь было сухо.

Под его ногами мягко пружинил ковер из сосновых иголок. Сильно пахло смолой; он невольно вспомнил церковь в воскресенье – тем более что и тихо было, как в соборе. Здесь хотелось благоговейно затаить дыхание и дожидаться мига откровения. Олень скрылся из вида, его не было слышно. Гай не слышал даже собственных шагов. Только монотонно шелестел дождь в кронах деревьев.

Дорога вилась по лесу, и он бездумно шагал по ней. Тропа была узкая; ее, видимо, протоптали олени, а не люди. Она причудливо изгибалась, как не могла изгибаться ни одна дорога, проложенная римлянами, виляя то влево, то вправо. Тропа и пешеходов заставляла совершать невероятные па, как в каком-нибудь контрдансе. Время от времени до Гая доносился шорох в ветвях, не вызванный дождем. Скорее всего, на деревьях притаились птицы – лесные голуби, дятлы. Птицы, как и он, молчаливо наблюдали, ждали, когда кончится дождь.

Впереди показался просвет. Он зашагал туда из любопытства, просто посмотреть, что там такое. Ему совсем не хотелось выходить на открытое место, под дождь. Вдруг он остановился.

Он стоял на краю крутого оврага, похожего на земляной вал. Внизу, на дне, росли кусты ежевики, крапива, щавель, бутень и чахлые молодые деревца местных пород. Наверное, они проросли из семян, занесенных птицами. А может, попали на дно оврага на шкуре оленей или с экскрементами других животных. Заросли почти скрывали другую сторону оврага, и все же заметно было, что она почти правильной формы, похожа на блюдце. Стоя за сосной, Гай озирал овраг, похожий на природный амфитеатр. Отсюда, сверху, приятно было бы посмотреть какое-нибудь представление. Интересно, какого происхождения этот вал? Он попробовал каблуком соскрести верхний слой почвы, но вскоре оставил бесплодные попытки. Здесь нужны настоящие археологические раскопки. Когда он вернется домой, надо будет сходить в библиотеку. Выяснить, известно ли еще кому-нибудь об этом месте, выдвигались ли какие-нибудь предположения.

Дождь утихал. Как ни хотелось Гаю остаться сухим, любопытство взяло верх. Он начал медленно, осторожно спускаться вниз. Рыхлая земля все время осыпалась под ногами. Древесные корни то и дело ставили ему подножки. Крапива злобно щипала за голые лодыжки. Ежевика царапала незащищенную кожу. Казалось, почва и растения объединились против него и отталкивали незваного гостя.

Видимо, мунтжак тоже спрятался в овраге, но Гай его не видел. Почуяв приближение незнакомца, олень вдруг вырвался из зарослей, запрыгал по противоположному склону и скрылся за деревьями. Хотя Гай и догадывался, что в овраге прячется всего лишь олень, от неожиданности он споткнулся, поскользнулся – и почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он полетел вниз.

Напрасно он старался ухватиться за что-нибудь руками. Ветки больно царапали, но не тормозили падения. Он остановился почти на самом дне. Он лежал ничком, уткнувшись лицом в перегной. По-видимому, на дне оврага никогда не пересыхала лужа или тек ручеек; застойная вода отвратительно пахла болотом. Гай осторожно подвигал руками и ногами, проверяя, нет ли переломов и растяжений. Вроде бы все в порядке. Он вздохнул с облегчением: повезло! Правда, он сильно натер спину рюкзаком, пока катился вниз.

Он встал на ноги и повернулся, собираясь подняться наверх, но заметил, что оползень, образовавшийся при его падении, открыл у самого подножия склона какую-то нору. Гай решил, что для кролика нора слишком велика. Возможно, это лисья нора или даже барсучья. Он опустился на колени, разгреб заросли и вгляделся внутрь. Из норы его обдало застоявшимся зловонием.

– Фу! – проворчал он и уже собирался вылезать, когда его внимание привлек предмет, лежащий у самого входа.

Гай некоторое время рассматривал непонятную вещь. Потом взял ее в руки, тщательно осмотрел, негромко присвистнул и осторожно положил снова на землю. Он сел, с трудом выпутался из накидки, снял рюкзак и долго рылся в нем, ища фонарик. Затем снова лег на живот и, не обращая внимания на жгучую крапиву и царапины, посветил в туннель. Подземный ход тянулся вглубь, между переплетенными корнями, а потом забирал вправо. Луч фонарика высветил у самого входа беспорядочную кучу.

Гай отложил фонарик и, вытянув руку как можно дальше, ухватил какой-то маленький сухой предмет. Лицо его перепачкалось в грязи, но он ничего не замечал. Наконец он вытянул из норы все, до чего сумел дотянуться. По цвету извлеченные им предметы оказались желтоватокоричневыми; видимо, они довольно долго пролежали под землей. Некоторые были сломаны. На одной или двух он заметил следы зубов, впрочем довольно старые. Он нашел человеческие кости.

Убедившись, что он достал все, что мог, Гай достал мобильный телефон и набрал 999. На экране услужливо высветилось: «Нет сигнала сети». Он тихо выругался. Оказывается, в здешнем лесу «мертвая зона»! Термин не совсем удачный, зато по смыслу – в самый раз.

Он порылся в рюкзаке – надо было во что-то завернуть находку. Из бумаги у него оказалась только карта, и он пожертвовал ею. Затем поднялся по склону, выбрался на тропу и почти побежал по лесу. Добравшись до противоположного края, он снова набрал номер. Вторая попытка оказалась успешной.

– Диспетчер слушает! – ответил голос.

– Полицию! – потребовал Гай. Скорая помощь уже ничем не помогла бы тому, чьи кости лежали у него в рюкзаке.

Его соединили с полицией. Он назвал свое имя, домашний адрес, объяснил, что отправился в пеший поход, упал в овраг и нашел в нем человеческие останки, кости.

Другой голос, усталый, с металлическим призвуком и нотками, осведомился, где он находится. Гай сообщил, что он в лесу Стоуви, точнее, на опушке.

– Давайте уточним насчет костей, сэр, – предложил его собеседник. – Вы, значит, упали прямо на них?

– Нет, – возразил Гай. – Я скатился в овраг и задел ветки, закрывавшие вход в нору.

– В нору? – Его собеседник как будто обрадовался. – Значит, скорее всего, вы нашли кости какого-нибудь зверя. Вам так не кажется?

– Нет, не кажется, – ответил Гай. – Если бы казалось, я бы вам не позвонил.

– Людям часто кажется, будто они нашли человеческие останки, – поучающе сообщил голос. – Но их находки почти всегда оказываются костями животных – лисий обед, так сказать. Они маленькие, вроде кроличьих?

– Нет! – отрезал Гай. Он начинал думать, что у его собеседника самый противный и самодовольный голос на свете. – Некоторые из них повреждены, у некоторых отсутствуют фрагменты, многих недостает. Но в их число входят ключица, обломки двух ребер, три или четыре позвонка, сильно поврежденная большая берцовая кость и целая нижняя челюсть, в которой сохранилось большинство зубов с характерными протезами. Зубные протезы, по-моему, значительно облегчат идентификацию. К сожалению, череп отсутствует. Конечно, дальше, в туннеле, могут оказаться еще кости.

Наступило молчание. Гаю показалось, что он слышит, как его собеседник на том конце линии разговаривает с кем-то. Потом в трубке зазвучал новый голос – басовитый и властный, но не такой самодовольный, как первый. Странно!

– Сэр, вы правду говорите?

– Истинную! – Гаю все труднее было сдерживать раздражение. – Я вас об одном спрашиваю: что мне, по-вашему, делать? Отнести кости в ближайший полицейский участок или подождать, пока вы кого-нибудь сюда пришлете? Не знаю, как вы сюда доберетесь, – добавил он. – Я на старой Пастушьей тропе.

– Мы можем к вам добраться, но, поймите меня правильно, не хочется напрасно тащиться в такую даль. Не подумайте, будто я вам не верю, но… может быть, вы все же ошибаетесь? Вы могли принять за зубные протезы стертые, обесцвеченные зубы. Иногда старые кости, знаете ли, приобретают самые необычные цвета. Итак, что еще дает вам основание полагать, будто вы нашли именно человеческие кости?

– Что дает мне основание полагать, будто эти кости человеческие? – буркнул Гай. – Уж человеческие-то кости я отличу!

– Немногие способны на такое. Почему вы так уверены?

Гай тяжело вздохнул.

– Да потому, – ответил он, – что я врач!

– Вот он! – воскликнул Алан Маркби и остановил машину.

Сидя рядом с ним в машине, Мередит Митчелл пролистала рекламную брошюру, которую ей дали в агентстве недвижимости, и нашла то, что искала.

– «Бывший дом приходского священника, – прочла она вслух. – Начало девятнадцатого века. Пять спален, три гостиные, кухня с плиточным полом. Служебные постройки. Нуждается в небольшом ремонте».

Оба посмотрели в ветровое стекло на дом впереди.

– Ничего себе «в небольшом ремонте!» – с сомнением протянула Мередит.

– Отличный большой сад, – заметил Маркби.

Они подошли к скрипучей калитке. К парадной двери вела тропинка, когда-то выложенная гравием. Сейчас она почти заросла бурьяном; в многочисленных ямках скапливалась дождевая вода. С дверью особняка кто-то, видимо, вел войну не на жизнь, а на смерть; она была вся в трещинах, словно ее пинали ногами и резали ножом.

Маркби нажал кнопку звонка. В ответ раздался оглушительный лай. По полу застучали когти, что-то произнесла женщина. Послышались визг и пыхтение. Наконец дверь со скрипом открылась.

На пороге стояла женщина, она казалась высокой даже в прогулочных ботинках на плоской подошве, в которые были заправлены темные шерстяные легинсы. Худое лицо без следа косметики обрамляли неопрятные седые патлы до плеч. Зато в ушах у нее раскачивались гроздья разноцветных стеклянных бусин – судя по всему, серьги она смастерила сама.

Споткнувшись, она оперлась ладонью о дверной косяк, посмотрела на Маркби в упор и, задыхаясь, произнесла:

– Это Роджер.

– Нет… то есть моя фамилия Маркби, – ответил слегка опешивший Алан. – Я звонил вам, и мы договорились об осмотре дома.

– Да знаю я, кто вы такой! – отмахнулась хозяйка. Наконец, отдышавшись, она опустила руку. – Роджером зовут моего старого пса. Он шумный дуралей, но на самом деле мухи не обидит. Обожает гостей, только не всем нравится, когда на них прыгают. На всякий случай я его заперла. – Она показала на дверь – похоже, за ней скрывался чулан.

Словно поняв, что от него ждут реплики, пес печально завыл.

– Роджер не любит, когда его запирают, – пояснила хозяйка. – Так вы войдете или нет?

Маркби и Мередит нерешительно переступили порог. Роджер выл и скребся в дверь чулана. Дверь ходила ходуном.

– Теперь он для меня великоват, – заметила хозяйка.

Мередит развеселилась и прошептала Алану на ухо:

– Дом или Роджер?

Он поморщился, боясь, что хозяйка услышит, но та продолжала свое:

– Содержать такой особняк мне не по карману. Поэтому я его и продаю так дешево.

Помня, какую цену назначили за бывший дом священника, Маркби мысленно покачал головой, а вслух вежливо осведомился:

– Вы миссис Скотт?

– Ну да, конечно. Но откуда вам знать, верно? Я ведь могла оказаться и экономкой. Хотя я никакая не экономка! – Миссис Скотт расхохоталась на удивление гулким басом.

Маркби и Мередит украдкой переглянулись и улыбнулись друг другу. Миссис Скотт повела их смотреть дом. Ее длинная юбка покачивалась на ходу. Судя по всему, свитер, что был на ней, она тоже вязала сама. Маркби не очень разбирался в вязании, но решил, что вязальщица работала по наитию, без какой-либо схемы. Свитер, по всем признакам, явился плодом импровизации. Он состоял из ярко-розовых, темно-синих и оранжевых полос произвольного размера. Иногда одна полоса состояла из двух цветов, видимо, когда посередине ряда у вязальщицы заканчивались нитки, и она, не мороча себе голову, брала ближайший клубок. Грудь и спинка выполнены без узора; прямые рукава типа реглан вшиты кое-как. Надо признать, свитер в сочетании с серьгами производил неизгладимое впечатление.

– Здесь главная гостиная, – объявила миссис Скотт, распахивая дверь и пропуская гостей вперед.

Главная гостиная оказалась просторной, с красивыми лепными карнизами, но ее, судя по всему, не ремонтировали много лет. Когда-то белая дверь безнадежно пожелтела; вокруг ручки темнело жирное пятно. Дверь гостиной также сильно пострадала от лап Роджера. Повсюду толстым слоем лежала пыль. На столе стояли довольно красивые, но почерневшие серебряные вещицы, – их явно давно никто не чистил. Старый диван вздувался в разных местах, отчего отдаленно напоминал саму миссис Скотт; из прорех в обивке там и сям торчали пучки конского волоса. И повсюду собачья шерсть – Роджер везде успел отметиться. Пахло здесь тоже своеобразно – прокисшим тестом и мокрой псиной.

– У вас есть центральное отопление! – воскликнул Алан, с опаской глядя на огромный старинный радиатор.

– Есть-то оно есть, только не работает, – откровенно ответила миссис Скотт. – Нужен новый котел.

Остальные комнаты оказались примерно в таком же состоянии. Мрачная тесная комнатенка, которую миссис Скотт выспренне назвала «кабинетом», была заставлена пыльной викторианской мебелью. Похоже, многие предметы стащили сюда из соседних комнат – на хранение. Мередит, известная любительница книг, подошла к огромному дубовому книжному шкафу. За стеклом выстроились старинные тома в кожаных переплетах. Маркби через ее плечо прочел несколько названий на корешках. В основном на полках стояли труды по теологии. Однако на нижней полке он увидел книги по истории графства Виктория и толстый том под названием «Человек и миф: наследие предыстории». На противоположной стене над дубовым письменным столом висело мрачное распятие из черного дерева и меди. На столе лежал ежедневник, белый от пыли; рядом, на вытертом кисете, лежала старая вересковая трубка. В комнате витал запах трубочного табака, которым за много лет пропитались книги и мебель. Маркби вздрогнул; холодок пробежал у него по спине, как будто к нему прикоснулось привидение. Боже правый, подумал он, все осталось точно таким, как было. Точно таким!

Свой голос он услышал словно со стороны:

– Похоже, сейчас этой комнатой почти не пользуются?

– Здесь все осталось так, как было при нем, – отвечала миссис Скотт.

– Да, точно, – ответил Алан Маркби и сразу почувствовал на себе удивленный взгляд Мередит. Надо было ей признаться еще до того, как они сюда приехали. Теперь с объяснениями придется подождать.

Кухня оказалась огромной, похожей на пещеру. Одну стену занимала старая, ржавая дровяная плита. Рядом притулилась газовая, вся в жирных пятнах.

На втором этаже они осмотрели главную спальню. Кто-то попытался оживить ее, покрыв стены толстым слоем небесно-голубой краски. Правда, маляр оказался не слишком умелым.

– Славная комнатка, – заметила миссис Скотт, входя. – Отсюда хороший вид на лес Стоуви. Сами посмотрите!

Следом за хозяйкой они подошли к подъемному окну. Раму миссис Скотт подняла с огромным трудом.

– Немного заедает… здесь почти все такие.

Мередит и Маркби выглянули в окно и увидели дорогу, которая вела через всю деревню к далекой темной массе леса.

– У нас тут тупик, – пояснила миссис Скотт. – Сквозного проезда нет. Славная тихая деревушка. Сюда никто не приезжает без дела, просто так. А дома скупают горожане, чтобы отдыхать по выходным. В будние дни здесь и машину-то редко увидишь… А вот как раз и машина! Получается, я вас обманула!

На дороге действительно наблюдалось оживленное движение. Мимо дома медленно и как будто нерешительно проехала полицейская машина. Маркби высунулся из окна чуть ли не по пояс и проводил ее жадным взглядом. Машина проследовала к лесу.

– Как вы думаете, зачем к нам пожаловали копы? – спросила миссис Скотт. – Может, кто в лесу нечаянно выстрелил из дробовика? Хотя я ничего не слышала. Скорее всего, по голубям палили. Во всяком случае, полиции у нас делать нечего… Разве что браконьеры на оленей охотились?

– Алан! – Мередит тронула его за плечо.

Он с сокрушенным видом повернулся к ней.

– Что? Ах да, там может оказаться все, что угодно. Итак, миссис Скотт, что еще нам стоит посмотреть?

– Только чулан внизу, но там Роджер.

– Чулан мы пропустим, – поспешно заверил хозяйку Маркби. – А можно погулять по саду?

– Гуляйте сколько хотите. – Миссис Скотт явно не собиралась их сопровождать.

Когда они зашагали по дорожке между запущенными клумбами и заросшими грядками, Мередит задала вопрос, вертевшийся у нее на языке с того момента, как они вошли в кабинет:

– Почему ты не сказал, что уже был здесь раньше?

Алан ответил не сразу:

– Это было давно. Тогда здесь еще жил приходской священник, и я приезжал к нему по делу. По работе, естественно.

– А кто был здешним приходским священником – мистер Скотт?

– Что?! Нет. Его фамилия была Паттинсон.

– Так вот почему ты так хотел осмотреть дом! Он тебе знаком! Почему ты мне не сказал?

– Дом мне не знаком… я его не знаю. Тогда мне ничего не показывали, просто провели в кабинет, а после разговора с преподобным Паттинсоном я сразу ушел. В соседние комнаты даже не заглядывал… Согласен, дом довольно запущенный, – добавил он.

Мередит не стала добивать его и даже попробовала найти в доме хоть что-то хорошее:

– Главная гостиная очень просторная и красивая… Правда, отапливать ее – довольно дорогое удовольствие… Скажи, а когда ты был здесь много лет назад, все выглядело лучше?

– Говорю тебе, в прошлый раз я видел только прихожую и кабинет. Они были в порядке. Правда, тогда я почти не обратил на обстановку внимания. Кажется, книжный шкаф и письменный стол тогда были… и распятие тоже, и было чисто.

– Она славная женщина, тронутая, но славная.

Маркби остановился и повернулся к Мередит, но не увидел ее глаз, налетел ветер, и ее лицо скрылось под каштановой массой волос. Руки она сунула в карманы джинсов, а носком кроссовки рассеянно пинала обломок декоративного бордюра. Маркби мягко взял ее за предплечья.

– Не притворяйся! Из-за тебя я чувствую себя виноватым. Ты считаешь, что мы напрасно приехали, так? Ну, признайся, что тебе не понравилось…

– Что ж, я… ну хорошо! – Мередит отбросила непокорную челку со лба, вынула руки из карманов и принялась загибать пальцы, перечисляя недостатки дома: – Отопление не работает, окна открываются с трудом. Держу пари, что и канализация не в порядке. Зато здесь большие комнаты, сохранились кое-какие приметы старины, например лепные карнизы, а о таком саде ты вообще мечтал всю жизнь. Но… – Она вздохнула. – Деревушка и правда крохотная и как будто вымерла. Извини. Я допускаю, что тебе тут нравится. Мне бы и самой очень хотелось согласиться с тобой. Но… мне не нравится. Ты сам напросился! – закончила она, словно оправдываясь, и в утешение похлопала его по руке. – Не будем отчаиваться. В конце концов мы обязательно найдем то, что нужно.

– И тогда поженимся?

– И тогда поженимся. Я, Алан, от своего слова не отказываюсь. – Она смотрела на него в упор из-под нависшей челки.

– Ладно. – Он поцеловал ее. – Я так спросил, на всякий случай. Значит, дело не во мне, а в доме.

– Не в тебе, не в тебе. По-моему, этот дом похож на загородный особняк Дракулы, куда он приезжает отдохнуть на выходные.

Он рассмеялся, и они дружно зашагали к калитке.

– Интересно, – задумчиво произнес Маркби, – куда направлялась патрульная машина?

– Не ваше дело, суперинтендент! Думаешь, миссис Скотт знает, что ты – полицейский?

– Когда мы с ней договаривались о нашем приезде, я не сказал ей о моей профессии. Ни к чему трубить об этом направо и налево.

Они вернулись к машине, и Маркби нерешительно предложил:

– А может, прокатимся до опушки и взглянем на лес?

– На лес или на полицейских?

– И на то и на другое.

– Поезжай, – решительно заявила Мередит. – Ты все равно не успокоишься, пока не выяснишь, в чем дело. А я – пас. Схожу пока осмотрю здешнюю церковь, если она открыта. Там я и буду тебя ждать. Заберешь меня на обратном пути. Даже выходные ты посвящаешь любимой работе!

Глава 2

Чем ближе к лесу, тем хуже становилась дорога – одно название. Асфальт пошел трещинами, сквозь которые пробивались сорняки. Бордюры давно рассыпались. Маркби приходилось вести машину по самой середине и лавировать между многочисленными рытвинами, заполненными водой после недавнего ливня. Он надеялся, что успеет к опушке до того, как полицейские соберутся назад. Там и сям на дороге валялись куски камней от старой ограды, которые никто не потрудился убрать. Потому что, догадался Маркби, сюда никто не ездит на машине! Неужели никогда? Да пожалуй, что и никогда.

«Я капитан «Передника»…» – фальшиво напевал он себе под нос. Правда, поскольку он страдал почти полным отсутствием музыкального слуха, он не понимал, что поет плохо. Он сожалел о своей немузыкальности. Ему бы хотелось понимать музыку. Он любил оперетты Гилберта и Салливана, правда, больше слова, чем мелодии.

Он замолчал и принялся вспоминать дом, который они только что осмотрели. Просто поразительно, до чего им не везет! Наверное, надо было заранее признаться Мередит в том, что он уже бывал здесь прежде. Но он был в Нижнем Стоуви очень давно. Кроме того, как он и говорил, он тогда видел только кабинет – такой же тесный и заставленный мебелью, как сейчас. Правда, тогда дом не производил гнетущего впечатления. Он даже показался ему уютным. Преподобный Паттинсон был человеком пожилым, довольно робким и рассеянным. Правда, как только речь зашла о его прихожанах, он бросился на их защиту, как коршун. Маркби вспомнил: тогда на письменном столе викария лежала та самая толстенная книга о мифах, которую он сегодня мельком увидел за стеклом книжного шкафа.

– Мифология – мое маленькое хобби! – пояснил тогда священник, словно извиняясь.

В самом деле, чтобы было чем заняться долгими вечерами в Нижнем Стоуви, без одного-двух маленьких хобби не обойтись. Маркби вынужден был признаться самому себе, что теперь деревня оказалась гораздо более заброшенной, чем в ту пору. Неужели много лет назад, когда он приезжал сюда, здесь жило больше народу? Да, тогда дети днем бежали по домам из деревенской школы. У магазина сплетничали женщины. Была еще кузнечная мастерская, где можно было подковать лошадь и починить сбрую; кузницу устроили в полуразрушенном сарае рядом с домом владельца. Сейчас сарай, наверное, давно обрушился – от него не осталось и следа. И школы уже нет, и магазина. И детей на улицах не видно; молодые семьи наверняка перебрались туда, где есть образовательные и торговые учреждения. Что же осталось? Заброшенный пустырь. Правда, пустырь населенный. Сюда горожане приезжают на выходные подышать чистым воздухом. Несколько представителей среднего класса каждый день ездят отсюда на работу в Лондон… И все же Нижний Стоуви явно заброшен.

Они с Мередит в свое время договорились вот о чем: они подыщут себе дом, а потом поженятся. Сейчас у него есть викторианская вилла в Бамфорде, а у нее – небольшой домик. Они пробовали жить вместе у него, но ничего не получилось. Мередит считала, что от переезда к ней в домик ничего не изменится, – вдобавок у нее гораздо меньше места. Они постоянно будут натыкаться друг на друга. Да, им непременно нужно подыскать новое общее жилье, но где найти такое, чтобы понравилось им обоим? Пока они осмотрели пять домов – не слишком много, по мнению Маркби, но вполне достаточно, чтобы прийти в уныние. На бывший дом приходского священника в Нижнем Стоуви он возлагал большие надежды. Сегодня, едва взглянув на особняк, он сразу понял, что его ожидания не оправдываются. Он не винил Мередит в том, что ей здесь не понравилось. Но душу грызло тайное подозрение: возможно, помимо очевидных недостатков дома, у нее есть и другие причины все отвергать. Возможно… только возможно… она просто тянет время.

Маркби твердил себе, что такие мысли недостойны и от них необходимо немедленно избавиться. Его подозрения попросту нелепы. В то же время он точно знал, что мысли о свадьбе пугают Мередит. Она и без того много лет не соглашалась выйти за него замуж… Алан вздохнул. Пышная свадьба ему ни к чему. Он хочет только одного: заскочить в местный отдел регистрации браков и расписаться над пунктирной линией. Наконец, после долгих колебаний, Мередит объявила, что испытывает желание поступить так же. Они тянут с оформлением отношений только потому, что никак не могут подыскать себе жилье – такое, в котором хорошо было бы им обоим.

Он резко затормозил и вгляделся в ветровое стекло. Дорога кончилась. Почему он так удивился? Еще на шоссе, у поворота на Нижний Стоуви, он видел большой указатель с надписью: «Сквозного проезда нет». И все же резкость, с которой обрывалась дорога, изумляла. Перед ним раскинулся лужок, заросший осокой, и ограда с калиткой. За калиткой росли деревья. В тишине и покое годы летят незаметно… Когда он приезжал сюда? Двадцать, нет, двадцать два года назад! Неужели так давно? А здесь почти ничего не изменилось. Темная масса деревьев нависала, давила, пробуждала мрачные воспоминания. Маркби живо вспомнил, как приехал сюда в первый раз, на это самое место, и смотрел на те же деревья. Картинка оказалась такой четкой, такой ясной, что ему показалось, будто все было вчера, а испытываемые им чувства нисколько не изменились. С тех пор ему еще ни разу не доводилось бывать в месте, где ему, человеку практичному, во многих смыслах лишенному воображения, так хотелось бы верить в волшебство. Не в белую магию добрых фей-крестных и хрустальных туфелек, а в колдовство, темные силы и древних богов.

Двадцать два года пронеслись с пугающей скоростью. Что за блажь на него нашла? Зачем он вернулся в Нижний Стоуви? Формально – осмотреть дом, который он, возможно, купит. А может, его подталкивало подсознательное, даже болезненное любопытство или влекло старое нераскрытое преступление? Когда он увидел, как мимо в сторону леса мчится патрульная машина, пульс у него участился и он почувствовал волнение погони – и кое-что еще, предвкушение, даже надежду. Надежду на то, что старую тайну наконец раскроют. Маркби спрашивал себя: возможно ли, чтобы Картошечник вернулся?

Даже двадцать два года назад Маркби не был в этих краях чужаком. Он и тогда знал о существовании старой Пастушьей тропы, даже пару раз подростком ходил по ней в походы с друзьями. Он знал, что тропа ведет через лес. Но сама деревня Нижний Стоуви была для него новым местом, и привел его сюда Картошечник.

Маркби тогда только назначили инспектором – совсем как сейчас его молодого коллегу Дэйва Пирса. Как и Дэйв, он с трудом привыкал к новой должности, словно разнашивал новое пальто. Ему не терпелось раскрыть преступление самостоятельно, он дал себе слово, что не сделает ни одной ошибки. Тогда его начальником был суперинтендент Пелэм, пожилой, хитрый, как старый лис. Пелэм откровенно негодовал из-за того, что на его горизонте уже замаячила пенсия.

– В том, что ты ошибешься, никакого позора нет, – поучал он Маркби, – если наука пойдет впрок. И только если ты будешь упорно повторять одни и те же промахи, тебе придется задуматься над тем, не стоит ли сменить профессию.

Как оказалось, за прошедшие годы Маркби сделал немало ошибок, но до сих пор не верил, что в самом первом своем самостоятельном деле он хоть в чем-то поступил неправильно. Во всяком случае, он не мог припомнить ни одной ошибки. И все же, хотя он как будто все делал правильно, учел все факты и улики, успеха он не достиг. Может быть, тогда он был слишком молод и неопытен, не смел отойти от требований инструкции и действовать по собственному усмотрению… Он вздохнул, припоминая прошлое.

Как Дэйв сейчас, в то время Маркби только что женился. Он надеялся, что брак Дэйва продержится дольше, чем его собственный. Да, наверное, так и будет. Дэйв и Тесса демонстрируют все признаки хорошей пары, которая переживет трудности первых лет совместной жизни. В отличие от них с Рейчел. Их семейная лодка затонула практически при первом же шторме.

И все же он сейчас снова собирается жениться – на Мередит. С чего он взял, что вторая попытка окажется более удачной, чем первая? Может быть, его подбадривали воспоминания о суперинтенденте Пелэме и его грубоватых сентенциях. Маркби надеялся, что он чему-то научился на своих ошибках. Может быть, даже в вопросах семейной жизни повторение – мать учения.

Лес Стоуви и Картошечник – первое дело, которое он вел самостоятельно в новом звании.

– Ты уж постарайся, Алан, – говорил тогда Пелэм. – Мерзавца нужно поймать!

К великому разочарованию Маркби, Картошечника они так и не нашли. Он провалил свое самое первое дело. Вот и верь после этого в дурные приметы! К счастью, суеверным он не был, хотя часто думал, не наложили ли какое заклятие на лес Стоуви – и не только в связи с Картошечником. Может быть, именно поэтому он и не сказал Мередит, что уже бывал здесь. В прошлый раз его перехитрил, обыграл мерзкий преступник.

Шли годы; он пытался утешить себя всякий раз, как его мысли возвращались к его первой крупной неудаче. Маркби пытался утешить себя тем, что тогда в распоряжении полиции еще не было анализа ДНК и опознать преступника бывало не так-то просто. Да и такое понятие, как «профиль преступника», только начало появляться в крупных городах. Если бы двадцать два года назад он располагал таким арсеналом, как сейчас, он наверняка схватил бы Картошечника.

Картошечник был серийным насильником. Они не знали, сколько жертв у него на счету, потому что, как всегда бывает в подобных случаях, дать показания осмелились лишь несколько пострадавших. Конечно, двадцать два года назад женщинам труднее было давать показания по такому делу: сотрудники полиции и общество откровенно не сочувствовали им, а соседи вообще склонны были винить во всем саму жертву, а не преступника.

– Зачем же она пошла в лес одна? – вот как реагировали многие, услышав о новой жертве.

Больше всего Маркби тогда огорчало то, что люди, которым по идее и следовало больше всех хотеть, чтобы преступник был пойман, то есть жители деревни, не шли ему навстречу.

Первую жертву, о которой стало известно в полиции, звали Мэвис Коттер. Односельчане называли ее «дурочкой». Добиться от нее внятных показаний было непросто. Ее словарный запас был весьма ограничен, да к тому же она находилась в глубоком шоке. Мэвис не привыкла отвечать на вопросы; кроме того, она не умела толком ни читать, ни писать. Все же после нескольких мучительных часов стало ясно: она пошла в лес по ягоды. На опушке с противоположной стороны росла крупная, спелая ежевика. Собрав ягоды, Мэвис решила вернуться домой через лес, напрямик.

Она не слышала приближения насильника и не видела его лица. Насильник нахлобучил ей что-то на голову и зажал руки. Из Мэвис удалось вытянуть лишь одну существенную деталь. Когда преступник закрыл ей голову, запахло землей. Сначала ее словам не уделили должного внимания. В конце концов, ее повалили на лесную тропу, где и должно пахнуть землей. Некоторые даже сомневались, не выдумала ли все сама Мэвис. Кое-кто предполагал, что сначала Мэвис согласилась вступить с преступником в интимную связь, а потом испугалась и придумала, что на нее напал насильник.

И все же Маркби склонен был верить ей, потому что не думал, что Мэвис хватит сообразительности выдумать такое и, даже если бы она все сочинила, придерживаться одной версии. Если удавалось наконец вытянуть из нее ответ на очередной вопрос, она совсем не путалась в показаниях.

Почему на том месте, где, по ее словам, преступник надругался над ней, не нашли ни тряпки, ни покрывала? Потому что он забрал это с собой. Тогда почему она не видела его, когда он убегал? Потому что он толкнул ее лицом вниз на листья и велел не двигаться, пригрозив, что иначе убьет. Голос у него, по словам Мэвис, был грубый и какой-то странный. Она его не узнала. Запуганная, она некоторое время – неизвестно сколько – пролежала на месте, а потом набралась храбрости, подняла голову, увидела, что она одна, и побежала домой. А еще он украл ее бусы. Дешевые, стеклянные, но они были радостью и гордостью Мэвис, и она оплакивала их потерю так же горько, как и потерю невинности, а последствия этого до нее тогда еще не дошли. Ее спросили: а может, бусы она просто потеряла, потому что перетерлась бечевка? Нет, отвечала Мэвис, рыдая. Он сорвал бусы у нее с шеи; ей было больно, когда порвался шнурок. Отметины у нее на шее подтверждали ее слова. И все же жители Нижнего Стоуви в целом придерживались того мнения, что словам Мэвис Коттер верить нельзя, потому что у нее с головой не все в порядке. Только мать девушки настаивала на том, что ее дочь действительно изнасиловали.

Показаниям второй жертвы, Дженнифер Фернли, поверить пришлось. Дженнифер была студенткой и любила пешие прогулки. Она отправилась в очередной поход в сторону Бамфорда с подругой, но подруга подвернула ногу и выбыла из игры. Дженнифер продолжала путь одна. Когда на нее напали, она шла через лес Стоуви, не сходя с тропы, нанесенной на карту. Она услышала, что сзади кто-то бежит. Как бежит? Не легко, как бегут спортсмены, а тяжело, неуклюже. Она развернулась посмотреть, кто там, смутно заметила лишь чью-то темную фигуру, а потом насильник нахлобучил ей на голову что-то вроде мешка, отчего она сразу ослепла, и зажал обе ее руки в своей. От мешка пахло землей. После всего он толкнул ее на куст ежевики, отчего у нее все лицо оказалось исцарапано и кровоточило, и приказал не двигаться, иначе ей конец. Голос у него был грубый и странный. Он украл у нее наручные часы.

– Этот тип – коллекционер, – заявил старый Пелэм, когда ему обо всем доложили. – Он крадет что-то у своих жертв в качестве сувенира. Наверное, дома у него полная шкатулка таких безделушек; он по вечерам перебирает их и снова балдеет.

Именно Маркби высказал предположение, что насильник надевает на голову жертвам мешок из-под картошки, этим объясняется земляной запах. Поэтому репортеры и окрестили насильника Картошечником. Какой-то шутник даже нарисовал карикатуру и повесил ее на дверь диспетчерской в управлении полиции. На рисунке изображалась детская игрушка – Человек-картошка: безголовое овальное тело с ручками и ножками в виде палочек. В центре овала были нарисованы глаза, нос и рот. Над рисунком напечатали: «Разыскивается опасный преступник!» Маркби тогда разозлился и сорвал карикатуру.

Вот почему ему пришлось нанести визит преподобному Паттинсону, приходскому священнику Нижнего Стоуви. Его заранее предупредили, что Паттинсон – человек ученого склада, так сказать, не от мира сего. Больше всего ему нравится жить в мире книг, от которых он отрывался только для того, чтобы два раза провести службу в воскресенье. Он бы лучше вписался в век восемнадцатый, чем двадцать первый. И все же, как вскоре предстояло узнать Маркби, Паттинсон придерживался твердых убеждений относительно своих прихожан и отказывался даже предположить, что среди них может оказаться насильник. Все его прихожане – люди семейные, почтенные до мозга костей, настаивал священник. Деревня маленькая. Все друг друга знают. Если бы среди них жил психопат, склонный к насилию, кто-нибудь обязательно бы это заметил.

Маркби напрасно уверял преподобного: кто-то из местных жителей наверняка что-то знает или заметил. Просто все молчат. Он привлек внимание священника к голосу насильника. Жертвы утверждали, что голос у него грубый и странный, необычный, «словно у зверя, если бы звери умели разговаривать», как выразилась одна местная жительница, третья жертва. Маркби считал, что преступник нарочно изменял свой голос. А зачем ему менять голос, если только он не боялся, что его могут узнать – либо сразу же, либо потом, при новой встрече?

Преподобный Паттинсон оставался непреклонен. Кем бы ни был насильник, он не местный, не из Нижнего Стоуви. По старой Пастушьей тропе кто только не ходит! Помимо туристов, есть еще и бездомные, хиппи, приверженцы течения «нью-эйдж»[1], цыгане, бродяги всех мастей. Полицейским следует поискать преступника среди них.

После этого им сообщили еще о двух случаях изнасилования. В первом жертвой оказалась жительница соседней деревни, во втором – молодая велосипедистка, которая ехала через лес и, спешившись, забежала в кустики. В первом случае Картошечник украл одну жемчужную серьгу-клипсу, а во втором – медный браслет.

А потом он вдруг пропал. Изнасилования прекратились. Картошечник превратился в местную легенду, стал нереальным в воспоминаниях всех, кроме жертв и полицейских, знавших, что они упустили преступника. Может быть, как предполагал преподобный Паттинсон, насильник действительно был бродягой, который нашел временный приют в лесу, а потом, узнав о расследовании, ушел на новое место? Картошечник исчез так же внезапно, как и появился.

Маркби поерзал в тесноте машины и заставил себя вернуться к настоящему. Он видел припаркованную на траве полицейскую машину, но рядом не оказалось ни души. Похоже, полицейские ушли в лес, как дети в сказке, и заблудились. Только рядом нет дружелюбного дровосека, который всех спасает. Кстати, кого, собственно, олицетворяет во всех сказках этот дровосек? Мысли Маркби ушли в сторону. Почти наверняка – дух леса. А Картошечник?

Он вышел из машины и едва не увяз в раскисшей земле. С деревьев еще капало. Хлюпая ногами, он зашагал вперед; к ботинкам прилипли толстые комья глины.

Дойдя до калитки, он услышал голоса; из-за темных сосен вышли три человека. Двое в форме, третий казался изуродованным из-за огромного горба; горбун был одет во что-то ярко-желтое.

Они встретились у калитки. Маркби посторонился и показал свое удостоверение.

– Надо же, суперинтендент! – с благоговейным ужасом воскликнул один из полицейских. – Вас из-за такой ерунды сюда прислали?!

– Нет, – ответил Маркби. – Я был в деревне, увидел, как вы проезжаете мимо, и просто решил поинтересоваться. Что привело вас сюда?

Человек в форме держал в руках небольшой, кое-как завернутый пакет. Полицейский вздохнул и принялся осторожно разворачивать сверток.

– Кости, сэр! – ответил он.

Маркби сразу разглядел, что кости завернуты в старую карту местности большого масштаба. Полицейский протянул ему находку, сложив ладони чашечкой. Маркби сразу узнал нижнюю челюсть. Он старался не выдавать своих чувств. Может ли быть, чтобы эти кости принадлежали пропавшему насильнику или одной из его жертв? Если одна из них все же подняла голову и поплатилась за это жизнью?

– Довольно старые, – заметил он. Да, пролежали в лесу лет двадцать, а то и больше. Он посмотрел на молодого человека в желтом плаще и спросил: – Это вы их нашли?

– Да, – ответил молодой человек. – Упал в овраг – и вот вам, пожалуйста.

– Это доктор Морган, – пояснил другой полицейский. – Он медик и потому сразу догадался, что это такое. Мы обыскали то место, где он нашел кости… Больше вроде ничего нет, хотя мы не очень внимательно смотрели.

– Я пришлю сюда бригаду, чтобы провели более тщательный обыск, – обещал Маркби, посмотрев в чащу. – Но обыскивать весь лес будет трудновато.

– Жаль, что вы не оставили их там, где нашли, – заметил второй полицейский, обращаясь к молодому человеку в желтом плаще. – Вы уверены, что привели нас именно на то место?

– Да, уверен, – раздраженно ответил доктор Морган. – Вы сами видели отметины, которые я оставил, падая со склона. А кости я там не оставил потому, что их могло снова завалить до того, как вы до них доберетесь. И сам я не мог остаться рядом с ними. Говорю вам, там мобильник не принимает, и потом, вы бы ни за что меня не нашли. Мне надо было выбраться и ждать вас здесь.

– И все же вам лучше поехать с нами и дать показания, – сказал первый полицейский, опасливо косясь на Маркби.

– Спасибо, доктор, за то, что сообщили о находке, – вежливо обратился к Моргану Маркби. – Жаль, что ваш поход пришлось прервать.

– Ничего страшного. – Доктор был мрачен. – Все равно мой поход словно сглазили с самого начала!

– Лес Стоуви – несчастливое место, – объяснил Маркби.

Трое его собеседников удивленно посмотрели на него.

Они расступились. Доктор Морган снял с себя желтый плащ, и оказалось, что его горб – всего лишь рюкзак, который он снял, прежде чем сесть на заднее сиденье. Алан вернулся в свою машину, открыл ее и, нагнувшись, достал газету. Расстелил ее на полу. Он не был особенно привередлив, но и лишняя работа ни к чему. Часть грязи он счистил, вытерев подошвы о траву, вздохнул и сел за руль.

Их маленький караван отправился к деревне по ухабистой грунтовой дороге. Когда они проезжали мимо церкви, Маркби нажал клаксон, давая понять едущим впереди, что здесь он их покидает. Он притормозил и смотрел вслед полицейской машине, пока она не скрылась из вида.

Глава 3

Рут Астон с несчастным видом взяла ярко-зеленую перьевую метелку и вскарабкалась на шаткую стремянку, чтобы смахнуть пыль со статуи сэра Руфуса Фитцроя.

В брошюре, посвященной их церкви, утверждалось, что статуя Фитцроя производит впечатление пышного и дорогого произведения искусства, хотя, если верить легенде, на самом деле ваятель, увековечивший черты сэра Руфуса, долгое время прозябал в их краях и согласился выполнить заказ почти даром. Скульптор-итальянец приехал в Британию в расчете на щедрые гонорары от богатых заказчиков, но вынужден был создавать нимф и сатиров для ландшафтных садов. Как вдруг, по воле случая, его попросили изваять статую одного усопшего джентльмена. Теперь статуя Фитцроя служит едва ли не единственной достопримечательностью церкви в деревне Нижний Стоуви, которая привлекает туристов. Сама церковь с точки зрения архитектуры ничем не выделялась в ряду других памятников позднего Средневековья. Оригинальные витражи в окнах с пуританским рвением разбили солдаты Кромвеля. Они же стащили с фасада резные статуи святых, их тоже разбили вдребезги. Осталась только одна статуя, до которой просто не сумели дотянуться, и теперь над западным фасадом красуется никому не известный епископ… Правда, разглядеть его как следует могут разве что галки.

В Викторианскую эпоху над церковью тоже поиздевались всласть, хотя и по-другому. Какие-то ханжи решили воссоздать пресвитерий; они заменили старую купель новой, в стиле неоготики, судя по всему, работы какого-нибудь последователя Пьюджина[2]. Примерно тогда же скамьи восемнадцатого века заменили новыми, дубовыми. В последнее время прихожан в церкви набиралось немного – человек пятнадцать-двадцать, да и то в удачный день. Жители Нижнего Стоуви – и местные уроженцы, и новички – особой набожностью не отличались, а горожане, купившие здесь дома для отдыха, по выходным предпочитали дышать деревенским воздухом в местной пивной, а воскресным вечером возвращались обратно в Лондон.

Поскольку службы проводились даже не каждую неделю, Нижнему Стоуви больше не требовался собственный священник. В деревню по очереди приезжали пастыри из соседних приходов, хотя официально Нижний Стоуви присоединили к бамфордскому приходу, которым ведал отец Холланд.

И все же церковь сохранила свою самобытность; Рут, добровольно взявшая на себя обязанность церковной старосты, помнила все ее характерные особенности.

Сэра Руфуса Фитцроя скульптор запечатлел в мраморе. Над профилем в парике парили два херувима. Видимо, скульптор решил, что так ему удастся лучше оттенить облик покойного. Судя по всему, в свое время сэр Руфус считался красавцем: худое лицо, глубоко посаженные глаза, орлиный нос. На постаменте перечислялись многочисленные достоинства усопшего: благородные поступки, обширные познания и т. д. и т. п. Племянник, унаследовавший состояние сэра Руфуса, выражал свою почтительную скорбь по случаю кончины любимого дядюшки. Слева от надписи скульптор высек полуприкрытую вуалью фигуру смерти в виде старухи с косой. Смерть опиралась на щит, обвив правую костяную ногу вокруг левой. Старуха словно с довольным видом созерцала очередное свое успешное предприятие. Справа от надписи, полностью закрытая вуалью, расположилась женская фигура в классической траурной одежде. Женщина показывала пальцем вверх, на скульптуру, дабы зритель, паче чаяния, не забыл остановиться.

Памятник Фитцрою не особенно трогал сердце Рут. Сам сэр Руфус казался ей мрачным и надменным. Она не верила в то, что сэр Руфус действительно отличался всеми приписанными ему добродетелями, кроме того, сомневалась в искренности племянника, заказавшего скульптуру дядюшки.

Сама Рут, миниатюрная блондинка со вздернутым носиком и широко расставленными зелеными глазами, с годами не утратила привлекательности. Даже седина в ее волосах была не слишком заметна. Хорошенькая девочка, красивая девушка, сейчас, в пятьдесят семь лет, она считалась очень привлекательной женщиной. На работу она надела джинсы, практичные туфли без каблука и поношенную мужскую спортивную куртку, доставшуюся ей от покойного мужа. Рукава пришлось подвернуть, куртка была ей велика на несколько размеров и потому, как говорила сама Рут, «оставляла простор для движения».

Ей нравилось работать в одиночестве, но радовалась она недолго. За спиной послышался скрип; кто-то вошел в церковь. До слуха Рут донесся птичий щебет и постукивание палки. Рут не обернулась: она и так знала, кто пришел. Увидел ее машину и обрадовался случаю поболтать. Правда, разговоры с гостем не доставляли Рут особого удовольствия: они шли по заранее накатанной колее. Рут тихо вздохнула и стала ждать первого обязательного вопроса.

Вновь пришедший не обманул ее ожиданий:

– Как вы там, на стремянке, миссис Астон?

– Спасибо, хорошо, мистер Туэлвтриз, – механически ответила Рут, не сводя взгляда с небольшого серого пятнышка, которое выделялось на штукатурке над головой сэра Руфуса Фитцроя. Вряд ли это тень от деревянной балки или резного выступа. Уж не пятно ли сырости? До сих пор крыша вроде бы не протекала… Надо будет все же доложить отцу Холланду.

– Сдается мне, ваша стремянка не слишком надежная. Вы бы обратились к церковным властям – пусть купят новую. – Гость постучал по стремянке своей палкой.

«Как же, купят они», – подумала Рут. И все же пятном придется заняться. Надо хорошенько его осмотреть, но ей до него не дотянуться. Кроме того, опасно балансировать на такой высоте. Придется попросить Кевина Джонса привезти с фермы большую приставную лестницу. Он же и посмотрит… Кевин всегда рад помочь в таких делах.

– Дождь перестал. Настоящий ливень, верно? – Несмотря на то что Рут не отвечала, гость упорно гнул свою линию.

– Я была здесь, внутри, – буркнула Рут.

Гость перескочил на другую тему:

– А статуя красивая!

Рут поняла, что ничего не поделаешь, и начала осторожно спускаться со стремянки. Наконец она смогла повернуть голову, не рискуя свалиться.

Вот он, Уильям Туэлвтриз! Все называют его старый Билли Туэлвтриз, потому что есть еще и молодой Билли, его сын; правда, молодой Билли давно уже не живет в Нижнем Стоуви. Старый Билли в ширину почти такой же, как в высоту, и еще очень крепок – совсем как их старая церковь. Несмотря на почтенный возраст – он разменял девятый десяток, – он сохранил густую копну седых волос. Лицо у него румяное, обветренное – всю жизнь старый Билли трудился на свежем воздухе, а по вечерам заседал в «Гербе Фитцроев». Возраст Билли выдают только больная нога – он ходит с палкой – и стенокардия. Из-за приступов он уже не может заниматься физической работой.

Рут увидела, что Билли тычет своей палкой в сторону сэра Руфуса.

– Мне он не очень нравится, – призналась она. – Статуя слишком вычурная.

– В прежние времена умели делать настоящие памятники, – укоризненно возразил Билли.

– Как вы сегодня себя чувствуете, мистер Туэлвтриз? – спросила Рут, не желая продолжать дискуссию о скульптуре георгианской эпохи.

– Приступы замучили. – Билли постучал себя по груди. От более подробного описания Рут оказалась избавлена, потому что, как выяснилось, у Билли на уме кое-что другое. – Видели полицейскую машину?

Рут смерила его недоуменным взглядом:

– Какую полицейскую машину?

Хотя Билли и обрадовался, что она еще не в курсе и он первым расскажет ей новость, все же заговорил он сварливо, как будто неожиданное событие отвлекло его от многочисленных важных дел:

– Появилась откуда ни возьмись, пронеслась по деревне с час назад, а обратно до сих пор не вернулась. В Нижнем Стоуви, между прочим, полагается сбрасывать скорость, а правила должны соблюдать все, хотя бы и легавые! И что они у нас забыли? Когда они проехали, я специально посмотрел – вы еще не выходили из дому. Потому-то я и понял, что вы еще ничего не видели! – Довольный собой, старик постучал узловатым пальцем по крылу носа.

Рут, преподавательница английского языка на пенсии, раздраженно подумала: разумеется, нельзя видеть то, чего нет!

Старый Билли продолжал брюзжать:

– Надо бы заявить на них куда следует. Пронеслись по деревне, как будто за ними черти гнались. Почему они до сих пор не возвращаются?

Рут испуганно покосилась в сторону пресвитерия и негромко заметила:

– Мистер Туэлвтриз, чертыхаться в церкви – грех!

Билли пропустил ее упрек мимо ушей.

– В лес они поехали, вот что! Не знаю, что им там понадобилось.

– Вы уверены? – отрывисто спросила Рут, отгоняя от себя недоброе предчувствие.

– Здесь ведь только одна дорога, так? – угрюмо продолжал Билли. – Идет до самой опушки, а там обрывается. Я специально постоял у дома – хотел посмотреть, как они будут возвращаться. Думал, если так же пронесутся, сообщу куда следует… Как вы думаете, миссис Астон, почему они задержались? – Старик посмотрел на нее в упор. Его круглое румяное курносое лицо, обрамленное седыми щетинистыми бакенбардами, показалось Рут каким-то несуразным, как если бы вдруг ожило творение средневековых каменщиков, горгулья на карнизе.

Чтобы не свалиться, Рут ухватилась за голову херувима.

– Эй, миссис Астон, что с вами? Вы как-то побледнели. – Билли приковылял поближе; его маленькие глазки под кустистыми седыми бровями так и впились в нее.

– Со мной все в порядке! – Собственный голос показался Рут на удивление пронзительным. – А в лесу… скорее всего, ничего серьезного. – Она попыталась взять себя в руки. – Наверное, туристы развели костер. Они часто вытворяют всякие глупости.

– Тогда бы приехала пожарная команда, а не полиция. Разве не так?

– А вы выйдите на улицу, – негромко, но решительно посоветовала Рут. – Тогда рано или поздно увидите, как они возвращаются. Они непременно проедут этой дорогой. Возможно, они даже остановятся и расскажут вам, что случилось, или о чем-нибудь спросят.

Она от всей души надеялась, что старик ее послушается. Он в самом деле повернулся, как будто собрался уходить, и Рут вздохнула было с облегчением, решив, что избавилась от старого болтуна. Но вот послышался скрип, и на каменный пол упали неяркие солнечные лучи. Темный силуэт под готической аркой шевельнулся и спустился на две ступеньки. Закрылась дверь.

Сердце у Рут екнуло; она решила, что пришел один из полицейских, которых видел Билли. Правда, силуэт был явно женским, к тому же не в форме. В приезжих ничего необычного она не видела. В их церковь часто заходят туристы. Незнакомка в джинсах и светлой хлопчатобумажной рубашке оказалась высокой, лет тридцати семи – тридцати восьми, с непокорной гривой каштановых волос. Не красавица, но очень привлекательная. Черты лица правильные, брови дугой над ясными светло-карими глазами.

– Я вам помешала? – спросила гостья.

– Нет, – ответила Рут, с удовольствием спускаясь со стремянки. – Вы хотите осмотреть памятники?

Гостья заметно удивилась:

– Не знала, что здесь есть памятники. Они знаменитые?

– Знаменитыми я бы их не назвала, но время от времени их где-нибудь упоминают. Я Рут Астон, церковная староста.

Старый Билли шумно откашлялся и постучал палкой по каменному полу.

– А это, – покорно продолжала Рут, – мистер Туэлвтриз, наш старожил.

– Точно, так и есть, – согласился Билли.

– А меня зовут Мередит Митчелл, – представилась гостья. – Мы с другом присматриваем себе жилье. Только что осмотрели бывший дом здешнего приходского священника.

– Уж о нем-то миссис Астон вам все расскажет! – обрадовался Билли.

Рут наградила старика испепеляющим взглядом.

– Вы все-таки покараульте – вдруг машина вернется, – посоветовала она. – А я пока покажу мисс Митчелл церковь.

Билли разрывался между желанием уйти и желанием остаться, но все же предпочел полицейскую машину туристке.

– Ладно, – буркнул он и вышел.

Рут вздохнула с облегчением.

– Он специально следит, ждет, когда я приду, и тут же является поболтать. По-моему, ему просто одиноко, но говорить постоянно об одном и том же… несколько надоедает. – Она обвела рукой помещение. – Билли сказал, что я могу рассказать вам о доме священника, потому что раньше я жила там. Мой отец был последним пастырем здешнего прихода. Теперь у нас нет своего священника, слишком мало осталось жителей. Но старожилы, такие как Билли, по-прежнему называют меня «дочкой священника». Мы с Эстер, моей подругой, которая поселилась вместе со мной, исполняем должность церковных старост и следим за порядком… Мне кажется, отец одобрил бы меня. – Рут криво улыбнулась.

– Насчет дома мы еще не решили, – поспешила сообщить Мередит. – Приехали только взглянуть.

– Состояние у него плачевное, правда? – Рут сочувственно покивала головой. – А ведь раньше он был очень красивый. Во всяком случае, сад. Мюриэль Скотт садовница никудышная, а ее паршивый пес повсюду роет ямы. Вы видели Роджера?

– Нет, когда мы приехали, хозяйка заперла его в чулане.

– Старайтесь не попадаться ему на глаза. Он очень слюнявый. Извините за любопытство, но есть ли у вас дети? Я хочу сказать… дом священника рассчитан на большую семью.

– Нет, детей у нас нет. Согласна, пожалуй, дом великоват. Мой друг хотел осмотреть его вместе со мной, но сейчас он уехал в лес.

Рут подозрительно покосилась на гостью:

– Зачем?

Ей показалось, что Мередит слегка смутилась.

– Мы увидели, как туда проехала полицейская машина. Алан полицейский; он решил, что должен выяснить, что происходит.

Рут вздохнула:

– Ах да, полицейская машина… Вот и старый Билли ее заметил. Похоже, ее видели все, кроме меня. – Она вздрогнула. – Итак, перед вами статуя Фитцроя – между прочим, он мой предок по материнской линии. Здесь есть еще несколько памятников Фитцроям. Когда я сюда прихожу, то словно навещаю дальних родственников. Правда, мне кажется, что они не вполне меня одобряют. Хотя не знаю, за что им меня порицать, ведь и сами были далеко не безупречны! Церковь потому такая большая, что выстроена на крови…

– Что значит – на крови? – удивленно спросила гостья.

– Ох… – вздохнула Рут. – Конечно, как посмотреть… Хьюберт Фитцрой пожертвовал крупную сумму на перестройку церквушки, которая стояла тут изначально, после того, как его жена Агнес умерла при подозрительных обстоятельствах. Она выпала из окна, но поговаривали, что ее выбросили, причем уже мертвой! До властей, должно быть, дошли слухи, но Хьюберт был верным сторонником короля, а жизнь женщины в те годы ценилась очень невысоко. Епископ попробовал было возмутиться – Агнес доводилась ему дальней родственницей, но утих, когда Хьюберт пообещал ему деньги на церковь. Могилы Хьюберта и Агнес тоже здесь. Если вам интересно, на надгробных плитах высечены их портреты. Лицо Агнес можно рассмотреть, а вот лицо Хьюберта обезображено… Я часто думаю, что это не случайно.

Рут смолкла. Она слишком разволновалась. Полицейская машина проехала к лесу, и она не могла думать ни о чем другом. Даже рассказ о Хьюберте не помог ей отвлечься.

Она перескочила на другую тему:

– Кстати, наша деревня называется Нижний Стоуви, а Верхнего Стоуви не существует. Вы, наверное, уже и сами заметили. Нас называют «нижними», потому что мы совсем рядом с лесом Стоуви. По крайней мере, так все считают. Когда я была совсем молоденькой, в лесу в основном росли местные породы деревьев. Потом, в шестидесятых годах, Комиссия по лесному хозяйству устроила здесь питомник, и у нас посадили сосны.

– Вы в детстве часто играли в лесу? – спросила Мередит. – Наверное, всех детей тянет в лес…

Рут покачала головой:

– Никогда его не любила. Когда училась в школе, лес меня пугал, мы с матерью выгуливали там собаку или искали красивые цветы для церкви. Другие деревенские дети ходили туда, а я боялась встретить Зеленого человека.

– Я о нем слыхала, – кивнула Мередит. – Так называют лесного духа, да? – Она посмотрела на Рут со слегка озадаченным видом. – Наверное, в ваших краях о нем ходят легенды?

Неожиданно Рут предложила:

– Пойдемте на улицу! Я вам кое-что покажу.

Выглянувшее солнце изо всех сил сушило землю после дождя. Правда, у самой церкви мешали пышная, густая трава и бурьян. Между могилами вверх тянулись лунники с крупными, заостренными на концах листьями и фиолетовыми цветками. Мередит вспомнила, что видела много лунников в заросшем саду при доме священника; должно быть, на кладбище семена занесло ветром. В густых зарослях прятались замшелые, покосившиеся надгробные плиты и памятники. Совсем рядом с Мередит в траве стоял ангел. Казалось, он вот-вот рухнет под тяжестью каменных крыльев. На голове ангела сидела сорока; когда они приблизились, она вспорхнула и улетела.

– Одна сорока – к печали, – вслух сказала Рут, вспомнив детскую считалочку, и стала озираться по сторонам – вдруг увидит вторую птицу.

Как известно, «одна сорока – к печали, две сороки – к радости». К сожалению, второй сороки нигде поблизости не оказалось. Рут стало немного не по себе. Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, она стала рассказывать гостье о церкви и о том, почему она пребывает в таком плачевном состоянии.

– Раньше мы платили старому Билли, чтобы он наводил здесь порядок, но он уже не может работать из-за больной ноги и стенокардии. Кладбище совсем заброшено. Новых захоронений нет, хотя, наверное, если кто-то из местных старожилов – да хоть тот же старый Билли – выразит желание покоиться именно здесь, мы постараемся найти для него место. Отец Холланд говорит, что следует уважать желание человека лежать рядом со своими родственниками. – Остановившись, Рут показала пальцем куда-то вверх: – Видите горгулью?

Мередит задрала голову. К водосточной трубе, по обычаю, лепились головы самых разных причудливых тварей.

– Похожую на дракона? – спросила она.

– Да. А теперь посмотрите чуть левее и ниже…

Мередит послушно перевела взгляд на свес крыши.

– Ах! – воскликнула она. – Там резьба на стене… лицо!

– Это он, – торжественно и мрачно произнесла Рут.

Как будто отвечая ей, на стену упал солнечный луч, и Мередит отчетливо разглядела злобную физиономию, глазеющую на них сквозь густо разросшийся плющ.

– Некоторые, – продолжала Рут, – думают, что это кельтский бог Цернунн, но мой отец считал, что Зеленый человек берет свое начало в глубокой древности. Его культ появился задолго до кельтов, возможно, еще в неолите. Другая школа, западноевропейская, связывает Зеленого человека с культом Диониса. Правда, отец такую точку зрения не разделял. Как бы там ни было, наш лес очень старый. Отец навел справки и выяснил, что в древности лес считался священным местом. В чаще сохранилось какое-то земляное сооружение – сейчас оно, конечно, почти заросло. По мнению отца, там, возможно, совершались жертвоприношения. Изображения «лиственной головы», как предпочитал называть их отец, можно видеть на многих храмах; как правило, их вырезали вблизи крыш или на колоннах. Отец отличал обычные «лиственные головы» от настоящего Зеленого человека. «Лиственная голова» часто служит своего рода орнаментом. А вот настоящий Зеленый человек, что бы он ни символизировал, крепко засел у людей в подсознании. Строители нашей церкви – каменщики и плотники – верили в него все как один. Они знали, что церковь, оплот новой религии, бросает вызов старым верованиям. Вот почему они вырезали под самой крышей Зеленого человека, чтобы тот обозревал свои владения – лес Стоуви. Внутрь церкви ему хода нет; там он вторгается на чужую территорию. Зато лес – его территория; те, кто проникает туда, нарушают его законы.

Заметив, что гостья смотрит на нее как-то странно, Рут принужденно усмехнулась:

– Извините, я увлеклась. С детства многое знаю о Зеленом человеке, потому что им очень интересовался отец. Разумеется, сама я ни в какого Зеленого человека не верю. Просто у леса Стоуви дурная слава. Здесь чего только не случалось – я имею в виду, нехорошее. Вот почему я встревожилась, когда старый Билли рассказал про полицейскую машину. Надеюсь, ничего страшного там не произошло.

Гостья сразу оживилась, и Рут мысленно отругала себя за болтливость. Что на нее нашло? Почему она делится своими страхами с женщиной, которую видит в первый раз в жизни? Наверное, воспоминания, связанные с лесом, крепко засели у нее в голове. Таятся где-то в глубине, как огромная рыба на дне озера, и всплывают на поверхность, когда их меньше всего ждешь. Но ей повезло. Ее спутница отвлеклась и, вместо того чтобы засыпать ее неприятными вопросами, показала на дорогу:

– Они возвращаются. А вот и машина Алана.

Они направились к воротам. Рут заставляла себя идти спокойно, не ускоряя шаг, хотя ей не терпелось услышать новости. Она думала: «Не желаю слышать ничего плохого, я этого не вынесу. Что делать, если…»

Полицейская машина пронеслась мимо, не остановившись. На заднем сиденье Рут увидела молодого человека лет двадцати восьми – тридцати. Интересно, что он натворил? Зато вторая машина затормозила и остановилась рядом с ними. Из машины вылез высокий, худощавый блондин в свитере и свободных брюках и с улыбкой направился к ним.

Мередит представила его:

– Рут, это Алан Маркби. Алан, это миссис Астон. Она сейчас исполняет обязанности церковной старосты. Кстати, ее отец был последним священником здешнего прихода. Она выросла в том доме.

Неожиданно для самой себя Рут покраснела.

– Я показывала Мередит нашу церковь. Жаль, сейчас она уже почти не действующая. – Она глубоко вздохнула. Полицейский показался ей довольно симпатичным. Такой не станет нарочно скрывать… – Что случилось там, в лесу? – не выдержала она.

Алан пожал плечами; на лоб упала светлая челка. Рут показалось, что внешне он чем-то похож на старого сэра Руфуса.

– Ничего такого, из-за чего стоило бы беспокоиться, – ответил он мягко, но властно.

Такой голос, как у него, у Рут всегда ассоциировался с представителями закона. Услышав его ответ, Рут испытала и облегчение, и разочарование одновременно. Все полицейские одинаковы – подобно докторам и священникам, они надежно хранят чужие тайны и предпочитают не говорить лишнего… Напрасно она надеялась! И зачем только спросила… Рут снова покраснела – от досады и смущения.

Зато Мередит не ведала ее страхов.

– Да ладно тебе, Алан! – воскликнула она. – Мы умираем от любопытства!

– Хочешь сказать – ты умираешь от любопытства, – добродушно уточнил Алан. – Ладно уж, скажу, только вы держите язык за зубами… Один турист укрывался в лесу от дождя и нашел старые кости.

Рут не сдержалась и ахнула.

– К-кости? – заикаясь, спросила она. – Какие еще кости?

– Не скелет, ничего похожего. Несколько костей; сейчас их отдадут на экспертизу.

– Какой ужас! Вы хотите сказать, что кости… не звериные? – Еще того не легче. Рут испугалась, что полицейский что-нибудь заподозрит. Сама по себе новость о находке вряд ли способна так перепугать человека.

– То, что не звериные, – точно, – ответил он. – Кости человеческие. Но, как я и сказал, довольно старые, к тому же их немного. Мы, конечно, попробуем провести опознание, только вряд ли это удастся… – Наконец-то он заметил, как побледнела Рут; она смотрела на него остановившимся взглядом. – Возможно, они очень древние, – сказал он, утешая ее. – Время от времени такие находки случаются; дикие звери выкапывают их из-под земли.

Рут постаралась взять себя в руки.

– Ну да… скорее всего, так и есть. Как… интересно!

– Рут как раз рассказывала мне о лесе, – сообщила Мередит. – Он, оказывается, очень древний.

Рут внимательно посмотрела на полицейского по имени Алан. Видимо, мысли его блуждали где-то в другом месте. Какое-то время он смотрел на них взглядом, абсолютно лишенным выражения, потом поморгал и быстро произнес:

– Мередит, если ты здесь все осмотрела, может, поедем домой?

– Да, конечно. – Мередит как будто опешила. – Рут, спасибо за подробную экскурсию. Мне было очень интересно.

– Не за что. – Гости зашагали к машине. Вдруг Рут по какому-то наитию окликнула их: – Если еще вернетесь в Нижний Стоуви, заходите к нам на чашку чая! Я живу в конце Черч-Лейн. Мой дом называется «Старая кузница», раньше там и правда была кузница. Со мной живет моя университетская подруга. Приходите, мы с Эстер будем очень рады. Нечасто к нам заходят гости!

Мередит и Маркби пообещали, что зайдут, потом сели в машину и уехали. Рут долго смотрела им вслед, но думала о своем. Какой кошмар! Прошло столько лет… возможно ли? И с чего вдруг она пригласила их в гости? Неужели надеялась выяснить, что стало известно полиции? Алан сплетничать не станет, он не такой, тем более он ведь и сам полицейский. Зато его подруга Мередит, может, и проболтается… Теперь Эстер. Что скажет Эстер, когда узнает новость? Правда, Рут просили держать язык за зубами, но поделиться с Эстер она обязана.

Справа, за молодыми тисами, послышался шорох. Темно-зеленые листья задрожали и раздвинулись, и из-за них показалось красное морщинистое лицо с маленькими злобными глазками и курносым носом. Рут даже вскрикнула от неожиданности.

Лицо исчезло. Деревце снова задрожало, и из укрытия вышел старый Билли Туэлвтриз. Она совсем забыла о нем! А ведь следовало предполагать, что он рыщет неподалеку.

– Я все слышал, – прохрипел Билли, проведя языком по пересохшим губам; в его глазах появилось задумчивое выражение. – Кости, значит? Человеческие кости! – Он с шумом втянул в себя воздух и посмотрел вниз, себе под ноги, обутые в прочные ботинки, на полоску травы между двумя могилами. – Прямо как в книжках, верно?

– Кости? – переспросила Мередит, когда они возвращались в Бамфорд.

– Кости. В глуши их находят часто… И совсем не обязательно за ними кроется что-то зловещее.

– По-моему, ты сам себе не веришь, – заметила Мередит, которая отлично знала все повадки своего любимого мужчины. Сейчас он держался нарочито небрежно, беззаботно. Нет, Алан Маркби, ты меня не проведешь! Что же все-таки происходит?

– Я не могу верить или не верить, – осторожно ответил он. – Кости обнаружил один молодой врач, который шел по старой Пастушьей тропе. Когда начался дождь, он решил спрятаться в лесу; поскользнулся, упал в овраг – и вуаля! Увидел кучку старых костей… человеческих костей.

– Похоже, Рут очень огорчилась, – задумчиво сказала Мередит.

– Кто? А, миссис Астон. Говоришь, она – дочь старого Паттинсона? Наверное, надо было упомянуть о том, что я знавал ее покойного батюшку.

Покосившись на него, Мередит заметила:

– Извини, но мне кажется, зря ты скрыл от меня, что уже бывал здесь прежде.

Алан сокрушенно кивнул:

– Да, извини, надо было тебе сказать. Кстати, насчет дома священника ты оказалась совершенно права. Не знаю, зачем я привез тебя смотреть его. Я ведь заранее знал, что он для нас слишком велик.

– Давай я еще раз загляну в агентство недвижимости, – предложила Мередит. – Наверняка у них найдется что-нибудь еще… – Она откинула голову на спинку сиденья. – Когда ты был здесь в прошлый раз, тебе удалось осмотреть церковь?

– Она интересная?

– О да! На стене снаружи вырезано изображение Зеленого человека. Мы именно его разглядывали, когда ты приехал… Зеленый человек очень интересовал отца Рут.

Вдруг Алан оживился:

– Почти на опушке леса есть одна ферма… Она называется «Зеленый Джек». Я побывал на ней в прошлый раз, когда приезжал сюда… Судя по всему, и ферма тоже имеет отношение к Зеленому человеку. Его ведь как только не называют: и «лиственный человек», и «Джек в зеленом»…

Потом они заговорили о другом. Мередит рассеянно пообещала себе заглянуть в публичную библиотеку и почитать все, что найдется о Зеленом человеке. Голова Маркби была занята совсем не древними мифами.

Глава 4

От церкви до дома Рут было совсем недалеко. Она могла бы ходить туда и обратно пешком, если бы не пылесос, которым она чистила ковер в ризнице. Ну и ковер – одно название! Рут негромко фыркнула, с трудом затаскивая громоздкий старый пылесос на заднее сиденье машины. Ковер весь протерся; уже невозможно было сказать, какой там узор. Ковер появился еще при ее отце, если не при его предшественнике. А сейчас нечего и надеяться на то, что его заменят. Может быть, им с Эстер лучше свернуть его и сжечь.

Рут прекрасно понимала, что не станет трогать старый ковер. Он символизирует для нее Нижний Стоуви. Деревня как будто застряла во времени. Правда, Рут была не такой. Для нее ковер, как и деревня, стали равнозначны сознательному отказу от просвещения и надежды. Без надлежащего ухода все лишается смысла, превращается в ничто. Возможно, со временем Нижний Стоуви превратится в сказочную деревню, вроде Бригадуна, которая появляется лишь один раз в сто лет. Иногда, философствуя, Рут задумывалась: да существуют ли они на самом деле, или им только снится, что они существуют? Как в китайской притче о бабочке, которую рассказывал ей отец, когда она была маленькая. Кто я – человек, которому снится, будто он – бабочка? Или бабочка, которой снится, будто она – человек? Впрочем, в своей подлинности Рут не сомневалась; она твердо знала и то, что Нижний Стоуви тоже настоящий. Деревня существует потому, что существует лес. Да и как может выдумка, мираж быть источником таких мучений?

Проехав по улице с черепашьей скоростью, она свернула в переулок и вскоре очутилась у «Старой кузницы». Остановилась, вышла, с трудом выволокла громоздкий пылесос. Пока она загоняла машину в гараж, пылесос стоял на дорожке, как одинокий часовой. Рут совсем уже собралась внести пылесос в дом, но, дотащив его до двери черного хода, почему-то раздумала. Снова поставила его на землю, направилась в дальний конец сада, встала у живой изгороди и стала смотреть на лес Стоуви. Она часто ловила себя на том, что стоит и смотрит на лес. Лес и отталкивал, и притягивал ее. Она чувствовала его зов. В такие пасмурные, дождливые дни, как сегодня, лес как будто делался ближе. Он угрюмо чернел в низине – как болото, в котором тонет все мерзкое, тошнотворное, постыдное.

Чавкала под ногами влажная земля; мокрые зеленые пальцы травы обнимали Рут за лодыжки. Все вокруг казалось свежевымытым; после недавней удушающей жары приятно было вдыхать прохладу. И пахло тоже по-особому: сырой землей и влажной листвой… Запахи кладбища… могилы.

– Рут! Что ты делаешь?

При звуках голоса она вздрогнула и виновато обернулась. Видимо, сегодня такой день: ей суждено пугаться при чьем-то неожиданном появлении. Оказывается, она не заметила Эстер. Подруга подрезала живую изгородь с противоположной стороны. К груди она прижимала целую охапку ревеня; темно-зеленые листья образовали причудливый букет.

– Слишком разрослись, пришлось выдернуть… А завтра их будет еще больше – после ливня-то. Как по-твоему, может, сварить варенье из ревеня и имбиря? Не из этого ревеня, конечно. Этот пойдет на крамбл[3].

Рут вздохнула с облегчением. Варенья у них столько, что им вдвоем не съесть. Эстер, благодарная подруге за то, что она пригласила ее к себе жить, без конца варила варенье. Они подружились давно, еще в студенческие годы. Бывало, полночи спорили о литературе, делились сплетнями, планами на будущее. И вот чем все закончилось. Обе всю жизнь работали в школе, а теперь живут в глухой деревне на краю леса. Что ждет их впереди?

И правда, что? До того, как в церковь зашел Билли Туэлвтриз и огорошил ее новостью, Рут считала, что впереди у них долгие серые годы. Они пенсионерки, и ничего интересного в их жизни уже не будет. Самые яркие впечатления последних лет связаны у них с вылазками в Оксфорд, где они вспоминают молодость. Иногда ездят в Челтнем, на скачки, проводимые охотничьим обществом. Они с Эстер не слишком азартны; ставки делают скромные. Им просто нравится смотреть на лошадей и заражаться радостью многочисленных зрителей, особенно приезжих из Ирландии. В Лондон они выбираются редко. Дороги там запружены машинами и выхлопными газами, тротуары – вечно спешащими толпами бледных, невоспитанных людей с пустыми глазами. Лондонская толпа, в отличие от толпы зрителей на скачках, начисто лишена радости. В столице только и чувствуешь, что неумолимый бег времени… А Рут и Эстер достигли той жизненной стадии, когда подчиняться требованиям времени им уже не обязательно.

Они с Эстер не всегда жили под одной крышей, но связь поддерживали. Эстер так и не вышла замуж. Рут вышла, но поздно. Эстер приехала в Нижний Стоуви после смерти мужа Рут. Сначала предполагалось, что она поживет у подруги лишь несколько недель, чтобы Рут не было одиноко. Дело было летом. Эстер в то время еще преподавала, и в ее школе были каникулы. Но она мечтала о раннем выходе на пенсию. Работать ей надоело. И вот они как-то договорились, что Эстер в начале учебного года подаст заявление об уходе и в конце семестра вернется в Нижний Стоуви на неопределенный срок, пока не решит, что делать дальше. Так она и осталась в «Старой кузнице».

Время от времени Эстер, испуганно хихикая, говорила:

– Рут, в самом деле, тебе пора вышвырнуть меня!

В глазах подруги мелькал неподдельный страх. Рут понимала: Эстер говорит так нарочно, чтобы она ее разубедила.

– Ерунда! Что бы я без тебя делала?

Некрасивое, морщинистое лицо Эстер светлело от облегчения; в знак благодарности она принималась стряпать какое-нибудь особенно сложное, изысканное угощение. Готовила она очень хорошо. Сама Рут на кухне отличалась неряшливостью и беспорядочностью; бисквитные коржи у нее упорно отказывались подниматься, а печенье выходило жестким, как подошва. Она очень обрадовалась, когда Эстер взяла готовку на себя. Трудность была в том, что Эстер иногда не знает меры. У нее великолепно получаются и французские соусы, и острые карри, и меренги со взбитыми сливками, но иногда Рут ужасно хотелось чего-нибудь попроще – например, сосисок с картофельным пюре или консервированной фасоли на ломтике поджаренного хлеба.

– Да, пожалуй, крамбл – то, что надо, – согласилась Рут.

Эстер просияла:

– Значит, решено! Только отрежу листья и выкину их в компост. Они, знаешь ли, ядовитые! – Она тряхнула пучком стеблей с увядшими листьями.

– Неужели ревень ядовитый?

– Только листья. А стебли вполне съедобные.

– Да и кто захочет есть лопухи? – вполне логично заметила Рут.

– Люди, знаешь ли, и не на такие глупости способны! – зловещим шепотом ответила Эстер. – Помнишь, пару лет назад на садовой выставке разгорелся ужасный скандал? Никак не могли решить, куда поместить ревень – к фруктам или к овощам. Кстати, кто первый сказал, что ревень – фрукт? Кажется, Эви, жена владельца паба. Она еще удивлялась: как ревень может быть овощем, если его едят на десерт? Кажется, в конце концов решили ревень поместить отдельно…

Рут улыбнулась подруге. Она радовалась тому, что Эстер живет в ее доме, не только потому, что та готовила. Они платили за дом и машину пополам, что пришлось очень кстати. С Эстер можно было поговорить по вечерам, особо не напрягаясь, как с малознакомыми людьми. Рут любила Эстер и, хотя подруга невольно напоминала ей о том времени, которое она пыталась забыть, она считала себя в неоплатном долгу перед Эстер. Рут завещала ей «Старую кузницу» на тот случай, если скончается раньше подруги. Такое решение казалось ей вполне справедливым, и потом, больше у нее все равно никого нет. Ей некому оставить имущество.

– На что ты смотришь? – спросила Эстер, неуклюже переминаясь с ноги на ногу. Ее мешковатые вельветовые брюки намокли снизу, практичные туфли без каблука выпачкались в грязи.

– На лес Стоуви.

Некоторое время обе молчали. Потом Эстер хрипло спросила:

– Зачем?

– Сегодня в церковь зашел старый Билли Туэлвтриз. Он сказал, что туда поехала полиция. Кажется, кто-то нашел какие-то кости.

– Звериные, – тут же предположила Эстер.

– Нет, человеческие.

– Старый Билли, наверное, что-нибудь не так понял.

Рут покачала головой:

– Я познакомилась с одним полицейским и его подругой, Мередит; они приезжали осмотреть бывший дом священника. Мередит зашла осмотреть церковь. Потом вернулся ее друг-полицейский. Он-то и сказал нам, что найденные кости человеческие. К сожалению, старый Билли прятался в кустах и подслушивал.

Эстер подошла ближе к подруге и убежденно заявила:

– Скорее всего, кости очень старые! Ты ведь знаешь, какая древняя Пастушья тропа. Она идет через лес… Какой-нибудь барсук разрыл древнее захоронение… вот увидишь, окажется, что кости принадлежат какому-нибудь средневековому крестьянину. А может, звери разрыли старую цыганскую могилу.

Рут повернулась к подруге и снова улыбнулась:

– Да, Эстер, наверное, ты права. Но знаешь, я вдруг испугалась… что они нашли Саймона.

Подруги переглянулись. Эстер первая овладела собой и воскликнула:

– Чушь!

– Где-то же он должен быть, – заметила Рут.

– И совсем не обязательно в жутком лесу Стоуви!

На эту тему они часто спорили и раньше. Рут решила не продолжать – не потому, что признала правоту Эстер. В глубине души Рут считала, что права она, а не Эстер.

Они побрели к дому. Рут пропустила Эстер в кухню; та тут же принялась мыть стебли ревеня под краном.

– Наверное, не обязательно мыть ревень после такого ливня, – сказала Эстер, видимо пытаясь отвлечь подругу от мыслей о страшной находке.

Настроение у Рут не улучшалось. Неожиданно она вспомнила о старом Билли и оживилась:

– Раз уж ты собралась варить варенье… Может, угостишь Дайлис? Или занеси пару баночек старому Билли, когда будешь проходить мимо его дома! Представляешь, как старик обрадуется сладкому?

Она предложила это порывисто, по наитию; при этом в душе возникло чувство, будто она пытается подкупить старика. Очень глупо. Или все же…

– О господи! – воскликнула она, закрывая лицо руками.

– Перестань! – Эстер тут же очутилась рядом и принялась искренне, но неуклюже похлопывать ее по спине мокрой рукой. – Кости не его… шансы ничтожны – один к миллиону. Ведь ты даже не знаешь – и никто не знает… где он.

– Я всегда знала, где он, – ответила Рут, убирая руки от лица. – Много лет он лежал в лесу Стоуви и ждал, когда его найдут. И вот его нашли. Скоро сама в этом убедишься!

Страшная находка толкала Рут к срочным действиям. Пора, пора ей сделать то, что надо было сделать еще много лет назад. Оставив Эстер на кухне – та хлопотливо готовила обед, – Рут поднялась к себе в спальню и вынула из платяного шкафа маленькую шкатулку палисандрового дерева.

Шкатулка была очень красивая, Викторианской эпохи, дорожная. Вначале в ней было множество отделений для всех нужных мазей, лекарств и других медицинских предметов первой необходимости. Шкатулка принадлежала еще ее отцу; видимо, именно он извлек внутренние перегородки и стал хранить в шкатулке не аптечку, а документы, в основном счета и расписки, связанные с приходскими делами. Рут поставила шкатулку на кровать и подошла к каминной полке. Там, под вазой, она хранила ключ. Повернув ключ в замке, она потянула за медную ручку, впаянную в середину крышки. Ноздри уловили знакомый слабый запах, сразу навеявший воспоминания о тех временах, когда шкатулкой пользовались по назначению. Запахло нюхательной солью, чем-то приторным – возможно, настойкой опия, лавандовым маслом и экзотическим гвоздичным. В шкатулке лежали бумаги, истертые, немного пожелтевшие конверты.

Рут вытащила их и разложила на покрывале. При виде фамилии адресата – «Мисс Рут Паттинсон» – к ее горлу подступил ком. И не от горя – она уже давно перестала горевать. И не злость, давно перегоревшую. Что же тогда осталось? Стыд… или вполне понятная стеснительность. Рут печально вздохнула. Стеснительность нельзя недооценивать. Стесняясь, люди совершают самые дикие поступки… или, наоборот, чего-то не совершают. Просто из-за того, что робеют.

Пальцы ее двигались как будто сами по себе; они извлекли письмо из верхнего конверта, и у нее сразу же заболело сердце. Она вспомнила, с каким нетерпением вскрывала конверт в первый раз, много лет назад! Как ей хотелось поскорее прочесть письмо! Тогда ей казалось, что каждое его слово дышит любовью и преданностью. Рут принимала за чистую монету его небрежные заверения в том, что она – единственная девушка, которая ему небезразлична. Да, его шаблонные фразы казались ей пылкими признаниями.

– Дура, дура, дура! – прошептала Рут.

Нет, не дура. Дурой она даже тогда не была. Наивной – да. И еще она была влюблена по уши и потому убедила себя в том, что все настоящее, неподдельное. Позже, перечитывая его послания, она поняла, что они написаны под влиянием момента и гормонов, а вовсе не из чувства любви. Письма молодого человека, юноши, в душе совсем мальчишки; ему приятно чувствовать себя взрослым мужчиной, но жаль жертвовать беспечностью, не хочется брать на себя ответственность, неотделимую от взросления. Молодой человек, написавший письмо, отличался крайним эгоизмом и избалованностью.

Мама когда-то сказала Рут: люди делятся на тех, кто берет, и на тех, кто отдает. Видимо, покойная миссис Паттинсон основывалась на собственном опыте. Ее муж был, что называется, не от мира сего; он старался видеть хорошее во всех, даже в своих почти безнадежных прихожанах. Рут знала, что мама права. Рут всегда была дающей, а он… ну да, он, разумеется, был берущим.

Рут засунула письмо обратно в конверт и положила его к остальным. Где их сжечь? В доме нельзя – увидит Эстер. Конечно, подруга все поймет, и все же Рут не хотелось, чтобы Эстер знала. Она сожжет их в саду. Правда, сейчас сыро, но это не важно, бумага все равно сгорит, стоит лишь поднести спичку.

Она на цыпочках прошла мимо кухни. Из-за двери доносились знакомые звуки: Эстер мешала что-то в миске деревянной ложкой, тихонько мурлыкая себе под нос. Выйдя из дому, Рут повернула за угол и очутилась в саду. Надо же – у себя дома приходится скрываться! Зайдя за тисовую изгородь, она приступила к делу. Все оказалось не так просто, как она себе представляла. Конверты горели плохо – только края чернели. Пришлось вынимать письма и жечь их отдельно. К ее ужасу, когда она поднесла спичку к первому листку, он вдруг взмыл в воздух и, горя, поплыл в сторону дома.

Рут громко чертыхнулась.

Она достала из конвертов все письма и каждое смяла в комок. Потом сложила кучкой на земле и подожгла все разом. Бумага горела хорошо, хотя почерневшие клочья то и дело взлетали вверх, выдавая ее присутствие. Рут надеялась, что Эстер не высунется из окна кухни.

Эстер и не высунулась, зато появилась другая фигура. О ее существовании Рут и забыла.

– Что это ты здесь делаешь?

От неожиданности Рут вздрогнула и резко повернула голову.

За ней внимательно наблюдала толстуха в клетчатой нейлоновой куртке и кримпленовых брюках – Дайлис Туэлвтриз, вылитый старый Билли, только в женском обличье. Ее широкое лицо, обычно бесстрастное, горело любопытством.

– Мусор жгу, – сухо ответила Рут.

Дайлис злорадно ухмыльнулась:

– Как же, мусор… Старые письма!

Рут хотелось ответить, чтобы Дайлис не совала свой нос в чужие дела, но грубить она не стала, а негромко возразила:

– Старые квитанции, всякие счета…

Дайлис не поверила ее жалким попыткам оправдаться. Склонила голову набок и смерила Рут задумчивым взглядом:

– И тебя тоже бросили!

– О чем ты, ради всего святого? – Собственный голос показался Рут чужим, незнакомым.

– Тебя бросили, – терпеливо повторила Дайлис. – Как меня. Тебя тоже бросил парень!

– Ничего подобного! – возразила Рут. – Ты ведь знала моего мужа. Он умер.

– Я не про него, – презрительно хмыкнула Дайлис. – А про того, кто был раньше… Про твоего дружка! – Она оглядела кучку почерневших обрывков и пепла. – Странно, и зачем ты так долго их хранила?

С этими словами, словно показывая, что ответа ей и не требуется, Дайлис развернулась и неуклюже зашагала к себе домой.

Как она могла узнать? Откуда ей известно? Только догадывается или… сердце у Рут екнуло. Неужели Дайлис нашла ключ, догадалась, что он открывает шкатулку, и прочла письма? Рут не думала, что Дайлис станет интересоваться ее прошлым. Теперь она уже ни в чем не была уверена.

Черт бы ее побрал, в сердцах подумала Рут. Черт бы побрал всю их семейку!

Дайлис приходила к ним убирать и, как она сама говорила, «делать грязную работу»: она отскребала старый плиточный пол в кухне, мыла окна, вытряхивала коврики на заднем дворе. Зимой Дайлис чистила дровяную печь в гостиной. А еще она ловко чистила картошку и морковь, освобождая Эстер для более тонкой и творческой работы на кухне.

Конечно, Рут и Эстер вполне могли бы обслуживать себя сами. Но какую еще работу может найти Дайлис в Нижнем Стоуви? Наверное, преподобный Паттинсон, отец Рут, сказал бы, что они нанимают Дайлис из христианского милосердия. Подобные отношения связывали два поколения их семей.

Раньше мать Рут нанимала мать Дайлис мыть полы в доме священника. Брат Дайлис, молодой Билли, стриг у них газоны. Правда, потом он уехал из деревни и больше уже к родителям не вернулся. Когда Рут и ее покойный муж поселились в Нижнем Стоуви, Дайлис в первое же утро объявилась на пороге «Старой кузницы» и как ни в чем не бывало заявила:

– Вам нужно, чтобы я у вас убирала.

Она не спрашивала, а констатировала факт.

При виде расплывшейся фигуры Дайлис и ее красных натруженных рук Рут всегда чувствовала себя в чем-то виноватой. Чувство вины как будто преследовало ее с рождения. Оно придавливало ее к земле, и его невозможно было скрыть. У Синдбада-морехода был Морской старик, а у нее, Рут, есть Дайлис.

Самую первую встречу с Дайлис Туэлвтриз Рут помнила отчетливо, как если бы все было вчера. Тогда им обеим исполнилось по пять лет, и они в первый раз пришли в школу.

Естественно, ходили они в начальную школу прихода Нижний Стоуви. Сейчас ее уже нет. Из-за того, что число прихожан резко сократилось, несколько лет тому назад школу в деревне закрыли, а здание продали. Теперь на месте бывшей школы новые жилые дома. И живут там уже не местные уроженцы; старожилы Нижнего Стоуви не считают их своими. Новички каждый день ездят на работу в Бамфорд или в другие места, время от времени по вечерам показываются в «Гербе Фитцроев», но во всем остальном они словно невидимки и участия в общественной жизни не принимают. Точнее, как говорила себе Рут, они не принимают участия в том, что в наши дни сходит за общественную жизнь Нижнего Стоуви.

Преподобный Паттинсон считал, что его дочь обязана ходить в местную начальную школу вместе с другими деревенскими детьми. В старших классах можно поехать будет в школу-интернат, но это потом, позже. Рут отдали в местную школу вовсе не потому, что родителям не хотелось с ней разлучаться. Конечно, такие мысли приятны, но не совсем верны. Если бы родители просто не хотели разлучаться с дочерью, они могли бы каждый день возить ее в какую-нибудь частную школу. Но они считали справедливым, чтобы она посещала церковно-приходскую школу Нижнего Стоуви. Может быть, дополнительным стимулом была небольшая экономия на плате за учебу. И все же главным аргументом для преподобного Паттинсона (не для его жены, знавшей деревню лучше, чем муж) был тот, что Рут обогатится, общаясь с деревенскими детьми, а они многое почерпнут от знакомства с нею. Более того, родители других детей поймут, что приходской священник и его родные – такие же люди, как и они.

Разумеется, никто и не думал считать их такими же, как остальные. Четыре года, проведенные в начальной школе Нижнего Стоуви, стали для Рут настоящим кошмаром. С самого начала одноклассники считали ее странной и чужой. Ее не принимали в свой круг, к ней относились с презрением. Она говорила по-другому. Ее отец не работал руками – по мнению остальных, его работу и нормальной-то назвать нельзя было. Священник, который сидел у себя в кабинете среди книг. Рут часто слышала в школе, как другие дети, цитируя родителей и находя их замечания весьма остроумными, называли своего пастыря «бабой».

Правда, к жене приходского священника относились по-другому. До замужества мать Рут была мисс Фитцрой, последняя в своем роду. Она выросла в Усадьбе, где позже устроили дом для престарелых обеспеченных стариков. Старожилы Нижнего Стоуви, игнорируя ее семейное положение, упорно звали мать Рут «мисс Мэри». Ее уважали и считали экстравагантной. «Мисс Мэри» водила машину, что пятьдесят лет назад было немыслимым для деревенских жительниц. Раз в неделю она ездила в Бамфорд, где делала укладку в настоящей парикмахерской, а дважды в год даже выбиралась на поезде в Лондон! Соседки потом сплетничали благоговейным шепотом: она стрижется в парикмахерском салоне «Хэрродса»! Местные жительницы делали друг другу химическую завивку, поэтому в сырую погоду их самодельные кудри вставали дыбом, словно их обладательниц ударило током.

В первый же школьный день Рут допустила оплошность. В полдень учительница сказала детям, что сейчас у них полдник. Если у Рут нет с собой полдника, она может сходить домой, а вернуться к двум часам.

– Ах, вы имеете в виду обед! – воскликнула Рут.

Одноклассники подняли ее на смех. Подобные оплошности они не прощали.

В тот первый день ее посадили рядом с Дайлис Туэлвтриз; ее смутило то, как странно пахла ее соседка по парте. Позже она поняла, что от Дайлис пахнет прогорклым свиным жиром и капустным супом. Ее платья редко стирали. Да и сама Дайлис, если уж на то пошло, мылась нечасто. Справедливости ради надо сказать, что почти все матери в деревне следили за чистоплотностью своих детей: перед школой их заставляли мыться «до скрипа», одевали во все лучшее и чистое. Мальчиков стригли почти «под ноль», по-военному, а девочкам заплетали тугие косички. Семья же Туэлвтриз, как вскоре выяснила Рут, была на особом положении. Соседи относились к Туэлвтризам с опаской и предпочитали не иметь с ними дела. Иногда Рут думала: не потому ли учительница посадила их с Дайлис вместе? Может, рассчитывала, что две парии неизбежно подружатся? Надежды учительницы не оправдались. Пусть другие дети и отторгали Дайлис, потому что она была «из этой семейки», но Рут она презирала ничуть не меньше остальных.

В ту же начальную школу, только классом-двумя старше, ходили Сандра и молодой Билли Туэлвтризы. С десятилетним Билли, дружелюбным, но туго поддающимся обучению, Рут почти не общалась, к тому же он частенько прогуливал уроки. Сандра и Дайлис ходили в обносках, вечно голодные. Дайлис была одета хуже всех, потому что ей приходилось донашивать вещи Сандры, которые и к Сандре попадали с чужого плеча. В один ужасный день Дайлис появилась в школе в прошлогоднем платье Рут, купленном за несколько грошей на дешевой распродаже. Оно жало ей в талии, а выпущенный подол был заметно ярче. Рут страшно смутилась. Дайлис же злилась на нее и нарочно залила зелеными чернилами рисунок, над которым Рут долго трудилась: королева в день коронации. Зимой сестры Туэлвтриз носили вязаные капюшоны. Ботинки у них вечно были нечищеные, как и зубы. «Вот почему, – с грустью подумала Рут, – сейчас у меня все зубы свои, а у бедняги Дайлис вставные».

Более того, Дайлис и Сандру окружала какая-то тайна, вызывавшая благоговейный ужас у маленькой Рут. Время от времени на их ногах и руках появлялись непонятные синяки, и не такие, какие бывают, когда упадешь или расцарапаешь коленки на игровой площадке. Рут так и не осмелилась спросить у Дайлис, откуда у нее кровоподтеки.

Рут много раз задавалась вопросом, почему ее отец решил, будто ей будет хорошо в деревенской начальной школе. Учителя были с ней добры, но от этого одноклассники относились к ней еще хуже, называя ее «учительской любимицей» и «подлизой». Правда, она никогда не вела себя плохо. Просто не могла. Как-никак, она была дочерью приходского священника. Родители внушали ей, что она должна «подавать хороший пример» остальным. Пример чего? В пять лет таких вещей до конца еще не понимаешь. Рут решила, что ей следует всегда делать то, что велят, и не говорить, если тебя не спрашивают.

Вначале предполагалось, что она будет страдать в начальной школе Нижнего Стоуви до одиннадцати лет. Но однажды – ей тогда исполнилось девять – она вернулась домой и невинно поинтересовалась, что значат новые слова, которые она услышала на школьном дворе. Очевидно, эти слова (Рут понятия не имела, что они означают) оказались такими нехорошими, что родители едва ли не тут же забрали ее из деревенской школы. День, когда она в последний раз вышла из ворот школы Нижнего Стоуви, стал одним из счастливейших в ее жизни.

Тогда ее, несмотря на нежный возраст, отправили в школу-интернат, открытое всем ветрам заведение в Дартмуре, которое в смысле строгости режима могло бы посоперничать со знаменитой Дартмурской тюрьмой.

С тех пор Рут приезжала в Нижний Стоуви лишь во время школьных, а позже – университетских каникул. Мама в письмах время от времени писала о каких-то событиях в деревне, сообщала об успехах бывших одноклассников Рут. Сандра вышла замуж за военного и уехала с ним за границу, в далекие края; представить это было трудно, почти невозможно. Дайлис тоже вышла замуж, но через год муж ее бросил. Она вернулась домой к родителям, и как раз кстати, потому что у миссис Туэлвтриз (на руках и ногах которой тоже время от времени появлялись синяки) отказали ноги, и она осталась прикованной к постели. Вскоре после того она умерла, и Дайлис осталась вести хозяйство престарелого отца. Никто не помнил ее новую фамилию; для всех она осталась Дайлис Туэлвтриз, как будто ее брак был своего рода оплошностью, которой можно пренебречь.

Рут с мужем вернулась в Нижний Стоуви двенадцать лет назад. К тому времени обоих ее родителей уже не было в живых. Дом священника стал частным домом; в нем жили Мюриэль Скотт и Роджер, тогда буйный щенок. Мюриэль со свойственным ей оптимизмом уверяла, что Роджер «успокоится, когда станет старше». Если бы! С годами Роджер как будто лишился даже остатков собачьего разума, если, конечно, он у него вообще имелся. Школа доживала свои последние дни. Тогда, увидев на своем пороге Дайлис, Рут почти обрадовалась. По крайней мере, хоть что-то осталось неизменным… И все же Рут не могла отделаться от чувства, что Дайлис, как в детстве, презирает ее.

Глава 5

1

Дэйв Пирс стоял перед зеркалом в ванной, широко разинув рот, и морщился, силясь разглядеть больной зуб. Зеркало висело неудобно – низковато для него. Тесса уверяла, что, если зеркало повесить выше, она до него не дотянется. Теперь ему приходится сгибаться чуть ли не пополам, а такое положение трудно долго сохранять. И освещение было недостаточно ярким. Если же он приближал к зеркалу лицо, зеркало тут же запотевало от его дыхания, и ему вообще ничего не было видно. Он оттянул нижнюю губу и склонил голову набок – вряд ли с такой гримасой можно выиграть конкурс на самую ослепительную улыбку. Больной зуб с виду ничем не отличался от других. Почему же, когда он жует что-то на этой стороне, пьет что-то горячее или холодное, ему кажется, будто ему в челюсть втыкают раскаленную иголку?

Дэйв вздохнул и продолжил бриться. Он решил, что по пути на работу заскочит в приемную зубного врача и запишется на прием. Побрившись, он с грохотом спустился вниз по лестнице. И тут же открылась входная дверь, и в прихожую вошла раскрасневшаяся Тесса, волоча за собой на поводке упирающегося Генри – их пса-ищейку.

– Я выгуляла Генри. – Голос Тессы не сулил ничего хорошего.

– Я же обещал, что сам погуляю, – кротко возразил Пирс.

– Обещать – не значит сделать, верно? Мне показалось, что ты поселился в ванной навечно! Мне пришлось бегать за Генри по всей игровой площадке… Зато вечером гулять будешь ты. Твоя очередь!

– Ладно, погуляю! – Пирс начал закипать.

Генри плюхнулся на пол, положил голову на лапы и, закатив глаза, принялся с интересом наблюдать за хозяевами.

– Я знаю, почему ты там так долго возился! – объявила Тесса, подбоченившись. – Все проклятый зуб! Говорила я тебе записаться к зубному!

– Обязательно запишусь, сегодня же, – обещал ее муж.

– Ага, точно так же, как погулял с Генри. Дэвид, ты вечно все откладываешь!

Пирс вздохнул. Раз Тесса называет его Дэвидом, значит, положение серьезное.

– Обещаю, – сказал он, – что сегодня же, если не буду слишком занят, заеду к зубному и запишусь на прием. А вечером, как только вернусь домой, сразу погуляю с Генри.

Тесса решила закрепить одержанную победу, впрочем, такие вещи удавались ей без всякого труда.

– Я опаздываю на работу, и тебе придется меня подбросить!

– То есть придется выехать… – Встретившись взглядом с женой, Пирс осекся. – Ладно! – проворчал он. – Обувайся скорее, иначе мы оба опоздаем.

– Скорее?! Знаешь, Дэйв, хотя тебя и повысили и теперь у тебя ответственный пост, к домашним делам ты подходишь совершенно безответственно! Ты совершенно не умеешь переключаться, как… как телевизор. Одна жизнь в ящике, другая – вне его. То есть, – Тесса вовремя сообразила, что ее сравнение хромает, – конечно, я не требую, чтобы ты брал работу на дом, вот я же не беру, хотя в нашем строительном обществе тоже не сидят сложа руки. Но я не забываю об ответственности, и когда в конце дня ухожу домой. А ты…

– Ради бога, садись в машину! – не выдержал Пирс.

– И нечего кричать, как будто ты меня арестовываешь. Я не какая-нибудь девчонка, которую ты застукал с ящиком пива. Я пошла переобуваться, подожди меня!

– А в машине переобуться нельзя?

– Мне вообще не пришлось бы переобуваться, если бы не надо было выгуливать Генри. А Генри мне не пришлось бы выгуливать, если бы ты не застрял в ванной, любуясь на свой больной зуб! Дэвид Пирс, если мы сегодня опоздаем… – закончила Тесса с несокрушимой логикой, – то потому, что ты боишься идти к зубному. Вот так!

Пирс вздохнул. Иногда кажется, что даже полицейская работа – пустяк по сравнению с семейной жизнью!

Генри на коврике сочувственно заворчал.

2

Алан Маркби с раннего утра сидел за своим письменным столом. Он приехал на работу очень рано – в здании еще работали уборщики. Правда, в архиве тоже нашлась ранняя пташка. Маркби позвонил, и трубку сразу сняли. Судя по всему, его собеседник только пришел и снимал пальто.

– В чем дело? – сухо спросил служащий архива и громко сказал кому-то в сторону: – Да, принеси мне, пожалуйста, кофе и бутерброд с беконом.

Маркби назвался; как всегда, его слегка позабавила резкая смена отношения и тона:

– Извините, мистер Маркби, я не знал, что это вы. Я только что пришел. Чем мы можем вам помочь?

– Найдите мне одно старое дело, – сказал Маркби. – Серийный насильник, дело нераскрытое, а преступник получил кличку Картошечник. – Он назвал год и место преступления.

– Как только найду, сразу перешлю вам, – пообещал архивариус.

Маркби вышел в коридор, к автомату с горячими напитками. Он решил выпить чаю и нажал на автомате кнопку с надписью «Чай». Только благодаря этой надписи и можно было догадаться, что за жидкость льется в его чашку. Обычно он пил несладкий чай, но на этот раз выбрал вариант «Чай с сахаром»: сахар хоть чуть-чуть скрадывал привкус горелого какао, свойственный всем «автоматным» напиткам.

Маркби вернулся к себе в кабинет; в пустом коридоре шаги звучали особенно гулко. Потом он долго смотрел в окно и видел перед собой не заасфальтированную парковку, не бегущие по улицам машины, похожие на жуков, и не похожих на муравьев пешеходов. Перед его глазами стоял лес Стоуви.

Время от времени он отрывал взгляд от окна и косился на свой стол, где лежал мятый сверток.

– Кто ты? – негромко спросил Маркби.

Способны ли кости говорить? В дорентгеновскую эпоху скелет считался символом смертности, сложным и неприятным каркасом человеческого тела, который можно увидеть лишь после смерти владельца – «прах к праху». Скелеты ухмылялись с фасадов многих средневековых храмов; они исполняли «Пляску смерти»[4], напоминая другим кутилам, монахам, дамам, рыцарям и крестьянам, что всех ждет один конец. Потом наступил век научного прогресса, и о старых символах подзабыли. И все же скульпторы давно минувших дней лучше улавливали суть вещей, чем современные ученые и их механизмы. Маркби остро чувствовал: когда-то то, что сейчас лежит у него на столе, было живым, теплым, дышащим существом. Кости облекала плоть. Челюсти двигались – говорили, жевали еду, напевали популярную мелодию. Он обязан установить личность умершего. Что перед ним – бренные останки Картошечника? А может, все, что осталось от одной из его жертв? Или в лесу нашел свой конец кто-то другой… Маркби все время запрещал себе думать о том, что кости имеют какое-то отношение к тому нераскрытому делу. Так можно упустить что-то важное.

Среди костей оказалась нижняя челюсть, сохранившая в себе бесценный ключ к идентификации умершего. Марк-би уже созвонился со своим зубным врачом, и тот подтвердил его догадки. Дорогие протезы – вещь приметная, тем более такие, как у неизвестного…

Маркби криво улыбнулся. Такие сложные протезы вряд ли были по карману простому жителю Нижнего Стоуви, тем более много лет назад. Если перед ним челюсть Картошечника, значит, насильник все-таки явился в Нижний Стоуви из чужих краев и преподобный Паттинсон оказался прав.

Маркби отпил глоток чая, поморщился и вздохнул. Надо было сходить за чаем в столовую, но не хотелось нарушать распорядок с самого утра. Посмотрев на стоянку, он увидел Дэйва Пирса. Новоиспеченный инспектор вышел из машины и зашагал ко входу в здание. Вид у него был слегка помятый.

Маркби вышел в приемную.

– Инспектор Пирс только что приехал, – сообщил он секретарше. – Как только поднимется, передайте, пожалуйста, чтобы немедленно зашел ко мне.

Получив приказ, Пирс направился в кабинет Маркби, гадая, что случилось, и почти радуясь случаю отвлечься от собственных проблем. Больной зуб дергало всю дорогу; он как будто не позволял хозяину забыть о себе. Но времени на визит к зубному у него не осталось, потому что пришлось подвозить Тессу в ее строительное общество.

Войдя, Пирс застал начальника стоящим у стола; Маркби задумчиво смотрел на мятую бумагу с разложенными на ней непонятными предметами.

– Кости, – беспристрастно, как и полагается настоящему профессионалу, констатировал Пирс. Если честно, зрелище не слишком его порадовало. Зачем суперинтендент его вызвал? Скорее всего, именно из-за этой жалкой кучки костей. Сейчас суперинтендент велит ему разобраться с костями… Да, как пить дать. Обреченно вздохнув, Пирс спросил: – Вы хотели меня видеть, сэр?

– Да, Дэйв… и да, кости. В выходные их случайно нашел в лесу Стоуви один турист.

Пирс подошел ближе и без всякой радости осмотрел отвратительную находку.

– Старые, – заметил он. – И все обглоданные. Их нашли в лесу? Скорее всего, лисы погрызли. Мало их как-то… А где остальные? – Неужели Маркби потребует от него чуда – чтобы он по этой кучке опознал владельца?

Его подозрения оправдались.

– Пока больше ничего нет. Придется прочесывать весь лес.

Пирс глубоко вздохнул.

– Прочесать такой лес непросто – он ведь огромный, а у нас, как вам известно, людей и так не хватает… А может, сначала отдать кости на экспертизу? Вдруг им уже сто лет?

– Понимаю, вам так было бы легче. И все же я надеюсь, что они не такие старые, во всяком случае, относятся не к незапамятным временам. – Маркби ткнул в сверток длинным тонким пальцем.

Пирс с трудом удержался, чтобы не спросить, почему суперинтендент так считает. Скорее всего, лишние сведения чреваты для него лишними хлопотами. Он опустился до низкого коварства:

– Если уж кости обглодали лесные звери… то их могли притащить откуда угодно!

– Кстати, заодно осмотрите и кладбище в Нижнем Стоуви, – ласково предложил Маркби. – Посмотрите, нет ли там разрытых старых могил. Туда редко кто заходит; вполне возможно, разрытую могилу никто не заметил. Я сам побывал там в выходные, – неожиданно добавил он, сам себе противореча.

– Зачем? – спросил Пирс, оживляясь. Он сам не заметил, что машинально схватился за подбородок.

– Подыскивал себе жилье… Нет, не на кладбище. Мы с Мередит осматривали бывший дом приходского священника, а он совсем рядом с кладбищем.

– Ну и как? – спросил Пирс, немного воспрянув духом. Вдруг Маркби удастся отвлечь от костей?

– По-моему, в нем что-то есть, – ответил Маркби. – Но это если в целом. – Он посмотрел на бумагу, пошуршал ею. – Разумеется, я не эксперт, но, по-моему, они пролежали в лесу лет двадцать, не меньше. И все же, Дэйв, они не такие уж старые и представляют для нас интерес!

– Скорее всего, окажется, что покойник был старым бродягой, который умер от переохлаждения. – Пирс понимал, что его положение безнадежно, и все же не сдавался.

– Как раз бродягой он, скорее всего, не был, – решительно возразил Маркби. – Взгляните на челюсть!

Сейчас Пирсу меньше всего хотелось разглядывать старые расшатанные зубы. И все же он осторожно взял челюсть в руки.

– Что-нибудь замечаете? – спросил суперинтендент.

Пирс понял: значит, в челюсти есть что-то необычное, Маркби уже все разглядел, и ему тоже не мешает поскорее увидеть то, что нужно. И он увидел!

– Странные какие протезы. Никогда ничего подобного не видел! – Протезы Пирсу не понравились, а зуб, словно что-то почувствовав, дал о себе знать еще явственнее. Увидев, что в челюсть вживлена потускневшая металлическая пластинка характерной формы, он тяжело вздохнул. Прощай, надежда на то, что останки древние. К тому же бродяге не по карману оплачивать дорогостоящее протезирование.

– Это пластинчатый имплантат, – сообщил Маркби. – В челюсть вживляется пластинка особой формы… Я в курсе, – объяснил он, – потому что перед самым вашим приездом позвонил своему зубному врачу и все ему подробно описал.

Пирс едва заметно покачал головой. Когда же Маркби сегодня пришел на работу? Судя по всему, очень рано. Пирс проработал под началом Маркби несколько лет. Он знал, что такой трудовой энтузиазм начальства обычно означает, что Маркби чем-то недоволен, и это не обязательно связано с работой. Взвалив на себя дополнительные хлопоты, он вытесняет причину недовольства. Наверное, не без сочувствия подумал Пирс, дело связано с неудачными поисками дома. Они с Тессой пережили примерно то же самое перед тем, как купили дом. Он лишь надеялся, что из-за своих домашних невзгод Маркби не заставит его переворачивать вверх дном все, что подвернется им на пути. Особенно не хотелось заниматься зубами…

Но Маркби, как нарочно, продолжал распространяться именно о зубах:

– Более того, лет двадцать назад – если предположить, что кости пролежали в лесу примерно столько, а мы пока можем лишь гадать – протезы такого типа встречались сравнительно редко, и изготавливали их лишь в нескольких местах. Кстати, там, на пластинке, что-то высечено…

– Ах да… – Забыв о нежелании заниматься зубами, Пирс поднес челюсть к глазам: – Похоже на клеймо или пробу.

– Скорее всего, клеймо изготовителя. Займитесь этим, Дэйв.

Вот так… Теперь придется заниматься чьей-то челюстью целый день. Значит, времени записаться к своему зубному врачу совсем не останется… Пирс аккуратно собрал кости со стола.

– Пошлю на экспертизу.

Оказалось, что у Маркби есть для него еще одно поручение. Суперинтендент взял со стола довольно старую, как показалось Пирсу, папку и как бы между прочим сообщил:

– Полистайте на досуге. Дело старое и нераскрытое. Возможно, оно как-то связано с нашей находкой.

Пирс сунул папку под мышку, к свертку с костями.

– Слушаюсь! – сказал он и быстро вышел, не дожидаясь, пока начальник нагрузит его чем-нибудь еще.

3

Утро выдалось тяжелым не для одного Пирса.

– А-а-а, это опять вы? Здравствуйте! – весело приветствовал ее молодой человек.

Сегодня он надел белую рубашку и слишком пестрый галстук. На спинке стула висела куртка. Такие молодые люди встречаются в наши дни на каждом шагу: упитанные, довольные жизнью, со стоящими по моде дыбом волосами. Мередит втайне обрадовалась, заметив, что, несмотря на возраст – а юноша казался лет на десять моложе ее, – у него уже намечалось то, что в народе называется «пивным брюшком».

– Да, это опять я. Здравствуйте! – отозвалась она, садясь напротив.

Молодой человек поставил локти на стол и сцепил пальцы.

– Ну как, – бодро продолжал он, – осмотрели вы тот дом в Нижнем Стоуви?

– Осмотрели, мистер… – Мередит покосилась на табличку у него на столе. Там было написано только имя – «Гэри». – Итак, Гэри, – снова начала она, – мы осмотрели дом. Признайтесь, вы сами-то его видели?

Молодой человек поморгал.

– Н-нет… Не представился случай оценить его, так сказать, лично. Сейчас проверю. – Он зашелестел бумагами. – Да, в Нижний Стоуви ездила Синди.

«Интересно, сколько Синди лет? Девятнадцать?» – проворчал внутренний голос Мередит.

– Уверяю вас, – радостно продолжал Гэри, – дом произвел на мою коллегу неизгладимое впечатление. В самом деле неизгладимое!

– Полагаю, под «коллегой» вы имеете в виду Синди, – ледяным тоном произнесла Мередит и, не дожидаясь ответа, продолжала: – Кстати, удовлетворите мое любопытство, скажите, пожалуйста, чем именно тот дом так поразил вашу Синди?

– Он уникален, – торжественно ответил Гэри. – Качественное жилье по разумной цене.

– Он огромный! В нем пять спален, да еще каморки для прислуги на чердаке!

Гэри просиял:

– Чердак, кстати, запросто можно переделать в шикарную комнату отдыха. Бильярд, настольный теннис, тренажерный зал. Синди как раз подумала, что вам это подойдет. Места хватит даже для боулинга!

– Не хочу играть дома ни в бильярд, ни в боулинг. Ну, а тренажерный зал… знаете, у меня есть велотренажер, который занимает очень мало места. И вообще, размеры для меня не главное. Гораздо важнее общее состояние дома. Вы в курсе, что центральное отопление там допотопное, и к тому же не работает? Об электропроводке я даже думать боюсь!

– Да, мисс Митчелл, дом нуждается в некоторой модернизации, – нехотя согласился Гэри. – Но поверьте, все это отражается на цене!

– Кухня словно из романа Диккенса!

– Зато большая, просторная.

– Рамы не поднимаются!

– Примета старины.

– Сад совершенно запущен.

Как оказалось, и тут у молодого человека был готов ответ:

– Насколько я понял, мистер Маркби – увлеченный садовод! Вы только представьте, какой простор для его деятельности там открывается! Он может выращивать собственные овощи, – вдохновенно продолжал Гэри. – Натуральные, вкусные!

– Кроме того, Нижний Стоуви полностью отрезан от мира; он стоит на дороге, которая ведет только в какой-то лес!

Гэри ткнул в Мередит указательным пальцем:

– Вот именно! Совершенно уединенный уголок! – Он закатил глаза и запел: – И никакого риска дальнейшей застройки! Рядом с деревней проходит историческая Пастушья тропа. Находится под охраной! В таком месте не станут прокладывать скоростное шоссе! И не построят уродливые коттеджные поселки. Поверьте мне, такие предложения не каждый день появляются на рынке!

Мередит глубоко вздохнула и спросила:

– Есть у вас что-нибудь еще?

– Да, у нас много чего имеется, – ответил Гэри. – Но не то, что вы ищете. Полдома на две семьи с тремя спальнями? Нет проблем. Особняк с гаражом и местом для дополнительной парковки? Хоть сегодня могу показать две или три штуки. Славное маленькое бунгало? Но нет, все это вам не нужно! – Он покачал головой. – Вы с мистером Маркби хотите приобрести необычный дом, так сказать, дом с настроением. Обаяние старины! – Он подался вперед и хриплым шепотом добавил: – В общем, самый настоящий эксклюзив! – В его устах последнее слово прозвучало словно низшая степень упадка.

– Может, какой-нибудь коттедж побольше? – без особой надежды спросила она.

Гэри развел руками:

– В настоящее время – ни одного. Думаете, мне самому бы не хотелось показать вам такой? Еще как хотелось! Но такие коттеджи разлетаются, как горячие пирожки. Едва успеваем выставить их на продажу. Едва лишь проходит слух, что такой коттедж продается, – и у меня от потенциальных покупателей отбоя нет; они толкаются, стремясь попасть сюда первыми.

– Насколько я понимаю, из-за бывшего дома священника никто не толкается?

Гэри скрестил руки на груди и снова понизил голос:

– Не сомневаюсь, что владелица пойдет на разумные уступки!

Хотя Мередит понимала, что совершает ошибку, она вдруг услышала собственный голос:

– Насколько разумные?

Гэри постучал себя пальцем по крылу носа:

– Предоставьте дело мне. Я уговорю ее немного сбавить цену.

– Погодите! – воскликнула Мередит, понимая, что ее перехитрили. – Давайте на время отложим Нижний Стоуви. Мы подумаем. – Она встала. – А пока поищем что-нибудь еще.

Видимо, Гэри истолковал ее слова как желание обратиться к его конкурентам.

– Не торопитесь. Позвольте мне переговорить с миссис Скотт. Кстати, пока думаете… – он вдруг просиял, – взгляните на Хилл-Хаус! Какие оттуда открываются виды! Сельская местность, не тронутая цивилизацией! Дом два года пустует. Правда, год назад там поселилась община хиппи, но потом их выдворили, а дом заколотили. Красивый особняк в позднегеоргианском стиле…

– Даже не предлагайте, – отрезала Мередит.

– И все-таки позвольте мне переговорить с миссис Скотт, – не сдавался Гэри. – А может, взглянете на него еще раз? Уверяю вас, едва пройдет слух…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Нью-эйдж» (букв. новая эра) – общее название различных мистических течений и движений.

Вернуться

2

Пьюджин (1812–1851) – английский архитектор и теоретик архитектуры, признанный корифей неоготики. Среди его творений – Вестминстерский дворец и Биг-Бен.

Вернуться

3

Крамбл – традиционный английский десерт из фруктов, запеченных под слоем растертого в крошку песочного теста или сухарей.

Вернуться

4

«Пляска смерти» – аллегорический сюжет средневековой живописи и архитектуры, олицетворяющий бренность человеческого бытия: персонифицированная Смерть ведет в могилу цепочку фигур, среди которых король, монах, юноша, девушка и др.

Вернуться