Яна Лихачева
Идеальная жена

Глава 1: Обратный Отсчет Тишины

Холод. Первое, что пронзило туман. Холод кафеля под коленями, впивающийся сквозь тонкую ткань домашних брюк. Потом – запах. Резкий, химический, перебивающий привычные ароматы дорогого кофе и полироли для дерева. Миндаль? Что-то горькое.

Эмма моргнула, пытаясь собрать в фокус расплывчатые формы перед собой. Белый потолок. Темное дерево перил. Огромное, слишком яркое пятно – бра над лестницей, которое Маркус всегда требовал включать, даже днем. «Чтобы видеть каждый уголок, Эмми. Чистота важна». Его голос эхом отозвался в черепе, гулкий и властный.

Она опустила взгляд.

Черные туфли. Идеально начищенные, как всегда. Дорогие носки. Нога неестественно вывернута. Шерстяная ткань брюк – он любил этот костюм, «для важных переговоров дома». Рука, застывшая в попытке схватиться за пустоту. И лицо.

Лицо Маркуса.

Не то, что она видела утром – сжатое в привычной гримасе недовольства ее медлительностью с завтраком. Не то, что бывало вечером – усталое, но все равно оценивающее, контролирующее. Это лицо было чужим. Застывшим в нелепой маске удивления, с полуоткрытым ртом. Глаза, обычно такие острые, всевидящие, смотрели в пустоту над ее головой, стеклянные и невидящие.

Мертв.

Слово ударило тишиной громче любого крика. Оно не было мыслью. Оно было фактом, врезавшимся в сознание, как ледяной осколок.

Она ждала. Ждала паники, слез, вопля. Ждала того, что, как ей казалось, должна была чувствовать. Вместо этого – вакуум. Глухая, звенящая пустота внутри, будто кто-то выключил звук в ее голове. Единственное, что существовало – холод пола под коленями и этот немигающий, стеклянный взгляд.

Как долго она сидела? Секунды? Минуты? Время сплющилось, потеряло смысл. Дом, их огромный, безупречный, дорогой тюремный дом, замер в ожидании. Ни скрипа половиц, ни гула холодильника, ни привычного тиканья напольных часов в гостиной. Тишина. Такая же плотная и невыносимая, как его присутствие раньше.

Потом – движение. Ее собственная рука, дрожащая, как в лихорадке, потянулась вперед. Не к нему. Ни в коем случае не к нему. К его запястью. Нащупать пульс. Нужно проверить. Обязательно проверить. Он может просто… упасть. Он может притворяться. Старый страх, глубоко въевшийся, заставил пальцы коснуться прохладной кожи.

Ничего. Ни малейшей вибрации жизни под подушечками пальцев. Только холодная, восковая неподвижность.

Отдернула руку, будто обожглась. И тогда, наконец, тело отреагировало. Глубокий, судорожный вдох ворвался в легкие, заставив вздрогнуть все существо. Воздух снова пах миндалем и чем-то еще… металлическим? Кровью? Она не видела крови. Только его, лежащего у подножия широкой дубовой лестницы, ведущей на второй этаж, в его кабинет-крепость.

Упал.

Это было очевидно. Нога зацепилась за ковровую дорожку? Головокружение? Он жаловался в последнее время на давление, но отказывался идти к врачу. «Пустая трата времени, Эмми. Я контролирую ситуацию».

Контролировал.

Мысль пронеслась, быстрая и остроконечная, как осколок. Контролировал. Прошедшее время.

И тут это случилось. Не паника. Не горе. Не страх. Волна. Горячая, всесокрушающая волна… чего? Не радости. Никогда радости. Но… облегчения? Такого острого, такого запретного, что Эмма вжала кулаки себе в живот, пытаясь подавить его, сдержать этот вздох свободы, готовый вырваться наружу. Предательское чувство поднималось по горлу, жгло глаза.

Она закусила губу до боли. «Нельзя. Никогда нельзя показывать. Они увидят. Всегда видят». Он научил ее этому. Даже мертвый, он учил.

Скрипнула половица наверху.

Эмма вздрогнула, сердце дико заколотилось, выбивая дробь страха. Она резко подняла голову, впиваясь взглядом в темный пролет лестницы. Никого. Только тени колыхались в такт ее собственному дыханию. «Воображение. Стресс. Ты сходишь с ума, Эмми. Как он и говорил». Голос его снова зазвучал в голове, ядовитый и знакомый.

Но звук был реальным. Или ей показалось? Дом был слишком большим, слишком пустым. Звуки в нем играли в странные игры.

С трудом поднявшись на ватные ноги, Эмма отступила на шаг. Ее отражение мелькнуло в огромном зеркале в прихожей – бледное, с расширенными зрачками, волосы выбились из привычной строгой пучка. «Неряха. Он бы ненавидел это». Инстинктивно она потянулась, чтобы поправить волосы, но рука замерла в воздухе. Зачем?

Взгляд упал на часы в гостиной. Массивные, старинные, подарок отца Маркуса. Стрелки показывали 11:47. Она ушла в сад всего на… сколько? Полчаса? Сорок минут? Чтобы подышать, чтобы уйти от его бесконечных звонков и придирок. Он был в кабинете, когда она уходила. Злился на что-то, хлопнул дверью. А теперь…

Телефон. Нужно вызвать… кого? Полицию? Скорую? Скорую уже поздно. Полицию. «Они придут. Увидят. Начнут задавать вопросы». Холод страха сменил краткое облегчение. Вопросы. Их будет так много. И ее ответы… будут ли они правильными? Достаточно ли убедительными? Маркус всегда говорил, что она плохо лжет. Что ее сразу видно насквозь.

Она сделала шаг к телефону на тумбочке в холле, но споткнулась обо что-то мягкое. Его планшет. Он всегда оставлял его здесь, на нижней полке, когда спускался. Эмма наклонилась, чтобы поднять его. Экран был темным. Но когда ее пальцы коснулись холодного стекла, он вдруг вспыхнул. Календарь. Сегодняшняя дата. И одна запись, выделенная жирным:

«11:30 – Разговор с Э. Решающий».

Эмма замерла. Ледяная игла прошла по позвоночнику. «Разговор с Э». С ней? Но в 11:30 ее не было дома. Она была в саду. А он… он был уже здесь? Уже мертв? Или…

Шум за окном. Резкий, металлический. Машина? Эмма бросилась к окну, отодвинула тяжелую портьеру. Во двор въезжал полицейский автомобиль. Рядом с ним – машина скорой помощи. Синие мигалки бросали тревожные блики на идеально подстриженный газон.

«Как? Кто их вызвал?»

Она не звонила. Она только что обнаружила его. Тело еще не остыло. Кто…

Эмма отпрянула от окна, сердце бешено колотилось, глотая воздух. Ее взгляд метнулся по холлу, цепляясь за детали, которые внезапно обрели зловещий смысл. Идеальная чистота. Слишком идеальная? Открытая дверь в кабинет наверху? Она была закрыта, когда она уходила? Она не помнила. Она никогда не помнила все детали так, как хотел он.

Шаги на крыльце. Твердые, быстрые. Звонок в дверь, пронзительный в гнетущей тишине.

Эмма обернулась, глядя на дверь, потом на неподвижное тело у лестницы, на его лицо с застывшим удивлением. Время, которое остановилось, снова рвануло вперед с пугающей скоростью. Она стояла посреди своего идеального дома, в пятне света от ненавистной люстры, с планшетом Маркуса в дрожащих руках, а в груди бушевало запретное облегчение, тонущее в нарастающем приливе чистого, животного ужаса.

Дверной звонок прозвенел снова. Настойчивее.

Она сделала шаг. Потом другой. К двери. К полиции. К вопросам, на которые у нее не было ответов. К миру, где Маркус больше не контролировал каждую ее мысль, но где его смерть, казалось, запустила какой-то чудовищный, запрограммированный им механизм.

Ее пальцы нащупали холодную ручку двери. Глубокий вдох. Выдох. Она открыла дверь.

На пороге стояли двое: женщина-офицер с серьезным, непроницаемым лицом и мужчина-парамедик с сумкой. Взгляд офицера скользнул по ее лицу, задержался на дрожащих руках, сжимающих планшет, потом ушел вглубь холла, туда, где на кафельном полу лежал Маркус.

– Миссис Грейвз? – спросила офицер, ее голос был ровным, профессиональным, но Эмма уловила в нем ледяную ноту. – Мы получили анонимный звонок. Сообщили о… возможном несчастном случае. Это ваш муж?

Эмма кивнула, не в силах выдавить звук. Горло сжалось.

Женщина-офицер вошла, ее напарник последовал за ней, сразу направляясь к телу. Офицер внимательно осмотрела прихожую, ее взгляд задержался на лестнице, на месте, где могла зацепиться нога, на чистом, почти стерильном полу вокруг тела.

– Когда вы его обнаружили? – спросила она, доставая блокнот.

– Не… недавно. Минут десять назад? – Эмма сглотнула ком в горле. Голос звучал чужим, хриплым.

–И где вы были до этого? – вопрос прозвучал естественно, рутинно. Но Эмма почувствовала, как по спине побежали мурашки.

– В… в саду. Я вышла подышать. «Слишком просто. Слишком голословно».

Офицер кивнула, записывая. Ее глаза снова поднялись на Эмму, изучающе.

– Анонимный звонок поступил ровно в 11:45, миссис Грейвз. Звонивший сообщил, что слышал крики и грохот падения. Примерно в 11:30.

Эмма почувствовала, как земля уходит из-под ног. «11:30. Разговор с Э. Решающий». Она была в саду. Она не кричала. Она ничего не слышала. Только тишину.

– Я… я ничего не слышала, – прошептала она.

Офицер не ответила. Ее взгляд скользнул вниз, на планшет, который Эмма все еще сжимала в белых от напряжения пальцах. На экране все еще горела зловещая запись: 11:30 – Разговор с Э. Решающий.

– Это его планшет? – спросила офицер очень тихо. – Что это за запись, миссис Грейвз?

Холодный ужас, настоящий и бездонный, наконец накрыл Эмму с головой. Механизм щелкнул. Первая шестеренка провернулась. И она поняла, с ледяной ясностью: ее освобождение только что закончилось. Начиналась охота.

Глава 2: Вопросы без Ответов

Холод пола проникал сквозь тонкую ткань пижамы, сливаясь с ледяным оцепенением внутри. Эмма сидела на краю дивана в гостиной, куда ее деликатно, но твердо усадил один из полицейских. Руки дрожали, и она сжала их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль была слабым, но желанным якорем в этом кошмаре. Запретное облегчение пульсировало где-то глубоко под слоями шока, стыда и животного страха. Его не было. Маркуса не было. Навсегда. Но это знание тонуло в океане ужаса от того, как это произошло, и главное – что будет теперь с ней.

Из столовой доносились приглушенные, но отчетливые звуки: шуршание пленки, щелчки фотоаппаратов, мерный голос, диктующий что-то о "позиции тела". Там лежал он. Там, где утром еще кипел кофе в дорогой машине Маркуса и пахло его любимыми тостами из безглютенового хлеба. Теперь воздух был пропитан чем-то другим. Чем-то металлическим, чужим и сладковато-тяжелым – запахом крови, смешавшимся с ароматом дорогой политуры и увядающих лилий в вазе. Эмма сглотнула комок тошноты.

– Миссис Грейвз?

Эмма вздрогнула так сильно, что чуть не упала с дивана. Над ней склонился мужчина в безупречно сидящем строгом костюме. Лицо – маска профессиональной сдержанности, но глаза… Глаза сканировали, оценивали, искали трещины с холодной, хищной внимательностью. На лацкане – серебряный значок. Лейтенант. Райс. Имя всплыло из тумана первых минут, когда мир превратился в калейдоскоп невнятных образов и криков в трубку.

– Лейтенант Райс, – его голос был спокойным, ровным, как поверхность озера перед бурей, но в нем не было ни капли тепла. – Мне нужно задать вам несколько вопросов. Прямо сейчас, пока детали свежи в памяти. Вы в состоянии говорить?

Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Горло сжал спазм, язык казался ватным и чужим. «Состояние»? Она не была в «состоянии» с того самого дня, когда Маркус впервые назвал ее «беспомощной дурой».

– Расскажите, что произошло. Как вы обнаружили тело?

Эмма закрыла глаза, пытаясь собрать разлетающиеся осколки памяти. Утро… Темнота за окном, потом серый рассвет. Она проснулась с ощущением свинцовой тяжести в конечностях – последствие снотворного, которое она осмелилась принять, чтобы хоть ненадолго убежать от его придирок. Она спустилась вниз, ступая босыми ногами по холодному мрамору. Тишина. Не просто тишина, а гнетущая, звенящая пустота. Маркус всегда шумел по утрам: громко сморкался, стучал кружкой о столешницу, включал новости на полную громкость – его способ напомнить о своем присутствии и власти. Его отсутствие в кухне было… неестественным. Потом… вид в дверном проеме столовой. Не кукла. Маркус. Его сильное тело неестественно вывернуто, голова под углом, лицо… лицо было застывшей маской не столько боли, сколько абсолютного, ошеломляющего неверия. Открытые, ничего не видящие глаза, уставшие в потолок. И лужа. Темная, растекающаяся лужа под головой, отражающая блик от люстры.

– Я… я спустилась готовить завтрак, – голос звучал чужим, хриплым, как будто рваным стеклом. – Его… его там не было. На кухне. Я подумала… он уже ушел. Но… его портфель… – Она указала на дорогую кожаную сумку, все еще стоявшую у вешалки в прихожей – еще одна нестыковка в привычном ритуале. – Я пошла… проверить столовую. Может… кофе? И… увидела, – она махнула рукой в сторону двери, не глядя, сжимая веки, чтобы изгнать навязчивый образ. Слово «тело» застряло на языке. Его тело.

– Вы слышали что-то? Крик? Столкновение? Звук падения?

– Нет. Ничего. Я… я плохо спала. Приняла снотворное. Проснулась поздно. «Поздно для него. Слишком поздно, чтобы услышать его последний звук, последний стук его сердца, которое так часто колотилось от ярости на нее». Мысль пронеслась, обжигая виной, которую она не смела признать даже перед собой. Виной за то, что не слышала. Что спала. Что… что почувствовала это проклятое облегчение.

Райс делал пометки в блокноте с кожаной обложкой. Его перо скрипело по бумаге, звук казался невыносимо громким в напряженной тишине гостиной, нарушаемой только приглушенными шумами из столовой.

– Вы были дома одна? Весь утренний период, с момента вашего пробуждения и до обнаружения тела?

– она замолчала, глотая ком в горле. – Но он не ушел. Он остался. «Почему? Для «решающего разговора»?– Да. Маркус… Маркус должен был уйти на встречу к десяти. Но он ..,

– Но он остался? – Райс поднял взгляд от блокнота. Его глаза встретились с ее. Вопрос повис в воздухе, тяжелый и многозначительный. – Почему он остался? И что ты сделала, когда узнала, что он еще здесь?

– Я не знаю! – вырвалось у Эммы, голос сорвался на высокую, почти истеричную ноту. Она тут же сжалась, втянув голову в плечи, ожидая… чего? Резкого окрика? Осуждающего взгляда? Удара? Но Райс лишь слегка приподнял бровь и кивнул, будто это была ожидаемая, почти записанная в его сценарии реакция. Он записал что-то еще. Скрип пера звучал как обвинительный приговор.

В дверях столовой мелькнул человек в белом комбинезоне. Он что-то тихо сказал лейтенанту, показав рукой наверх. Райс извинился коротким кивком: "Одну минуту, миссис Грейвз", – и вышел. Минуты, проведенные в одиночестве под пристальными, хоть и старательно отведенными взглядами полицейских, бродивших по дому (один осторожно открывал дверцу серванта, другой смотрел на пыль на перилах лестницы), показались вечностью. Она ловила обрывки фраз, доносившихся из столовой и с лестницы:

«…множественные переломы, основной удар – затылочная кость…»

«…предмет рядом, но не очевидная причина… похоже на падение…»

«…планшет в кабинете… включен… запись в календаре… 11:30… Разговор с Э. Решающий…»

«11:30. Разговор с Э. Решающий». Слова, озвученные первым прибывшим офицером, впились в мозг как раскаленная заноза. Кто такой «Э»? Она? Эмма? Но Маркус никогда не называл ее "Э". Или Елена? Та самая Елена, бывшая жена его партнера, о которой он в последнее время говорил со странным, злобным удовольствием? Или кто-то еще? И что было решающим? Решающим для чего? Для сделки? Или… для чего-то более страшного? Мысли путались, нагоняя панику. Она машинально потерла запястье – там, под рукавом пижамы, был синяк от его вчерашнего захвата.

Лейтенант Райс вернулся. Его лицо было еще более непроницаемым, но в глазах Эмме почудилось что-то… цепкое. Он снова сел напротив нее, отложив блокнот на колени.

– Миссис Грейвз, – начал он, выбирая слова с ледяной точностью хирурга. – Нам предстоит длительная работа по установлению всех обстоятельств. Но уже сейчас, чтобы составить картину, я должен спросить. В ваших отношениях с мужем в последнее время… были ли какие-то… «особые» напряжения? Серьезные конфликты? Может быть, накануне вечером?

Вопрос прозвучал не как удар, а как медленное ввинчивание ножа. Намек был прозрачен, как стекло, и таким же острым. Эмма почувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя кожу ледяной и липкой. Перед глазами поплыли черные и красные пятна. Напряжения? Конфликты? Он называл это так? Эти «напряжения» оставляли синяки под слоем тонального крема. Эти «конфликты» выбивали дверь в ванную, когда она пыталась спрятаться, и душили до потери сознания за пересоленный суп или «глупый» взгляд. Вчера… вчера он кричал, что она бездарность, что погубила его жизнь, что она никому не нужна и никогда не сможет без него. И этот синяк на запястье…

– Мы… мы как все семьи, – прошептала она, глядя куда-то мимо Райса, на идеальную хрустальную вазу на камине – ту самую, которую Маркус однажды разбил об стену в припадке ярости, а потом заставил убирать осколки на коленях. – Бывали… размолвки. Ничего серьезного. – Голос звучал плоским, безжизненным. Ложь, которую она оттачивала годами, чтобы выжить, сработала на автомате.

Райс медленно записал. Перо снова заскрипело. Звук резал по оголенным нервам. Он не поверил. Она видела это по едва заметному сужению его глаз.

В этот момент в прихожей послышались торопливые, почти бегущие шаги и сдавленный, но пронзительный, как крик чайки, женский голос, перекрывающий попытки полицейского его остановить:

– Где он? Где мой брат? Маркус! Пустите меня немедленно! Я его сестра!

Эмма сжалась в комок, будто пытаясь стать невидимой. Клара. Сестра Маркуса. Его преданный солдат, его второе «я», всегда готовая подлить яду в ее сторону.

Женщина ворвалась в гостиную, сметая растерявшегося молодого офицера на входе. Ее лицо, обычно безупречно-холодное, как мраморная маска, было искажено гримасой настоящего ужаса и неверия. Идеально уложенные волосы слегка растрепались. Взгляд метнулся от Райса, поднявшегося ей навстречу, к Эмме, прижавшейся к спинке дивана, и в нем не было ни капли тепла или сочувствия, только паника, горечь и… оценивающий, пронизывающий холод. Как будто она сканировала Эмму, выискивая следы вины, крови, лжи. Как будто виноватого она определила уже в ту секунду, как переступила порог.

– Эмма?! – Клара шагнула к ней, но Райс ловко преградил путь, мягко, но неумолимо взяв ее за локоть. – Что… что случилось?! Где Маркус?! Говорят… говорят что-то ужасное… – Она не могла договорить, ее взгляд умоляюще впился в лейтенанта.

– Мисс Грейвз, прошу вас, возьмите себя в руки, – голос Райса стал чуть жестче, авторитетным. – Ваш брат… скончался. Произошел трагический инцидент. Мы расследуем все обстоятельства.

– Инцидент? – Клара замерла, ее взгляд снова прилип к Эмме. В нем читалось что-то невысказанное, тяжелое, обвиняющее. – Здесь? В его собственном доме? – Ее голос дрожал, но в последних словах прозвучал немой, кричащий вопрос: – А где была ты? Что ты наделала?

Эмма опустила глаза, уставившись на узор персидского ковра под ногами, не в силах выдержать этот взгляд. Она чувствовала себя как загнанный в угол зверь, которого вот-вот прибьют. Полиция с ее острыми, как скальпель, вопросами и прозрачными намеками на «напряжение». Тело мужа в соседней комнате, напоминающее о внезапной, но абсолютной свободе, ставшей проклятием. И теперь Клара – живое воплощение осуждения, той ядовитой лояльности Маркусу и той жизни, которую он тщательно выстраивал вокруг себя, как паук – паутину. Осада сжимала кольцо. Стены роскошного дома, бывшие когда-то золотой клеткой, теперь казались стенами тюрьмы, готовой рухнуть и похоронить ее под обломками. Каждая тень на идеально выкрашенной стене, каждый отблеск хрусталя таил в себе немой укор или угрозу. Вопросы висели в воздухе, тяжелые и безответные, как запах смерти из столовой. И самое страшное было то, что на некоторые из них – особенно на те, что касались ее собственных ощущений и темных пятен в памяти – ответов не было даже у нее самой. Только всепоглощающий страх и звенящая, предательская тишина там, где должно было биться сердце – то ли от горя, то ли от освобождения.

Глава 3: Дом Свидетелей

Тишина после ухода Клары, уведённой лейтенантом Райсом в другую комнату для «разговора с глазу на глаз», была гулкой и враждебной. Она висела в воздухе, перемешанная с остаточным запахом химикатов и чужими голосами, доносящимися из-за закрытых дверей. Эмма осталась одна в гостиной, но одиночество это было иллюзорным. Дом больше не принадлежал ей. Он превратился в свидетель. Каждый предмет, каждая пылинка теперь могла стать доносчиком.

Шаги. Тяжелые, методичные. Не один человек. Команда в белых комбинезонах и бахилах, похожих на призрачные следы, вошла в гостиную. Их лица были скрыты масками, оставляя открытыми лишь острые, безэмоциональные глаза. Они несли чемоданы, катушки с пленкой, странные приборы. Они были похожи на хирургов, готовящихся к вскрытию не тела, а всей ее жизни.

– Миссис Грейвз, – обратился к ней один из них, голос, приглушенный маской. – Нам необходимо осмотреть весь дом. Процедура стандартная. Вы можете оставаться здесь, но, пожалуйста, не трогайте ничего.

«Стандартная». Слово звучало как насмешка. Ничего в этом не было стандартного. Ни для нее, ни для этого дома, бывшего оплотом контролируемого Маркусом порядка. Теперь этот порядок взрывали на части, выворачивали наружу.

Они начали с прихожей. Вспышки фотоаппаратов ослепляли, выхватывая из полумрака вешалку с пальто Маркуса, его портфель, стоявший у двери как немой укор. Кто-то аккуратно снимал отпечатки с ручки двери, с перил лестницы. Эмма видела, как один из специалистов долго и пристально рассматривал мраморный пол у подножия лестницы, где еще недавно лежало… Его внимание задержалось на едва заметной, смытой, но все же различимой для его глаза темной дуге – следе отчего-то волочившегося. Он сделал несколько снимков крупным планом. Ее сердце екнуло. «Что это было?»

Унижение началось незамедлительно. К ней подошла женщина-криминалист, в руках у которой был прозрачный пакет.

– Миссис Грейвз, для исключения ваших следов нам потребуются образцы: отпечатки пальцев, ДНК. Пожалуйста, пройдемте на кухню?

На кухне, среди знакомых кастрюль и кофемашины, все стало еще более сюрреалистичным. Процедура снятия отпечатков на черную липкую пленку ощущалась как клеймение. Маленькой щеточкой у нее аккуратно собрали волосы с плеч пижамы. Ватной палочкой провели по внутренней стороне щеки – сбор слюны для ДНК. Каждое прикосновение чужих рук в перчатках заставляло ее внутренне сжиматься, чувствовать себя объектом, вещью.

– Спасибо, – безлико произнесла женщина, упаковывая образцы. – Теперь, пожалуйста, опишите ваши действия с момента пробуждения и до обнаружения тела. С максимальной детализацией. Что вы трогали?

Эмма попыталась вспомнить. Туман в голове сгущался.

– Я… спустилась вниз. По лестнице. Держалась за перила… Зашла на кухню… Трогала чашку… Ручку чайника… Потом… пошла в столовую. Дверную ручку… Потом… его…» Она замолчала, чувствуя, как подкатывает тошнота.

– Вы подходили к телу? Касались его?

– Нет! – вырвалось у Эммы. – Нет, я… я только посмотрела. Потом побежала звонить… – Куда? Кому? В панике она не помнила, набрала ли 112 или просто металась, крича в трубку телефона, который нашелся у нее в руке.

Личные вопросы обрушились лавиной, когда в гостиную вернулся лейтенант Райс, а Клара, бледная, с заплаканными, но все еще ледяными глазами, уселась в кресло напротив, наблюдая, как сокол.

– Миссис Грейвз, – начал Райс, открывая блокнот. – Для полноты картины нам нужно понять контекст. Расскажите о ваших отношениях с мужем в последнее время. Были ли ссоры? Поводы для недовольства? Финансовые трудности?

Эмма почувствовала, как под взглядом Клары ее спина покрывается мурашками.

– Нет… нет трудностей. Ссоры… как у всех… – Она молилась, чтобы голос не дрогнул.

– Конкретнее, пожалуйста. Например, накануне вечером? Вы поссорились?

Картина вчерашнего вечера всплыла с мучительной ясностью. Маркус вернулся поздно, раздраженный. Суп был «отвратителен». Она «сидела как истукан». Его крик: «Ты даже родить нормально не можешь! Ты ни на что не годна!». Его пальцы, впившиеся в ее плечо, трясущие ее. Звук разбитой тарелки.

– Мы… поужинали. Он устал. Рано лег спать, – солгала она, глядя в колени.

Клара фыркнула – короткий, презрительный звук. Райс записал.

– Ваша интимная жизнь? – вопрос прозвучал как пощечина. – В последнее время были… проблемы? Напряжение?

Жар стыда залил лицо Эммы. Она почувствовала, как Клара впивается в нее взглядом, наслаждаясь ее унижением. Маркус… последние месяцы он либо игнорировал ее, либо его прикосновения были грубыми, унизительными, больше похожими на наказание.

– Нет… все нормально, – прошептала она.

– Вы употребляли алкоголь или наркотики вчера или сегодня? Лекарства? – Райс смотрел прямо на нее.

– Снотворное… – призналась Эмма. – Сегодня утром… вернее, ночью. Я не могла уснуть. Одно драже.

Она умолчала о том, что снотворное было ее маленьким, запретным спасением уже несколько месяцев, тайком купленным у онлайн-аптеки. Маркус считал его «признаком слабости и идиотизма».

– Какое именно? Дозировка?

Она назвала. Райс записал. Криминалистка тут же направилась в ванную комнату на втором этаже – искать упаковку. Эмма почувствовала новый виток паники. «Найдут ли они ее тайник? Завалявшуюся пустую упаковку?»

Пылесосы загудели в разных концах дома, высасывая пыль, волосы, невидимые частицы ее жизни. Кто-то снимал пыль с подоконников, с книжных полок в кабинете Маркуса. Эмма видела, как один из специалистов осторожно снял с кресла в гостиной плед, которым она укрывалась прошлым вечером, и упаковал его в большой бумажный пакет. «Зачем? Искать следы чего? Ее слюни? Его крови?»

Воспоминания о последних часах перед обнаружением тела упорно ускользали, как скользкие рыбы. Она помнила темноту, тревожный сон, ощущение тяжести при пробуждении. Помнила спуск по лестнице – холод ступеней под босыми ногами. Помнила пустую кухню и странную, гнетущую тишину. Но что было между? Слышала ли она что-то перед тем, как уснуть? Шум? Голоса? Шаги? В голове был лишь белый шум, прерываемый вспышками беззвучных образов: тень на стене? Скрип половицы? Дверь кабинета Маркуса… приоткрыта? Или ей показалось? Чем глубже она копала, тем более зыбкой становилась почва под ногами. Этот туман в памяти был почти физическим, он давил на виски, вызывая легкое головокружение. «Снотворное? Шок? Или что-то еще?»

Первый удар пришел оттуда, откуда его не ждали. Молодой криминалист, работавший у подножия лестницы, аккуратно приподнял уголок защитной пленки, которой было накрыто место, где лежало тело. Он что-то внимательно рассматривал на полу под пленкой с помощью мощной лупы. Потом осторожно, пинцетом, извлек что-то маленькое, блестящее. Он положил находку на кусок чистой белой бумаги, сфотографировал и подозвал лейтенанта Райса.

Райс подошел, наклонился. Его лицо оставалось непроницаемым, но Эмма увидела, как его взгляд на мгновение метнулся в ее сторону – быстрый, как удар кинжала. Он кивнул криминалисту, и тот аккуратно поместил предмет в маленький прозрачный пластиковый конверт, загерметизировал его и написал что-то на этикетке.

Лейтенант Райс медленно подошел к Эмме. В руке он держал тот самый конверт. Внутри, на белом фоне, лежала изящная заколка для волос. Маленький цветок из темного бархата с крошечной жемчужиной в центре, на тонкой металлической ножке. Скромный, винтажный аксессуар.

Эмма узнала ее мгновенно. Это была ее заколка. Одна из немногих вещиц, оставшихся у нее от бабушки. Она очень любила ее, но носила редко – Маркус считал ее «старомодной и жалкой». В последний раз она видела ее… где? Неделю назад? Или больше? Она была уверена, что хранила ее в своей шкатулке с бижутерией на туалетном столике в спальне.

– Вы узнаете этот предмет, миссис Грейвз? – голос Райса был тихим, но каждое слово падало, как камень.

– Да… это… это моя заколка, – прошептала Эмма, чувствуя, как ледяная волна накатывает на нее с головой.

– Где вы обычно ее хранили?

– В… в спальне. В шкатулке.

Райс кивнул, его взгляд был прикован к ее лицу, ловя каждую микрореакцию.

– И когда вы последний раз ее видели? Носили?

– Не помню точно… Неделю, может две назад? Я не носилa ее… давно. «Почему он спрашивает?»

Райс сделал паузу, создавая гнетущее напряжение. Потом он медленно, подчеркнуто сказал: –Ее нашли. Под телом вашего мужа.

Мир перевернулся. Эмма услышала резкий вдох Клары. Под телом? Невозможно! Она не подходила к нему! Она не теряла заколку! Она не была даже рядом с этим местом сегодня утром! Шкатулка… она была закрыта? Она не проверяла. Могла ли она выпасть? Но как она могла оказаться под Маркусом?

– Этого… этого не может быть! – вырвалось у нее, голос дрожал. – Я не… я не теряла ее! Я не подходила к нему! Она должна быть в спальне!

– Мы проверим шкатулку, – спокойно ответил Райс, не отводя взгляда. Его глаза говорили: – Лжёшь. – Но факт остается фактом. Ваша личная вещь найдена в непосредственной близости от тела, в месте, указывающем на возможный контакт в момент инцидента или непосредственно после него. Это… требует объяснения.

Первая подброшенная улика. Мысль пронзила Эмму, как ток. Кто-то взял ее заколку из шкатулки и подбросил. Кто-то, кто был здесь после падения Маркуса и до приезда полиции. Или… или это сделал он сам? Какая-то извращенная ловушка с того света? Но зачем?

Она почувствовала, как взгляд Клары прожигает ее насквозь – взгляд, полный ненависти и торжествующего: «Я же знала!» Лейтенант Райс аккуратно положил конверт с заколкой в папку. Этот маленький кусочек бархата и металла теперь стал гирей на ее шее.

Туман в памяти сгустился до непроницаемости. Воспоминания о последних часах перед обнаружением тела окончательно распались на ничего не значащие осколки. Что она делала? Куда ходила? Трогала ли она шкатулку? Слышала ли шум падения? Видела ли кого-то? Ответа не было. Только зияющая черная дыра и навязчивый, парализующий вопрос: «Если это не я… то кто? И почему заколка моя?»

Дом гудел от чужих голосов, шагов, жужжания приборов. Он был полон свидетелей – немых, но красноречивых. Пыль на перилах. Отпечатки на дверных ручках. Волосок на пледе. Смытый след на полу. И маленькая бархатная заколка, лежащая как обвинение в прозрачном пакете. Каждый из них смотрел на Эмму, шепча на языке, который она пока не понимала, но страх которого проникал в самую душу. Ловушка, невидимая и смертоносная, только что захлопнула первую щель. И первой щелью в ней была заколка. Конечно! Вот продолжение главы в том же стиле – психологически напряженном, с нарастающим напряжением, акцентом на деталях, восприятии Эммы и атмосфере подозрения. Я продолжу от момента, где закончился текст в файле.

Время растеклось, как вода по полу – бесформенно и холодно. Казалось, каждый звук в доме стал громче, острее. Каждый взгляд – тяжелее. Эмма сидела в кресле, которое раньше ей нравилось за мягкость и уют, а теперь оно держало ее, как наручники. Райс ушел в кабинет Маркуса, Клара – следом, шепча что-то в телефон. Один из криминалистов остался в гостиной, фотографируя что-то на книжной полке. Его вспышки, будто удары, вспыхивали в такт ее пульсу.

Эмма сжала ладони, чтобы не дрожали. «Заколка. Под телом.» Не может быть. Не может быть.

Но она была.

Она не могла больше сидеть.

Встала, не спрашивая разрешения, и медленно пошла к лестнице. Ее спальня. Шкатулка. Она должна убедиться. Убедиться, что заколка действительно исчезла. Что ее не было в доме. Что это не она… нет. Не сейчас. Не так.

– Миссис Грейвз, – окликнул кто-то. – Куда вы?

– В спальню, – ответила она, не оборачиваясь. – Хочу… освежиться.

– Мы сами осмотрим комнату. Подождите.

– Это мой дом, – тихо, но твердо сказала она. – Я имею право подняться наверх.

Мужчина в белом замялся, потом кивнул: – Тогда без прикосновений. И мы за вами.

Ступени. Те самые ступени, по которым она спускалась утром. Холодные под босыми ногами. Теперь они казались бесконечными. Каждый шаг – как преодоление. Она чувствовала чужой взгляд в спину, тень криминалиста позади.

Ее спальня. Туалетный столик. Шкатулка – деревянная, потертая, с резным узором. Она открыла ее. Внутри – несколько сережек, цепочка, старые пуговицы. И пустое место. То самое. Где должна была лежать заколка.

– Ее нет, – прошептала она, больше себе, чем ему.

– Мы это проверим, – ответил он, делая фото шкатулки. – Но, возможно, это не последняя находка.

Она резко обернулась.

– Что вы имеете в виду?

Он не ответил. Только аккуратно взял шкатулку и положил в пакет для улик.

Клары не было внизу. Лишь Райс стоял в гостиной, листая записи. Он поднял на нее глаза – холодные, точно клинические ножницы.

– Миссис Грейвз, – сказал он, – мы нашли еще кое-что. В вашем саду.

Она замерла.

– Что?

– Следы. Небольшие, женские. И рядом – ваша заколка для волос. Не та, что под телом. Та, которую вы носите обычно.

– Я… я не понимаю.

– Она была спрятана под кустом сирени. Следы ведут к окну вашей спальни. И к задней двери. Выходит, вы выходили ночью. Или кто-то был у вас в доме. И использовал вашу вещь.

– Это невозможно! – голос Эммы дрогнул. – Я не выходила. Я не могла…

– Но следы есть. И заколка – тоже.

Она почувствовала, как пол уходит из-под ног. Новая улика. Еще один камень в стене обвинения.

– Это… это подделка, – выдавила она. – Кто-то хочет меня обвинить.

Райс посмотрел на нее долгим взглядом.

– Возможно. Но пока у нас только факты. И все они указывают на вас.

Время замедлилось. Чем больше они искали, тем больше находили. Еще одна волна допросов. Вопросы о саде. О том, выходила ли она ночью. Был ли кто-то у нее в доме. Не было ли «недавних ссор», не было ли «внезапных перемен в поведении» Маркуса.

Клара, вернувшаяся с какой-то бумагой в руках, бросила на Эмму испепеляющий взгляд.

– Он оставил завещание, – сказала она. – Все идет мне. Ты знала?

Эмма замерла.

– Нет…

– Он написал его месяц назад. Ты не включена. Даже в случае несчастного случая. Только я. И ты это знала. Он тебе сказал.

– Нет! – выкрикнула Эмма. – Я не знала!

Но в этот момент она вспомнила. Маркус, смеющийся, говорящий: «Если что, Клара получит всё. Ты мне никто».

И она поняла: она не просто подозреваемая. Она – идеальная виновная.

Сумерки опустились на дом. Официальный допрос закончился. Но никто не уходил. Полиция оставалась. Клара – тоже. А Эмма стояла у окна, глядя на сирень, под которой нашли «ее» заколку. И впервые за день почувствовала не страх. А злость. Кто-то сделал это. Кто-то убил Маркуса. И кто-то постарался убедить всех, что это – она. Но она знала правду. Или почти знала. Она не убивала. Но кто-то хотел, чтобы она заплатила.

Глава 4: Маска Скорби

Жара стояла неестественная, тяжелая, липкая. Солнце палило безжалостно, превращая черные траурные одежды в душегубки. Воздух над кладбищем дрожал марево, смешивая запах нагретого камня, увядших гвоздик и дорогого парфюма скорбящих. Эмма стояла у свежей могилы, ощущая каждую каплю пота, стекающую по позвоночнику под тяжелым шелком платья – платья, выбранного Кларой («Маркус всегда любил тебя в строгом крое, Эмма»). Она чувствовала себя не участницей траура, а экспонатом на всеобщем обозрении. Центром тяжелой, осуждающей вселенной.

Толпа была плотной. Коллеги Маркуса в безупречных костюмах, деловые партнеры с каменными лицами, дальние родственники, которых она видела раз в жизни на их свадьбе, друзья… его друзья. Все они образовывали живой, дышащий стеной полукруг, и их взгляды – острые, оценивающие, полные немого вопроса – жалости и скрытого подозрения – впивались в нее со всех сторон. Жалость – к бедной вдове, потерявшей такого блестящего мужа. Подозрение – к женщине, на которой лежала тень невысказанного обвинения. Шепотки, приглушенные платки, быстро отведенные глаза, когда она машинально поворачивала голову – все это создавало невыносимый фон.

«Невероятная потеря… Талант, гений…»

«Как она держится? Наверное, шок…»

«Страшно подумать, что он умер дома…»

«Говорят, полиция еще не исключила… знаешь…»

Обрывки фраз долетали до нее, как уколы булавками. Все восхваляли его. Священник говорил о «сияющем примере успеха, порядочности и силы». Старший партнер по фирме, Грэм Стоун (его холодные глаза скользнули по Эмме, задержавшись на мгновение дольше необходимого), вспоминал о «непревзойденном стратегическом уме и преданности делу». Даже старый университетский друг растроганно рассказывал о «безграничном чувстве юмора и верности друзьям». Эмма слушала, и каждая похвала обжигала, как ложь. Где были эти люди, когда он кричал на нее, унижал, ломая ее дух? Где был их «блестящий пример», когда он запирал ее в комнате за опоздание на пять минут? Мир оплакивал монстра, обернутого в глянцевую обертку гения, и она была вынуждена стоять здесь и молчать, играя роль убитой горем вдовы. Маска из приличествующей случаю скорби приросла к ее лицу, тяжелая и невыносимая. Она боялась, что если пошевелится, маска треснет, и все увидят то, что прячется под ней: страх, растерянность, и самое страшное – то самое запретное облегчение, пульсирующее где-то глубоко внизу живота, как черная, ядовитая луковица.

И вот настал ее черед. Небольшая пауза, и к микрофону плавно подошла Клара. Она была воплощением элегантной скорби: черное платье-футляр, безупречный макияж, лишь легкая бледность и чуть покрасневшие глаза выдавали напряжение. Но эти глаза… Они были сухими и острыми, как лезвия. Она взяла микрофон, взгляд ее скользнул по толпе, задержался на Эмме – долгим, пронизывающим взглядом, полным не скорби, а холодной оценки.

– Маркус… – начала она, голос дрогнул с идеально выверенной дрожью, заставив толпу замереть. – Брат. Друг. Опора… – она сделала паузу, собираясь с силами, будто борясь с волной эмоций. Эмма почувствовала, как по спине побежали мурашки. Она знала эту игру. Клара была мастером спектакля. – Он был человеком исключительной силы, – продолжила Клара, голос окреп, став звучным и несущимся над могилами. – Силы духа, воли, убежденности. Он не терпел фальши, слабости, предательства. Он строил свою жизнь, свой бизнес, свою семью на принципах честности и абсолютной преданности. Он отдавал себя без остатка… тем, кого любил.

Последние слова прозвучали с особым ударением. Клара снова посмотрела на Эмму. Двусмысленность висела в воздухе, густая и ядовитая.

– Он верил в порядок, в контроль, в то, что все должно быть на своих местах, – голос Клары приобрел металлический оттенок. – Его смерть… такая внезапная, такая нелепая… в его собственном доме, месте, которое должно было быть крепостью… Это не просто трагедия. Это нарушение всех его принципов. Всего, за что он стоял. – Она снова сделала паузу, давая словам осесть. Эмма чувствовала, как взгляды толпы становятся тяжелее, острее. Клара мастерски направляла их. – Маркус был скалой, – голос Клары внезапно сорвался, в нем появились настоящие, хриплые нотки боли, заставившие нескольких женщин всхлипнуть. – Скалой, о которую разбивались волны непонимания и зависти. И теперь… теперь его нет. И мы остались…

Она не договорила, опустив голову, будто подавленная горем. Слеза – единственная, идеальная, блеснувшая на реснице – скатилась по щеке. Аплодисментов не было, только гулкое, сочувственное молчание. Но эффект был достигнут. Она показала себя истинной скорбящей, хранительницей его наследия. А Эмма… Эмма стояла как статуя, сжимая в руках крошечный, мокрый от пота платок. Она видела, как некоторые гости переглядывались, кивая в ее сторону с выражением, говорившим: «Бедняжка Клара, как ей тяжело, и как та холодна…»

После церемонии начался кошмар личных соболезнований. Каждое рукопожатие, каждый поцелуй в щеку, каждое «Держись, дорогая» или «Если что-то нужно…» ощущалось как посягательство. Взгляды выискивали следы слез на ее лице (их не было – слезы не шли, только ледяная пустота и тошнота) или признаки нервозности. Один из коллег Маркуса, толстый мужчина с потными ладонями, слишком долго жал ее руку, шепча: «Ужасно… Просто ужасно… И таким образом… В собственном доме! Вы должны быть сильной, Эмма». Его глаза, маленькие и заплывшие, сверлили ее с ненатуральным сочувствием. Молодая женщина, чьего имени Эмма не помнила, обняла ее липким объятием, прошептав прямо в ухо: «Я всегда восхищалась, как ты с ним справлялась, дорогая. Он был… сложным. Теперь ты свободна». И тут же отпрянула, испуганная собственной прямотой, покраснев.

Первая паническая атака подкралась незаметно. Сначала просто стало душно. Невыносимо душно. Черное платье врезалось в горло. Потом гул голосов слился в сплошной, нарастающий грохот, в котором она уже не различала слов – только осуждающий гнев. Сердце забилось с бешеной скоростью, колотясь где-то в горле. Воздух перестал поступать в легкие, будто кто-то сдавил грудную клетку стальным обручем. Перед глазами поплыли черные и красные пятна. Она почувствовала, как земля уходит из-под ног.

«Надо уйти. Сейчас же. Или умру.»

С трудом борясь с накатывающей волной дезориентации, Эмма пробормотала что-то невнятное стоявшей рядом тетке Маркуса и, не глядя по сторонам, пошла, почти побежала прочь от могилы, от толпы, от взглядов. Шла наугад, спотыкаясь о неровности земли, чувствуя, как лица сливаются в безликое месиво. Единственной мыслью было найти убежище. Туалет. Холодный, кафельный, безлюдный туалет в здании администрации кладбища.

Она ворвалась в крошечную кабинку, щелкнула засовом и прислонилась спиной к холодной двери, скользя вниз, пока не села на пол. Дрожь охватила все тело, зубы стучали. Она судорожно хватала ртом воздух, но он не шел, застревая где-то в горле. В ушах звенело. Перед глазами мелькали образы: искаженное лицо Маркуса у лестницы, заколка в прозрачном пакете, ледяные глаза Клары у микрофона, сотни осуждающих глаз… И сквозь весь этот хаос пробивался один ясный, жуткий звук: ее собственное, сдавленное, безумное фырканье – попытка вдохнуть, больше похожая на предсмертный хрип.

«Умираю. Сейчас умру. И все подумают, что это вина… или сознание… или что я сошла с ума…»

Она сжала голову руками, пытаясь выдавить из себя этот звук, выдавить панику. Холод кафеля под босыми ногами (она сбросила неудобные туфли) был единственной реальной опорой. Она сосредоточилась на нем, на шероховатости двери за спиной, пытаясь цепляться за ощущения. Медленно, мучительно медленно, грохот в ушах начал стихать. Пятна перед глазами бледнели. Судорожные вдохи стали глубже, хоть и все еще прерывистыми. Дрожь не прекращалась, но уже не была такой всепоглощающей.

В щель под дверью она увидела тень – чьи-то ноги в черных туфлях остановились снаружи. Может, администратор? Или кто-то из гостей? Или… полиция? Паника едва не накрыла снова. Она замерла, затаив дыхание, прижав ладонь ко рту, чтобы заглушить хрип. Тень постояла несколько бесконечных секунд и медленно отошла.

Эмма осталась сидеть на холодном полу кабинки кладбищенского туалета. Слезы наконец хлынули – тихие, бесшумные, горькие потоки, оставляющие черные дорожки туши на щеках. Она плакала не по Маркусу. Она плакала от ужаса, от одиночества, от ощущения, что мир превратился в огромную, враждебную ловушку, где каждый взгляд – обвинение, каждое слово – кинжал, а ее собственная жизнь – улика против нее самой. Маска скорби лежала где-то там, на могиле, разбитая вдребезги. Осталась только загнанная, дрожащая женщина, сидящая на полу в темноте, с размазанной тушью и разбитым сердцем, в котором пульсировал невыносимый вопрос: «Кто подбросил заколку? Кто шепчет полиции? Кто следующий наденет маску друга, чтобы вонзить нож?»

За дверью слышались шаги, голоса, приглушенный смех – жизнь продолжалась. Но для Эммы за этой дверью оставался только суд. И она не знала, как ей его пережить.

Холод кафеля под босыми ногами и металла под лбом постепенно проникал сквозь туман паники. Хлюпанье в горле сменилось прерывистыми, но уже более глубокими вдохами. Звон в ушах отступил, оставив после себя гулкую, болезненную тишину, нарушаемую лишь далекими, приглушенными звуками с кладбища – обрывками слов, скрипом уезжающих машин. Тень в щели под дверью исчезла, но ощущение, что за ней наблюдают, не покидало. Оно впилось в спину ледяной иглой.

Эмма осторожно подняла голову. В крошечном пространстве кабинки пахло хлоркой, сыростью и ее собственным страхом. Она посмотрела на свои руки – они все еще дрожали, но уже не так бесконтрольно. Ладони были мокрыми от пота и слез, в них впились полумесяцы от ногтей. Маска была сорвана. Косметика расползлась по лицу грязными дорожками, ресницы слиплись, губы дрожали. Она была разоблачена. Не перед полицией, а перед самой собой. И перед тем, кто стоял за дверью.

Собрав остатки сил, Эмма поднялась. Ноги ватные, голова кружилась. Она ополоснула лицо ледяной водой из крана над ржавой раковиной. Вода была неприятно пахнущей, но она смыла часть грязи и слез, оставив кожу стянутой и уязвимой. В мутном зеркале отразилось чужое лицо – измученное, с красными, опухшими глазами и пустым взглядом. Лицо женщины, которую публично затравили, и которая сломалась. Лицо, которое теперь все запомнят.

Она нашла свои туфли, стоявшие у двери кабинки как обвинители. Надевая их, заметила, что чулок на левой ноге порван у колена – вероятно, когда она спотыкалась, убегая. Еще одна деталь беспорядка, слабости. Еще одна улика ее паники.

Выбравшись из зловонного убежища, Эмма столкнулась с новым унижением. В узком коридорчике у раковины стояла София, их горничная. Молодая девушка смотрела на хозяйку широко раскрытыми, испуганными глазами, в которых читался немой вопрос и… жалость, смешанная с неловкостью. В руках она сжимала маленькую черную сумочку Эммы – видимо, та выронила ее в бегстве.

– Миссис Грейвз… – зашептала София, протягивая сумочку. – Вы… вы обронили. Мисс Клара… она послала меня проверить… все ли с вами в порядке? – Голос дрожал. Она видела. Видела позорный побег, слышала, наверное, хрипы за дверью. И теперь докладывала ей.

Эмма молча взяла сумочку. Каждое слово девушки было ударом. «Клара послала. Клара знает.»

– Спасибо, София, – выдавила она, стараясь придать голосу твердости, но он все равно звучал хрипло и надтреснуто. – Я… просто стало плохо. Душно.

София кивнула, слишком быстро, избегая встречи взглядом.

– Да, миссис. Очень жарко. Машина… машина ждет. Мисс Клара велела отвезти вас домой. Она… она останется, чтобы поблагодарить гостей. – В подтексте явно читалось: «Чтобы замять скандал твоего исчезновения.»

Возвращение к ожидавшему лимузину было крестным путем. Небольшая группа запоздавших гостей еще стояла у своих машин. Их разговоры стихли, когда Эмма появилась в сопровождении Софии. Взгляды – тяжелые, оценивающие – скользили по ее помятому платью, размазанной косметике, порванному чулку. Кто-то отвернулся, кто-то прошептал что-то соседу. Эмма шла, глядя прямо перед собой, чувствуя, как жар стыда снова заливает лицо. Она была живым напоминанием о хаосе, нарушившем их чинный ритуал прощания с «идеалом».

Дверь лимузина открыл водитель, старый Томас, работавший на Маркуса годами. Его обычно невозмутимое лицо было непроницаемо, но в глазах Эмма прочла неодобрение. Он молча отступил, пропуская ее внутрь. Запах дорогой кожи и освежителя воздуха в салоне показался ей удушающим после кладбищенской вони и туалетного хлорки.

Она ожидала, что поедет одна. Но нет. На противоположном сиденье, как черная статуя скорби, сидела Клара. Она уже была здесь. Ждала.

Дверь закрылась, заглушив внешний мир. Машина тронулась плавно. Тишина внутри стала густой, тягучей, как смола. Клара не смотрела на Эмму. Она смотрела в окно, ее профиль был безупречен и холоден. Лишь легкое подрагивание сжатой на коленях руки выдавало напряжение.

– Ну что, – наконец прозвучал голос Клары, ровный, без интонаций, режущий тишину как лезвие. – Надеюсь, тебе стало лучше после… передышки?

Эмма промолчала. Что можно было ответить?

Клара медленно повернула голову. Ее глаза, голубые и бездонные, установились на Эмме. В них не было ни капли тепла или сочувствия. Только ледяной анализ и… удовлетворение?

– Это было крайне… неуместно, Эмма. Люди говорили. Шептались. Маркус… – она сделала паузу, подчеркивая имя, – …заслуживал достойных, собранных проводов. А не истерики на задворках кладбища, – каждое слово падало, как камень.

– Мне… мне стало плохо, Клара, – прошептала Эмма, глядя в свои дрожащие руки. – Я не смогла…

– Плохо? – Клара слегка приподняла бровь. – Да, я видела. Видела, как ты бежишь, как будто за тобой гнались демоны. Очень драматично. И очень показательно, – она откинулась на спинку сиденья, ее взгляд скользнул по порванному чулку, по остаткам косметики. – Ты понимаешь, как это выглядит? На фоне… всего? Полиция задает вопросы, Эмма. Много вопросов. И такое поведение… – она жестом обозначила весь ее вид, – …оно не говорит в твою пользу. Оно кричит о чувстве вины или о сломе. И то, и другое сейчас крайне нежелательно.

Эмма почувствовала, как снова сжимается горло. Клара не просто осуждала. Она констатировала факты, вбивая их ей в сознание. Она связывала ее паническую атаку с подозрениями полиции. Делала ее слабость – доказательством возможной вины.

– Я не виновата, Клара, – выдохнула Эмма, понимая, насколько беспомощно это звучит.

Клара усмехнулась – коротко, беззвучно.

– Виновата? Кто говорит о вине? Пока – только полиция своими намеками. И… ты своим состоянием. – Она выдержала паузу. – Маркус был сильным. Он требовал силы от окружающих. Тебе нужно взять себя в руки, Эмма. Ради его памяти. Ради… твоей же репутации. Следующий шаг полиции может быть куда менее деликатным, чем вопросы лейтенанта Райса. И уж поверь, – ее голос стал тише, но от этого только опаснее, – я сделаю все, чтобы честь семьи и память брата были защищены. Всеми доступными средствами.

Угроза висела в воздухе неназванной, но абсолютно четкой. «Я против тебя. Я на стороне порядка и памяти Маркуса. А ты – проблема».

Остаток пути они молчали. Эмма смотрела в окно на мелькающие улицы, но не видела их. Она видела только безжалостные глаза Клары и слышала эхо ее слов: «Оно кричит о чувстве вины… Всеми доступными средствами».

Машина остановилась у дома. Большого, холодного, теперь навечно отмеченного смертью. Клара вышла первой, не оглядываясь. Эмма медленно последовала за ней. На ступенях крыльца она запнулась, взгляд упал на темное пятно на подоле ее черного платья – грязь с кладбищенской земли, где она падала. Или вставала на колени в туалете? Еще одна улика ее падения, ее слабости, ее «неуместного» поведения.

София уже открыла дверь. Внутри пахло чистящими средствами и… пустотой. Полиция закончила свою работу, но порядок был мертвым. Дом был чистым, тихим и абсолютно чужим. Крепость Маркуса. Его тюрьма для нее. А теперь – место ее суда. И Клара уже переступила порог, окинув холл взглядом ревизора, проверяющего, все ли на своих местах. Все ли под контролем.

Эмма осталась стоять на пороге. Порог между миром, который считал ее виновной, и домом, который стал материальным доказательством против нее. Ветром донесся обрывок фразы Клары, брошенной Софии уже внутри: «…и убери это платье. Посмотри, в каком оно состоянии. Неприлично».

Эмма вздрогнула. «Неприлично». Как ее паника. Как ее слезы. Как ее само существование теперь. Она сделала шаг внутрь. Холл поглотил ее, как пасть. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Осада не закончилась. Она только переместилась внутрь. И главным надзирателем теперь была Клара. А ее нервы были оголены, как провода под напряжением. Готова ли она к новому "удару"?

Глава 5: Цифровая Ловушка

Дом после похорон стал склепом тишины. Не просто тишиной отсутствия звуков, а тяжелой, гнетущей пустотой, пропитанной запахом химии после уборки и незримым присутствием смерти. Эмма бродила по комнатам, как призрак, избегая лестницы в столовой, теперь навечно отмеченной желтой лентой полиции, снятой, но оставившей невидимый шрам на полу. Каждый скрип половицы, каждый шорох за окном заставлял сердце сжиматься в комок. Осада, начатая взглядами на кладбище и ледяными угрозами Клары в лимузине, переместилась внутрь ее собственного черепа. Каждая тень таила обвинение, каждый отблеск на полированной поверхности – напоминание о заколке в прозрачном пакете.

Клара, к счастью, не осталась ночевать. У нее были «неотложные дела, связанные с наследием Маркуса». Но ее незримое присутствие витало в воздухе. Эмма знала – каждое ее движение, каждый телефонный звонок, вероятно, докладывались Софией или самим Томасом, водителем, чье молчаливое неодобрение было красноречивее слов. Дом перестал быть убежищем. Он стал полем битвы, где враг был невидим, а правила игры неизвестны.

На третий день после похорон раздался звонок в дверь. Эмма вздрогнула так, что чуть не уронила чашку с чаем, который не могла заставить себя пить. За дверью стоял молодой полицейский в форме, не Райс. В руках он держал опечатанный картонный бокс.

– Миссис Грейвз? – его голос был вежливым, но безликим. – Лейтенант Райс просил передать вам изъятые предметы. Обыск завершен. Вот ваш ноутбук и планшет. – Он протянул коробку.

Эмма машинально взяла ее. Коробка показалась удивительно легкой для того груза, который она несла. Ноутбук. Ее связь с внешним миром, ее скудное развлечение, ее окно в жизнь, которая когда-то была. Но теперь это был и потенциальный свидетель. Что они нашли? Что скопировали? Что видели?

– Спасибо, – прошептала она, голос звучал хрипло от неиспользования.

Полицейский кивнул, повернулся и ушел. Эмма закрыла дверь, прислонилась к ней спиной, прижимая коробку к груди, как щит. Сердце колотилось. Возвращение ноутбука должно было принести облегчение, символ возвращения к хоть какой-то нормальности. Но оно принесло только новую волну страха.

Она отнесла коробку в кабинет Маркуса. Входить туда было тяжело. Воздух все еще пах его дорогим одеколоном и сигарами, смешанным с пылью, которую не смели тронуть уборщицы после полицейского обыска. Его огромный дубовый стол стоял пустым, стул аккуратно задвинут. Эмма села в свое маленькое кресло в углу – место «наблюдателя», а не участника его дел. Разорвала полицейскую пленку на коробке. Достала свой скромный ноутбук. Он казался чужим.

Она включила его. Звук загрузки ОС был громким в тишине кабинета. Потребовалось ввести пароль. Ее пальцы дрожали, совершая ошибки. «Страх? Или кто-то изменил его?» Наконец, рабочий стол загрузился. Знакомые обои – пейзаж с озером, который она выбрала когда-то, мечтая о спокойствии. Все выглядело на своих местах. Но ощущение вторжения было осязаемым. Кто-то копался в ее цифровых вещах. Кто-то видел ее файлы, ее фото, ее скудную переписку с единственной подругой, живущей за границей.

Эмма открыла браузер. Почти машинально, стремясь к чему-то нормальному, проверить почту, почитать новости – чтобы отвлечься от кошмара. Она кликнула на строку поиска.

И тут ее взгляд упал на значок истории просмотров. Маленькие часы. Не думая, почти рефлекторно, она нажала на него. Может, полиция смотрела ее историю? Может, там был ключ к чему-то?

Открылся список сайтов. Последние записи были несколько дней назад – рецепт супа, новостной портал, магазин книг. Все ее. Ничего необычного. Она вздохнула с облегчением, которое было мимолетным. Потом ее взгляд скользнул ниже, к датам. К последней неделе. К дням перед смертью Маркуса.

И там она увидела их.

Не ее записи. Совсем не ее.

«Быстродействующие яды без вкуса и запаха»

«Симптомы отравления, похожие на сердечный приступ»

«Статистика несчастных случаев на лестницах у взрослых»

«Как рассчитать силу удара при падении с высоты»

«Оставляют ли цифровые следы удаленные поисковые запросы»

Эмма замерла. Кровь отхлынула от лица, оставив ледяное онемение. Рука сама потянулась к мышке, прокручивая список вниз и вверх, как будто она могла стереть эти строки, если посмотрит на них достаточно упорно. Но они оставались. Черным по белому. Жуткие, конкретные, убийственно подозрительные запросы.

Она уверена, что не делала этого. Абсолютно уверена. Она не искала ядов. Она не изучала симптомы отравлений. Она не высчитывала силу удара при падении. Последние дни перед смертью Маркуса были обычным адом его придирок и ее попыток стать невидимкой. Она искала только рецепты, которые он не назовет «отвратительными», и способы справиться с тревогой (легальные, потому что Маркус ненавидел ее «слабость» и таблетки).

«Кто?» Мысль пронеслась, как удар молнии. Кто имел доступ к ее ноутбуку? Он был всегда с ней? Нет… Она оставляла его здесь, в кабинете, когда уходила на кухню или в спальню. Маркус? Зачем ему это? Чтобы подставить ее после смерти? Но он не мог знать, что умрет! Клара? София? Кто-то посторонний, пробравшийся в дом? Или… или она сама? Провалы в памяти туманным облаком накрыли дни перед смертью Маркуса. Она помнила ссоры, унижения, но детали расплывались. Могла ли она… в отчаянии, в приступе ненависти… сесть и набрать эти слова? И забыть? «Нет! Не могла!» Это было не в ее природе! Даже в мыслях она не допускала… этого.

Но доказательства были на экране. Неопровержимые. Как заколка под телом. Полиция точно видела это. Райс видел это. И теперь эти запросы были частью дела. Мотив. Возможность. И страшное знание методов.

Она судорожно щелкнула правой кнопкой мыши на одной из строк поиска. «Удалить». Потом на следующей. И следующей. «Удалить». «Удалить». Она очистила всю историю за последнюю неделю, стирая не только эти кошмарные строки, но и свои безобидные запросы о супах и книгах. Но это было бесполезно. Она знала. Они уже скопировали все. Удаление выглядело бы как попытка скрыть улики. Еще одно доказательство ее «виновности».

Эмма откинулась в кресле, охватив голову руками. Дыхание стало частым, поверхностным. В глазах снова замелькали черные точки. Цифровая ловушка захлопнулась. Кто-то не просто подбрасывал физические улики. Кто-то вторгся в ее цифровое пространство и оставил там отпечатки ее якобы преступных мыслей. Кто-то знал ее пароль? Или нашел ноутбук незаблокированным? Кто-то, кто ходил по этому дому, пока она металась в своем страхе.

Тишина кабинета внезапно стала громкой. Тиканье настенных часов Маркуса (дорогих швейцарских, подаренных ему за какую-то сделку) звучало как отсчет времени до следующего удара. Шорох за дверью? Шаги? Она замерла, прислушиваясь. Ничего. Только ее бешеное сердцебиение.

Вечер опустился над домом, натягивая синие, а затем черные шторы ночи. Эмма сидела в темноте кабинета, не включая свет. Экран ноутбука давно погас. Она не могла заставить себя выйти. Страх парализовал. Кто-то знал ее пароль. Кто-то мог быть здесь, в доме, прямо сейчас. София? Томас? Призрак Маркуса, мстящий из цифровой могилы?

Она почти задремала, измученная страхом и бессонницей, когда резкий, пронзительный звук разорвал тишину на части.

Звонок телефона. Стационарного телефона в холле. Громкого, требовательного. Звонка, который Маркус всегда заставлял ее поднимать немедленно.

Эмма вскочила, сердце прыгнуло в горло. Кто звонит так поздно? Полиция? Клара? Репортер? Она выбежала из кабинета, спотыкаясь в темноте, и схватила трубку.

– Алло? – ее голос прозвучал хрипло, испуганно.

Тишина. Глубокая, бездонная тишина в трубке. Не гудки. Не помехи. Абсолютная, зловещая тишина.

– Алло? Кто это? – повторила Эмма, сильнее сжимая трубку.

Тишина. Она длилась несколько секунд, каждая из которых тянулась вечностью. Эмма почувствовала, как по спине бегут мурашки. Она услышала… или ей показалось?.. тихое дыхание на другом конце. Не ее собственное. Чужое. Прислушивающееся.

– Кто это?! – почти крикнула она, паника сжимала горло.

Щелчок. Резкий, короткий. Илитоны «занято». Линия оборвалась.

Эмма стояла в темном холле, прижимая к уху мертвую трубку. Первый анонимный звонок. Без слов. Только тишина. Только дыхание. Только ощущение пристального взгляда сквозь километры проводов или сквозь стены ее собственного дома. Кто-то знал, что она дома. Кто-то знал, что она боится. Кто-то хотел, чтобы она это знала.

Она медленно положила трубку. Ее руки тряслись. Темнота холла внезапно наполнилась угрожающими очертаниями. Каждая тень могла скрывать того, кто звонил. Того, кто искал яды и падения с лестниц на ее ноутбуке. Того, кто подбросил заколку.

Она была не просто под подозрением. Она была внутри паутины, сотканной из цифровых следов и безмолвных звонков. И паук где-то рядом, наблюдая, как она бьется в липких нитях. Следующий шаг мог быть громким. Или тихим. Но он будет. Эмма обняла себя, пытаясь сдержать дрожь, и поняла, что тишина после звонка звучала громче любого обвинения.

Отлично. Продолжим с момента, где Эмма застыла в темном холле с отзвуками «мертвого» гудка в ушах, углубляя цифровой кошмар и паранойю.

Тишина после щелчка в трубке была не пустотой. Она была насыщенной угрозой. Как будто звонящий все еще висел в проводах, прижав палец к губам, наблюдая за ее реакцией сквозь стены. Эмма стояла, прижавшись спиной к холодной стене прихожей, не решаясь пошевелиться. Ощущение пристального взгляда было физическим – мурашки бежали по коже, волосы на затылке вставали дыбом. Темнота холла, еще час назад просто отсутствие света, теперь кишела движущимися тенями. Очертания вешалки превращались в силуэт человека, отблеск на зеркале – в прищуренный глаз.

«Кто? Кто стоял за этим звонком? Кто рылся в ее ноутбуке?»

Мысли метались, как испуганные птицы:

Клара? Ее холодная угроза в лимузине («всеми доступными средствами») обретала новые, цифровые очертания. Она имела доступ к дому. Могла подговорить Софию или Томаса.

Грэм Стоун? Его оценивающий взгляд на кладбище, его связь с Маркусом (и Кларой?). Деловые враги? Но зачем подставлять ее?

Лиам? Старый друг, которого Маркус заставил отрезать… Но почему? И как он мог войти?

Полиция? Райс, проверяющий ее реакцию, ее страх? Но звонок был слишком… личным. Зловещим.

Она сама? Провалы в памяти… Туман перед смертью Маркуса… Могла ли она в отчаянии, в каком-то диссоциативном состоянии, искать эти ужасные вещи? И забыть? «Нет!» – внутренний крик был отчаянным, но уже не таким уверенным. Страх подтачивал почву под ногами.

Первой жертвой паники стал свет. Эмма метнулась к выключателю в холле, щелкнула им. Яркий свет люстры обрушился вниз, ослепляя. Тени исчезли, но чувство уязвимости только усилилось. Теперь она была видна как на ладони тому, кто смотрел извне. Она побежала по первому этажу, включая все лампы, все бра, заливая комнаты неестественно ярким, тревожным светом. Каждый щелчок выключателя звучал как выстрел в тишине.

Она вернулась в кабинет. Ноутбук все еще лежал на ее кресле, черный экран – немой обвинитель. Она не могла оставить его. Не могла позволить, чтобы кто-то снова получил доступ. Эмма схватила его, прижала к груди, как раненую птицу, и побежала наверх, в спальню. Ее убежище? Тюрьму? Единственное место с замком на двери.

Заперев дверь на ключ (маленькая, хлипкая защелка, которую Маркус когда-то презрительно назвал «игрушечной»), она прислонилась к ней, переводя дух. Спальня была залита светом. Большая, холодная, слишком пустая без его грозного присутствия. Она поставила ноутбук на туалетный столик, подальше от кровати.

Но страх не уходил. Он гнездился в цифровой ловушке, оставленной в истории браузера. Она снова села перед ноутбуком, включила его. Свет экрана резал глаза. Она снова открыла историю просмотров. Пусто. Она все стерла. Но знание осталось. Железным гвоздем вбитое в сознание.

«Как они это сделали?» – терзал ее вопрос. Она открыла настройки браузера, потом настройки системы. Проверила список пользователей. Только она. Проверила историю входов – ничего подозрительного, только ее сессии. Значит, вошли под ее учеткой. Значит, знали пароль. Или нашли ноутбук разблокированным. Она всегда старалась блокировать его, уходя… Но в последние дни, в тумане страха перед Маркусом, могла забыть? Да. Могла. Это была лазейка.

Она сменила пароль. На сложный, длинный, бессмысленный набор букв, цифр и символов. Записала его дрожащей рукой на клочке бумаги и спрятала в потайное отделение своей косметички. Каждое нажатие клавиши отдавалось эхом в тишине спальни. Поможет ли это? Или тот, кто знал старый пароль, уже установил что-то? Шпионское ПО? Мысли уносились в цифровые дебри, о которых она мало что знала, что только усиливало страх.

Потом ее взгляд упал на планшет Маркуса, который тоже вернула полиция. Он лежал на его тумбочке. Тот самый планшет с записью: «11:30 – Разговор с Э. Решающий». Она не решалась его трогать. Это был его священный артефакт, его центр управления. Но теперь… Теперь он мог быть ключом? Или новой ловушкой?

Она осторожно взяла его. Холодный, гладкий. Она нажала кнопку включения. Экран засветился. Требовался пароль или отпечаток. Отпечатка Маркуса больше не существовало. Пароль… Она не знала. Он никогда не доверял ей таких вещей. Она попробовала очевидные варианты – даты его рождения, их свадьбы, название фирмы. Не подходило. Экран мигал красным предупреждением. Доступ закрыт. Еще одна запертая дверь. Еще одна тайна.

Эмма отложила планшет, чувствуя бессилие. Она вернулась к своему ноутбуку. К тем страшным записям в истории. Она открыла поисковик. Ввела первый запрос заново: «Быстродействующие яды без вкуса и запаха».

Страница результатов загрузилась. Десятки ссылок. Статьи, форумы, научные выдержки. Ужасающе конкретные. Она прокрутила вниз. Реклама… «Средство от грызунов. Безопасно для домашних животных. Не имеет вкуса и запаха». Ее стошнило. Она едва успела добежать до ванной.

Ночь превратилась в кошмар наяву. Каждый скрип старого дома – шаги на лестнице? Каждый шум ветра за окном – чье-то дыхание? Она сидела на кровати, обхватив колени, ноутбук отодвинут на самый край тумбочки, как опасное животное. Она выключила свет, но теперь темнота снова была врагом. Она включала свет. Выключала. Металась. Паранойя цвела пышным, ядовитым цветком.

Она вспомнила провалы в памяти. Неделя перед смертью Маркуса. Туманные дни. Она помнила его гнев, свои слезы, унижения. Но были ли там просветы? Моменты странной пустоты? Пробелы? Она пыталась сосредоточиться, вызвать конкретный момент… Утро за два дня до… Она проснулась. Маркус уже ушел. Она спустилась вниз. Кофе… А потом? Потом она уже на кухне, режет овощи, но не помнит, как пришла туда. Небольшой провал. Минут пять? Десять? Достаточно ли этого, чтобы войти в кабинет, открыть ноутбук и сделать эти запросы? Могла ли она? «Нет!» – кричал разум. Но тело вспоминало чувство оторванности, диссоциации, которое иногда накрывало ее под гнетом его тирании. Как будто кто-то другой жил в ее коже.

Первый анонимный звонок висел в воздухе тяжелым эхом. Безмолвие было хуже любых слов. Оно говорило: «Я знаю, где ты. Я знаю, что ты боишься. Я наблюдаю.»

Под утро, в полусне, измученная страхом, Эмма сделала то, отчего ее кровь застыла в жилах еще больше. Она снова открыла историю браузера на своем ноутбуке. Не текущую. А архивную. Там, где хранились данные за прошлые месяцы. Она пролистала вниз, к датам задолго до смерти Маркуса. Года назад. И нашла кое-что.

Не яды. Не лестницы. Невинные запросы. Но… все они были сделаны в режиме «Инкогнито». Она так иногда делала, когда искала что-то очень личное, чего боялась бы, что Маркус увидит – статьи о психологическом насилии, советы юристов по разводам (когда мечтала, но не решалась), адреса кризисных центров (которые так и не посетила). Ее тайные мысли. Ее скрытые попытки найти выход.

Но сейчас этот факт обжег ее по-другому. Кто бы ни искал яды и расчеты падений на прошлой неделе – они сделали это НЕ в режиме «Инкогнито». Они специально оставили следы в обычной истории. Чтобы их нашли. Чтобы их увидела она. И полиция.

Это была не попытка скрыть свои действия. Это была демонстрация. Послание. Подстава, рассчитанная на обнаружение. Как заколка под телом.

Эмма закрыла ноутбук. Окончательно. Руки тряслись так, что она едва не уронила его. Рассвет начинал бледной полосой светлеть за шторами. Но свет не принес облегчения. Он осветил новый уровень кошмара.

Она была не просто жертвой подставы. Она была пешкой в чьей-то игре. Игрок знал ее страхи, ее цифровые привычки (или их отсутствие), ее пароли (или ее небрежность). Игрок оставлял улики так, чтобы они вели прямиком к ней. Физические – как заколка. Цифровые – как поисковые запросы. Психологические – как этот звонок.

И самое страшное было в том, что даже если бы она рассказала кому-то про запросы, про звонок – ей бы не поверили. «Шок», – сказали бы. «Чувство вины», – как заметила Клара. «Попытка создать алиби», – подумал бы Райс. Цифровая ловушка была спроектирована идеально. Она захлопнулась вокруг нее с тихим, смертоносным щелчком мыши и телефонной трубки. И теперь паук наблюдал, как муха бьется в паутине, сплетенной из ее же страхов и чужих технологий. Следующий ход мог быть где угодно. В ее почте? В ее банковском счете? В ее спальне?

Эмма встала у окна, глядя на сереющий сад. Тишина утра звенела не птицами, а обвинением. И где-то в этой тишине, реальной или цифровой, затаился тот, кто знал ее новый пароль. Кто готовился к следующему звонку. К следующей улике. К следующему удару по ее и без того разбитому миру. Она обхватила себя руками, но холод проникал глубже кожи – в самое сердце. Она была подключена к кошмару. И отключить ее мог только тот, кто запустил программу.

Глава 6: Друг или Враг?

Рассвет не принес покоя. Серый свет, пробивавшийся сквозь шторы, лишь подчеркивал пустоту и холод спальни. Эмма не спала. Каждый шорох дома – скрип дерева, гудение холодильника – заставлял ее сердце биться чаще. Цифровая ловушка истории браузера и зловещая тишина анонимного звонка висели в воздухе плотной, отравленной дымкой. Она чувствовала себя как под микроскопом, каждое движение фиксируется невидимым наблюдателем. Смена пароля на ноутбуке казалась жалкой попыткой загородиться картонным щитом от танка. Кто-то знал. Кто-то мог войти снова.

Она спустилась вниз, двигаясь как автомат. Сделала кофе, не чувствуя его вкуса. Села на краешек стула на кухне, спиной к стене, чтобы видеть дверь и окно. Планшет Маркуса лежал на столе, немой укор и неразрешимая загадка. «Э». 11:30. Решающий разговор. Кто? Зачем? И как это связано с ядами в ее истории поиска?

Звонок в дверь заставил ее вздрогнуть так, что горячий кофе обжег руку. Она замерла. Полиция? Клара? Тот, кто звонил? Сердце колотилось где-то в горле. Она подошла к глазку, боясь дышать.

За дверью стоял мужчина. Не Райс. Не Грэм. Знакомое, но странно изменившееся лицо. Высокий, чуть сутулящийся, в простой темной куртке и джинсах, не вписывающихся в лоск этого района. Темные волосы, чуть длиннее, чем она помнила, небрежно заброшенные за ухо. Глубоко посаженные глаза, в которых читалась усталость и… тревога? Лиам О’Доннелл.

Старый друг юности. Тот самый, связь с которым Маркус методично, жестоко уничтожал годами. «Он тебе не пара, Эмма. Он неудачник. Он смотрит на тебя, как пес на кусок мяса. Прекрати эти жалкие попытки дружбы». И она, сломленная, подчинилась. Перестала отвечать на звонки. Игнорировала редкие осторожные сообщения. Отрезала часть своей души, чтобы угодить тюремщику.

Лиам поднял руку, чтобы снова позвонить, но остановился, увидев, наверное, тень за глазком. Он потер лицо ладонью, выглядел изможденным.

Эмма медленно, будто скрипя всеми суставами, открыла дверь. Не до конца. Оставив цепочку. Холодный воздух ударил в лицо.

– Эмма, – его голос был низким, хрипловатым, как будто он долго не говорил. Он улыбнулся, но улыбка не добралась до глаз, в которых мелькнуло что-то – шок? Сострадание? – при виде ее. Она знала, как выглядит: изможденная, с темными кругами под глазами, бледная, как привидение. – Я… я только вчера узнал. Вернулся из командировки. Боже, Эмма, мне так жаль.

Он протянул руку, как будто хотел коснуться ее через щель, но опустил, увидев ее пошатывание. Эмма не сводила с него глаз. Благодарность – теплая, неожиданная волна – смешивалась с ледяным подозрением. «Почему сейчас? Почему он? Как он узнал?» Маркус ненавидел его. Его имя не фигурировало бы в официальных некрологах или светских сплетнях их круга.

– Спасибо, Лиам, – ее голос звучал чужим, скрипучим. – Я… я не ожидала тебя видеть. «Никогда больше», – добавила она про себя.

– Я знаю, – он кивнул, понимающе. – Знаю, что Маркус… что, между нами, все сложно. Но, Эмма, это… это же ужасно. Я не мог не прийти. Не мог не убедиться, что ты… жива, – в его глазах читалась искренняя боль. Старая дружба, казалось, пробивалась сквозь годы молчания и навязанной вражды. –Ты одна? Кто-то с тобой? Клара?

Упоминание Клары заставило Эмму насторожиться.

– Нет. Одна, – она машинально поправила цепочку.

– Боже, – прошептал он, окинув взглядом пустой холл за ее спиной. – Это же невыносимо. Слушай… – Он оглянулся, как будто боясь, что их подслушивают. – Мне неловко просить, но… не выйдешь ли ты? Хоть ненадолго? Выпьем кофе? Просто поговорим. Как… как раньше. Ты выглядишь так, будто тебе нужен глоток воздуха. Настоящего воздуха. Не этого… – Он жестом обозначил дом, полный теней и страха.

Предложение было простым. Невинным. Но для Эммы, запертой в своей крепости-тюрьме, оно звучало как спасение. Выйти. Увидеть солнце. Поговорить с человеком, который знал ее до Маркуса. До всего этого кошмара. Человеком, чье присутствие не было пропитано осуждением или ледяным расчетом. Благодарность перевесила подозрение. Ненадолго.

– Хорошо, – кивнула она, удивляясь собственному согласию. – Дай мне пять минут.

Кафе «Старая Мельница» было уютным, немодным местом на окраине города, куда они часто захаживали в студенчестве. Запах свежемолотого кофе, жареных тостов и старого дерева был приветом из другого времени. Эмма выбрала столик в углу, спиной к стене, с видом на вход. Старая привычка – контролировать пространство – теперь подпитывалась паранойей.

Лиам принес два больших капучино. Он выглядел более расслабленным здесь, вне тени роскошного дома Грейвзов. Но в его глазах все еще читалась тревога за нее.

– Расскажи, – он осторожно начал, когда они уселись. – Как ты? По-настоящему. Не надо притворяться сильной. – Его взгляд был мягким, открытым.

И она сломалась. Не до конца, не в истерику, но слова полились рекой – сдавленной, прерывистой, полной ужаса. Не о Маркусе-муже, а о Маркусе-тиране. О страхе. Об одиночестве. О том, как она нашла его тело. О подозрениях полиции. О заколке под телом, которую она не теряла. И… она запнулась. Стоит ли говорить? О поисковых запросах, которые она не делала? О звонке с тишиной?

– Заколка? – Лиам нахмурился, его пальцы сжали картонную чашку. – Это… это отвратительно. Кто мог… – Он не договорил, но его мысль была ясна. Кто-то подставил ее. – А полиция? Они… они серьезно считают тебя…?

– Они задают вопросы, – прошептала Эмма, глядя на пенку в своей чашке. – Много вопросов. Лейтенант Райс… он смотрит на меня так, будто я уже в наручниках. А эти улики… – Она подняла на него глаза, ища понимания, поддержки. – Лиам, я не делала этого. Ничего из этого. Я боялась его, ненавидела моменты, но… убить? Нет. И я не искала про яды!

Она увидела, как его глаза расширились.

– Яды? Что за яды?

Эмма сжала губы. Сказала. Кратко, сбивчиво, о страшных строках в истории браузера ее ноутбука. О том, что она уверена – не она. О том, что кто-то знал ее пароль или нашел ноутбук разблокированным.

Лиам слушал, не перебивая. Его лицо становилось все мрачнее. Когда она закончила, он долго молчал, глядя куда-то мимо нее.

– Боже, Эмма, – наконец выдохнул он. – Это… это кошмар. Чистой воды подстава. Кому ты могла перейти дорогу? Кларе? Она всегда тебя ненавидела. – Он назвал имя Клары без колебаний. – Или… или его партнерам? Грэм Стоун? Я слышал, у Маркуса с ним были жаркие разборки перед… – Он замолчал, осознав, что сказал. – Слушай, тебе нельзя оставаться одной. Это опасно. Кто-то явно хочет тебя подставить. Или… или запугать до полусмерти.

Его слова звучали искренне. Его тревога за нее казалась настоящей. Он предлагал поддержку, физическую защиту. Он верил ей. Или делал вид? Подозрение, как холодный червь, снова зашевелилось в груди. Откуда он знает про Грэма Стоуна и его «жаркие разборки» с Маркусом? Он же был «вычеркнут» из их жизни годами! Кто ему рассказал? И почему он появился сразу после того, как она обнаружила страшные запросы и получила анонимный звонок? «Слишком вовремя».

– Ты веришь мне? – спросила она прямо, глядя ему в глаза, пытаясь прочесть правду.

Лиам встретил ее взгляд без колебаний.

– Да, Эмма. Верю. Я всегда знал, каков он был на самом деле. Жаль, что ты… что ты не ушла тогда. Но я верю тебе сейчас. Ты не способна на такое.

Он протянул руку через стол, осторожно, давая ей время отдернуть. Она не отдернула. Его пальцы легли поверх ее дрожащей руки. Тепло. Человеческое тепло. Первое за долгие дни. Благодарность снова хлынула волной, почти смывая подозрение.

– Спасибо, Лиам, – прошептала она, и в горле встал ком. – Ты… ты не представляешь, как это важно. Просто услышать, что кто-то верит.

Он улыбнулся, на этот раз искренне, и в его глазах появилось что-то знакомое, старое – отголосок той дружбы, что была давно.

– Я здесь. Чем могу помочь? Деньгами? Связями? У меня есть друг-адвокат, не акула, но порядочный… Нужно тебе куда-то переехать? Клара не должна тут заправлять.

Они проговорили еще полчаса. Лиам рассказывал о своих скитаниях последних лет (фриланс-программирование, жизнь на чемоданах), осторожно расспрашивал о деталях последних дней, предлагал практическую помощь. Эмма чувствовала, как ледяной панцирь страха вокруг сердца понемногу тает. Не полностью, но хоть немного. Он был якорем в бушующем море. Единственным человеком, протянувшим руку без осуждения.

Он пошел оплачивать счет. Эмма осталась за столиком, глядя в окно на улицу. Солнечный свет казался чуть ярче. Воздух – чуть легче. Может, не все потеряно? Может, с Лиамом она сможет…

Ее мысли прервал знакомый силуэт, появившийся на тротуаре прямо напротив кафе. Высокий, подтянутый, в безупречном пальто поверх строгого костюма. Лейтенант Райс. Он стоял, будто просто прогуливался, но его острый взгляд был направлен прямо на нее через стекло. Он не улыбался. Его лицо было каменной маской профессионального безразличия. Но в его позе читалось наблюдение. Целенаправленное.

Эмма похолодела. Он следил за ней? С самого дома? Или… или он следил за Лиамом?

Райс медленно поднял руку, не в знак приветствия, а чтобы поправить воротник. Его взгляд скользнул за ее спину – туда, где у стойки оплачивал кофе Лиам. Потом снова вернулся к Эмме. Взгляд был тяжелым, оценивающим. Как будто он только что получил подтверждение чему-то важному.

Лиам вернулся к столику, улыбаясь, с чеком в руке.

– Что, готовы? Может, подвезти?

Эмма не могла оторвать глаз от окна.

– Лиам… – ее голос был шепотом. – Смотри. Напротив. Райс.

Лиам резко обернулся. Его улыбка мгновенно исчезла, сменившись настороженностью. Он встретился взглядом с Райсом через стекло. Что-то промелькнуло в его глазах – раздражение? Тревога? Он быстро отвел взгляд.

– Черт, – пробормотал он. – Надоедливый тип. Не обращай внимания. Пойдем. – Он взял ее под локоть, мягко, но настойчиво направляя к выходу с другой стороны зала, подальше от окна и взгляда Райса.

Они вышли на боковую улочку. Солнце вдруг показалось не таким ярким. Благодарность и облегчение от разговора с Лиамом смешались с новой, острой волной страха.

– Не волнуйся, – сказал Лиам, открывая дверь своей старой, немытой иномарки. – Он просто отрабатывает свою работу. Но будь осторожна с тем, что говоришь ему, Эмма. Полиция часто видит только то, что хочет видеть. – Он помог ей сесть. Его прикосновение было теплым, но Эмма снова почувствовала дрожь подозрения. «Почему он так резко среагировал? Почему увел ее? Что скрывал его взгляд?»

Когда машина тронулась, Эмма украдкой взглянула в боковое зеркало. Райс стоял на углу, наблюдая за их отъездом. Он достал телефон и что-то сказал в него. Не отрывая взгляда от удаляющейся машины.

«Друг или Враг?» Вопрос висел в воздухе салона, тяжелее запаха старого пластика. Лиам предлагал руку помощи. Его слова звучали искренне. Его тревога за нее казалась реальной. Но… слишком вовремя появился. Слишком осведомлен о делах Маркуса. И слишком заметно привлек внимание человека, который считал ее главной подозреваемой. Лейтенант Райс задавал вопросы о Лиаме? Теперь Эмма понимала – да. И его появление здесь, сейчас, было не случайностью. Это было предупреждением. Или частью плана?

Она смотрела на профиль Лиама, сосредоточенный на дороге. Старое, доброе лицо. Лицо человека, которого она когда-то любила как брата. Но теперь на него легла тень. Тень подозрения, посеянная безмолвным взглядом лейтенанта Райса и ее собственным, израненным страхом доверием. Может ли она доверять ему? Или он – тот самый «Э» из планшета Маркуса? Следующий игрок в смертельной партии, где ее разыгрывали как пешку?

Машина ехала по улицам, увозя ее обратно в золотую клетку. Но теперь в клетке было не просто страшно. Теперь там был выбор. Довериться протянутой руке и рискнуть. Или оттолкнуть ее и остаться в одиночестве перед лицом врагов, видимых и невидимых. И оба варианта казались смертельно опасными.

Машина Лиама, старая, с подвывающим двигателем, тронулась с места, увозя Эмму от кафе и от тяжелого, неотрывного взгляда лейтенанта Райса. Она видела его в боковом зеркале – неподвижная фигура на углу, телефон у уха, глаза, прикованные к удаляющемуся автомобилю. Он выглядел как хищник, отмечающий движение добычи. Или как пастух, следящий, чтобы овца не сбилась с пути… пути прямиком в загон.

Тишина в салоне стала густой, неловкой. Звук мотора и шум улицы за окном лишь подчеркивали напряжение. Эмма сидела, сжав руки на коленях, пальцы впивались в кожу сквозь тонкую ткань платья. Она чувствовала тепло там, где рука Лиама легла на ее локоть, уводя от взгляда Райса. Это тепло было якорем, единственной реальной точкой опоры в штормящем море. Но оно же было и источником сомнения. «Почему он так резко увел ее? Почему так насторожился при виде Райса?»

– Не обращай на него внимания, – повторил Лиам, сосредоточенно глядя на дорогу. Его пальцы постукивали по рулю в нервном ритме, противореча спокойному тону. – Копы всегда так. Ищут самое простое решение. Самую очевидную мишень, – он бросил быстрый взгляд в ее сторону, – ты и есть эта мишень, Эм. Просто потому, что ты была рядом. И потому что Маркус был… ну, ты знаешь. Не ангелом.

Слова были правильными. Успокаивающими. Но что-то в них резануло. «Очевидная мишень»… Звучало почти как признание ее уязвимости, ее пригодности для роли подозреваемой. Как будто он уже смирился с этой версией, даже веря в ее невиновность.

– Откуда ты знаешь про Грэма Стоуна? – спросила Эмма вдруг, глядя прямо на него. Вопрос вырвался неожиданно, подпитанный накопившимся подозрением. – Про их «жаркие разборки»? Ты же… ты был вне всего этого круга. Давно.

Лиам на мгновение сбился с ритма постукивания. Его взгляд мельком скользнул к ней, затем вернулся на дорогу. В его глазах мелькнуло что-то – удивление? Досада?

– Слухи, Эм, – пожал он плечами, слишком небрежно. – В бизнес-среде все всё знают. Особенно когда рушатся такие альянсы. Грэм не скрывал, что Маркус его кинул на какой-то крупной сделке. Говорили об этом на прошлой конференции в Чикаго, где я был по работе. Мир тесен», – он снова посмотрел на нее, пытаясь улыбнуться. – Не ищи зловещих тайн там, где их нет. Я просто пытаюсь понять, кто мог быть заинтересован в его смерти. И в подставе тебя.

Объяснение было правдоподобным. Но не снимало остроты вопроса. Почему он сразу назвал именно Грэма? Почему не Клару, которая была очевидным кандидатом в ее глазах? Его «слухи» казались слишком конкретными, слишком своевременными.

Они ехали молча. Дома роскошного района сменились более скромными, затем снова появились знакомые Эмме улицы, ведущие к ее тюрьме-особняку. Лиам свернул на их улицу, замедлил ход.

– Слушай, Эмма, – заговорил он тише, голос стал серьезным. – Я знаю, что ты не хочешь слышать о Кларе… но будь с ней осторожна. Она не твой друг. Никогда не была. Для нее ты всегда была… чужим элементом в ее идеальной картине семьи с Маркусом. А теперь .., – он не договорил, но смысл был ясен: «А теперь ты помеха. Или козел отпущения».

– Она уже сказала, что сделает все для защиты «чести семьи и памяти брата», – прошептала Эмма, вспоминая ледяные слова в лимузине. «Всеми доступными средствами».

Лиам резко выдохнул.

– Вот видишь. А «доступные средства» могут включать и подбрасывание заколок, и… – он запнулся, – …и прочее. Ты уверена, что она не знала твой пароль от ноутбука? Или не могла подкупить кого-то из прислуги? Софию? Томаса?

Эмма содрогнулась. Мысль о том, что верная (казалось бы) София или молчаливый Томас могли впустить Клару или кого-то еще, пока она была в полубессознательном состоянии от страха или снотворного, или просто открыть ноутбук… Эта мысль была новым слоем кошмара. Дом переставал быть даже тюрьмой. Он становился осиным гнездом, где каждое лицо могло скрывать предателя.

Машина остановилась у подъезда. Большой, холодный дом возвышался над ними, его окна казались слепыми, равнодушными глазами.

– Не заходи одна, – сказал Лиам решительно. – Я провожу тебя до двери. Убедимся, что все… спокойно.

Они вышли. Лиам шел рядом, его присутствие было одновременно защитой и напоминанием о ее беззащитности. Она чувствовала его взгляд, скользящий по фасаду, по окнам, будто он искал признаки незваных гостей или подстерегающей опасности. «Или проверял, все ли на месте?»

Он остановился у двери.

– Вот твои ключи. Запрись на все замки. Никому не открывай, кроме меня. Я позвоню тебе вечером, хорошо? – Он вытащил из кармана потрепанную визитку. – Мой новый номер. Старый я сменил… после того как ты перестала отвечать. – В его голосе прозвучала старая боль, и Эмма почувствовала укол вины. – Звони в любое время. Если что-то случится. Если будет страшно. Если… если он позвонит снова.

Он не уточнил, кто «он» – Райс, аноним, или призрак Маркуса.

Эмма взяла визитку. Бумага была шершавой под пальцами. Контакт. Связь с миром. Спасательный круг.

– Спасибо, Лиам, – голос ее дрогнул. – Правда. Спасибо.

Он снова улыбнулся, на этот раз мягче: – Держись, Эм. Мы разберемся в этом бардаке. Обещаю. – Он сделал шаг назад, давая ей пространство, но его взгляд все еще был прикован к ней, полный тревоги и… чего-то еще? Решимости? Или расчета?

Она вставила ключ в замок, почувствовав, как его взгляд тяжелеет на ее спине. Щелчок замка прозвучал громко в тишине подъезда. Она толкнула дверь.

– Эмма, подожди! – его голос остановил ее, когда она уже переступила порог. Она обернулась.

Лиам стоял на ступеньке, лицо его было серьезным.

– Прости, что спрашиваю сейчас… но это важно. Тот «решающий разговор» в планшете Маркуса… с «Э». У тебя есть хоть какие-то мысли? Кто это мог быть? Кроме… ну, кроме тебя? – Его вопрос прозвучал осторожно, но нацелено. Как будто он ловил рыбу в мутной воде ее памяти.

Эмма замерла. Вопрос о «Э». Тот самый, что гвоздем сидел в ее голове. Почему он спрашивает сейчас? Почему именно после разговора о Кларе, Грэме и подозрениях? «И почему его взгляд стал таким… напряженным?»

– Нет, – ответила она честно, чувствуя, как поднимается новая волна беспомощности. – Никаких. Только догадки. Елена… бывшая Грэма? Но Маркус с ней почти не общался. Кто-то из бизнеса .., – она пожала плечами. – Я не знала всех его дел. Он… не делился.

Лиам кивнул, но выражение его лица не прояснилось. Казалось, он ожидал другого ответа.

– Понятно. Ладно. Не парься. Просто… если что вспомнишь, скажи мне. Это может быть ключом. – Он сделал шаг назад. – Запирайся. И звони.

Он повернулся и пошел к своей машине, не оглядываясь. Эмма закрыла тяжелую дверь, щелкнула замком, задвинула засов. Она прислонилась к холодному дереву, слушая, как двигатель Лиама заводится, ревет и умолкает, уезжая.

Тишина дома обрушилась на нее с новой силой. Но теперь это была не просто тишина страха. Это была тишина, наполненная вопросами без ответов.

Доверять ли Лиаму? Его забота казалась искренней. Его гнев на Маркуса – настоящим. Его предложение помощи – единственной соломинкой. Но… слишком много «но».

Своевременное появление: после улик, после звонка.

Знание деталей: о Грэме, о конфликтах, о которых он, казалось бы, не должен знать так конкретно.

Резкая реакция на Райса: и желание скрыться от его взгляда.

Нацеленный вопрос о «Э»: как будто он искал что-то конкретное.

Его профессия: программист. Человек, который прекрасно знает, как войти в чужой ноутбук, подобрать пароль, оставить следы… или стереть их.

А что, если он и есть «Э»? Что, если этот «решающий разговор» в 11:30 был у Маркуса с ним? О чем? О прошлом? О ней? О мести? И если Маркус пал с лестницы после этого разговора… что сказал Лиам? Что сделал? И почему теперь он здесь, предлагая руку помощи? Чтобы контролировать ее? Чтобы направлять расследование в нужное русло? Или… или из-за старой, не умершей до конца привязанности, которая толкнула его на страшный шаг, а теперь заставляла защищать ее от последствий?

Друг или Враг? Вопрос больше не был абстрактным. Он висел в холодном воздухе холла, как лезвие гильотины. Довериться ему – значило рискнуть всем. Оттолкнуть – остаться один на один с Кларой, Грэмом, Райсом и невидимым пауком, плетущим паутину из анонимных звонков и цифровых ловушек.

Эмма медленно пошла вглубь дома, к кабинету. К ноутбуку. К планшету Маркуса. К уликам. Рука непроизвольно сжала визитку Лиама в кармане. Бумага была шершавой. Как наждак. Как правда, которая могла ободрать ее душу до крови. Она подошла к окну, отодвинула край тяжелой портьеры.

Напротив, через улицу, припаркована была неприметная серая машина. За рулем сидел человек в кепке, низко надвинутой на глаза. Он смотрел не на дом. Он смотрел вниз, на газету или планшет. Но Эмма знала. Это была наружка. Райс сдержал невысказанную угрозу своего взгляда. Он поставил на нее хвост.

Ее глаза метнулись к визитке, зажатой в потной ладони. Номер Лиама. Единственная ниточка к миру. К спасению. Или к пропасти.

Кому позвонить? Кому довериться? Или… молчать? Молчать и ждать следующего удара в этой тихой, смертельной войне, где она не знала ни союзников, ни всех врагов в лицо. Где даже протянутая рука друга могла оказаться капканом.

Она опустила портьеру, погружая комнату в полумрак. Выбор висел в воздухе, тяжелый и безмолвный. И от этого выбора могла зависеть не только ее свобода, но и жизнь.

Глава 7: Зеркала Прошлого

Дом больше не молчал. Он дышал. Каждый его скрип, каждый стук старой системы отопления, каждый шелест листвы за окном был наполнен зловещим смыслом. Тишина после отъезда Лиама была не покоем, а затаившейся угрозой, сгущающейся в углах высоких потолков и за тяжелыми портьерами. Серая машина напротив, та самая с человеком в кепке, стала постоянным напоминанием: за ней наблюдают. Райс не доверял. Райс ждал промаха.

Эмма пыталась жить. Механически: разогреть суп (который стоял нетронутым), принять душ (вода казалась ледяной, даже когда была горячей), переодеться (чистая одежда пахла чужой). Но каждое действие требовало титанических усилий. Страх был фоном, на котором меркло все остальное. Страх перед невидимым врагом, страх перед полицией, страх перед Кларой, страх… перед самой собой. Сомнения, посеянные Лиамом (Друг? Враг?), грызли изнутри. Его визитка лежала на тумбочке, как неразорвавшаяся бомба. Позвонить? Довериться? Или это именно то, чего ждет паук в паутине?

Она избегала столовой и лестницы. Эти места были отмечены желтой лентой памяти, невидимой, но прочнее полицейской. Проходя мимо, она чувствовала холодное дуновение, слышала эхо несуществующего хруста – звук падающего тела. Ей приходилось опираться о стену, чтобы не упасть самой.

На второй день после визита Лиама она решила вернуться в спальню. Их спальню. Цитадель Маркуса. Она стояла на пороге, рука дрожала на ручке. Воздух внутри пахнул им – дорогим одеколоном, сигарой, властной мужской силой, которая все еще висела, не рассеиваясь. Она сделала шаг внутрь.

И тогда началось.

Сначала это было мимолетно. В большом трюмо она мельком увидела отражение не себя, а его. Высокую, мощную фигуру у окна, спиной к ней, в любимом халате. Она вскрикнула, обернулась. Никого. Только пустое кресло у окна, на котором он любил сидеть, наблюдая за садом и комментируя ее «бездействие».

Сердце бешено колотилось. Галлюцинация? От нервного истощения? От чувства вины, которое, как яд, разъедало ее изнутри, несмотря на уверенность в невиновности? Она подошла к трюмо, тронула холодное зеркало. Видела только свое бледное, испуганное лицо.

Но вечером, когда она пыталась нанести крем на лицо перед туалетным столиком в спальне, отражение в зеркале снова исказилось. Ее черты поплыли, расплылись, и на их месте, словно проступая сквозь дымку, появилось его лицо. Без эмоций. Холодное. Глаза, пустые и всевидящие, смотрели на нее, а не в нее. Губы шевельнулись, как будто произнося беззвучные слова.

Эмма отпрянула, задев флакон с духами. Он упал на пол, но не разбился, лишь глухо стукнув о ковер. Зеркало снова показывало только ее. Но ощущение его присутствия осталось. Физическое. Давящее. Как будто он стоял за ее спиной, дыша ей в затылок. Она выбежала из спальни, захлопнув дверь, и спустилась вниз, в гостиную, где включила все лампы и телевизор на полную громкость, пытаясь заглушить тишину и собственный страх.

Галлюцинации не ограничились зеркалами. Ночью, в полусне, ее разбудили шаги. Тяжелые, мерные, знакомые до боли. Шаги Маркуса по коридору второго этажа. Его ритм. Его тяжелая поступь. Они приближались к ее двери (она снова спала в гостевой комнате внизу, запираясь на ключ). Остановились прямо за тонким деревом. Тишина. А потом – скрежет ключа в замке. Попытка открыть ее дверь.

Эмма вжалась в подушки, зажав рот рукой, чтобы не закричать. Сердце готово было вырваться из груди. Ключ скрежетал снова, настойчиво. Потом шаги отошли. Затихли. Она не спала до рассвета, прислушиваясь к каждому звуку, вцепившись в нож для бумаг, который нашла в ящике стола (жалкая защита от призрака или живого убийцы).

Утром она осмелилась выйти. Замок на ее двери был цел. Ни следов взлома, ни чужих отпечатков. София, пришедшая убираться, поклялась, что не поднималась наверх ночью и не трогала замки. Томас в гараже. Значит, ей показалось? Или кто-то был в доме? Или… или это был он? Его призрак, бродящий по местам былой власти?

Провалы в памяти стали чаще. Она ловила себя на том, что стоит посреди комнаты, не помня, зачем пришла. Находила вещи не на своих местах: любимая кружка в кабинете Маркуса, книга по садоводству на кухонном столе. Она приписывала это стрессу, шоку. Но сомнение точило: «А не она ли сама это сделала в состоянии диссоциации? Не она ли бродила ночью, имитируя его шаги?»

Однажды, пытаясь отвлечься, она решила заняться цветами в зимнем саду – своем бывшем убежище. Поливая орхидеи, она почувствовала взгляд. Пристальный, тяжелый. Она обернулась. В большом окне, выходящем в сад, отражалась комната и она сама. И… тень. Человеческая тень, мелькнувшая за ее отражением, у самого края зеркальной поверхности, где отражались деревья снаружи. Быстро. Как будто кто-то отпрянул, заметив, что она видит.

Эмма замерла, лейка дрожала в ее руке. Наружка Райса? Клара? Или ей снова померещилось? Она бросилась к окну, распахнула его. Пустой сад. Только ветер шевелил ветви. Ни души. Но ощущение слежки стало невыносимым. Кто-то был здесь. В саду? За деревьями? Или этот кто-то был мастером оставаться невидимым?

Она металась по дому, проверяя замки, задергивая шторы, чувствуя себя загнанным зверем. Дом, ее тюрьма и крепость, превращался в лабиринт кошмаров, где стены отражали призраки, а реальность смешивалась с паранойей. Она нуждалась в чем-то реальном. В улике, которая не была бы подброшена. В доказательстве, что она не сходит с ума.

И тогда она решилась войти в кабинет Маркуса. Его святая святых. Место, куда ей доступ был строго ограничен. Сердце колотилось, как птица в клетке, когда она открыла тяжелую дверь.

Кабинет был безупречен. Полиция все аккуратно положила на место после обыска. Книги в идеальном порядке на полках, стол пуст, стул задвинут. Но воздух был спертым, наполненным пылью и воспоминаниями о его гневе. Она подошла к массивному дубовому столу. Провела рукой по гладкой поверхности. Здесь он сидел. Здесь планировал. Здесь контролировал.

Ее взгляд упал на статуэтку – тяжелый бронзовый бизон, подарок какого-то партнера. Маркус любил переставлять ее с места на место, это был его нервный жест. Сейчас она стояла необычно близко к краю стола. Эмма машинально поправила ее, сдвинув к центру. И тогда она заметила.

Позади статуэтки, в щели между задней панелью ящика стола и самой столешницей, торчал крошечный черный уголок чего-то пластикового. Почти невидимый, если не знать, куда смотреть. Эмма осторожно подцепила его ногтем. Вытянула.

Это был диктофон. Маленький, плоский, цифровой. Дешевый, не фирменный. Не тот, что Маркус использовал для важных переговоров. Этот был похож на шпионскую игрушку. На его корпусе не было ни пылинки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.