# Самайн у ведьмы пограничья

Уоллис Кинни

Добро пожаловать в мир, где магия прячется в шепоте листвы и запахе тыквенного пирога. Это история о Самайне – времени, когда границы между мирами стираются, а прошлое возвращается, чтобы изменить настоящее.

До волшебной ночи остается всего семь дней, когда жизнь ведьмы пограничья Гекаты Гудвин идет наперекосяк.

Вместо тихих вечеров с котом и чашкой травяного чая – таинственный старый знакомый на пороге, странный призрак, вторгающийся в сны, и гримуар, под завязку напичканный темной магией, из дома умершей матери. И ко всему прочему – прием для ковена, который Геката должна организовать по указанию несносной старшей сестры.

И как только совместить все это со спасением себя, своей семьи и, возможно, целого мира?


Для кого эта книга

Для поклонников ведьмовской эстетики, туманной Англии, гримуаров и историй о проклятьях.

Для тех, кто ищет историю о девушке, познающей свою силу и запретную магию, и любви, способной преодолеть даже смерть.

# Уоллис Кинни. Самайн у ведьмы пограничья

Original title:

A DARK AND SECRET MAGIC

Wallis Kinney


В книге присутствуют сцены, демонстрирующие насилие или жестокость. Полный список предупреждений смотрите на сайте автора: walliskinney.com


На русском языке публикуется впервые


Книга не пропагандирует употребление алкоголя. Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.


Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.


Copyright © 2024 by Wallis Kinney

All rights reserved

First published in the United States by Alcove Press, an imprint of The Quick Brown Fox & Company LLC

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2025

* * *


> Моей сестре Ширли.

> Эта книга всегда была для тебя


## Глава 1. Кто-то идет

За неделю до Хеллоуина начинается переходный период. Это мое любимое время года: половина деревьев уже стоят голыми, а другие объяты желто-красным пламенем листвы. Сад и лес дарят свои последние плоды, прежде чем впасть в зимнюю спячку. Воздух становится морозным, но лучи солнца еще греют; приближение Нового года приносит с собой все развлечения и традиции, что вызывают теплое чувство ностальгии. Именно в эту неделю моя магия расцветает в полную мощь.

Мне давным-давно пора быть в постели, но потрескивающий слева камин и дремлющий кот на коленях не дают выбраться из старинного кресла. Тянутся минуты, а уютную тишину нарушают лишь похрапывание моего питомца и шорох хлопковой нити по крючку. Сегодня я мастерю небольшое белое привиденьице с дружелюбной улыбкой и румяными щеками. Пока украшала коттедж к Хеллоуину, немного увлеклась с вязанием. Теперь в гостиной на камине красуются красно-черные гирлянды и везде развешана хлопковая паутина – по всем светильникам и даже на чугунном котле в очаге. Но кухне все еще не хватает какого-то финального штриха.

Я пришиваю второй маленький глаз из черного фетра на лицо призрака и разглаживаю края кончиками пальцев.

– Ты какой-то слишком уж милый, – говорю я, любуясь фигуркой.

Мерлин тихонько мяукает и недовольно смотрит на меня сонными глазами.

– Прости, – шепчу я.

Он трясет головой под звон бубенчика на ошейнике. Лениво потянувшись, спрыгивает с моих колен и устраивается на темно-зеленом диване по другую сторону гостиной.

– Для кота, который боится мышей, у тебя очень большое самомнение, – говорю я черному пушистому комочку.

Он одаривает меня еще одним взглядом, после чего опускает морду и снова засыпает.

Закатив глаза, я несу свежесвязанного призрака к кухонному окну. Там он как родной вписывается в уже сидящую на подоконнике вязаную же компанию из тыквы с кудрявыми зелеными усами, трехцветной конфеты-переростка в форме пирамидки и черного котенка, прототипом которого послужил Мерлин. С этими фигурками и самодельными венками из сушеных кленовых листьев, которые я развесила на окнах, декор кухни наконец-то обретает целостность.

Часы на камине шипят и щелкают, а затем издают три негромких удара, будто укоряя, что я до сих пор не в постели. Когда эхо последнего растворяется в тишине, потрепанная метла из орешника, мирно стоявшая у стены, с грохотом падает на деревянный пол.

Мерлин с испуганным мявом слетает с дивана и мчит прочь из гостиной.

У меня в животе будто стягивается узел. Помню, мама вечно приговаривала на упавшую метлу: мол, видимо, кто-то идет.

Отмахнувшись от назойливой мысли, я возвращаю метлу на законное место и оглядываю свой коттедж. Стены из темного дерева, безупречно чистая кухня, стол, заваленный травами, которые еще только следует разобрать. Все как надо. Ночь за окном тиха. Стоящий на холме особняк Гудвин громадой вырисовывается на фоне темного неба, и звезды отражаются в его стеклах. Я переехала из родового семейного гнезда еще десять лет назад – сбежала подальше от любящего, но очень уж пристального материнского взора. Ныне же опустевший особняк похож на тень самого себя. С каждым прожитым днем детские годы уплывают все дальше, их никак не вернуть. А вот дом, ставший свидетелем тех событий, по-прежнему стоит, и мои воспоминания эхом отдаются в его стенах.

Напротив холма, вокруг моего коттеджа, раскинулся Ипсвичский лес. Деревья не тревожит ни малейший порыв ветра, они застыли, словно чего-то ждут.

У всех ведьм есть свои способы предсказывать будущее. Миранда, моя старшая сестра, говорит, что ей пророчества нашептывает морское стекло, которое она собирает на далеких берегах. Наша младшая, Селеста, гадает по картам Таро и движению планет. Я – ведьма пограничья, образы приходят ко мне, окутанные туманом снов. Но когда я бодрствую, то наблюдаю за лесом. И сегодня он меня тревожит. В нескольких милях отсюда, за деревьями, находится кладбище – последнее пристанище всех женщин Гудвин за последние четыреста лет. В том числе и моей матери.

Я не была там с ее похорон – с июня.

Бах!

Я подпрыгиваю, схватившись за сердце. Метла снова упала, и ее деревянная ручка указывает прямо на входную дверь.

– Что ты пытаешься мне сказать, надоедливая штуковина? – спрашиваю я, поднимая ее и кладя на кухонный стол.

Может, прутья растрепались? Завтра надо будет их подстричь, когда выдастся свободная минутка. Сейчас уже слишком поздно приступать к работе. Я бросаю беглый взгляд в окно. В лесу клубится густой туман, но что-то в чаще нарушает его медленное продвижение.

Сердце сбивается с ритма. Сквозь белесые вихри бредет пожилая женщина в длинной светлой ночной рубашке наподобие моей. Словно зачарованная, шагаю к окну и прижимаюсь носом к стеклу. Оно то запотевает, то вновь становится прозрачным в такт моему дыханию. А женщина подходит ближе.

Маргарет Халливел.

Старейшина моего ковена и морская ведьма, как Миранда.

Беззвучно выругавшись, я хватаю со стойки шерстяное пальто, накидываю его поверх ночной рубашки, распахиваю входную дверь и прямо босиком выбегаю на холод.

– Мэгс? Ты в порядке?

Она останавливается и смотрит на меня, ее седые волосы удивительным образом развеваются в совершенно безветренном тумане.

– Геката, – каким-то странно ровным тоном произносит Маргарет.

– Я здесь, – запыхавшись, отзываюсь я. Добираюсь до нее, снимаю с себя пальто и протягиваю ей, но она даже не пытается его взять. – Что случилось, Мэгс? Как ты сюда попала? Тебе нездоровится?

Как ведьма пограничья, я должна заботиться о больных членах Атлантического ключа – ковена, в котором родилась. В нем более ста тридцати ведьм, и мне всегда есть чем заняться. Почти восьмидесятилетняя Маргарет уже давно нездорова. Последний год я каждые два месяца делала для нее баночку бальзама с боярышником, чтобы помочь справиться с хронической усталостью. Новую порцию отправила всего несколько дней назад.

– Он зовет меня, Геката. Я должна идти, – шепчет она.

У меня замирает сердце.

– Все в порядке, Мэгс. Я отведу тебя домой, – мягко говорю я.

Ее муж скончался несколько лет назад, и Маргарет уже в том возрасте, когда прошлое и настоящее начинают сливаться в памяти.

Она протягивает мне свою морщинистую руку. Я колеблюсь. Редко дотрагиваюсь до людей: в такой близости для меня больше дискомфорта, чем уюта. Даже мои пациенты привыкли к тому, что я почти не касаюсь их во время работы. Но с моей стороны было бы жестоко отказать Мэгс в такой мелочи. Я улыбаюсь и кладу свою руку в ее.

Боль возникает сразу. Сосущее ощущение скручивает мой живот. Каждый волосок на руках встает дыбом, кожу начинает колоть и щипать, а уши закладывает от давления. Я пытаюсь отшатнуться, но Маргарет держит цепко, ее пальцы впиваются в кожу моего запястья. Намерение ее магии обвивается вокруг меня, сжимая, как змея, и обжигая холодом.

– Мэгс! – выдавливаю я. – Что ты делаешь?

– Ты не то, чем должна быть, девочка, – говорит она чужим голосом, похожим на низкое хриплое шипение. – Какое разочарование.

– Пусти меня! – кричу я, дергаясь изо всех сил.

В груди нарастает паника. Даже в это время года, на пике возможностей, у меня не хватает магии противостоять старшей из ковена.

Маргарет ахает, ее взгляд немного проясняется. Мне становится чуть легче.

– У меня нет времени, – шепчет она уже нормальным тоном. – Самайн все ближе, и Грань истончается. Король, Что Внизу, испытывает тебя. Найди книгу матери – и поймешь, почему она назвала тебя ведьмой пограничья.

Туман смыкается вокруг нас, в его завихрениях пляшут тени. От боли буквально звенит в ушах. Покалывание превращается в жжение. Я кричу и выдергиваю запястье из хватки Мэгс. В животе что-то лопается, и я навзничь падаю на землю.


## Глава 2. Шесть дней до Хеллоуина

Брызги дождя рисуют дорожки на стекле. Небо Массачусетса еще спит, и утренний туман развеется нескоро. Мерлин мурлычет на подушке рядом со мной, вытянув лапки вдоль моей руки. Я смотрю на деревянный потолок спальни, не помня, как вообще уснула. Рассеянно потираю запястье. На коже ни ожогов, ни следов ногтей.

– Король, Что Внизу, испытывает тебя… – бормочу я. Не знаю такого.

Мне не впервой видеть яркие и необычные сны. Но вчерашний был особенно загадочным.

«Найди книгу матери – и поймешь, почему она назвала тебя ведьмой пограничья».

В Атлантическом ключе традиция предписывает девушке определяться с магией на тринадцатый день рождения. Но мать выбрала мой путь прямо в день моего появления на свет. На закате того Хеллоуина она укутала меня в темно-зеленое одеяло, назвала Гекатой Гудвин и с гордостью объявила собравшимся вокруг, что я буду ведьмой пограничья. Эта древняя магия уже давно не практиковалась, и мне предстояло стать первой за уже почти два столетия. Такое решение вызвало пересуды среди женщин Атлантического ключа.

Почему Сибил Гудвин так поступила?

С чего простая кухонная ведьма определила дочку в межевые?

Как может девушка, которая, по сути, и ремесла своего не выбирала, по-настоящему им заниматься?

Вот этот последний шепоток преследовал меня все детство, отравлял сомнениями каждую практику. Так как наставлять меня было некому – из ведьм пограничья к тому моменту в живых никого не осталось, – мне пришлось полагаться на разрозненные знания матери и прочих членов ковена. Но теперь, в почти тридцать один, я привыкла к своей доле, какой бы одинокой она порой ни казалась. Как неприятно, что подсознание разворошило старые раны. Неужели я давным-давно не смирилась с украденным выбором?

– Странные сны под Самайн. Не самый лучший знак перед Новым годом, – шепчу я, роняя руку обратно на кровать.

Мерлин трется мордочкой о мою шею и щекочет усами. Стук дождя за окном становится громче. Идеальная погода.

Вот бы остаться под одеялом с котом в обнимку, почитать книгу, лежащую на прикроватном столике. Это увесистый сборник артурианских романов, с таким легко забыться. Но сегодня рабочий день. Повторяю это себе еще трижды, прежде чем наконец встать.

В кладовой в глубине коттеджа стоит большой стеклянный шкаф, где хранятся мои последние разработки для «Вороны и кроны» – ипсвичской аптеки, совладелицей которой я являюсь. Осенние ароматические саше, пахнущие корицей и кленовым бурбоном, несколько новых мазей и тридцать бутылочек линиментных масел, которые особенно полезны для успокоения паучьих укусов, дезинфекции ран и облегчения мышечной боли. На каждом товаре красуются ценник и наша фирменная наклейка.

Складываю все припасы в корзину, быстро переодеваюсь в рабочую одежду и кормлю нетерпеливо приплясывающего Мерлина. Но при виде метлы на кухонном столе и готовой фигурки призрака на подоконнике замираю как вкопанная.

Так все это случилось взаправду? Но тогда в какой момент я ушла спать и мне привиделась Маргарет? Терзаясь сомнениями, выхожу из коттеджа.

Воздух нынче свежий, но не морозный. Однако я все равно накидываю капюшон оливкового дождевика, чтобы не застудить уши, и качу на велосипеде в город.

Этим дремотным утром машин нет, дорога в моем полном распоряжении. Деревья над головой шелестят пламенеющей осенней шевелюрой. Низко стелющийся туман укрывает верхушки, затушевывая разноцветную листву. Мой велосипед мчится по асфальту, полы дождевика развеваются и хлопают на ветру. Мне почти удается представить, что я на метле и лечу высоко в воздухе сквозь густые, залитые лунным светом облака. Собственная фантазия вызывает у меня смех.

К тому времени, как я добираюсь до Главной улицы в Ипсвиче, туман уже рассеивается и поток машин наводняет дорогу, вынуждая меня сойти с нее и проделать остаток пути по тротуару. Рабочие украшают уличные фонари оранжевыми и черными лентами, развешивают гирлянды на тонких проводах. Перед ресторанами громоздятся тюки сена, а владельцы магазинов выставляют в витрины тыквы. Ипсвич никогда не разочаровывает в преддверии Хеллоуина.

Паркую велосипед рядом с деревом у дороги, отцепляю корзину и направляюсь в «Ворону и крону». Когда дверь аптеки распахивается и звонкий колокольчик возвещает о моем появлении, я окунаюсь в ароматы тысячи трав и свечей. Ребекка Беннет, управляющая аптекой, стоит на лестнице рядом с входной дверью и развешивает украшения в витрине. Я останавливаюсь и хмуро наблюдаю, как она приклеивает на стекло веселого Санту. В углу высится небольшая рождественская елка с изящными украшениями на ветвях, а также небольшая горка завернутых подарков.

– Ребекка, неужели мы вновь будем об этом спорить?

Управляющая, одетая в черную футболку и темные джинсы, смотрит на меня с вершины лестницы.

– Это чтобы успокоить прихожан, Кейт, – говорит она с ухмылкой. – Вот умаслим их на Рождество – и снова можно весь год быть жутким магазинчиком.

Ребекке около сорока, она примерно на пятнадцать лет моложе моей мамы. Наши семьи всегда оставались близки. Ее мать, Уинифред Беннет, и моя… были лучшими подругами. Ребекка, садовая ведьма, стала моей наставницей в травоведении после того, как мама уже больше не знала, чему меня еще научить. А когда мне исполнилось двадцать восемь, мы с Ребеккой вместе открыли «Ворону и крону». Благодаря ее умению выращивать самые полезные растения и моим рецептам, позволяющим использовать эти растения в лечебных целях, наша маленькая аптека процветает вот уже три года.

– У меня сегодня новое попурри и линимент, тридцать бутылок, – говорю я, оставляя дискуссию об украшениях: к чему снова это обсуждать?

– Отлично, – тянет Ребекка, спускается с лестницы и берет у меня корзину с припасами. – К концу недели расхватают.

– Надеюсь, что так, – со смехом признаюсь я. – Хоть продержусь до Рождества. Мерлин недавно пристрастился к дорогому влажному корму, и мне грозит разориться и остаться без крыши над головой.

Ребекка фыркает:

– Вместо того чтобы баловать кота, купила бы себе хороший подарок на день рождения. Все-таки у тебя важная дата в эту субботу.

Она выжидающе смотрит на меня, и приходится постараться, чтобы не скривиться в ответ.

Женщины Атлантического ключа получают свою силу от предков. Но магия, если ее не использовать, со временем рассеивается. Вот почему каждый член нашего ковена сосредоточивается на какой-то одной ее области, посвящая себя ей в тринадцать лет. Чем больше мы практикуем, тем сильнее становимся. Однако за последние несколько поколений наши общие силы ослабли. Когда моя бабушка была еще девочкой, старейшины, чтобы предотвратить эту потерю, начали вводить Сдерживание. Теперь, когда ведьме исполняется тридцать один год, она проходит ритуал, лишающий ее способности творить любую магию, кроме той, которую она активно практиковала. Это позволяет ей посвятить всю себя выбранному ремеслу и не дает силе Атлантического ключа иссякнуть со временем.

– Ты же готова? – спрашивает Ребекка, когда молчание слишком затягивается.

– Конечно. Просто… это будет мой первый день рождения без мамы. Как-то даже странно.

Она сочувственно кивает и печально улыбается.

Я почти не соврала. Но не признаваться же Ребекке, в чем главная причина моей нерешительности. Проводить ритуал будет ее мать – Уинифред Беннет. Она глава Атлантического ключа, метамагическая ведьма, способная манипулировать самой тканью магии. Из всех разрешенных нашим ковеном ремесел метамагия – самое опасное, особенно для той, кто ее практикует. В последние годы в Уинифред чувствуется какое-то напряжение. Она стала непостоянной и непредсказуемой, а я бы предпочла мирный, спокойный Хеллоуин.

В «Ворону и крону» заходит пожилая пара, Ребекка отвлекается от меня и весело их приветствует, а я ускользаю в заднюю часть магазина. Прохожу мимо мыла, свечей, мазей и конфет, а также мимо более специфических товаров: у дальней стены стоят благовония, кристаллы и средства от бесплодия.

– Джинни, – обращается Ребекка к своей дочери-подростку, которая сидит за одним из столиков в глубине зала. – Сдвинь вещи и пусти тетю Кейт.

Джинни, обладательница таких же непокорных вьющихся черных волос, как и все ведьмы рода Беннет, поднимает взгляд от книги.

– Привет, Кейт, – говорит она, убирая со стола свою школьную сумку, различные книги и десятки письменных принадлежностей. И спрашивает, когда я сажусь: – Что ты думаешь о прозе Мэлори?

– Еще не дошла до нее, – честно отвечаю я, ставя на стол пустую корзину и кожаный рюкзак.

Джинни буквально излучает чисто подростковое неодобрение. Она одолжила мне «Смерть Артура» четыре дня назад. Джинни уже два года практикует книжную магию, ей достаточно просто подержать том в руках, чтобы узнать его содержание, и она никак не может понять, почему кому-то требуется больше полудня, чтобы дочитать роман. Похоже, даже я не получу от нее снисхождения, хотя в ее томе артурианских легенд более восьмисот страниц.

– Ладно, а к Хеллоуину закончишь? – довольно резко спрашивает она. – А то у меня подруга просит.

«Подруга просит» – любимое оправдание Джинни. Даже когда я присматривала за ней в детстве, она терпеть не могла делиться игрушками.

– Конечно, – киваю я.

Все равно планов на следующую неделю мало, авось да что-то получится.

Я сажусь за стол рядом с ней и достаю из рюкзака свой «Травник». Выуживаю из кармана перьевую ручку темно-синего стекла с выгравированными на корпусе звездами – подарок моей сестры Селесты. Снимаю колпачок – и «Травник» открывается сам по себе.

Джинни с легкой завистью смотрит поверх своего романа на мою книгу заклинаний в кожаном переплете.

– Бабушка все никак мне такую не сделает, – жалуется она, поняв, что я поймала ее взгляд.

– Знаю, и мне очень жаль, – отвечаю я.

Уинифред создает все книги заклинаний для женщин Атлантического ключа. Пропитанный ее метамагией гримуар подстраивается под потребности той ведьмы, которой принадлежит. Это наши дневники, справочники и записи о магической практике. Однако для книжных ведьм Уинифред отказывается делать гримуары, и это правило она не нарушила даже ради собственной внучки.

– Твоя бабушка как-то рассказывала мне, что у книжных ведьм есть дурная привычка использовать зачарованную бумагу для написания романов, которые они так никогда и не заканчивают, лишь бесконечно редактируют, пока страницы не потемнеют от переизбытка чернил.

– Не понимаю, почему я должна отвечать за чужие ошибки, – хмыкает Джинни.

Я бросаю многозначительный взгляд на ее руки. Судя по испачканным чернилами пальцам, она ночи напролет проводит за писаниной на любых чистых листах, которые только может найти. Джинни хмурится и убирает руку под стол, подальше от моего взгляда.

– Неважно, – бормочет она.

Прикусив губу, чтобы скрыть улыбку, я снова обращаюсь к «Травнику». Его коричневый кожаный переплет с большим тисненым, отражающимся в пруду кленом выглядит совершенно новым, как и тогда, когда я только получила книгу на свой двенадцатый день рождения. Даже спустя столько времени, после десятков кухонных казусов, она все еще пахнет как любимое кресло моего отца. Единственный признак изменений – толщина.

«Страницы добавляются по мере необходимости», – сказала мне однажды мама, когда я забеспокоилась, что мне не хватит места. Я как раз сравнивала свой «Травник», на тот момент новый и тонкий, с ее книгой рецептов, которая казалась неподъемной для моих детских рук.

«Травник» листается сам собой, пока не открывается на нужной мне странице. Мой список ежедневных дел:

> Утренняя рутина (одеться, покормить Мерлина и т. д.).

> Вычесать М.

> Доставить линимент и свертки в «Ворону и крону».

> Четырехчасовая смена в «В и к».

> Внести запись в ежедневник.

> Вечерняя рутина (по часу чтения, рукоделия, вязания крючком и траволечения).

> Приготовить завтрак (запарить овсянку с корицей и фруктами).

> Составить список дел на завтра.

Вычеркнув несколько уже выполненных дел, я приписываю в конце: «Подстричь прутья метлы».

Джинни недолго листает свою книгу, но вскоре вновь смотрит на меня.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Ты не устала? – тихо интересуется она.

– От чего?

Я откладываю ручку и поднимаю взгляд, на время отвлекшись от «Травника».

– От скуки. Каждый день один и тот же список. Собрать ингредиенты, приехать сюда на смену, вернуться в свой коттедж. В одиночку. Никогда не покидать Ипсвич, никого толком не видеть. Разве это не утомительно?

А подростки не зря славятся своей грубой честностью.

Я отвечаю не сразу: рядом с нашим столиком клиентка перебирает колоды Таро, и это дает мне несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями. Несмотря на прямоту вопроса, тон Джинни не жесток. Последние несколько месяцев она грустит, мечтая о романтизированной версии далекой и интересной жизни. Вопрос больше относится к ней, чем ко мне.

– Я не нахожу это утомительным, – отвечаю я. – Сбор ингредиентов, создание товаров для магазина – все это часть моего ремесла. Это все равно что спросить тебя, устаешь ли ты когда-нибудь от чтения.

Я дружелюбно улыбаюсь ей.

Джинни качает головой, бросая на меня нерешительный, но вызывающий взгляд.

– Но я выбрала свое ремесло, Кейт.

Вот оно. То, что отличает меня от всех остальных ведьм Атлантического ключа.

– Технически я тоже, – говорю я, вертя в руках стеклянную ручку. – Когда мне было тринадцать, ковен собрался на опушке Ипсвичского леса, и я объявила о своем ремесле перед старейшинами. Так же, как и ты.

Воспоминания о том дне останутся со мной навсегда. Сочувственные перешептывания, сопровождавшие нас, пока мы все шли вниз по холму от поместья Гудвин. Пристальные взгляды членов ковена, от которых хотелось съежиться. Я чувствовала неодобрение леса, как деревья нависали над нами, видя во мне самозванку – девушку, только изображавшую ведьму.

– Но почему ты его выбрала? – спрашивает Джинни. Она не первая ведьма, кто задает этот вопрос, и не первая, из чьих уст он звучит одновременно как интерес и обвинение.

Почему я подыграла капризу матери? Почему, в конце концов, не решила следовать традициям ковена? К сожалению, если отвечу, сведу на нет попытку сдружиться с ней.

– Моя мать мне велела, – честно говорю я, неловко прочищая горло, когда глаза Джинни расширяются.

Сначала я сопротивлялась. Хотела убежать в лес в знак протеста, пока мне не позволят сделать собственный выбор. Но при первых же признаках неповиновения мама мягко, но настойчиво взяла меня за руку и приложила ее к кленовому дереву, обозначавшему границу леса.

– Делай, как я велела, Геката, – прошептала она мне на ухо. Так как мать была старейшиной Атлантического ключа, ее прямой наказ полнился магией предков, его нельзя было обойти без риска навлечь на себя гнев ковена.

Я повиновалась. Не желая того и не будучи готовой, выбрала путь, предписанный матерью.

– Но в любом случае, – говорю я Джинни, – хорошо, что она так поступила. Я очень подхожу к требованиям своего ремесла.

Именно по этой причине, несмотря на все мои сомнения по поводу участия в ритуале Уинифред Беннет, я с нетерпением жду своего Сдерживания. После стольких лет мне наконец предоставят выбор.

Джинни неуверенно поджимает губы.

– И что, тебе не одиноко? – настаивает она.

– У меня есть Мерлин, – напоминаю я, на что Джинни лишь закатывает глаза. – Да, я одинока. Такова участь ведьмы пограничья – существовать на границе событий и явлений, никогда полностью с ними не сливаясь. Но это не страшно. Я могу побыть наедине со своими мыслями.

Не совсем так. С тех пор как прошлым летом умерла мать, я стала чаще посещать «Ворону и крону». Иначе могла бы днями не разговаривать с другими людьми. В такой длительной изоляции слишком легко остро ощутить пустоту, которую оставил после себя уход матери.

– Но разве не было такого человека, с кем молчать стало бы уютнее? Того, с кем бы ты хотела поселиться?

Я поднимаю бровь и смотрю на нее.

– Ты сейчас читаешь любовный роман, не так ли? – осеняет меня.

Джинни часто перенимает характер той истории, которая в данный момент захватила ее внимание. Прежде чем я успеваю украдкой взглянуть на обложку, Джинни захлопывает книгу своей испачканной чернилами рукой, пряча любую компрометирующую информацию. Боже мой. Она хуже, чем Селеста в этом возрасте.

– Ладно. Если хочешь знать, был один человек. Мой ровесник, мы познакомились лет десять назад. Очаровательный, веселый, обходительный. Безумно красивый, с таким пьянящим ароматом – корицы и дождя. Мы быстро подружились. И еще быстрее стали врагами.

В глазах Джинни, которые поначалу загорелись восторгом от перспективы послушать о моем давнишнем романе, отражается растерянность.

– Оказалось, он был колдуном Тихоокеанских врат.

Последнее предложение я произношу с интонацией школьницы, рассказывающей друзьям страшилку у костра.

У каждого ковена по всей стране есть свои странности, но только Тихоокеанские врата отказываются ограничивать даже самые отвратительные формы чар. Магия, которая развращает практикующего, требует опасного намерения или жертвоприношения; даже магия, единственное применение которой – чистое зло, разрешена. Тихоокеанские врата – анафема для Атлантического ключа.

Джинни, застывшая с выражением ужаса на лице, восхитительна. Надеюсь, это научит ее не задавать лишних вопросов.

Она щурится на меня, возможно разглядев мою едва заметную ухмылку.

– Я думаю, ты все сочинила, – говорит Джинни, выдвигая подбородок.

– Может, и так, – отвечаю я, небрежно пожимая плечами, и возвращаюсь к работе над «Травником».

Раз я расправилась со списком дел, пришло время оформить ежедневный отчет. Почувствовав мое намерение, «Травник» перелистывается на последнюю секцию, где находится мой дневник. Свежая чистая страница ждет, когда я начну писать.

> 25 октября

> Прошлой ночью снился странный сон. Сигнал от подсознания?

Моя рука замирает. Надо на днях проведать Маргарет Халливел. Сны – вещь капризная и всегда открытая для интерпретации, но все же. Я снова потираю запястье, вспоминая боль от прикосновения и загадочные слова.

– Джинни, – начинаю я, снова отложив ручку. Собеседница настороженно смотрит на меня. – Ты когда-нибудь слышала о Короле, Что Внизу?

Может, где-то в ее коллекции из тысячи книг найдется какое-то упоминание, хоть малейший намек.

Она задумчиво хмурится.

– Так с ходу на ум не приходит. Хочешь повспоминаю?

Ее глаза блестят намерением. Она любит хорошую тему для исследования, повод для глубокого погружения.

В дверь «Вороны и кроны» заглядывают еще несколько клиентов. Ребекка тепло приветствует их, и я вспоминаю о своих обязанностях, которыми злостно пренебрегаю.

– Не нужно, – быстро говорю я.

– Правда, я не против. Все равно собиралась забыть эту историю, – с нетерпением говорит Джинни, показывая мне свою книгу. Я была права: это роман.

Книжные ведьмы обладают способностью запоминать все, что когда-либо читали, но для этого им приходится отказываться от других знаний. Как и все ремесла, их магия требует жертв. Если бы Джинни попыталась вспомнить, книга в ее руках медленно истончилась бы: чернила исчезали бы, пока все страницы не станут чистыми. Джинни также забыла бы все ее содержание. Она с надеждой смотрит на меня, желая попрактиковаться в своем ремесле. Но для этого нет никаких оснований, если учесть, что я, скорее всего, сама же и выдумала этого Короля, Что Внизу.

– Как-нибудь в другой раз, – шепчу я, пока Ребекка ведет покупателя в сторону подсобки.

Джинни разочарованно хмурится. Ей нужен присмотр взрослой ведьмы, если она занимается магией такого уровня всего в пятнадцать лет. Я встаю из-за стола и помогаю Ребекке с кассой. Пожилая женщина держит несколько пакетов с куркумой.

– Она окрасит все, с чем соприкоснется, – предупреждаю я, кладя желтый порошок в коричневый пакет с тисненым логотипом магазина. – Но я рекомендую добавлять ее в хумус из тыквенных семечек. Отличная закуска для этого времени года. И для сердца полезно.

Она благодарно улыбается, прежде чем заплатить Ребекке.

– Ах, что бы я только ни отдала за фирменный вдохновляющий хумус из тыквенных семечек твоей мамы, – тоскливо тянет подруга. – У меня не было ни одной нормальной тренировки с тех пор, как закончилась последняя порция.

– Хочешь, приготовлю тебе немного? – предлагаю я. Мама обучала меня кухонной магии. Она считала, что все ведьмы должны знать основы этого ремесла, хотя ни одна из моих сестер никогда не проявляла к нему интереса.

– О! А тебе нетрудно? Я постеснялась просить, но было бы потрясающе, – весело отзывается она.

– Конечно, без проблем. – Ее энтузиазм меня веселит. – Мне все равно нечем заняться на этой неделе.

– Разве что дочитать «Смерть Артура», – влезает Джинни с укоризненным взглядом.

– Точно, – после паузы соглашаюсь я.

– И подготовиться ко дню рождения, – недовольно цыкает Ребекка.

– Знаешь, ты когда так делаешь, прям как бабушка, – сообщает Джинни матери.

Ребекка поджимает губы и становится поразительно похожа на дочь.

– Как Уинифред? – спрашиваю я, стараясь спрятать улыбку.

– Чудит, как всегда, – отмахивается Ребекка. – Хотя уверена, тебе бы она порадовалась. Почему ты не идешь на фестиваль?

Я качаю головой. Ипсвичский осенний фестиваль каждый год проводится на ферме Беннетов. С самого детства я исправно ходила туда с мамой.

– Не хочу. Слишком много воспоминаний. Вдобавок я все равно увижу твою маму на собрании ковена в субботу.

– Понимаю. – Ребекка снова грустно мне улыбается, а потом вдруг о чем-то вспоминает и на миг прикрывает глаза. – А, Кейт. Позвони сегодня сестре.

– Селесте? Зачем? Все хорошо?

Не нравится мне ее тревожный взгляд. Последнее, что я слышала о своей младшей сестре, – как она каталась на яхте у берегов Большого Каймана, выступая в роли личного астролога какого-то красавчика-актера. Очень приятного, по ее заверениям. На мгновение мне становится страшно: вдруг там какой-нибудь ураган прошел.

– Нет, не Селесте. Миранде.

– С чего бы? – уточняю я после паузы.

Ребекка в курсе, что мы со старшей сестрой никогда не были близки. Она вновь поджимает губы, но ее взгляд полон грусти.

– Сегодня ей придется тяжело. Я сама узнала от старших всего несколько часов назад: этой ночью умерла Маргарет Халливел.


## Глава 3. Когда приходит незнакомец

К тому времени как я возвращаюсь в свой коттедж, над лесом нависают зловещие тучи. Мне посчастливилось проскочить домой без дождя, но явно приближается непогода. Мерлин встречает меня, и я рассеянно глажу его, усаживаясь за стол. Деревянный, скрипучий, в нем куча ящичков и тайников, где хранится все – от письменных принадлежностей до опасных диковинок. По столешнице разбросаны различные рецепты, бланки заказов и прочие бумаги. Я складываю их в стопку и засовываю в один из отсеков. Затем открываю «Травник» на списке дел и вычеркиваю поездку в «Ворону и крону». Однако перейти к следующему пункту не получается. Дождь сперва стучит, а потом тяжело грохочет по крыше, словно перекликаясь с моим внутренним смятением.

Маргарет Халливел умерла.

Я до сих пор ощущаю отголоски ее хватки на запястье. Помню ту боль и странное чувство, возникшее, когда я вырвалась. Может, мое подсознание как-то уловило момент ее смерти? Иначе с чего мне привиделся такой сон?

Роняю голову на стол, и страницы «Травника» трепещут от моего дыхания. Кожаный том дергается и сам собой открывается на странице старого рецепта.

– «Тыквенно-гранатовый бодрящий пунш», – читаю я вслух, приподняв голову. – Пусть твои тревоги растворятся в роге.

Я улыбаюсь книге.

Мама готовила эту прелесть всякий раз, когда у кого-то из нас случался особенно паршивый день. И рецепт был одним из тех, что я первыми скопировала в собственный гримуар. Однажды Селеста, порвав с парнем, так напилась, что потом еще несколько часов парила над полом, хихикая, и мы втроем с мамой и Мирандой еле-еле ее угомонили.

– Спасибо за совет, но у меня под рукой нет шампанского.

Да и ужасно лень ради подачи вырезать целую тыкву, как требовал рецепт. Однако этого я «Травнику» говорить не стала: к чему ранить чьи-то чувства.

Страницы снова мелькают, на сей раз немного раздраженнее.

– «Духоизгоняющий джин», – читаю я. – Против всевозможных преследований, как в прямом, так и в переносном смысле.

И морщусь. Даже если мне привиделось, Маргарет точно не была призраком. Духи – это нечто бесплотное, невидимые силы, которые проникают через Грань, отделяющую живых от мертвых. А я видела Мэгс. Чувствовала ее прикосновение.

– Не нравится мне, на что ты намекаешь, – замечаю я. – Да и чего ты норовишь меня напоить, а?

Гримуар дергается и со стоном захлопывается, да так, что столешница вздрагивает. Я закусываю губу. Ну вот, расстроила свою книгу.

Мерлин нежно покусывает меня за ухо, а потом недовольно ворчит, глядя на дверь.

Смотрю туда же, а все вокруг стихает. До меня долетает далекий отголосок чьего-то намерения. Затем о дверь будто разбивается волна.

Надо же. Миранда.

Подхожу к двери и открываю ее. На коврике обнаруживается небольшой коробок, завернутый в коричневую бумагу, а сверху к нему привязан ярко-желтый конверт. Письмо слегка влажное и пахнет солью. Миранда годами не выходила на связь, и тем более странно, что она написала мне сегодня, вскоре после смерти своей наставницы. Кладу сверток на стол и читаю.

> Дорогая Геката!

> Раз уж ты наслаждаешься уединением в своем коттедже, то, скорее всего, не слышала последние новости. С прискорбием сообщаю, что старейшина Маргарет Халливел сегодня рано утром отчалила в свою следующую жизнь. Конечно, худшего момента и не придумаешь. Именно Маргарет в этом году отвечала за организацию Самайна, и теперь все планы полетели в тартарары. Она действительно не рассчитала время своего ухода. Разрушительнее шторма и не придумаешь. К счастью, похорон не потребуется. Согласно ее завещанию, тело предадут морю. Так как живых потомков она не оставила, ее гримуар отправят в архив ковена. Маргарет успела уладить дела и оставила несколько коробок для разных членов Атлантического ключа, в том числе и тебе. Я удивилась такому решению, но, как мы обе знаем, в последнее время она была немного не в себе. Так или иначе, посылаю тебе твой короб.

Оторвавшись от письма, разглядываю сверток на столе. Маргарет что-то мне оставила? С тех пор как она заболела в прошлом году, мы очень мало общались, да и в целом Маргарет всегда предпочитала нам с Селестой Миранду. Я нерешительно разворачиваю короб. Он из мангрового дерева, на крышке вырезан бушующий океан. Сверху приклеена маленькая желтая записка, на которой изящным почерком Маргарет выведено: «Геката Гудвин».

Крышка со скрипом открывается, а внутри – все шесть банок бальзама из боярышника, который я сделала для Маргарет в прошлом году. Совершенно нетронутые.

– Ох, Маргарет, – с грустью шепчу я.

Похоже, мою помощь она принять не пожелала. Как жаль. Что ж, содержимое коробки придется сжечь: бальзамы делались специально для старейшины. Если передать их кому-то еще, намерение может запутаться. Внезапно я обнаруживаю внутри еще один предмет: маленький стеклянный флакон, полный какой-то темно-коричневой жидкости. Она мутная, с осадком.

– Что же ты такое? – спрашиваю я, вытаскивая его из коробки и крутя, чтобы рассмотреть получше. Никаких опознавательных знаков. Я даже проверяю обратную сторону записки со своим именем: вдруг там есть какое-то объяснение. Но нет, никаких подсказок. Как странно.

Может, Миранда знает, что это и для чего? Вновь беру письмо и продолжаю читать с того места, где остановилась.

> У нас тут полный бардак. Я написала в ковен и предложила встретить Хеллоуин в особняке Гудвин. Люди, конечно, удивились, но обрадовались. Это все очень некстати, но я твердо намерена исполнить свой долг как ведьма Атлантического ключа.

> Пожалуйста, открой особняк и подготовь его к сроку. Мы с Селестой прибудем накануне Ночи шалостей и уедем после хеллоуинских празднеств. Хорошо, что первый Самайн без мамы мы встретим вместе. Старые традиции помогут исцелить печаль. И если найдется время, постараемся заодно отпраздновать твой день рождения.

> Дай знать, как быстро ты сумеешь подготовить дом. Я пришлю список гостей и меню.

> И надо же было так совпасть, что и мама, и Маргарет покинули нас в один и тот же год. Порой мне кажется, мир со мной жесток. Хочется верить, все пройдет гладко, но я особо не надеюсь.

> С любовью

> твоя сестра

> Миранда Хеления Спенс Гудвин

По мере чтения глаза мои становятся все больше и круглее. Сестры приедут в четверг; у меня меньше пяти дней, чтобы подготовить тот Самайн, к которому они привыкли. Обе захотят выставку тыкв, дурацкий ужин, коктейли, пир в честь Хеллоуина. Не говоря уже о ковенских празднованиях, которые проводят в Самайн после захода солнца. Да мне ни в жизнь вовремя не управиться. Я кладу письмо на стол и смотрю на свою метлу, все еще покоящуюся на кухонном столе. Действительно, кто-то придет. Так, человек пятьдесят, подумаешь.

– Ну спасибо за предупреждение, – ворчу я метле.

Все остатки симпатии к старшей сестре рассеиваются без следа. Только Миранда могла воспринять уход наставницы так, будто та специально померла, чтобы добавить ей проблем.

Все мысли о явлении Маргарет и коробке, которую она мне прислала, отходят на задний план. Мне нужно прочистить голову. При такой непогоде было бы неразумно идти в лес. Значит, надо приниматься за готовку.

Высыпаю в сковороду нут и лесные грибы, чтобы запечь их в духовке. Добавляю лимоны, чеснок и розмарин для вкуса. Голос матери эхом раздается в моей голове, когда я нарезаю травы.

> – Что это, Геката?

> Она указывает на растение с десятками тонких зеленых иголок, торчащих из длинного тонкого стебля.

> – Розмарин.

> – Очень хорошо, – кивает мама. – А для чего нужен розмарин?

> – Оттенить вкус подливки? – отвечаю я через мгновение. Она смеется.

> – Это, конечно, один из вариантов. Любой – ведьма, колдун или простой смертный – может использовать розмарин, чтобы придать блюду прекрасный вкус. Но у него есть и другие свойства. Розмарин – для памяти. В руках грамотной ведьмы розмарин может подкрепить и усилить ее намерение почтить память предков. Понимаешь?

> Я качаю головой. Моя мать берет стебель розмарина и объясняет, спокойно и терпеливо:

> – Любую магию питает намерение. Это желание что-то сделать и повысить шансы на успех. – Она протягивает мне траву, чтобы я рассмотрела листья. – В конце концов, что есть магия, как не способ повернуть судьбу в свою пользу. Усилить вероятность желаемого результата. В Атлантическом ключе мы опираемся на собственное намерение и магию тех ведьм, что были до нас. Души их уходят, но силы остаются. Эта мощь у тебя в крови. – Она щекочет мне нос другой веточкой розмарина, и я пищу от неожиданности. – Однако, – продолжает мать, – сила требует жертв. Иначе она начнет питаться тобой.

> Я испуганно таращусь на нее, и мама смеется.

> – Не бойся, милая. В нашем ковене волноваться об этом стоит лишь тем, кто практикует метамагию. К счастью, все в этом мире способно давать пищу намерению. Растения, животные, технологии. Если ты можешь этого коснуться, увидеть или представить – оно усилит твои магические таланты. Как ведьма пограничья, ты работаешь с природой. Травы и растения помогут тебе направлять намерение. Очень важно знать, на что можно опереться в своем ремесле. – Она указывает на прочие травы. – Шалфей для мудрости. Сушеные лепестки роз для любви. Тимьян, петрушка, орегано. Все, что можно найти на любой кухне. Запиши это, Геката.

Края овощей и трав начинают припекаться, пока я вытираю слезы с глаз. От внезапного приступа горя, вызванного воспоминанием о моем первом уроке магии, перехватывает дух. Прошло четыре месяца с маминой смерти, а тоска по ней все еще остра, как битое стекло.

Всхлипывая и шмыгая носом, я обжариваю куриную грудку и варю пачку купленных в магазине макарон в воде соленой, как Ипсвичский залив. Когда нут с грибами остывают, я выкладываю на тарелку макароны, курицу и овощи. Последние штрихи – шарик моцареллы, выдержанный пармезан, свежее масло и несколько капель бальзамического уксуса.

Острота и соль от уксуса и пармезана, свежесть от лимона и моцареллы и землистая нотка трав и грибов. Даже со все еще немного заложенным от слез носом я понимаю: сочетание потрясающее. Каждый кусочек – идеально выверенный такт в симфонии. Я останавливаю себя, чтобы не вылизать тарелку дочиста, и вместо этого ставлю ее на пол. Мерлин с радостью принимается чавкать.

Я вычесываю его у огня дольше обычного, пока завораживающее мерцание пламени не усыпляет мою печаль. В конце концов мурлыканье переходит в тихий храп, и он перестает месить лапками мои ноги. Я беру одолженную у Джинни книгу с прикроватного столика и кладу ее себе на колени. Мерлин просыпается от движения и спрыгивает, сворачиваясь калачиком ближе к огню.

– Смотри осторожнее, а то усы припалишь, – предупреждаю его я. Он смотрит на меня сонными глазами, а потом отворачивается обратно к очагу.

– Ну как хочешь, – смеюсь я, открываю книгу и весь следующий час читаю, уютно свернувшись в кожаном кресле.


Когда часы бьют восемь, я готовлю себе завтрак на утро. В углу кухни виднеется мамина книга рецептов. И снова слова Маргарет всплывают в памяти: «Найди книгу матери – и поймешь, почему она назвала тебя ведьмой пограничья».

Убираю чашу овсянки в холодильник и выуживаю гримуар из его угла. Он тяжелый, обложка начинает истираться, изображение бурлящего котла уже не такое четкое.

– Не ревнуй, – предупреждаю я свой «Травник», так и лежащий на столе, а сама принимаюсь листать страницы.

Теперь, когда мамы не стало, вся индивидуальность ее книги исчезла. Если там и есть что искать, придется постараться. Исписанные страницы, которые я столько раз перечитывала с июля. Рецепты, списки дел, дневниковые заметки. Все как у меня. Промучившись полчаса, раздраженно захлопываю том. Единственная разница – в моей есть лекарственные отвары. А в мамином дневнике пропущено несколько дат.

Никакой системы – просто несколько случайных дней, не больше двух на год. Вообще это странно: мама старательно вела дневник. Но, может, в те дни она была слишком занята.

Среди имеющихся записей нет ни намека, почему же она сделала меня именно ведьмой пограничья.

– Это был просто сон, – говорю я Мерлину. – Не каждый сон вещий.

Убрав мамин гримуар обратно, я вновь усаживаюсь в кресло у огня и достаю шитье. После вчерашних приключений неделю к крючку не притронусь. Сейчас я тружусь над шалью, которую расшиваю серебряными звездами. Это подарок Селесте на ее день рождения. Часы бьют девять, десять, одиннадцать. Глаза устают, запястье ноет, но я отсчитываю последний ряд стежков. Когда же обрезаю серебристую нить, Мерлин вдруг подскакивает и несется к входной двери.

– Тебя что-то напугало, маленький волшебник? – лениво спрашиваю я.

Поставив уши торчком и склонив голову набок, он тихонько мурчит в ответ. Внезапно сквозь шум бури раздается громкий стук.

Невольно глянув на метлу на столе, я лихорадочно соображаю, кого там принесло. Насколько мне известно, в городе не ожидается никаких родов, – по крайней мере, ни одна мать не просила себе повитуху. Любой больной, скорее всего, подождет, пока не уляжется буря. Может, это Миранда желает выяснить, почему я не ответила на ее письмо? Нет. Даже она не настолько настырная.

Я тихо встаю со стула и беру с крючка острую кочергу. Из ящика стола вынимаю шелковый мешочек, полный листьев руты, и кладу его в карман. Затем подхожу к двери и смотрю в маленькую щель. На крыльце стоит высокая, окутанная тенью фигура насквозь промокшего человека. Приоткрыв дверь, я выглядываю наружу. Свет от огня тускло сияет на лице гостя. Я улавливаю запах корицы и потрясенно понимаю, кто же пожаловал ко мне на порог.

– Геката Гудвин, – улыбается он. – Именно та ведьма, которая мне нужна.


## Глава 4. Старый долг

Я не видела Мэтью Сайфера десять лет. Накануне моего двадцать первого дня рождения старейшины почти дюжины разных ковенов собрались в Ипсвиче, чтобы решить, что делать с группой подростков, которые практиковали опасную магию на Среднем Западе. Старейшины целую неделю прожили в поместье Гудвин, пока разрабатывали стратегию, как справиться с негодяями из «Мичиганской шестерки». Я же все это время хлопотала на кухне и готовила по маминой книге рецептов, пока она, Маргарет и Уинифред принимали гостей.

На третий день Мэтью и его отец, Малкольм Сайфер, явились на совет без приглашения. Я понятия не имела, кто он, и мы с ним быстро сошлись, не имея рядом других ровесников. Я тайком отвела его в заброшенный в то время домик смотрителя. Он стоял на самой границе нашей земли. Мы распили бутылку коричного меда из маминой кладовой, и я поведала ему свои грандиозные планы превратить это здание в настоящий собственный дом, как только мне исполнится двадцать один.

Когда мать нашла нас пьяными в заброшенном пыльном коттедже, то пришла в ярость. Именно тогда она сказала мне правду: Мэтью не какой-то безобидный колдун из Южных или Скалистых ковенов. Он – наследник Тихоокеанских врат. Никогда не забуду самодовольную улыбку на лице Мэтью, когда его обман раскрылся. Сейчас он смотрел на меня с той же ухмылкой.

– Ты не пригласишь меня в дом? – уточняет Мэтью, еще больше расплываясь в улыбке при виде моего изумленного лица. Его темно-каштановые волосы от дождя кажутся черными, но глаза цвета голубого льда все те же, что я помню.

– Чего тебе надо? – спрашиваю я сквозь щель, крепче сжимая кочергу.

– Убежища, – выпаливает он.

– Ты же не серьезно? – фыркаю я.

– Ты ведьма пограничья или нет?

– Это устаревшее правило, – протестую я: в жизни не предоставлю кров и защиту колдуну из Тихоокеанских врат. – Что ты вообще забыл в городе, Мэтью?

Он удивленно вскидывает голову, а потом вновь ухмыляется.

– Пригласи – и скажу.

От его самодовольного вида мне тошно.

– Вот уж нет, – отрезаю я и закрываю дверь у него перед носом. Призрак меня двадцатиоднолетней довольно улыбается.

Но долго моя радость не длится. Меня привлекает шорох где-то на столе. «Травник», как обычно, решает выразить свою точку зрения и открывается на самой неудобной странице.

> Обязанности ведьмы пограничья

> Пусть ведьма пограничья и существует вне границ ковена или общества, где-то посередине, роль ее крайне важна. Она – источник исцеления, убежища и надежды. Дарит кров, помощь и поддержку тем, кто в ней нуждается.

Это первое, что я вообще написала в своем гримуаре. Мне всегда не нравилось, как крохотный параграф смотрится на пустой странице. Мама заставила меня переписать его десятки раз, критикуя то ужасный почерк, то рисунки, которыми я пыталась заполнить эту пустоту. Даже когда у меня стало получаться вывести абзац более-менее разборчиво, «Травник» все равно считал работу недостойной. Стоило только дописать, как страница выпадала из переплета и рассыпалась пеплом.

«А Уинифред сделала тебе книгу с характером», – засмеялась мама после шестой или седьмой попытки.

«Вредная книга для вредной ведьмы», – подначила Миранда.

В конце концов мать вылила на страницу немного своего обжигающе-горячего закрепляющего сахара, чтобы не дать гримуару ее выбросить.

Оставшийся кристаллизованный след теперь с неодобрением указывает на меня, точно обвиняющий перст.

– Ладно, ладно, – ворчу я, закатывая глаза.

Протопав обратно к входу, распахиваю дверь. Мэтью стоит, прислонившись к одному из деревянных столбов моего крыльца, и проводит рукой по мокрым волосам. Он выглядит измученным, грязным и промокшим, как будто прошел много миль. Никаких признаков машины не видно, а до города отсюда далеко.

Где-то в глубине души екает, когда он смотрит на меня без капли прежнего самодовольства, но с надеждой. Тем не менее я качаю головой.

– Ведьма пограничья я или нет, в мои обязанности не входит подвергать себя прямой опасности, – твердо говорю я. Мэтью все еще колдун Тихоокеанских врат. И если учесть, как мы расстались, с чего он ждал, что я снова впущу его в свой дом?

Мэтью открывает рот и пару секунд в замешательстве таращится на меня, а потом закрывает глаза, тихо и недоверчиво смеется. Затем снова пристально вглядывается и подается к двери.

– Рад встрече, Геката. Будь я проклят! Клянусь, что не причиню тебе вреда.

Его голос едва слышен, но сила сказанного проникает в самое сердце.

Нерушимая клятва.

Я бы пошла против своей магии, если бы после такого обещания отказала ему в убежище.

– Минутку, – неохотно смиряюсь я, закрываю дверь и бегу к плите за солонкой из оливкового дерева. Возвращаюсь назад и рассыпаю полоску крупной соли поперек входа. Еще один завет матери: «Линия соли не даст злу войти в дом. Если же она прервется, человек пришел с дурными намерениями».

Вновь открываю дверь и вижу смущенное, но веселое лицо Мэтью.

– Предупреждаю сразу: малейший подвох – и я наложу проклятие, которое будет преследовать твоих детей и детей твоих детей следующие двести лет, – говорю я, отступая с пути. Ему не нужно знать, насколько пуста эта угроза. Я даже жабе не смогла бы наколдовать бородавки.

Он смеется и поднимает раскрытые ладони, пересекая мой порог.

– Я не кусаю руки, которые меня кормят.

Деревянный пол скрипит под его промокшими ботинками, но линия соли остается нетронутой. Мои плечи слегка расслабляются, и я закрываю дверь, отрезая от нас шум бури.

Мэтью стоит в прихожей и осматривает мой коттедж. Его взгляд перескакивает с пылающего очага на чуть продавленный диван, покрытый толстыми вязаными одеялами, и сушеные травы, свисающие с потолка.

– А тут уютно, – замечает он, рассматривая вязанные крючком украшения и венок на кухонном окне, пока сам расстегивает серое шерстяное пальто. – Ты здорово обустроилась.

– В том и была задумка, – бормочу я.

Так странно видеть его здесь. В последний раз, когда мы вместе стояли в этой комнате, тут были просто пыльные руины. Я рассказала Мэтью, как пряталась здесь от семьи. Как проводила здесь бесчисленные дни после того, как отец заболел лейкемией. Как заброшенные стены стали моим спасением от объятого горем поместья после его смерти. Миранда и Селеста ненавидели коттедж, верили, что в нем обитает призрак давно умершего смотрителя, – я сама пустила этот слух, чтобы прогнать их от своего убежища. Коттедж даже в разрушенном состоянии был местом, которое я любила больше всего на свете. Местом, куда меня всегда тянуло. Это был мой дом.

Все это я вывалила Мэтью. Он смотрел на меня с таким интересом, заботой и пониманием, что я поверила, будто встретила настоящего друга. В тот момент казалось, нас связывает общее желание обрести чувство принадлежности чему-то, чувство дома. Но теперь думаю, он просто расценил мои одиночество и уязвимость как слабость и с удовольствием подыграл, чтобы заморочить мне голову.

Мэтью изящно перекидывает пальто через руку. На нем темные брюки и свитер глубокого темно-синего цвета с V-образным вырезом, из-под которого выглядывают манжеты и ворот нежно-голубой рубашки. А он стал выше. Чем дольше я смотрю на него, тем больше места он, кажется, занимает. Мэтью ухмыляется, заметив мой взгляд.

– Давай повешу, – предлагаю я, кивая на пальто.

– Спасибо.

Оно промокшее насквозь и тяжелое. На мгновение наши руки соприкасаются. Я вздрагиваю, пытаясь скрыть, как у меня от волнения трясутся пальцы. Кожа Мэтью необычайно теплая, хотя он только что с улицы.

– Хочешь чего-нибудь поесть? – спрашиваю я, пристраивая его пальто на вешалку возле двери. К счастью, мой голос не так дрожит, как руки.

– Да, спасибо.

Он с облегчением улыбается, глядя на остатки ужина, все еще стоящие на плите. Я убираю метлу со стола и приглашаю Мэтью сесть.

Собираю в тарелку остатки еды и ставлю ее перед ним вместе с вилкой и салфеткой цвета зеленого шалфея. Мерлин заинтересованно запрыгивает туда же, но я подхватываю его на руки.

– Что-нибудь еще? – спрашиваю я, слишком крепко держа кота, и заставляю себя посмотреть на Мэтью.

Ужасно хочется сбежать и забаррикадироваться в своей комнате. Колдун Тихоокеанских врат. Более того, наследник ковена. С детства я слушала ужасные истории о запретной магии, которую практикуют на другом побережье, а теперь принимаю второго по рангу члена этого общества за своим обеденным столом. Пять минут назад я дремала у огня. Как это все вообще произошло?

– Передай соль, пожалуйста, – отвечает Мэтью. – Если не возражаешь, желательно не ту, что валялась у тебя на пороге.

Старательно не смотрю в сторону двери. Хотя бы не сразу. Мерлин пользуется моим замешательством, чтобы улизнуть из объятий.

– Думаю, еда тебе понравится и так.

Я пытаюсь говорить строго, но в голосе остается мягкость: она никогда не уходит совсем, даже когда злюсь.

– Как скажешь.

Мэтью с усмешкой берет немного пасты и моцареллы на вилку и отправляет в рот.

Выражение его лица мгновенно меняется. Теперь мой черед ухмыльнуться. Пусть блюдо успело остыть, оно производит впечатление. Мэтью определенно испытывает целую гамму чувств. Первоначальное удивление сменяется восхищенным изумлением, а то, в свою очередь, порождает благожелательное любопытство. Однако за всем этим в его глазах сияют отголоски печали. Отзвуки моего горя, должно быть, выплеснулись в блюдо, пока я его готовила.

– Ого, – выдыхает Мэтью и набирает уже побольше.

– Все еще хочешь соли?

Ему хватает совести изобразить пристыженность.

– Все ведьмы Атлантического ключа так готовят?

– Только те, кого наставляла Сибил Гудвин, – честно отвечаю я.

Мэтью сует в рот еще кусочек и откидывается на стуле.

– Никогда не забуду, как меня кормили здесь, в Ипсвиче. В вашем доме толклись, наверное, три дюжины ведьм и колдунов; каждый рвался выступить первым. Затишье наступало лишь во время еды. Даже техасцы ели у твоей матери с рук.

– Помню.

Мы подавали чилаут чили с умиротворяющими булочками: пришлось изменить меню, когда прибыл темпераментный Южный ковен. Извели весь чили в кладовке, но нужного эффекта добились. Ну или так мне сказали. Я лично увидеть результат не успела, меня прогнали из дома. Прогнали из-за Мэтью, напомнила я себе, не желая проникаться к нему симпатией. После моего проступка мама отослала нас с Селестой из особняка на несколько дней. У Миранды был медовый месяц, и она пропустила всю драму. Мы жили на ферме Беннетов, где за нами присматривала Ребекка, развлекали пятилетнюю Джинни простенькой магией и гаданием на Таро. Когда же нам разрешили вернуться, прочие ковены уже уехали нести возмездие «Мичиганской шестерке».