Егор Андреев
Былины Окоротья

Воистину: придет час конца мира.
Во ночи темной воссияет звезда Полынь,
Коя яринным[1]светом очи людям станет застить.
И падет с небес семя злочинное в землю волглую,
И проклюнется в ней ростком, извиваючимся ако червь,
Ако змея хладная, наполненная смертным ядом,
И цветие даст, и плод взрастит на погибель человека…

Пророчество св. Прокопа.

Септрен VII/2

Серия «Новое славянское фэнтези»

Иллюстрация на переплете Ольги Зиминой

© Андреев Е., 2025

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2025

Глава 1
Дурные вести

Княжий терем

Несмотря на майскую жару, в княжеских палатах царствовала прохлада. Дышавший парной хмарью зной не проникал внутрь даже через распахнутые ставни, за которыми доносился басовитый гул шмелей. Трудолюбивые насекомые роем вились над зарослями чубушника и калины. Освещая цветник, утреннее солнце плыло по небосводу, сияя, как начищенный медяк.

Немногочисленные вотчие бояре сидели на лавках вдоль стен светлицы и почтительно молчали. Дворяне всеми силами старались скрыть обуревавшую их скуку.

День приема челобитных не пользовался популярностью при дворе Ярополка. Выслушивать жалобы крестьян о скудном урожае, бесчинстве татей или воровстве скота бояре считали ниже своего достоинства и на причуду князя, раз в неделю устраивавшего подобное «развлечение», смотрели косо, но терпели. Зная характер Ярополка, боялись возражать. Кому понравится сиднем просидеть все утро, выслушивая жалобы воняющих навозом, завшивевших крепачей, чьи беды сводятся к таким безделицам, как неурожай гороха или спор за межу в десятину с четью? Вот только сегодня речь зашла не о пропавшей козе и не о красном петухе, пущенном в соседскую скирду.

Нет, сегодня речь зашла вовсе не об этом.

Болотник стоял перед князем на коленях и отчаянно робел. Заикался, путался в словах и мямлил. Рассказ его своей неспешностью походил на разлитую по столу опару. Как жидкое тесто, капающее с края столешницы на пол, превращается в бесформенную лужу, так и слова зареченца покидали уста в несвязном лопотании. Понять что-либо путное средь бесконечных эканий, плевков в бороду и заикания оказалось делом сложным, но постепенно картина стала проясняться. Воевода Всеволод Никитич заметил, как посмурнело лицо князя.

– Эвоно как… таво… Скверность все растеть, говрю, – бубнил болотник, выпучив глаза и комкая в руках войлочную шапку. – Како пошесть моровая по лесу ползеть, говрю, буйствует все злей.

Судя по бьющему в нос запаху, проситель, и так не блиставший красноречием, усугубил свое косноязычие чаркой-другой ржаного самогона. Алкоголь он принял, несомненно, в целях поднятия боевого духа – чай не каждый день доводится предстать пред князем. Перегар от ржанки воевода чувствовал даже стоя здесь, за резным троном, на котором сидел князь Ярополк Митич, а уж что творилось в «окрестностях» селянина, трудно было и представить.

– Растеть не по дням, а энто… по часам, – гнул свое болотник. – Мокошь родить перестала… Скотину в пажити не выгонишь: испужонная стоить, из хлева выходить боица. Домовые по хатам обнощь воють. Зверье все сгинуло… Лес захирел, хворает. Скверность, государь. Энто… таво… коли не посечь гадину, животов не убережем. Сев не за горами, а подмоги ждать неоткуда… Токмо на тебя и уповаем. Спасенья вельми просим, государь.

Ярополк, задумавшись, молчал. Нахмурив брови над светло-серыми глазами и благородным, украшенным горбинкой носом, он смотрел на крепача из-под полуопущенных век. Скрестив руки на шарообразном навершии короткого посоха и уперев в них подбородок, Ярополк оценивал стоящего пред ним человека. Князь словно решал, стоит ли его повесить, отходить плетьми или же и вправду слать подмогу.

Еще не старый, сорока зим от роду, владетель Марь-города, окрестных деревень и земель от Заречья аж до самого Чертолья, лежащего под Голым-горой, успел всем доказать, что шутить с ним не стоит. Столь значимого влияния Ярополк добился несгибаемой волей, железом и гибким, как лоза, умом. Не давал спуску никому: ни князьям-соседям, ни колдунам, ни вольному лесному люду. По всему было видно, что зареченец знал это очень хорошо, поэтому и трясся, как березка на ветру.

– И как давно эта твоя… скверность появилась, человече?

Болотник сунул шапку под мышку и, пожевав бороду, принялся старательно загибать пальцы на костлявой пятерне, тщательно высчитывая что-то.

– Такить, почитай, с год уж будет. Отнележе [2] как комет хвостатый по небу пролетал и на землю звезды сыпалися, что просо сквозь сито дырявое. Поелику с тех самых пор мы ужо и бадняк [3] сожгли, и в травень – дерево [4] поставили.

Всеволод заметил, что сидящие по лавкам бояре наконец-то проявили интерес. Зашептались, наклонившись друг к другу, закивали головами, морща лбы. Воевода и сам хорошо помнил прошлый год. Год странный, необычный. Небывалую доселе пору, когда ночную тьму разгонял свет бегущей к горизонту сверкающей звезды. Огненная слеза, стекая по куполу небосвода, волочила за собой зеленый шлейф хвоста. Вспомнил он и небо, щедро исцарапанное росчерками метеоров. Многие тогда твердили, что сие – знамение накануне великих бедствий: мора, глада али большой войны. Но пока ничего страшного не произошло. Те же пограничные стычки, разъезды по лесам, те же хвори, от которых схоронили людей не больше и не меньше, чем всегда. Привычная и размеренная жизнь Марь-города шла своим чередом и ничем примечательным от прошлых лет не отличалась. То есть не отличалась до этого момента.

– Год, говоришь, – еще сильнее помрачнел Ярополк. – Так что ж вы, сучьи дети, раньше-то молчали? Ждали, пока эта ваша скверность до Китяжского тракта дорастет? Али самого Калиграда?

От слов князя болотник сжался и поник. Снова нервно затеребил в руках валенку [5], что-то едва слышно бормоча и тряся козлиной бородой.

– Такить… поначалу все не так уж худо было… Энто, значит, нам и помститься не могло чаво дурного. У кого корова али овца пропадет… у кого дитятко. Токмо в лесу такое частенько случается… Грешили на медведя, да лютого зверя… пока Скверность из трясин выходить не стала… Тогда-то мы уж все и разумели… энто… боимся сильно, светлый князь. Не дай сгинуть… Сами мы не выдюжим, пропадем…

Ярополк надсадно крякнул, раздраженно стукнул окованным бронзой концом посоха по полу, и в глазах его промелькнул недобрый блеск.

– Дети у них пропадали, – проворчал князь. – Надо ж – обычное дело! Бросить бы вас на потребство той заразе, что вы под собственным боком выпестовали, да негоже это. Не по-людски. Вы, зареченцы, хоть и на отшибе примостились, а все ж мои земли лаптями мерите. Вот только, поганцы, предпочитаете не вспоминать об этом. Тоже мне, вассалы, мать вашу! Ну да ладно. Как там бишь тебя…

– Кузьмой мя нарекли, светлый князь, но все округ кличут Карасем.

– Так вот, Кузьма по прозвищу Карась, окажу я вам милость, хоть того вы и не заслужили. Будет вам подмога и спасенье. Пошлю дружину в… Как там твоя деревенька обзывается?

– Барсучий Лог.

– Значит, в Барсучий Лог. А поведет их не абы кто, а мой собственный сын, Петр.

Паренек, сидящий на резном стольце по правую сторону от трона, встрепенулся, удивленно вскинул голову. Усыпанное прыщами лицо его побледнело, но юноша тут же взял себя в руки. Скрипнув кожей новеньких сапожек с загнутыми кверху мысками, как было нынче принято при дворе, молодой княжич вскочил на ноги. В страстном порыве Петр стукнул себя кулаком в грудь, прикрытую атласом расшитого золотой нитью кафтана.

– Я тебя не подведу, отец! Можешь на меня положиться.

Ярополк отмахнулся, поморщившись от столь явного рвения. Впрочем, сам Петр, поняв, что проявил несдержанность, залился густой краской и поспешил усесться на место. Негоже княжьему наследнику так себя вести. Бояре принялись украдкой усмехаться, потешаясь над задором юноши, но быстро сникли под тяжелым взглядом князя. Всеволод тоже не сдержал улыбку, но, в отличие от бояр, скрывать ее не стал. Он знал мальчишку еще слюнявым карапузом, прудившим лужи под столом. Помнил, как брал княжича с собой на охоту и наказывал за ссоры с младшею сестрой Ульяной. Воевода был близок с родными князя настолько, насколько может сблизиться окольничий с семьей своего господина, с коим вместе воевал и преломлял хлеб у костра. Так что Всеволод разрешил себе полуулыбку. Перехватив взгляд Петра, он ободряюще ему подмигнул. Но насупившийся юноша сделал вид, что не заметил знака воеводы. Да, мальчишка явно вырос.

Тем временем его отец откинулся на троне и произнес:

– Цените мою заботу, и пусть никто не скажет, что, мол, Ярополк Марьгородский забыл про… Как ты там сказал?

– Барсучий Лог, княже.

– Ага. Точно. Сам, Кузьма, отправишься сопровождать моих людей, дорогу показывать им станешь, поскольку в зареченских топях сгинуть – что по воду сходить. Пойдете завтра же. Ну а пока жить и столоваться будешь на конюшне. Неча по ночлежкам и кабакам валандаться. Ноне это все. – Опершись на украшенный затейливой резьбой посох, князь тяжело поднялся и кивнул в направлении выхода из чертога. – А с тобой, воевода, давай-ка мы пройдемся. Потолкуем немного о делах. Петр, подмени меня.

Сильно хромая, князь заковылял по ковровой дорожке к двустворчатым дверям, ведущим из палат. Окольничий пошел следом, сохраняя приличествующее титулу владыки расстояние. Поднявшие зады с лавок бояре сопровождали их променад учтивыми поклонами, адресованными исключительно князю. Всеволода, учитывая его происхождение, при дворе мало кто жаловал. Как только Ярополк вышел на крыльцо подклета, воевода встал рядом и оперся ладонями о деревянные перила. Надобность соблюдать условности теперь отпала.

Раскинувшийся перед ними Марь-город не то чтоб завораживал, но все же привлекал глаз. Князю Ярополку Митичу, прозванному недругами Хромым, а горожанами – Доброхотным, было чем гордиться. Начавшись у излучины реки Ижены, слобода простиралась на добрых две версты. Охваченная недостроенным кольцом внешних стен, она почти полностью опоясывала город, стремясь взять его в осаду. Среди бесчисленного количества клетей и хаток взор безошибочно выхватывал несколько кузниц, собственную пристань с разветвленным деревом причалов, обросшую складами верфь, довольно большое торжище и ладные ряды ремесленного квартала. Наступая на посад волной потемневшего дерева, слободские избы упирались в добротный камень внутренней крепостной стены. Здесь, за проезжими воротами, украшенными зубцами гульбища, укрылись дома горожан побогаче. Жилища бояр, зажиточных купцов и успешных цеховых щеголяли кокошниками [6], ярко окрашенными причелинами, щипцами и резными полотенцами. Одетый в деревянное кружево посад карабкался по уступам вверх, на вершину скалистого кособокого холма. Один склон каменного шатра полого спускался в город, а другой оканчивался крутым обрывом, нависшим над Иженой темной дланью.

Кром, где находился терем князя, занимал его вершину. Окруженный высоким обмазанным беленой глиной частоколом, детинец должен был стать последней линией обороны марьгородцев. В самом центре крепости, скрывшись за острыми зубцами тына, за гульбищем и стрельнями, укрылась от врага башня-повалуша. Сложенная из добрых бревен, она дерзко возвышалась над зданиями покоевых хором.

Здесь же, в сердце крепости, разместились собственный колодец, мыльня, конюшня, портомойня, кузница, сад, стряпущая изба и скрытый в тени развесистого дуба алтарь Перуна, которого почитала семья князя.

Во внутренний двор детинца вели мощные дубовые ворота, у бревенчатых дверей которых томилась группка просителей. Кто сидел на лавках, а кто развалился прямо на земле. Пришлые люди ожидали возможности предстать пред Ярополком. Увидев князя на крыльце, челобитники вскочили на ноги. Мужики в пыльных сермягах и старики с висящими колтунами бородами тут же посшибали шапки. Принялись истово кланяться. Измученные дальней дорогой бабы прижимали к груди орущих детей и взирали на князя с нескрываемым беспокойством. Среди просителей еле слышным гулом разнесся тревожный ропоток. Ярополк поспешил их успокоить:

– Не бойтесь, люди, не напрасно вы пришли. Будет вам прием у князя. Сын мой, Петр, вас выслушает и рассудит, ако я б самолично это сделал. Даю слово!

Народ, в основном крестьяне из дальних деревень, принялся благодарить нестройным хором, но Ярополк лишь отмахнулся.

– Идем, Волк, – сказал он Всеволоду, назвав окольничего старым боевым именем. Шипя от боли, князь стал спускаться по ступеням. Колено, раненное в давнем бою с онригарами, снова дало о себе знать. Да и собственные рубцы воеводы тоже ныли. Предчувствуя изменение погоды, они приглушенно, будто издали, отдавали в костях эхом тупой изматывающей муки.

«Станется, и дождь пойдет», – глянув вверх, подумал Всеволод. Но небо оказалось абсолютно чистым. Ни тучки, ни облачка.

– Ну, что думаешь о притче нашего Карася-Кузьмы? Слышал ранее о такой вот скверне, что людей да скот изводит?

Всеволод не спешил с ответом. Подумал, потирая черную бородку, в которой уже мелькали первые седые прядки.

– Нет, – в итоге сказал он. – В темных урочищах разное, конечно, повидать пришлось. И с лешим сталкивались, и с шишигой, да и горына в деле видеть доводилось. Многие чудовища людей изводят, но чтобы лес сох да зверье пропадало… Нет, такого не встречал. К тому ж рассказчик с крепача неважный, на слух не разобрать, что за напасть такая эта их зареченская скверность. Болезнь? Чудо-юдо? Али банда обозленных лесорубов? Тут сразу не поймешь, на месте смотреть нужно.

– Так я и думал. Была б то бестия лесная, зареченцы и посылать за помощью никого бы не стали. Собравшись толпой, подняли бы ее на рогатины в два счета. Знаю я тамошних людишек, те еще стервецы. У них из зада ржавый гвоздь калеными клещами не выдерешь, не то что подать. Как за подушным сборщик ни явится, по хатам лишь старики да дети, все остальные в лес сбегают. Чувствуют себя в чащобе словно дома. Могут и неделю в дебрях просидеть, и две. Токмо жир нагуляют. Одно слово – поганцы. Но вот чего, а храбрости у них не занимать. Абы чем, какой косматой страховидлой, их не проймешь. Не-ет… – протянул Ярополк. – Здесь что-то другое. Что-то, отчего наш Кузьма трясется и заикается. Что-то, что заставило тех, кто его послал, всерьез опасаться за свои жизни и просить помощи здесь, в Марь-городе. Обратиться к тем, кого они избегают всеми силами. А это значит, дело серьезное.

Поглощенные разговором, окольничий и князь вышли во внутренний дворик, скрытый от посторонних глаз изгибами строений и бревенчатым оскалом тына. Небольшой садик, разбитый здесь по воле Ярополка, благоухал яблоневым цветом, кустами вишни и сирени. Пчелы, деловито жужжа, сновали над цветами, собирая первый и оттого самый сладкий весенний нектар.

Маленькая девчушка, годков едва ли трех, выбежала им навстречу. Рыжие растрепанные косички весело мели воздух за ее спиной. Бросившись в объятья Ярополка, ребенок залился радостным звонким смехом. Князь, уронив трость, подхватил ее и, несмотря на больную ногу, резво закружил в воздухе.

– Тятя, тятя, опути! – верещала девчушка, вцепившись в руки отца и пища от восторга.

– А ну-ка! Что это я здесь поймал, – суровым голосом произнес князь, притворно хмуря брови. Подняв девочку над собой, он повертел ее из стороны в сторону, делая вид, что рассматривает диковинку. – Какой-то клоп аль блошка! Маленькая божия козявка. Посажу-ка ее в крынку, чай на что-то и сгодится.

– Нет, нет! – возмущенно запищала озорница, дергая ножками в воздухе. – Это же я, Ксёса, твоя доцка!

– Эка невидаль, и разговаривать умеет! Вот бесовские проделки. Точно нужно ее в крынку скрасть да моей младшенькой Ксенье показать. Она всяких букашек страшно любит, целыми днями напролет с ними возится. Вот только где она? Неужто снова спряталась от меня, проказница?

– Здеся! Я здеся, тятя! Это я! – закричала девочка сквозь хохот, махая перед лицом отца ручонками. Ярополк, не в силах больше сдерживаться, рассмеялся сам, заключая дочь в объятия.

Всеволод, тактично отойдя в сторону, смотрел на них с печальной улыбкой. Он вспомнил собственное счастье. Маленькую синюю птаху, что улетела безвозвратно. Сердце воеводы снова защемило от тоски, словно и не прошло трех лет с тех пор, как он потерял Настасью. За это время вина и скорбь его не стали меньше, но притупились. Они, как ядовитый куст омежника, вросли в него корнями. Стали глубже.

Цветущие ветки сирени подле них раздвинулись, и по дорожке, отсыпанной речной галькой, вышли две женщины: Марфа Покореевна, жена князя, в сопровождении молодой служанки. Статная и волоокая, одетая в расшитый бисером рогатый волосник и богато украшенное платье, княгиня степенно плыла среди цветов, гордо вскинув голову. Естественную белизну щек княгини оттенял легкий налет румян, наложенный умело, без излишка, которым так часто грешили местные боярыни. Родом из столицы, Марфа Звездоокая умела себя преподнести. Любое ее появление при дворе всегда сопровождалось восхищенным молчанием мужчин и завистливыми взглядами женщин, поскольку красива она была необычайно.

Всеволод, приложив ладонь к груди, учтиво поклонился. Княгиня, сделав вид, что не заметила его присутствия, вздернула подведенную угольком бровь и холодно обратилась к Ярополку:

– Я же просила тебя челядь сюда не водить.

Князь, который занимался тем, что щекотал хихикающую дочь всклокоченной бородой, посмотрел на воеводу. Смущенно кашлянул.

– Всеволод не челядник, а мой старый друг. Мы с ним прошли через огонь и воду, рубились вместе не в одной сече, так что двери моего дома для него всегда открыты. К тому же нам нужно обсудить дела без посторонних глаз, а в покоях всегда полно народу.

– Что ж, в таком случае не смею тебе более мешать, великий княже, – обиженно поджала губы Марфа. – Тоська, забери чадо с рук его милости. Негоже детским шалостям отвлекать государя от дел столь важных, что не чета просьбам его супруги.

– Марфа… – сокрушенно покачал головой Ярополк, но его жена уже отвернулась и, шелестя подолом, отправилась в глубь сада.

Служанка, одетая в простенький ситцевый сарафан, приняла Ксюшу из рук Ярополка. Спустившись наземь, малолетняя княженка глядела на отца, надув губки. Не хотела уходить.

– Ну, иди же, егоза, – пригладив бороду, сказал князь. – Свидимся вечером.

– Придес расскасать скаску?

– Обязательно. Про княжича Ивана да серого волчка, что по лесу у него на посылках скачет.

– Холосо. – Ксюша с серьезным видом кивнула, словно только что услышала нерушимую клятву. Вложив маленькую по-детски пухлую ладошку в руку нянюшки, девочка отправилась следом за матерью.

Спутница княжны, проходя мимо Всеволода, стрельнула в него глазами и, мило улыбнувшись, вдруг зарделась. Нежный румянец лег на щеки, никогда не знавшие ни белил, ни других заморских притираний. Всеволод проводил девушку удивленным взглядом. Пригожая. Со стройным станом и тяжелой русой косой, перехваченной шелковой лентой, как было заведено у незамужних барышень, она не блистала холодной красотой княгини. Впрочем, ему как раз и нравились такие вот простые, славные девушки, немного нескладные, но веселые и открытые.

У Настасьи тоже были русые волосы. И ямочки на щеках, которые появлялись, стоило ей только рассмеяться. И приятный мелодичный голос. И ладони маленькие, проворные и юркие, словно пара мышек. И глаза… И брови… И еще масса всяких мелочей, воспоминание о которых теперь не причиняло ничего, кроме боли. Резкий голос Ярополка вырвал Всеволода из омута воспоминаний.

– Бабы, – одним емким словом выразил свое мнение князь, глядя в спины удаляющихся женщин. – И с ними жизнь не мед, и без них – тоска. А ты, Всеволод, чего ж до сих пор бобылем прозябаешь? Ведь уж давно во вдовцах ходишь. – Князь, охнув, поднял с земли посох и неспешно двинулся в тень под ветвями черемухи. – Как там твою звали, поди ж ты, забыл… Дарья?

– Настя.

– Точно, вспомнил. Красивая была деваха. Жаль ее. Но время идет. Уж третий десяток ты разменял, а семьей не обзавелся. Некому будет в старости чарку с водой поднести…

– Ты хотел поговорить о зареченцах, княже, – поморщившись, напомнил Всеволод. Не любил он, когда посторонние лезли в душу. Даже старые друзья.

– Да… болотники, чтоб их черти съели… Хотя, может, так и станется. – Ярополк хохотнул собственной шутке и отогнал от лица рыжую бабочку-крапивницу. – Если верить Карасю, то скверна поселилась в тамошних топях, на краю болота. А это значит, через пару верст от нее раскинулись на отрогах Ясные боры. Знатный лес: высокий, чистый, молодой. Люб он мне, не хочу, чтобы иссох, да и людей в окрестностях спасать надобно. Потому, как говорил ранее, возьмешь с собой… – князь пожевал нижнюю губу, шевеля аккуратно подстриженной бородкой, – осьмую часть дружины, пешим ходом, без телег. От них в зареченских болотах все равно не будет проку. Сходите, разберитесь, в чем беда. Как ты и сказал, порешите дело на месте.

– Два десятка человек? Маловато для похода в охоте на неведомо что.

– Знаю, потому захватишь с собой Тютюрю с опричниками. Пусть пробздятся. Закисли уже в слободских кабаках. Ни одной девки непопорченной в округе не осталось.

– Это обязательно? С ними ведь одна морока будет.

– Стерпишь. Давеча от Регара Железнорукого гонец прибыл. Засылает к нам консулов своих. Чую, хочет договариваться о сплаве каравана по Ижене. Сам понимаешь, при подобной встрече чем меньше горячих голов будет присутствовать, тем лучше. А нелюбовь Тютюри к варигарам [7] – это притча во языцех. Ему ведь только повод дай заварушку учинить. И ежели я при нем буду привечать гонцов Железнорукого, то этот повод точно подвернется. Да и тебе лихие рубаки могут пригодиться.

Воевода в этом сильно сомневался. Контролировать опричников, бо́льшая часть которых представляла собой капризных отпрысков знатных боярских родов, было невозможно. И оттого он понимал: Ярополк прав. Тютюрю с компанией необходимо срочно убрать из города. По крайней мере, на время посольства варигаров. Любой казус, любая выходка приспешников могла привести к срыву переговоров, а возможно, и войне. Единственный шанс избежать этого – избавиться от них. Пусть и на время. Вот только сделать это нужно деликатно, дабы не оскорбить «тонких» чувств дворян.

Так кстати подвернувшаяся поездка к пограничью подходила для такого дела как нельзя лучше. Кто ж из самовлюбленных бояр останется дома, когда на древке реет призрак славы? Оставалось только подивиться прозорливости Ярополка. У князя политика была везде: и на пиру, и на поле брани.

– Возглавит вас Петр. Ему уже давно пора от поневы [8] отвыкать. Все держится за юбку Марфы, ни в одной сто́ящей драке толком не был. Ну а ты станешь за ним приглядывать. Не дашь наделать глупостей. Коли дурость какая в голову молодецкую взбредет, отсоветуешь. Настойчиво. Понял?

– Разумно ли это, Ярополк? Посылать его туда, где невесть что творится? Не лучше ли поостеречься, сам говоришь, мальчишка зелен, крови не видал. Его бы для начала в разъезды с другами послать. Поживет на походных харчах, поночует с ребятами у костра, татей погоняет – так, глядишь, и обтешется. Сноровки наберется и ума.

– Железо в пламени куется, воевода. В нем моя кровь. А кровь рода Митичей не водица. Мой жеребчик хоть и молод, но себя еще покажет, вот увидишь.

Всеволод покачал головой, но возражать князю не стал. Знал: это бесполезно. Подчас Ярополк упрямился не хуже колодезного мула. Возможно, именно потому князь и добился в свои лета столь многого. Расширил город, сделав его основным перевалочным пунктом на речном тракте, укрепил границы, почти полностью выбил разбойников в окрестных лесах, приструнил знать. Он просто не умел отступать. Стоял на своем до последнего. Кое-кто говорил, что Всеволод и сам грешит тем же. Может быть, поэтому они и сдружились.

– Да, и еще, – продолжил князь, – зайди на капище. Пусть колдуны кого-нибудь из своих с вами отрядят. Потому как, мнится мне, без черной волошбы на болотах не обошлось. А станут ерепениться да морды воротить – напомни им, на чьей земле они свои кумирни ставят и в чьих копях камень для них рубят.

Всеволод кивнул, с неохотой соглашаясь с Ярополком. От всей этой истории со скверной за версту несло смрадом запрещенных Хороводом [9] чар. При всей его нелюбви к волховским мудрилам он был вынужден признать, что один из них мог стать полезным дополнением бекета [10]. А возможно, и незаменимым.

Помолчали.

Вокруг, сорвав покров зимнего сна, природа просыпалась, оживала. Неспешно шагая, по земле ступала босая девушка в венке из первоцветов. Платье всех оттенков зелени накрыло горы, степи и холмы. Обдавая Окоротский край своим нежным дыханием, сестра солнца пробуждала его к жизни. Присутствие Зимцерлы [11] чувствовалось всюду, а особенно здесь, в наполненном цветами княжеском саду.

Ветви черемухи, нависшие над головами у мужчин, вышибали дух одуряющим терпким ароматом. Кисти соцветий столь густо покрывали их, что листьев почти не было видно. Над сердцевинами белых лепестков порхали бабочки, гудели пчелы и шмели. Полосатый бурундук, испуганный жужжанием майского жука, громко цокнув, пробежал по ветке. Тяжелый хрущ, словно бронзовый дракон, лавировал среди листвы, пытаясь найти путь сквозь крону. Лучи солнца, золотившие висящую в воздухе пыльцу, пробились через изумрудный занавес и упали на панцирь насекомого. Жук тут же превратился в драгоценный самородок. Обрамленный взмахами сусальных крыльев, он принялся кружить на месте, растерянный и ослепленный. С вершины одной из стрелецких башен раздалась вибрирующая трель скворца.

«Весна пришла», – подумал Всеволод, с наслаждением вдыхая влажный, насыщенный свежестью воздух.

Шеломянь [12]кудесников

Разговор с волхвами у воеводы не сложился. Неудивительно. Всеволод сызмальства чурался встреч с кудесниками. Избегал их как только мог. Не доверял.

И нет, то был не страх, а что-то другое. Какое-то необъяснимое глубинное чувство. Смесь беспокойства и тревоги, возникающая каждый раз, когда Всеволод глядел в чудные, меняющие цвет глаза ворожеев. Пусть мудрые, но совсем чужие. Словно видели они такое, что обычный человек видеть был не должен. Всякий раз, находясь подле морокунов, воевода чувствовал, как тело пробирает озноб, как по коже бежит волна мурашек. Необъяснимое ощущение сродни тому, которое возникает, если долго вглядываться в черноту колодца. О чем можно говорить с такими людьми? О лошадях? О девках?

Нет, он никогда не умел общаться с колдунами. И нынешняя беседа исключением не стала.

Стоя у порога каменной целлы, возведенной вокруг капища на Лысом холме, Всеволод пытался донести желание князя до седобородого морокуна, встретившего его в дверях.

Получалось у него из рук вон плохо.

Воевода с четверть часа распинался перед стариком, который в молчании взирал на его потуги, даже и не думая пускать внутрь храма. Всеволод понимал, что выглядит он как безродный босяк, просящий подаяние, но поделать ничего не мог. На холме действовали правила служителей богов. В груди против воли вскипало страстное желание дернуть старого козла за бороду и, повалив его на землю, ворваться в святилище силой. Найти внутри кого-нибудь, кто отнесется к его словам с бо́льшим вниманием, а не станет изображать немую рыбу. Но делать этого никак нельзя. Отношения Ярополка c волхвами и так сердечностью не отличались, а такого рода выходка и вовсе могла привести к разладу. Да и городское вече, с открытым ртом внимавшее каждому слову морокунов, не шибко бы обрадовалось подобному проступку. Вот и стоял окольничий как дурак, переминаясь с ноги на ногу, соперничая в красноречии с Карасем. Старик же все смотрел на него своими странными, изменчивыми глазами, и взгляд у него был такой, словно видел он живого человека в первый раз.

Наконец рассказ был окончен, и Всеволод стал ждать ответа. По-прежнему не вымолвив ни слова, дряхлый чароплет полез в кошель на поясе и долго что-то там искал. Выудив из его недр маленький мешочек, он запустил в него пальцы и растер между ними щепоть какого-то черного порошка. Прежде чем Всеволод сообразил, что к чему, колдун ткнул пальцами ему в лоб, мазнув по нему снизу вверх, словно муху раздавил.

Не ожидавший подвоха воевода на мгновение опешил. Этой заминки морокуну хватило, чтобы захлопнуть перед ним резные двери.

Все еще пребывая в замешательстве, Всеволод дотронулся до чела рукой. На пальцах чернильной маслянистой бахромой расплылась странная мерзость. Воняла дрянь неимоверно.

Разозлившись пуще прежнего, окольничий в сердцах пнул узорчатую дверь. На дубовых досках резец мастера запечатлел извечное противостояние бога Радогоста с великим пожирателем всего сущего – змеем Гхеересом. Отпечаток подошвы сапога окольничего пришелся как раз в рыло гаду. В душе Всеволод пообещал себе, что с первой же оказией вернется сюда с парой крепких парней из дружины и научит этих ведунов хорошим манерам. Резко развернувшись, мужчина зашагал к привязанной неподалеку Ярке. Почуяв Всеволода, кобыла принялась прясть ушами, шумно зафыркала, шарахнулась от него.

– Уж ты-то не начинай, – раздраженно прикрикнул на нее окольничий, сдергивая поводья с усыпанного желтыми цветами куста гороховика и запрыгивая в седло.

Лошадь укоризненно заржала.

– Без тебя знаю, что смердю, – огрызнулся Всеволод. Громко цокнув, он направил Ярку вниз по склону, к подножию Лысого холма.

Глинистый откос порос прядками спорыша и кустиками полыни. Ощетинившись прошлогодними ломкими метелками, он полого спускался в зеленеющий бурьяном лог. Утопая в жухлых прошлогодних листьях, дно впадины скрывало узкую дорогу, почти тропку. Извиваясь и петляя, она, словно ручеек, впадала в мощенный камнем тракт – большак, ведущий к воротам Марь-города. Однако воевода не сразу отправился к городским стенам. Завернув коня в сторону, он спустился в заросший тальником и укрытый ветвями калины овраг. Там, журча на перекатах, текла неглубокая речка.

Всеволод спешился. Поправил сбившийся чепрак. Выбрал заводь поспокойнее и наскоро умылся, распугав гуляющих у берега мальков плотвы и пескарей. Растерев до красноты лицо, окольничий смог смыть черную гадость. Неприятный запах вроде бы пропал, но ощущение на коже чего-то чужеродного, поганого осталось. Помянув недобрым словом ворожея, Всеволод подвел к воде лошадь. Терпеливо ждал, пока шумно втягивающая воду сквозь удила Ярка не напьется. Когда кобыла, фыркнув, подняла голову от реки, ласково похлопал ее по шее, прошелся ладонью по мягким теплым ноздрям. Животное благодарно льнуло к человеческой руке, щекоча кожу влажной мордой, покрытой жестким реденьким пушком. Злость на безумного морокуна постепенно отступала, и Всеволод понял, что затевать свору будет глупо. Вставив ногу в стремя, он одним махом взлетел в седло и, тронув бока кобылы каблуками, вернулся на путь к тракту.

Марьгородский торг

День незаметно подбежал к полудню. Солнце, утром нежно ласкавшее землю, вдруг нещадно запалило. Грязь на улицах Марь-города спеклась в плотную терракотовую корку. Соломенные крыши слободских домов, просыхая после зимних снегов и первых ливней, запарили.

Воздух повис над городом тяжелым, душным маревом. Каждый вдох наполнял легкие горячей густой хмарью, пропитанной запахом конского навоза, гниющей соломы и прелой земли. Жаркие лучи плетьми выбивали из кожи едкий соленый пот. Словно голодные волки, набросились они на тени, жадно поедая их, разбрасывая съежившиеся объедки по углам.

Кивнув знакомым стражникам, стоящим в карауле, Всеволод неспешным шагом въехал в Заглименецкие ворота. Отерев рукавом взопревший лоб, он дернул за ремень, вдетый в шлевку, и насколько смог распахнул ворот куртки. Единственное, что воеводе хотелось сделать в этой бане, – забиться в какую-нибудь тень, присесть и выпить чарку медовухи. Пенную и холодную до ломоты в зубах. Всеволод вдруг вспомнил, что ничего не ел с самого утра. В животе эхом промелькнувшей мысли раздалось протяжное урчание.

«Нужно бы заехать домой да бросить что-нибудь на зуб, но не сейчас. Сначала дело, пусть и неприятное, а уж потом можно и о брюхе подумать». Стараясь не обращать внимания на голод, окольничий обогнул бревенчатую обросшую зарослями лопуха башню каланчи и выехал из узкого проулка на рыночную площадь.

Несмотря на изнуряющий зной, торг пенился от народа. Шумящие людские волны гуляли от одного края до другого, с гомоном протекая между лавок, застревая в накрытых навесами кутниках и маленьких крамарнях. Гул, сумятица и общая неразбериха создавали впечатление растревоженного улья, хоть день сегодня был и не базарный. Всеволод этому не удивился, он уже привык. Ладьи и струги торговцев, путешествующих по Ижене, купцы на сотни верст окрест, да и простой люд – все стекались в Марь-город в поисках выгоды. Возможность купить дешевле и продать дороже привлекала людей, словно патока пчел, и казна Ярополка ежегодно разбухала от «гостевых», «вес» и «мер», взимаемых с каждой сделки. Воевода с гордостью подумал, что князь добился-таки своего. Марь-город стал захлестком торговых путей Окоротья. Его узлом.

– Эй, чернявый, куда прешь?! Чай не на тракте, остепенься! – возопила дородная лоточница в ситцевом платке, на которую чуть не наехал воевода.

– Тише, женщина, не серчай. Я ведь не со зла, – примирительно сказал Всеволод.

– Не со зла он, окаянец. Чуть насмерть не зашиб.

Торговка, судя по всему, во Всеволоде княжьего воеводу не признала, а может, и не знала его вовсе. С каждым годом жителей в Марь-городе становилось все больше. Многие из новоселов не то что воеводу – князя в глаза не видели.

– Пирог с мочеными ягодами купишь? Свежий, только что из печи. Есть с журавиной и есть с брусникой, – настырно поинтересовалась женщина, кивком указав на долбленый березовый поднос в руках. Нехитрую утварь украшала внушительная гора выпечки. Слипшиеся пирожки и булки пестрели пятнами вытекшей начинки. По одному из расстегаев, резво перебирая лапками, ползла блестящая зеленая муха. Всеволод брезгливо осмотрел неаппетитное яство. На вид сварганенные из глины и опилок, пироги выглядели как продукт жизнедеятельности какого-то крупного животного. Да и свежесть их вызывала сомнения. Впрочем, в разумении лоточников «годность» снеди вообще была понятием си-ильно растяжимым. Голод воеводы был велик, но не настолько, чтобы зариться на это…

– Нет, хозяйка. Уж не обессудь.

– Ну, так отрешись отседова! Ишь, какой извыристый [13] нашелся. Сквалыга. По одеже вроде боярин, а по мошне холоп!

Одарив Всеволода полным презрения взглядом, лоточница, раскачивая необъятным бюстом, отвернулась в поисках новой жертвы для небезопасного угощения и острого языка.

Боясь наехать еще на кого-нибудь, Всеволод спешился и взял Ярку под уздцы. Толпа, запрудившая междурядья торжища, нещадно напирая со всех сторон, тут же прижала его к мыльной конской шее. Воевода постоял немного, выжидая, но, видя, что людской поток не иссякает, отбросил в сторону любезности. Работая вовсю локтями, он принялся пробираться через площадь. Окольничий уже сожалел о том, что решил сократить путь и не поехал окрест рынка.

С ворчанием проталкиваясь среди навесов, крытых полотном, и лавок, сработанных из досок, воевода глазел по сторонам. Торговля в рядах шла бойко, наполняя площадь характерными звуками. Скрипя петлями, отворялись лари купцов, выкладывающих на прилавки новые партии раскупленных товаров. Весело позвякивали монеты, меняющие своих хозяев. Громко бранились сборщики налогов с заезжим офеней [14]. А где-то рядом протяжно заревел медведь, ведомый на ремне косматым, под стать косолапому, мужиком.

Напуганная звериным рыком, взвизгнула девка-зеленщица, вызвав приступ гогота у артели бортников. Пасечники, торговавшие грязно-желтыми, оплывшими на жаре пластами воска и янтарным медом, отпустили в сторону девушки пару колких шуток. Ответная брань зеленщицы затерялась в громких воплях коробейника, зычным голосом расхваливающего свой товар. Сыпля шутками и прибаутками, подобные ему дрейфовали по торжищу, стремясь сбыть с рук мелкую снедь или дешевые безделушки.

Внезапно народ растекся в стороны. Уважительно притихнув, люди уступали дорогу группе иноземцев в сопровождении конерожденного. Пестрая одежда, цветные колпаки, обмотанные клетчатой тканью пояса, тяжелые золотые кольца-серьги и бронзовая кожа – в чужестранцах угадывались торговцы из Фракии или Тимариса. Кентавра заморские купцы наверняка наняли для охраны. Путешествие по степям Притопья всегда было опасным, и оттого многие путешественники спешили заполучить телохранителей из племен номадемьяр [15]. Заслуженная слава копытных воинов широко разошлась по Гальдрике и существенно влияла на цену их найма, позволить который могли себе лишь немногие. Темные глаза кентавра бесстрастно взирали на людскую толчею. Он, несомненно, уже бывал на марьгородском торге. Проходя мимо воеводы, конерожденный сдержанно кивнул. Никитич, приложив ладонь к груди, ответил тем же. Скорее всего, они уже встречались раньше на Ключ-Камышенском холме, но конкретно этого китовраса [16] Всеволод не помнил. Тихо переговариваясь на своем наречии, чужестранцы прошли мимо, держа путь в сторону меховых рядов. Их цветастые кафтаны и широкая пятнистая спина кентавра, перетянутая крест-накрест ремнями, поддерживающими пару сабель на боках, еще долго маячили в толпе ярким пятном.

Давка, суматоха, снующие под ногами дети, мычание скотины, горлопанство лоточников, вой какой-то бабы, которую обокрали тати, гнусавые голоса нищих, вымаливающих подаяние, – все слилось на торге в единую густую мешанину. Подобно горной реке, базар ревел и жил своей жизнью. Кружась в этой людской стремнине, Всеволод сам не заметил, как его, словно щепу, увлекаемую течением, вынесло в ряды торговцев дорогими тканями и ювелирными изделиями.

Здесь народу оказалось много меньше. Не каждый мог позволить себе закупаться в этой части рынка. Сюда захаживали лишь посадские бояре, дворовые да зажиточные горожане. Парча и атлас, расшитая мелкой гладью камка, благородный аксамит, ярко крашенная байка и легкий шелк, привезенный из-за Желтого моря, соседствовали с изделиями из рыбьего зуба [17], самоцветов, серебра и злата. Укрепленные дубовой доской ювелирные лавки щеголяли широкими смотровыми окнами с крепкими ставнями. Заключенные в свинцовую раму, в витражах крепились отшлифованные кругляшки стекол. Сквозь дымчатый отлив витрин можно было разглядеть рукотворные чудеса золотых дел мастеров. Собранные со всех частей света – от Караффы до Новграда, – драгоценности тускло поблескивали, ожидая богатеев-покупателей.

На бархатных подушечках лежали перстни, кольца, массивные колты со вставленными в оправу самоцветными камнями. Специальные подвески ломились от сережек-одинцов со вдетыми в стержни стеклянными, костяными, сердоликовыми и перламутровыми бусинами. Здесь же красовались расписанные яркими эмалями птицы на аламах и позвякивали колокольца пясов. На стойках покрепче висели королески с оберегами, пластинчатые глунцы и ожерелья из монет.

Купцы, все как один дородные, богато одетые, осанистые и донельзя важные, двигались по лавкам неспешно, с достоинством тетерева на току. Презрительно оглядев запыленную одежду Всеволода и простую сбрую Ярки, они тут же теряли к нему всякий интерес. Лишь здоровые, как быки, рынды, стоящие у лавок, сопровождали проходящего мимо воеводу зевками и скучающими взглядами. Всеволод, несмотря на власть, дарованную ему Ярополком, поспешил убраться отсюда поскорей.

Миновав последние лавчонки с дратвой и лыком, окольничий покинул рынок. Марьгородский торг, такой пестрый и разнообразный, объединяющий различные культуры и в то же время самобытный, остался за спиной. Воевода этому только обрадовался. Сбив с оттоптанных в толпе сапог пыль, Всеволод зашел во двор самого дорогого кабака окрест. Вымощенная дубовыми плахами дорожка, обсаженная кустами цветущего дрока, вела к крытой коновязи. В двух шагах от нее возвышалось красивое крыльцо с резными колоннами и двускатным козырьком, украшенным зубчатыми причелинами и полотенцем с хитрою розеткой. Под стать крыльцу был и остальной терем – высокий и внушительный. На медной охлупени башенки-смотрильни примостился кованый выкрашенный желто-красными эмалями петух. Вытянувший шею в крике певень взгромоздился на конек крыши неслучайно, поскольку называлась корчма не иначе как «Златый Петушок».

Всеволод, неторопливо обойдя кучи конских яблок, разбросанных по двору, привязал кобылу к кольцу, вбитому в поперечное бревно коновязи. Проверил, хорошо ли держится захлесток на поводьях. Бросил медный грошик старику, что караулил лошадей.

– Держи, дед, глаз с нее не спускай, стереги пуще собственного ока!

Дворовый стянул шапку и обнажил голые десны в подобии улыбки. Поклонился.

– Благодарштвую штократно, милоштивец, – прошепелявил старик. – Токмо ты б, шоколик, пооштерегшя, шегодня к нам не шаходил. Шай опрокинуть шарку и в другом меште мошно, а тут ненароком жашибут. Митька Калыга ш другами ушо второй день в «Петухе» бражнишають да бешчинштвують, вшех завшегдатаев ражогнали. Хожяин и тот в подклети шхоронилшя.

– Знаю, по душу приспешников я и пришел.

– Эвоно как! – озадаченно захлопал глазами дед. – Неушто теперь шамого Штепного Волка – воеводу нашего – на рашборы ш Митькой пошылають? Нешта дошдалися! Неушто Калыга и княжю коштью в горле вштал? Пришла на шупоштата управа, али людям и далее его терпеть?

– Болтаешь много, старый. И как только до седин дожил, с таким-то помелом? Смотри, будешь боярских сынов поносить, так попервой на тебя управу сыщут.

– Такить, тут вашно, што и кому шкажать. – Сторож снова хитро ощерился. – Ты, Вшеволод Никитич, ни ражу жажря проштого люда не обидел. Так, глядишь, и на мне не оторвешься. А пожаловатьшя нужному человеку – так то ведь и не грех… Шай што-то и ижменитьшя к лучшему. Али я неправ?

Всеволод не ответил. Дернув за кольцо, воевода отворил окованную медью дверь и переступил порог кабака.

В корчме

Внутри корчмы царил тусклый полумрак, который вошедшему со свету Всеволоду показался еще гуще. Он словно попал в глубокий темный грот, душный и вонючий. С порога в нос бил кислый запах пролитой браги, прогорклого свиного сала, нестираных портянок и испорченной еды. В зале на почерневшем от времени настиле пола громоздилась разбросанная мебель. Повсюду валялись черепки посуды, свечные огарки и объедки. Под потолком, тихо жужжа в спертом, забродившем воздухе, звенели мухи.

На первый взгляд внутри корчмы было пусто, но, присмотревшись и немного обвыкнув к полутьме, Всеволод разглядел двух гостей. Правда, выглядели «посетители» словно трупы. Один, тот, что помоложе, укрылся в дальнем углу горницы, отгородившись от остального зала лавками и опрокинутым столом со сломанной крестовиной. Сидел он прямо на загаженном полу, широко расставив ноги. Правая ступня его была босая, а с левой, задранной на перевернутый табурет, свисал полуспущенный червяк сапога. Уронив голову на грудь, украшенную пятном подсохшей рвоты, он, похрапывая, сжимал в руках горлышко глиняной бутыли. Сосуд в ивовой оплетке лежал у него между ног и, видимо, был разбит, поскольку в паху у парня расплывалось влажное пятно.

Другой, чуток постарше, с лицом безмятежным и невинным, возлежал на соседнем столе, вытянувшись в струнку. Одетый в темно-синий стеганый поддоспешник, подпоясанный атласным кушаком, он выглядел вполне благообразно, словно почивший на одре монарх. Вот только благородный образ портило отсутствие портков вместе с исподним. Мужские причиндалы «короля» на сквозняке забавно сморщились и выглядели жалко.

Всеволод узнал обоих. Семка Рытва, которого опричники меж собой звали Синица, и Некрас Чура – закадычные друзья Митьки Калыги по прозвищу Тютюря. Оба сорвиголовы, пьяницы и дебоширы. Оба сыны знатных и влиятельных, владетельных бояр.

Перешагнув через сломанный стул и чуть не поскользнувшись на каком-то разносоле, воевода пробрался к спящему Чуре. Не особо церемонясь, хлопнул раскрытой ладонью несколько раз опричника по щекам. Веки спящего затрепетали, губы, склеенные чем-то вроде засохшего горохового супа, с видимым усилием разомкнулись, и все это лишь для того, чтобы исторгнуть из глубины глотки парня тяжелый стон.

– Ну-ка, просыпайся, брагохлеб. – Ухватив Некраса за чуб, Всеволод приподнял голову. Стон стал громче и жалостливее, но глаз опричник по-прежнему не открывал. Всеволод иронично хмыкнул. – Вижу, Некраска, славно вы тут погуляли. Ничего целого в доме не осталось, кроме разве что дверей. И все же меня волнует вовсе не это. Где твой удалой атаман, приступом штурмующий каждый кабак на этом берегу Ижены? Где Тютюря?

Чуре с неимоверным усилием удалось продрать один глаз. Покрытое красными прожилками, слезящееся око осоловело уставилось на воеводу. Некрас шумно икнул, обдав Всеволода вонью из смеси чеснока, алкоголя и черт знает чего еще.

Всеволод брезгливо скривился. Отпрянул.

– Тюрю [18]… съели! – изрек опричник и тяжело грохнулся о столешницу затылком.

Воевода понял, что от павших гуляк толку не добьется. Поднявшись, он отер руку о штанину и прислушался.

Откуда-то из подпола раздалось еле слышное гудение голосов. Походило на спор двух человек. Низкий мужской бас перемежался приглушенным женским альтом, который, судя по всему, пытался что-то ему пылко возразить. Яростный бубнеж продолжался еще несколько секунд, чтобы в конце концов умолкнуть. Спор закончился победой басовитого.

Ритмично заскрипело дерево.

«Кто-то поднимается по лестнице», – догадался Всеволод. В углу светлицы, сбросив с себя перевернутую оловянную супницу, распахнулся люк. Над краем потайного хода в подклеть показалась всклокоченная и помятая физиономия Ипполита – хозяина корчмы.

– Ну, хто тама? Что за буслай? – послышался нетерпеливый женский голос у него из-под ног.

– Тише ты, Глафирка! Это Всеволод Никитич, воевода наш. Я ж тебе сказал, что голос евойный признал. А ты: «бесяка опричный», «бесяка опричный». Дура-баба!

Воевода с интересом смотрел, как Ипполит – сухонький невзрачный мужичок с остренькой бородкой и не менее острым кадыком, – покряхтывая, вылезает из своего схрона и помогает выбраться жене. Глафиркой оказалась женщина с телесами объемными и рыхлыми, как подошедшая квашня. Сам корчмарь на цыпочках засеменил к воеводе. Боязливо покосившись на храпящих боярских отпрысков, он стянул парчовую мурмолку, явив на свет божий венчик седеющих волос, обрамляющих голую, как колено, макушку. Чинно поклонился.

– Приветствую тебя, Всеволод Никитич, в лучшей корчме Марь-города. Точнее, – Ипполит горестно вздохнул и развел руками, – в том, что от нее осталось…

– Вижу, гульба барчат прошла на славу.

– Какая там гульба, колотня и разбой один! Изневога!

Женщина за его спиной всхлипнула. Отвисшие щеки ее мелко затряслись, готовые принять на благодатную почву реки слез, но она сдержалась. В отличие от Ипполита.

Бухнувшись на колени, корчмарь запричитал, голося не шибко громко, из опаски разбудить спящих:

– Всеволод Никитич, защити! Вишь, какое разорение приспешники мне учинили. Уж ни единого стола, ни миски целой не осталось. Всю снедь пожрали, ако саранчи орды, вина запасы подчистую вылакали. Девок распутных зазвали и блуду придаваютися. Пежатся прямо на столах. Вопежь тетешек [19] на всю округу слышно. Срамота! А чуть заикнешься об оплате – так наградят оплеухой али тумаком. Ни медного гроша не дали, ни полушки, сучьи дети! Разупали гнездышко мое, изничтожили…

– Ипполит. Да ты, никак, ополоумел. Вставай. Где ж это видано, чтобы вольный человек в ногах валялся.

– Нет, не встану. Пошто мне воля без маво «Златого Петушка»?

– Хватит плакаться, тебе говорят. А насчет гулящих девок… Так они тут у тебя всегда водились, так что не бреши. Ты мне лучше ответь, где Митька Калыга?

– Тютюря-то? Так наверху куражился. Шкаф заморский, лаком крытый, в щепки изрубил, стервец! Занавеси с камки, серебром шитые, пожег. Ущербу-то нанес, ущербу… – снова горько запричитал Ипполит.

– Я же тебе сказал: не скули. Не все так плохо…

– Тебе, Всеволод Никитич, хорошо говорить. Сухой по мокрому не тужит. Поелику не твое хозяйство на глазах изводят, не твою супружницу грозятся… э… таво…

– Отпежить?! – не поверил Всеволод, с сомнением поглядывая на неприглядную дородную бабищу, всхлипывающую за спиной корчмаря. Похоже, опричники намедни действительно страшно напились.

– Во-во, – поддакнул Ипполит. – Не сегодня-завтра корчму по ветру пустят, и что тогда? С сумой по миру пойдем!

– Повторяю: не канючь. Погляжу, что для вас можно сделать. Сами ж пока схоронитесь да сидите словно мыши. И что бы ни случилось, носа наверх не казать. Ясно?

Подождав, пока чета корчмарей скроется в своем убежище, Всеволод принялся подниматься по узкой лестнице.

На втором этаже корчмы оказалось тихо и на удивление свежо. Коридор с двумя рядами комнат, предназначенных для постояльцев, заканчивался выходящим на внутренний двор двустворчатым окном. Толкнув первую попавшуюся дверь, воевода заглянул внутрь. Небольшая пустующая каморка больше походила на чулан и явно предназначалась не для состоятельных гостей. Из убранства – лишь стол с табуретом да сундук, окованный железными полосами.

Всеволод не стал здесь задерживаться. Пройдя еще несколько шагов, он заглянул в следующую комнату.

В этот раз опочивальня оказалась больше, светлее, богаче. Оконную раму с настоящим стеклом украшали парчовые занавески, окантованные витым шнуром с кистями. Пол застилала побитая молью шкура крупного медведя, а в углу высился заляпанный потеками воска напольный канделябр. На круглом столе посреди комнаты стояло серебряное блюдо, на котором хаотично разметались похожие на гадальные руны ореховые скорлупки, половинки раковин запеченных на углях моллюсков и несколько огрызков яблок. Рядом с блюдом скобяной семейкой примостился медный кумган [20], отделанный чеканкой, и три кубка с остатками вина. Стремясь подчеркнуть напускную роскошь, предприимчивый Ипполит повесил над периной гобелен. Старая, вытертая до блеска шпалера изображала сцену травли вепря. Правда, не вполне удачно. И если в темном разлохмаченном пятне еще угадывались очертания кабана, то преследователей зверя рука ткача не пощадила вовсе. Оставалось лишь догадываться, что изображают вытянутые серые силуэты. Свору собак? Кавалькаду охотников?

Всеволод терялся в догадках.

Под спасающим свою шкуру секачом на поистине царском ложе возлежал не кто иной, как Митька Калыга. Две посапывающие румяные девки прильнули к его широкой груди, покрытой светлыми курчавыми волосами. Вокруг кровати, прямо на полу, валялись смятые комки одежды.

Предводитель опричников был молод. На четыре года старше княжьего сына, он в свои двадцать уже успел показать, на что способен. Ни одна крупная свора, ни одна охота, барский пир иль братчина не обходились без его участия и диких выходок, заканчивавшихся либо потасовкой, либо поджогом, либо безудержным, лихим погромом. Впрочем, в ратном деле Митька себя тоже знатно проявил. Во всем княжестве Ярополка не сыскалось бы рубаки отчаянней и искусней, чем Калыга. Из-за характера опричника многие в Марь-городе точили на Тютюрю зуб, но благодаря его умению махать мечами предпочитали терпеть обиды молча. Со своими марморисскими кривыми клинками опричник не расставался никогда. Вот и сейчас пара сабель темного булата в лакированных ножнах стояла у изголовья кровати. Навершия обтянутых ремнями рукоятей в виде свившихся в спираль драконов поблескивали в сумраке самоцветными камнями.

Всеволод, пройдя в центр комнаты, остановился у столика и наполнил кубок. Кумган тихо звякнул о поднос, и этот приглушенный, едва слышный звук разбудил одну из девушек. Сладко потянувшись, она лениво приоткрыла припухшие веки. Однако, заметив в комнате постороннего, тут же встрепенулась и посмотрела на Всеволода с испугом. Пихнув в бок подружку, тетешка села на постели, стыдливо прикрываясь одеялом. Воевода, пригубив из кубка, молча указал на дверь. Вино в кувшине оказалось чересчур сладким, и Всеволод, поморщившись, поставил посудину на место. Тактично отведя глаза, он терпеливо ждал, пока блудницы, собрав в охапки одежду, не скроются за дверью. Когда шлепанье босых ног и тихое хихиканье в коридоре стихло, Всеволод подавил в себе страстное желание разбудить Калыгу, громко стукнув медным кувшином о поднос. Вместо этого он подошел к окну и распахнул занавеси.

Яркий полуденный свет ворвался в комнату, слепя и разгоняя тени. Человек на кровати вскинул руку, прикрывая глаза. Сонно заморгал. Скривился. Резко сел, но тут же застонал, обхватив ладонями бритые виски.

– А-а, сучий потрох! Кто посмел?!

– Князь Ярополк шлет тебе приветствие, Митрий. И наказывает пойти с дружиной в поход, дабы выяснить, кто на границе его владений людей и скот изводит.

– Волк, ты, што ль? – Митька оторвал ладони от лица, мутным взглядом зеленых глаз уставился на воеводу. Пошевелив закрученными напомаженными усами, Тютюря сплюнул на пол; пошатываясь, встал. Нетвердо держась на ногах, Калыга подошел к столу и жадно приник к узкому носику кумгана. Придерживая крышку пальцем, он запрокинул голову и в несколько глотков опростал посудину. Отер усы. Отбросил пустой кувшин в сторону. Рыгнул. Снова хмуро, исподлобья посмотрел на молчащего Всеволода. – Ах. Голова трещит, – пожаловался атаман опричников. – Так что ты там гуторишь, воевода?

– Завтра в путь отправляемся с дружиной. На зареченские топи. Посему приведи своих людей в порядок, да и себя тоже, – повторил Всеволод холодно, стараясь, чтобы на лице ничего более не отразилось. Тютюря был не тем человеком, пред которым он мог позволить себе потерять самообладание.

– Надо же! Значит, в поход меня зовет наш князь. – Опричник, покачиваясь, выпрямился и упер руки в бока, видимо, забыв, что из одежды на нем нет и нитки. – И кого гонцом прислал?! Вымеска крепачьего. Без году холопа. Кем там, по сплетням, была твоя мать? Ключницей? Портомойкой? Не знаю даже, которому из слухов больше верить. Нет, не уважу Ярополка. Никуда не поеду. Уж ежели я ему так надобен, пущай пришлет кого-то более достойного. Нести княжье слово должен истинный боярин, а не пес без роду-племени. Али еще лучше: пусть Ярополк самолично сюда на поклон заявится да попросит так, как следует просить наследника рода Калыган.

Всеволод побледнел и стиснул кулаки до побелевших костяшек, но все-таки сдержался. Коротко выдохнул сквозь зубы, прежде чем тихо ответить:

– Ты пьян, боярин. Потому только я сделаю вид, что слов твоих не слышал. А волю князя придется исполнить, сам знаешь. Выступаем завтра утром. Засветло.

Тютюря еще мгновение хранил на лице надменное выражение, но, видя, что подначка не удалась, расплылся в улыбке, показав красивые ровные зубы.

– Балясничаю я, шуткую, значит, разве не ясно? Неужто поозоровать уже нельзя, а, воевода? Ты-то вечно вон смурной, аки кобель без суки, потому-то шуток и не понимаешь. Ха-ха. Все, полно, балую я, ничего боле.

– Рад твоей забаве, – процедил Всеволод, скрестив руки на груди, чтобы не дай бог не дать им волю. – Надеюсь, не забудешь со столь же развеселой миной расплатиться с Ипполитом за учиненный погром и столованье.

– С кем?

– С хозяином корчмы.

– Что… это тоже приказ князя?

– Нет, простая порядочность, которая, как я слышал, не перевелась еще среди дворян. Даже наследников рода Калыган, выбившихся, опять же, судя по слухам, в бояре только тем, что грабили купцов на трактах и обирали крестьянские подворья, да к тому же такие, на которых и мужиков-то не было, только бабы да дети малолетние. И, по людской молве, не гнушались твои предки ни худой овцой, ни паршивой курицей, ни крынкой с застоялой простоквашей. Вот только стоит ли верить подобным сплетням, как считаешь?

Натягивающий штаны Митька замер. Стиснул зубы так, что заходили желваки. Взгляд его, слегка затуманенный хмелем, наполнился палящей яростью. Ладонь опричника потянулась к рукояти сабли.

– А вот этого делать я не советую, – протянул Всеволод как можно безразличней. – Напасть на городского воеводу, да еще безоружного… Пожалуй, этого тебе не простит даже Ярополк.

Видя, что Калыга передумал делать глупости, Всеволод удовлетворенно кивнул.

– Не забудь уплатить Ипполиту виру [21] за погром, – напомнил он опричнику и, не говоря более ни слова, прикрыл за собой дверь.

Смиляна

Домой воевода добрался далеко за полдень. Душившая город парная мга никуда не делась, но здесь, в тени холма и раскинувшегося на нем детинца, она ощущалась не так сильно. Совсем ненамного. Недостаточно, чтобы чувствовать себя комфортно, а не лещом на раскаленной сковороде.

Спешившись, Всеволод первым делом подвел Ярку к стоящему под навесом позеленевшему от сырости корыту. Он терпеливо носил в него воду из колодца, пока Ярка утоляла жажду. Лишь напоив кобылу, воевода напился сам. Затем он стянул пропотевшую стеганку вместе с рубахой и ополоснулся. Холодная вода ожгла кожу, словно веник из крапивы. Фыркая и тряся мокрыми волосами, с которых веером разлетались блестящие бисеринки капель, Всеволод не заметил, как на крыльцо вышла Смиляна.

– Ну и где же тебя носит? Дело-то уж скоро к закату, а ты, небось, и не обедал. Осунулся вон весь, скоро одна кожа да кости останутся. И кому тогда надобен будет такой рубака? Вроде бы большой детина, а ума – кот наплакал!

– Полно тебе, Смиляна, не ворчи, – добродушно отозвался Всеволод, распрягая лошадь и закидывая седло на коновязь. – С самого утра по воле Ярополка важным поручением был занят. Не пристало городскому воеводе пузо набивать, пока дела княжьи не решены.

Низенькая пухленькая старушка, стоящая под двускатным козырьком крыльца, возмущенно фыркнула. Будучи кормилицей Всеволода, Смиляна напрочь игнорировала его чин, обращаясь с окольничим как с безусым отроком, чем часто вгоняла его в ступор, заставляя устыдиться опрометчивых поступков. Вот и сейчас, уперев руки в бока, она сердито покачала головой, словно дивясь неразумности великовозрастного чада.

– У тваво Ярополка что ни дело, так не на жисть, а на смерть. Можно подумать, от тарелки каши у него казны недостанет али прыщ в причинном месте выскочит. Так что хватит глупости языком молоть, быстро за стол!

Всеволод рассмеялся и натянул рубаху. Отерев рукой лицо, он зашел в еще светлый, не успевший потемнеть от времени сруб. Дом, построенный им для так и не состоявшейся семьи. Дом, который теперь стал слишком большим для них двоих.

На столе в светлице его ждали теплые щи, румяные пироги с грибами и кувшин ячменного кваса. Воевода набросился на еду, как оголодавший волк. Смиляна, сев напротив и подперев лицо сморщенной ладошкой, с довольной улыбкой наблюдала, как снедь исчезает со стола.

– Жениться тебе надо, Сева, – внезапно сказала она наставительно, тоном, не терпящим возражений. – Девку найти хорошую, такую, чтоб любила, чтоб хозяйственной была. В Марь-городе, слава богам, такие еще не перевелись. Неужто не найдешь голубу, чай сам-то не урод…

Всеволод в замешательстве поднял взгляд от чашки и опустил руку, которой потянулся к пирогу.

– Ничего не говори, – по-старушечьи тонким дребезжащим голосом продолжила Смиляна. – Знаю я, как Настеньку ты любил. Богам ведомо, никто ее место в твоем сердце не займет, вот только жизнь-то не окончилась, а годки идуть. Хочется мне на старости лет с ребятней малой повозиться, смех детский на полатях услыхать. Нет, не перебивай! Умру я, кто о тебе заботиться станет? Ведь запаршивеешь, как бирюк, от одиночества тоской изойдешь…

Голос старушки надломился. Всеволод молчал. Где-то под полом, выискивая крошки, скреблись мыши. Смиляна смахнула набежавшую слезу ладошкой и снова заговорила, переходя на сухой, деловой тон:

– Балакала я тут с Прасковьей, ну, ты знаешь, той, у которой муж соболей во Фракию на торги свозит. Старшенькая ее, Вестава, давно уже на выданье. Собой не то чтобы красна, зато кухарит справно, а рукодельница какая, другой такой и не сыскать…

– Раз уж она такая умница, пошто до сих пор в девках ходит? Али есть в ней какой изъян скрытый? Уж не ряба ли али косоглаза? – попытался отшутиться Всеволод, но в ответ лишь заработал укоризненный, полный негодования взгляд.

– А хоть бы и косила малость, что с того? Я уж скоро и кикиморе болотной рада буду, только в дом ее приведи.

– Хватит, Смиляна, ну какой из меня жених? Сегодня здесь, завтра там, как заяц в поле. Да и сама знаешь, чем воинские походы и разъезды по лихим местам окончиться могут. Какая согласится за такого пойти? Только судьбу девке изломаю. На что ей вдовья доля? – беззлобно сказал Всеволод и, отодвинув пустую миску, встал из-за стола.

– Дурак ты, Севка. А о бабьей доле тебе кручиниться не пристало. Не понимаешь ты нас, как и любой другой мужик. Жене по хорошему мужу душой тужить на роду писано, и нет твоей в том заботы.

– Боюсь, как раз хорошего мужа из меня не выйдет.

– Это уж не тебе решать. Умная баба сама такого слепит, хошь бы и с козла. Лишь бы задатки в ем нужные водились.

– Интересно узнать, какие? – теряя терпение, спросил Всеволод с невеселой усмешкой. – Крепкие рога? Копытца? Борода в полпяди? У меня, как у скотинки, все ль на месте, не ответишь?

– Охотно, – тоже повысила голос Смиляна, возмущенная язвительностью воспитанника. – У тебя всего хватает, разве что ума недостает, чтобы понять: настоящей бабе от мужика что надо – лишь бы ласков был да крепкое плечо в трудную минуту подставил, о которое опереться можно. Чтобы любил и берег…

– Но я-то ведь как раз не уберег! – резко, с горечью воскликнул Всеволод. – Видно, Сварог крест на мне поставил! – Мужчина стоял, понурившись, сжимая и разжимая кулаки, не зная, куда деть руки. В итоге, отерев ладони о штаны, окольничий смущенно произнес: – Пора мне. В казармы зайти нужно. Завтра в поход идем на зареченские топи.

Смиляна, поджав губы, отвернулась. Не глядела на него. Лишь когда за воеводой, скрипнув, закрылась дверь, старушка тихо прошептала:

– Сам ты, Сева, на себе крест поставил. Остолбень.

Морокунья

Остаток дня Всеволод провел в казармах и на стрельбище. Дел оказалось невпроворот. Нужно было предупредить подчиненных о грядущем переходе. Оставить распоряжения, которые надлежало выполнить в его отсутствие. Устроить смотр снаряжения и отдать указания огнищному[22] о выдаче в дорогу провианта. Занятый приготовлениями к походу, Всеволод не заметил, как истаял день.

Несмотря на всеобщую надежду, дождь так и не пошел, и пылающий заревом заката вечер сделал то, что в свое время удалось лишь нашествию Орды. Он опустошил улицы Марь-города подчистую. Люди в ожидании прохлады выходили из домов и окунались в тягучий обжигающий кисель – ужасно спертый, разогретый воздух, в котором не летали даже слепни. Не выдержав подобной пытки, горожане спешили снова спрятаться под крышу. В зависимости от сословия марьгородцы искали спасения в темных избах, завалинках и богатых палатах – везде, где было пусть хоть на каплю, но прохладней. И все-таки, несмотря на царившее в городе пекло, вечер был мучительно красив.

Отблески прощальных лучей солнца разлились по небу охрово-багряными лиманами. Отразившись ярким перламутром от взбитых куполов облачных чертогов, они утопили темную их сторону в ультрамариновых тенях, сделав облака похожими на загадочные острова, дрейфующие в безбрежности небесного залива. Казалось, весь мир замер, опустел и вплавился в гигантский кусок янтаря, чтобы застыть в молчаливой пучине вечности. Безлюдный и немой.

Взмокший, как речная выдра, Всеволод устало держал путь домой. Казармы располагались далеко, на краю посада, однако воевода, пожалев Ярку, отправился туда пешком. И вот теперь, бредя по пыльным душным улицам, он расплачивался за выказанное сердобольство. Ноги в сапогах гудели, меж лопаток образовался настоящий водопад, а пить хотелось так, словно окольничий был брошенным соплеменниками дервишем в пустыне.

Вскоре Всеволод вышел на знакомое пересечение улиц. Ему уже доводилось бывать на этом пятаке, на который со всех сторон наползали кривобокие дома. Мастерские канатчиков и бондарей соседствовали здесь с рыбацкими хибарами. И если цеховики предпочитали строить свои жилища подальше от реки, то ветхие избы кочетников [23] ютились прямо на косе, намытой течением Ижены. Точь-в-точь как грибы-головешки, растущие из песка.

Прямо посреди перекрестка возвышался вестовой камень.

Пирамидальный валун, слишком большой, чтобы его можно было сдвинуть с места, торчал как огромное яйцо. Не в силах совладать с куском гранита, местные камнетесы приспособили его под городские нужды. И теперь на гладко обточенной грани валуна виднелись пометки, указывающие на основные достопримечательности Марь-города. Здесь даже была надпись, посвященная городской тюрьме.

Аккурат под камнем, скрестив пегие лапы, лежал дворовый пес. Почуяв Всеволода, он принялся вяло тявкать, но без толку, а потому замолчал и снова уронил голову на лапы. Судя по всему, барбос справедливо решил, что в такую жару ожидать от него чего-то большего – просто преступление. Всеволод не стал с ним спорить. Опершись спиной о горячий камень и согнув в колене ногу, воевода стянул с нее сапог. Потряс его, вытряхивая попавший камешек, и, перемотав портянку, принялся натягивать обувку. Блохастый сосед, тяжело дыша и вывалив язык, смотрел на это действо скучающим, ленивым взглядом.

Надев сапог и для верности притопнув, Всеволод облизал пересохшие губы и сглотнул. Комок густой слюны проследовал по горлу, ворочаясь, словно беспокойный еж. Муки жажды становились нестерпимы.

– Думаю, спрашивать, есть ли у тебя чего попить, не стоит? – ради шутки обратился воевода к псу и ошарашенно замер, получив в ответ:

– Отчего ж не стоит, вода не добродетель, пока что всем хватает.

Потрясенный Всеволод не сразу понял, что голос доносится с другой стороны камня. Осторожно заглянув за его ребристую изъеденную рыжим лишайником поверхность, он увидел девушку.

Высокая, почти с него ростом, она была одета в простое подпоясанное черным кушаком льняное платье и узкий повойник с челом, вышитым золотой гладью. На грудь незнакомки спускались две толстые черные как смоль косы с вплетенными колтушами [24]. Украшения изображали сов, расправивших в полете крылья. Горя яхонтовыми камешками глаз, неясыти скрючивали острые словно бритвы когти. Ночные хищницы явно на кого-то охотились.

Всеволод получше пригляделся к незнакомке и понял, что поторопился, мысленно назвав ее девушкой. Нет, старухой она точно не была, но и молодкой тоже. Гладкое слегка бледное лицо словно позабыло, что такое возраст. Чернявой с равным успехом подошли бы и цветущие двадцать, и зрелые сорок лет. Тонкие брови над изящным, слегка вздернутым носом, узкий подбородок с ямочкой и резко очерченная волевая линия губ делали бы ее красивой, если б не глаза…

Неожиданно Всеволод понял еще одну вещь: не так уж и сильно он хочет пить. Не настолько, чтобы долго выдержать подобный взгляд.

Очи незнакомки в обрамлении густых ресниц искрились, как два дымчатых опала. Их истинный цвет невозможно было угадать. Они то отливали золотом, то холодили серебром, то становились мутными, с темной поволокой, будто подернутая маслянистой пленкой грязная вода. Женщина, без сомненья, не принадлежала к простым смертным. При встрече с подобными ей обычные марьгородцы привыкли проявлять почтение и низко кланяться. В разговоре, дабы не будить лихо, стоило именовать чернявую не иначе как мудрой или ведой. Однако меж собою, за глаза, горожане обычно пользовались другим, более понятным словом.

Ведьма.

– Ну что ж ты, воевода, замер? Али пить уже расхотел?

Всеволод только тут заметил, что волховуша протягивает ему берестяную просмоленную флягу, висящую на сплетенном из конских волос шнурке. Машинально приняв баклажку, Всеволод приник к узкому горлышку. Вода была изумительно студеной и сладковатой на вкус, отдавая мелиссой и чуть-чуть медом.

– Благодарствую, государыня. – Окольничий, отерев губы, вернул сосуд хозяйке, не особо представляя, что еще сказать.

– Не стоит. Честно говоря, заждалась я тебя, воевода. Думала, уж не случилось ли чего. Ссориться с Тютюрей не каждому с руки, подчас это влечет за собой печальные последствия. Рада, что все обошлось.

Речь черноволосой незнакомки была тягучей и неторопливой. Голос пронизан легкой хрипотцой, но тем не менее звучал весьма приятно. Даже мелодично.

Всеволоду и раньше приходилось слышать подобный говорок, наполненный чужими, потусторонними тонами. И не сказать чтобы окольничему он был по нраву. Такой оттенок голос чароплетов приобретал за долгие годы чтения заклятий и общения с теми, при одном упоминании о ком у простого человека волосы на голове вставали дыбом.

– Ты ждала меня? Даже про Тютюрю знаешь? – удивился воевода, чувствуя, как по спине прополз раздражающе неприятный холодок. – И откель, позволь спросить? Углядела в волшебном зеркале аль в тарелочке с колдовским яблочком? Как ты меня вообще нашла?

Кудесница лукаво улыбнулась.

– Отвечу по порядку, если не возражаешь. Про барчат, которых ты с «Петуха» выгнал, прознать было несложно. Сейчас весь город шумит о том, как Всеволод Никитич – марьгородский витязь по прозванью Степной Волк – Митьку Калыгу застращал так, что он Ипполиту полную шапку серебра отсыпал. Так ли это было?

– Не совсем. Скорее, я воззвал к остаткам его совести. Так что разорился он по доброй воле, – ответил Всеволод, стараясь не придавать значения отчетливо звучащей в голосе морокуньи насмешке.

– Ну а что касается нашей неслучайной встречи, сыскала тебя не я, а мой Ксыр. Он хорошо умеет чуять нужных мне людей, особенно тех, кого отметил Акамир.

Из-за спины колдуньи показался рослый русоволосый парень. Застигнутый врасплох Всеволод от неожиданности сделал шаг назад. Бесшумно выросший как из-под земли молодец был не просто крупным – он был огромным. Невероятно, как такой громила смог укрыться от взгляда воеводы, подкравшись столь незаметно? Необычным было и то, с какой грацией двигался здоровяк. Мускулы, скрытые под беленой косовороткой, плавно перекатывались в такт его шагам, делая спутника ведьмы похожим на изготовившегося к прыжку дикого кота.

Лицо парня под соломенного цвета шевелюрой было абсолютно, до странности бесстрастно. Высокий лоб, ровные палевые брови, голубые глаза, аккуратный нос с горбинкой и гладкий фарфоровый подбородок напоминали красивую, но неживую маску. Еще одной отличительной чертой Ксыра было широкое, похожее на ошейник, ожерелье. Плотно прилегая к коже, оно представляло собой тугой поджерлок из медных цепочек, скрепляющих три неровно ограненных куска обсидиана. Черные как ночь отщепы имели нечеткую форму вытянутых овалов. Блики заката умирающего солнца горели в них, словно глаза дикого зверя. На взгляд Всеволода, смотрелась безделушка чересчур ажурно, совсем по-женски.

Из-под ног воеводы вдруг раздалось протяжное злобное рычание. Пес, ощерив пасть и вздыбив на загривке шерсть, припал к земле и поворачивал морду то к колдунье, то к красавцу-парню. Болезненное безразличие вдруг спало с лица Ксыра. Присев на корточки и невинно, совсем по-детски улыбнувшись, он бесстрашно протянул руку прямо к исходящей пеной пасти пса. Всеволод хотел было его остановить, предостеречь, но не успел. Пес вдруг замолчал, съежился и, поджав хвост, с диким скулежом бросился наутек. Удивленный поведением дворняги, Всеволод не нашел ничего лучше, чем спросить:

– Ксыр? Чудное имя, вроде бы мармарское?

Морокунья непонимающе посмотрела на Всеволода, но потом загадочно улыбнулась.

– Нет, не мармарское. Но ты прав, он… нездешний и не говорит на воле [25], хоть и понимает нашу речь. Немного.

– Ясно. – Всеволод в качестве приветствия коротко кивнул парню, но в ответ получил все тот же отсутствующий взгляд. – Так почто я тебе понадобился, государыня?

– Мне? – Колдунья иронично изогнула бровь. – Это ведь не я поднималась на Лысый холм и досаждала Акамиру, пугая старика княжьим гневом. Не я колотила в дверь алькова и ругалась почем зря. Так что это не тебе, а мне надобно спросить, чем Хоровод может помочь Ярополку?

Всеволод слегка смутился, вспомнив обстоятельства посещения Лысого холма, и обиженно заметил:

– Ежели бы ваш морокун ответил мне сразу по-человечески, вместо того чтобы мазаться всякой дрянью, мне бы не пришлось…

– Акамир не смог бы тебе ответить, даже начни ты его заживо свежевать.

– Он что, немой?

– Можно сказать и так, – уклончиво ответила кудесница. Затем, немного помедлив, продолжила: – Каждый из нас что-то жертвует богам. Иногда это незначительная малость, потери которой ты даже не замечаешь. Иногда что-то ценное, без чего жизнь твоя становится неполной, пустотелой, а иногда… – Ведьма погрустнела и отвела взгляд. – Иногда боги забирают у тебя все без остатка. Тут уж как кости лягут. Единственное, чего они не делают, – так это не уходят без оплаты.

– Я так понимаю, Акамиру не повезло?

– Напротив, он легко отделался. Но полно об этом, лучше расскажи, зачем вам понадобился волхв в Заречье?

– Тут такое дело… мутное, как вода в крепостном рву. Да еще и связанное с карасями.

Отвечая на недоуменный взгляд кудесницы, Всеволод не спеша, обстоятельно рассказал ей о Кузьме по прозвищу Карась и его просьбе. О наставлениях князя. О Скверне. Обо всем, что смог вспомнить и счел важным.

Колдунья слушала не перебивая. Задумчиво теребя кончик косы, она внимала каждому слову воеводы. С течением рассказа Всеволод заметил, как на лицо женщины наползает тень.

Стоящий за ее спиной Ксыр, напротив, оставался безучастным. Расслабившись и опустив плечи, он разглядывал сохнущие на жердях рыбачьи сети отрешенным, равнодушным взглядом. Светло-голубые глаза парня, скрытые за полуопущенными веками, казались совершенно безжизненными.

– Ярополк правильно сделал, что послал тебя на холм, – сказала ворожея, выслушав рассказ.

– Думаешь, эта Скверна – колдовство? Наведенный кем-то черный аводь [26]?

– Может быть, не знаю. Но в одном ты прав. Разбираться следует на месте, так что жди нас завтра. Так и быть, я и Ксыр примкнем к твоему отряду.

– Добро, – кивнул воевода. Несмотря на неприязнь к колдунам, он был рад, что один из них станет прикрывать дружине спину. Да и ворожея эта казалась вроде даже ничего. По сравнению с остальной кудесной братией, встреченной Всеволодом на жизненном пути, его новоявленная знакомая просто излучала радушие. Оставалось выяснить лишь одно…

– Послушай, – Всеволод удержал собиравшуюся уходить женщину, – ты так и не сказала, как тебя зовут?

Колдунья улыбнулась, тепло и непринужденно, став на мгновение похожей на обычную посадскую девушку. Взглянула на Всеволода своими странными глазами, которые сейчас походили на бездонные агатовые омуты, и тихо ответила:

– Зови меня Врасопряхой, воевода.

Все началось, как только последние лучи светила скрылись за выщербленным зубцами гор горизонтом. Горячий студень, накрывший Марь-город, вдруг дрогнул, затрепетал, медленно сползая под легким дуновением ветра. Подвядшая за день трава заколосилась под его гребенкой, как нечесаные космы старика, шевелясь сначала мягко, еле видно, но с каждой секундой колыхаясь все сильнее. И вот уже жесткие порывы низко пригнули ее к земле. Ветер, набирая силу, закачал деревья, зашелестел листвой, подхватывая пыль и мусор с улиц. Хлопая ставнями и трепля пологи над опустевшим торжищем, он с залихватским свистом ворвался в слободу, словно атаман разбойничьей шайки. Стрелой пролетев между клетей и изб, качнув набат на каланче, ветер с воем залетел на холм с детинцем. Играючи сорвав со шпиля повалуши раздвоенный алый стяг с вышитым на нем ястребом, он, комкая, унес его в беспокойные курящиеся тучи.

Довольные подношением грозовые великаны приветствовали его, прорезав окоем изломанным расколом молнии. Ярко-белая вспышка на миг превратила реальность в игру света и теней, в скопление неясных силуэтов с острыми краями. За отблеском тут же грохнул гром. Да так, что эхо загуляло по колодцам, а в окнах бояр задребезжали стекла. Перепуганные горожане выглядывали на улицу, чтобы убедиться в том, что Перун не спустился в своей колеснице на грешную землю для последней битвы. Или, того хуже, в городе не начался пожар. Перепуганные дети, зарывшись в теплые объятья матерей, не осмеливались даже плакать.

Стихия, проведя впечатляющую прелюдию, перешла к не менее эффектному основному действу. Стремясь показать ничтожным смертным свою силу, гроза ревела и стенала. Сотрясая воздух, беспрестанно пронзая его яркими сполохами, она, словно раненое чудовище, билась в агонии и разрушала все вокруг. Качаясь на волнах, стонали струги и ладьи, ударяясь бортами о причал. Глухо пел детинец. В домах громогласно выбивали дробь запертые ставни. Казалось, конец мира близок.

Наконец ветер поутих, и капризно одутловатые лица туч расплакались, омывая грешную землю шумным ливнем. Хлещущие с небес струи слез избивали город брызжущими батогами. За несколько минут на улицах и во дворах образовались кипящие от капель лужи. Еще мгновение, и они слились в единые мутные потоки, устремившиеся к вспененной свинцово-сизой поверхности Ижены. Будто маленькие дети, ищущие материнской ласки, ручьи вливались в реку, чтобы безвозвратно раствориться, сгинуть, затерявшись в ее неторопливых водах. Раскаты грома, теперь уже не такие оглушительные, напоминали надсадный мокрый кашель старика.

Дождь перестал идти далеко за полночь. К тому времени он уже растерял все свои силы, напоминая о недавнем буйстве лишь негромким шелестом капель, легким касанием щекотавших мокрую листву. Темный облачный покров, в последние несколько часов стягивавший небо, расступился. В образовавшейся прорехе показался блин луны. Как только голубоватые лучи упали на землю, холмы и лес зажглись безумным миллиардом серебристых бусин. Сверкающие жемчужины висели на ветках и хвое, пойманные в ловушки лохматых кедровых лап. Это дождевые капли заиграли отраженным светом. Мнилось, будто небесный свод рухнул на земную твердь. Город и окружающие его предместья в мгновение ока превратились в продолжение безбрежного вселенского пространства. Мрачной негостеприимной бездны, вобравшей в себя звезды из бескрайней пустоты.

До рассвета оставалось всего несколько часов.

Глава 2
Путь-дорога

Из Колокшиных ворот

Ранним утром Марь-город заволокло туманом. Густая дымка выползла из прорех в черной предрассветной стене леса и застелилась по сырой земле. Хватаясь ватными щупальцами за кочки, кипенная поволока в считаные минуты добралась до городских стен, сбежавшим молоком перевалила через бревенчатые прясла и выплеснулась на сонные, пустые улицы. Дыша влагой, туман разлился меж домов и площадей. Повиснув в воздухе, белая пелена заставила мир поблекнуть, растерять яркие краски. Марь-город словно упаковали в ящик из мутного стекла.

Разрывая тишину, где-то на слободском подворье пропел первый петух. Забрехала псина. Со стороны Ижены послышался одинокий натужный скрип весел в уключинах. Это ставившие на ночь сети и вирши рыбаки возвращались домой с утренним уловом, слишком продрогшие, чтобы вести задушевные беседы. К тому же всем известно, что на рыбалке говор лишь помеха. Рыба любит тишину, так что марьгородские кочетники не славились болтливостью.

В отличие от Пантелея.

– Э-а-а-ах, – зевнул десятник, хрустнув челюстью. – До чего спать хоца. Прям мочи нету. И пошто выходим во такую рань? Подождали б еще парочку часов – глядишь, и землица бы просохла, и мга осела. Ща по знобкой по траве шагать – токмо портки мочить. Прав я, Видогост?

Второй десятник, катающий во рту стебелек травинки, смерил Пантелея угрюмым взглядом.

– Не маво ума дело, пошто с ранья выходим. Видно, надобность такая. Я человек служивый, приказали – исполняю, своими советами воеводу не замаю, да и тебе не советую. К тому ж еще часок-другой – и на большаке народу будет немерено.

– Ты чаво такой смурной? – удивился грубости Видогоста Пантелей. – Али Тешка снова не дала? Все никак не уломаешь кралю? Опять твои гостинцы из окна в грязь швыранула?

– Дурак ты, Пантюха. В богадельню бы тебя, да токмо даже туда таких скудоумых не берут.

– Может, и так, как знать, – ощерился Пантелей, показав из-под вислых усов неровные желтые зубы, затем хитро добавил: – Токмо это не я по девке-вертихвостке сохну. Не я все жалование на кружева да пряники спускаю, вместо того чтоб возле сеновала строптивицу прижать да хорошенечко пошуровать под подолом. Глядишь, и перестанет упрямиться голуба.

Видогост в ответ не сказал ни слова. Выплюнув травинку, десятник раздраженно тряхнул головой с длинными, до плеч, локонами и направился к остальным кметам. Гриди, кто сидя на рубленном для стройки камне, а кто просто на перевернутых щитах, тихо переговаривались друг с другом. Слова, роняемые воинами, быстро исчезали, тая в промозглом сизом воздухе. Рядом с людьми, привязанные к вбитым в землю колышкам, скучали два навьюченных мокрых от росы осла.

Пантелей, озорно глядя в спину удаляющемуся Видогосту, бесстыже захохотал.

– Ты ей не подарки – ты ей елдак свой покажи. Может, она тебя с твоими кудрями за девку принимает, – крикнул он вдогонку десятнику, не переставая ржать.

Раздосадованный Видогост подошел к своей десятке. Прикрикнул на людей, почем зря подняв их и заставив построиться для смотра. Рядник понимал, что ведет себя как капризная старуха, но поделать ничего не мог. Вчерашняя размолвка с Тешей и насмешки Пантелея вывели его из себя.

Пройдя вдоль строя дружины, Видогост придирчиво осмотрел каждого воина. Не найдя причины для укора, он почувствовал себя несколько лучше. Ряднику даже показалось, что свербящее раздражение ушло, а предстоящая рутина марша и вовсе должна была сгладить последствия скверного утра. Но приказа выступать все не поступало, и ожидание становилось утомительным. Бездействие изматывало.

Оставив шеренгу ратников, Видогост направился к смутно видневшейся кладке Колокшиных ворот. Там под настилом на строительных лесах, возле корзин с известью и сваленных в груды обтесанных валунов, расположились шестеро. Ближе всех стояли воевода Всеволод Никитич и молодой княжич Петр. Сын Ярополка отчаянно зевал и тер глаза, пытаясь прогнать остатки сна. Недалеко от них мялся и ковырял в ухе какой-то неопрятный мужик с заскорузлой бородой, от которого за версту несло сивухой. А в самом темном месте, у стены, скрылась колдунья с Лысого холма. Сопровождал кудесницу здоровенный, как изюбр, детина со странным неподвижным взглядом.

– Ну, чего тебе? – недружелюбно бросил Всеволод подошедшему Видогосту. Похоже, десятник оказался не единственным, кто встретил утро безрадостно.

– Когда велишь трубить походный, воевода? Уж скоро второй час пойдет, как все готово к переходу, а мы сидим ждем чаво-то, словно жабы на купаве. Али, может, по хатам дружину распускать?

Всеволод сердито хмыкнул.

– Не терпится вернуться на перину? Под теплый бок подружки? Желание понятное, Видогост, вот только неосуществимое. Ежели хотел спокойной жизни и сладкого сна, не стоило в дружину подаваться. Кметам на роду писано днем и ночью княжьи наделы охранять, не спрашивая что, почему да как, – вот и вся недолга. Так что прекращайте ныть и ждите. В путь отправимся, когда нужда в том встанет.

Десятник кивнул и, не стремясь скрыть разочарования, вернулся к своим людям.

Бородатые одетые в кольчуги гриди выжидающе уставились на Видогоста. Каждый из них уже почувствовал плохое настроение начальника и не спешил начинать расспросы. Десятник, тоже не особо торопясь, прошел среди воинов и уселся на канатной бухте. Насупившись, поднял капюшон плаща. Молча завернулся в его полы и сунул руки под мышки. Наконец Вятка – следопыт и бывший самоловщик [27] – не выдержал, спросил:

– Ну, так чаво ж, рядник, мы выходим али как? Ишшо чуток – и рассветет, мастера на стройку пособников погонят. Да и люд попрет: кто на рынок, кто в предместья. На дороге будет ни развернуться, ни вздохнуть.

– Ага, неохота в толчее навоз каблуками месить, – поддержал его Миролюб, отирая рукавом блестящий от росы шишак.

– Дело парни говорят. Пора б уж двинуть, – озвучил общее мнение Илья, самый низкорослый воин из всей десятки. – Али, мож, уж отменился наш поход?

– А вам теплая постелька так и мстится, – огрызнулся Видогост. – Сказано вам: ждите. Значит, ждите. Успеете еще на большаке подметки истоптать. Ежели не вышли сразу-то, значит, на то есть свои резон… – Десятник осекся, сплюнул, оглядел людей и продолжил: – Даже если нам они неведомы. Мы – княжья дружина и исполняем все, что велено. Чинно, верно и всегда. Поэтому ежели было велено ждать – значит, будем ждать. И пусть меня собаки искусают, ежели кто из вас, паскудников, скажет, будто я неправ…

– Вообще-то Видогост прав: пора бы в путь-дорогу. – Всеволод посмотрел на зевающего, сонного Петра и неодобрительно хмыкнул. Княжич, презрев всякий здравый смысл, обрядился в новенький бежевый полукафтан с золочеными кистями на петлицах и такого же цвета сапоги из мягкого сафьяна. Голову юноши покрывала опушенная горностаем рогулька с золотой запоной, украшенной парой ястребиных перьев. Воевода хотел было заметить щеголю, что подобное одеяние уместней бы смотрелось на глядинах, чем в бою, но не стал. В последнее время мальчишка ощетинивался на любые замечания, а начинать поход с пререканий воеводе не хотелось.

– Но ведь Калыга обещал прийти. Негоже, его не дождавшись, в дорогу выступать. Может, погодим еще немного?

– Если хотим добраться засветло до Горелой Засеки – единственного подходящего места для ночевки на зареченской тропе, – то нужно выходить сейчас, – терпеливо пояснил Всеволод, внутренне поминая лихим словом и Тютюрю, и нерешительность княжича. Затем добавил уже мягче: – Пора, Петр. Дорога ждет, да и зареченские люди тоже. Ежели эта Скверна так страшна, как ее Карась малюет, медлить нельзя.

– Хорошо. Выходим, – кивнул княжич, бросив исполненный надежды взгляд на ведущую к Колокшиным воротам улицу. Но затянутая пеленой тумана теснина меж домами оставалась безмолвна и пуста.

Коротко, знаменуя сборы, прогудел сигнальный рог. Два десятка человек с явным облегчением поднялись на ноги. Действуя слаженно и деловито, с уверенностью ветеранов, не раз проделывавших подобные маневры, они разобрали сложенные шалашом сулицы и двухсаженные копья. Закинули на спину щиты и надели шлемы. Гриди собирались неторопливо, без беготни и никому не нужной спешки. Знали, что излишняя суета к хорошему не приведет, а от плохого не отвадит. Гремя оружием и отпуская шуточки, дружинники построились по двое. Пантелей и Видогост обвели быстрым взором воинов и встали во главе десяток.

– Итак, в путь? Как вижу, Тютюря с компанией нас своим присутствием не почтил. – Врасопряха, все утро истязавшая Карася расспросами, подошла к мужчинам, ведя на поводьях небольшую лохматую лошадку с волосатыми бабками. Бока кобылки обросли вьюками и туго набитыми переметными сумами. Создавалось впечатление, что колдунья решила прихватить с собой все, что могла увезти ее каурая.

На самой Врасопряхе было перепоясанное кушаком льняное платье, поверх которого она накинула походный плащ из толстого сукна. Правда, волосы колдунья сегодня убрала в одну толстую косу, вплетя в смоляные пряди золотисто-алую ленту. Колты в виде сов исчезли, но на лбу у волховуши вместо них появился волосяной шнурок, хитро оплетающий маленький обруч. В центре украшения крепилась чудная паутинка. Не иначе, какой колдовской аводь. Замершее в обруче заклятье, дававшее своей владелице непонятную для простого человека силу. За спиной кудесницы, словно вечерняя тень, маячил Ксыр. Всеволод еще раз поразился внушительным размерам молодца. Выражение «косая сажень в плечах» в его отношении можно было смело принимать за чистую монету.

– Бес с ним, с Тютюрей. Больше ждать не можно. Выступаем. – Кивком указав на мнущегося у стены Кузьму по прозвищу Карась, Всеволод спросил: – А с этим что? Удалось вытянуть из зареченца что-нибудь полезное?

– Немного. Похоже, он и сам толком не знает, что за напасть такая эта Скверна. Послушать его – так это вроде и зверь невиданный, и недуг. Какая-то зараза, от которой одинаково страдает и зверье, и лес, и почва. В общем, странно все.

– Что бы там ни было, отцовская дружина с этим разберется, – надменно задрал нос княжич. – Не было еще такого, чтобы марьгородские воины не смогли какую бестию осилить. Вы, любезная волховуша, главное, не путайтесь у нас под ногами, когда дойдет до горячей сечи.

– Я изо всех сил постараюсь не тревожить твою рать, о светлый княже. Сожмусь в комочек и пережду в кустах, пока ты и твои доблестные воины будете расправляться с нашими ворогами, – смиренно произнесла ворожея, но Всеволод видел скрываемое ею лукавство. Бесят, плясавших во взгляде Врасопряхи.

А вот Петр, судя по всему, нет.

– Вот именно, негоже женщине вставать между мужчиной и опасностью. Мы сами все порешим, скажи, Всеволод?

– Сделаем все, что в наших силах, коли дело не коснется чародейской порчи. Ну а ежели колдовство черное на топях встретим, то государыня Врасопряха с ним совладать поможет, – после короткого раздумья подтвердил воевода и, неодобрительно посмотрев на молодого княжича, добавил: – По моей и Ярополка просьбе. Потому и тебе, Петр, следовало бы поблагодарить кудесницу за это. Желательно прямо здесь и сейчас.

Мальчишка было скорчил недовольную мордашку, но, придавленный тяжелым взглядом Всеволода, недовольно буркнул:

– Благодарю… э-э-э… госпожа.

Рыжий и высокий остроносый княжич внешностью все больше напоминал отца. Окольничий был уверен, что с годами плечи юноши станут шире, взгляд приобретет свойственную мужчине уверенность, руки – твердость, а прыщи сойдут. «Скоро Петр чертами превратится в молодого Ярополка. Прискорбно только, что во всем остальном он начинает до боли походить на мать», – отметил про себя Всеволод. Отметил с сожалением, от которого ему перед самим собою стало стыдно.

Кудесница в ответ на вынужденную благодарность княжича церемонно поклонилась. Однако воевода видел, что на губах Врасопряхи играет все та же легкая улыбка, из-за которой ее действия казались чуть ли не насмешкой. По счастью, Петр этого не заметил.

– Хоровод рад оказать услугу владетелю Марь-города. Быть может, после завершения похода Ярополк станет хоть немного серьезнее относиться к нашим советам и перестанет делать вид, что Лысого холма не существует.

– Пока что рано говорить о возвращении, мы еще и за стены-то не вышли. Плохая это примета, – проворчал Всеволод, отвязывая Ярку и гнедого, принадлежащего Петру, от вкопанных в землю жердей. Необструганные слеги служили опорами строительных лесов, в которые завернулись недостроенные стены Колокшиных ворот. Передав удила мерина княжичу, Всеволод взял под уздцы свою кобылу и зашагал вслед за колонной. Врасопряха и юноша двинулись за ним.

Город разбудил протяжный трубный звук. Солнце уже выглянуло из-за горизонта, золотя лучами стройный ряд еловых макушек недалекого леса. Осветило зорькой холм с кремлем, одев башни в расшитую блестящим бисером кисею. Маковка на повалуше, крытая выкрашенным охрой лемехом, засверкала, как сокровищница царя Замаха. Свет и пришедшее с ним тепло заставили туман откатиться к подножию утеса. Туда, где все еще властвовала тень. Туда, где второй год зодчие возводили внешнюю городскую стену и высокие проезжие ворота, которые уже стали именовать Колокшими. Именно из них, из-под острых стрел пузатых кранов со ступальными колесами и почти законченной крыши гульбища, раздался этот звук – заунывное пение боевого рога.

Если бы в этот ранний час по марьгородскому Северному тракту ехал всадник или шел путник, он встретил бы идущих по дороге кметов. Немногочисленная колонна вышагивала по камням большака под прапором цвета свежей крови. Остановившись на обочине, странник почтительно склонил бы голову перед гарцующим на гнедке молодым княжичем. По-свойски кивнул бы воеводе, прослывшему в народе «своим человеком». Заинтригованный, он, несомненно, проводил бы взглядом странную женщину в черном, которая ехала верхом на низкорослой рыжей лошадке. Не отставая ни на шаг, за всадницей следовал рослый парень. Настоящий богатырь, красавец, он бы напугал его своим странным неподвижным взглядом.

Так все случилось бы, повстречай дружина на своем пути всадника или одинокого странника. Но отряд не встретил никого и остался незамечен. Пройдя под стенами Марь-города, дружина вскоре скрылась, растворившись в утренней мгле.

У Камаринской Вежи

Желтая от цветков мать-и-мачехи обочина дороги двумя полосками уходила вдаль, теряясь между коричневыми лоскутами пашни и пойменными лугами. Среди залитых талой водой займищ, гордо вскинув головы, царственно вышагивали цапли, покрякивали утки и бегали пестрые кулики. Мало кого из них интересовали люди, бредущие по большаку. Меж тем отряд миновал стоящую на холме мельницу, размеренно вращавшую крылами, и крытые соломой хатки небольшого хуторка. Покидая обжитые людьми места, кметы сошли с мощенного булыгой купеческого тракта на вешняк. Идти сразу стало тяжелее. Ощетинившийся древками копий червь колонны погряз в раскисшем суглинке, как мутовка в масле. Вчерашний ливень и весеннее половодье сделали свое дело, превратив землю в подобие густого овсяного киселя. Жирная грязь чавкала и липла к сапогам, мешала.

Снаряжение княжеского ратника – саженное пехотное копье, шлем с бармицей, ростовой щит, кольчуга в пояс, полуторный меч, топор или кистень на выбор, лук, колчан со стрелами и суконный плащ – весило чуть менее двух пудов. Вся эта поклажа вминала воина в жижу, неумело изображавшую дорогу, не хуже севшего на плечи черта-чревобеса. Так что Ярополк был прав: будь у них телеги, они бы уже сейчас, не доходя до зареченских болот, тратили уйму времени, вытаскивая их из размокшей почвы. Оставалось только порадоваться прозорливости князя. Впрочем, Всеволод и сам знал о половодье. Не первый год ходил он по весне в ратные походы. Знал он и то, что вскорости вешняк выведет их из изветины на пригорок и идти станет в разы легче. Именно поэтому Всеволод не обращал внимания на жалобы Петра, сетовавшего на медлительность их передвижения.

Княжич с недовольной миной без конца понукал своего мерина и метался вдоль колонны. Увязавший по самые бабки, гнедой тяжело вырывал ноги из грязи и шумно фыркал. Вскоре он вконец выбился из сил. Груженная лишь свернутой попоной, амуницией и небольшим мешком с овсом Ярка, которую Всеволод вел под уздцы, смотрела на рысака с искренним сочувствием. Как и воевода.

А вот лохматая лошадка волховуши, несмотря на тугие перехваченные тороками вьюки и висящие на боках сумки, вовсе не знала усталости. Неторопливо вышагивая вслед за кобылой Всеволода, она безмятежно поглядывала сквозь палевую челку, изредка мотая косматой головой. Врасопряха, покачиваясь, ехала на ней, накрыв голову куполом капюшона и погрузившись в чтение какого-то пергамента. Со стороны казалось, будто ворожея не обращает внимания ни на окружавший их пейзаж, ни на суету отпрыска Ярополка.

Десятник Пантелей пристроился к ковыляющему Карасю и что-то пылко тараторил, бурно размахивая обеими руками. Судя по фигурам, которые он рисовал в воздухе ладонями, речь могла с равной долей успеха идти как о надутых ветром парусах, так и о прелестях женщин. Кузьма внимал, разинув щербатый рот.

Замыкали колонну мрачный, словно туча, Видогост со своей десяткой и парочка навьюченных провизией, фуражом и свернутыми палатками ослов.

Вскоре, как и ожидал Всеволод, пойма закончилась и дорога пошла вверх. Грязь и слякоть остались позади. Выбравшись на небольшую открытую поляну, воевода остановил отряд и дал людям время счистить грязь с сапог и передохнуть. Стоящее в зените солнце прогревало землю, но, хвала богам, не пыталось снова превратить день в пекло.

Привалившись спиной к стволу березы, воевода меланхолично перетирал зубами кусок вяленого мяса, когда к нему подошла Врасопряха. Колдунья, конечно же, была в сопровождении Ксыра.

– Споро идем, воевода. Таким ходом часа через четыре будем у Камаринской Вежи, неплохо бы устроить там привал, поелику, признаться честно, у меня уже все тело ноет, – потягиваясь, словно кошка, заявила волховуша. Хитро скосив глаза на Всеволода, она добавила: – А в особенности одна его часть. И как только вы, мужчины, проводите столько времени в седле?

– Нет. У Вежи отдыхать не будем, дойдем до Горелой Засеки. Там на ночь лагерем и встанем. – Всеволод смотрел не на гибкий стан морокуньи, а за ее спину, на Ксыра.

Молодец, остановившись от них в нескольких шагах, уселся на торчащий из земли обомшелый валун. Расправив плечи, богатырь подставил солнцу спину. Лучи светила заиграли золотом в его русых волосах, сделав великана похожим на сурового бога.

– Но ведь до Засеки весь день шагать. Верст двадцать будет! – недовольно цокнула языком колдунья.

– У Вежи не встанем. Там не отдыхают, – упрямо повторил окольничий.

Врасопряха нахмурилась, теребя косу, и удивительные глаза ее мгновенно потемнели, став цвета ореховой коры. Всеволод про себя подумал, что окрас их, видимо, зависит от настроения хозяйки и что это, скорее всего, не последняя черта, отличающая морокунью от простой смертной. Размышления его прервало досадливое ворчание ворожеи.

– Ой-ей, мнится мне, к вечеру ни одной косточки живой в моем теле не останется. С такою-то дорогой, да без отдыха и дух испустить недолго.

– Что ж, добро пожаловать в ратный поход, государыня, – пожал плечами Всеволод.

– А ежели помру, так и не увидав эту вашу Скверну, что тогда станешь делать, воевода?

– Насыплю у дороги холмик.

– И даже не взгрустнешь?

– Боюсь, что некогда будет, государыня. До Заречья путь неблизкий.

Колдунья скорчила недовольную мину.

– Как думаешь, воевода, смог бы ты называть меня Врасопряхой, если б сильно постарался?

– Думаю, что да, – немного подумав, ответил окольничий. – Вот только и ты тогда зови меня Всеволодом. От твоего «воеводы» у меня уже скулы сводит.

Врасопряха рассмеялась, совсем по-девичьи, да так звонко, что сидящий за ними Ксыр оторвал невозмутимый взгляд от созерцания бабочки-пестрокрылки, усевшейся ему на ладонь, и посмотрел в их сторону. Воеводе от взгляда голубых ничего не выражающих глаз стало вдруг не по себе.

– Хорошо, Всеволод, пусть будет так, – все еще улыбаясь, согласилась кудесница.

– Послушай, – чувствуя неловкость, понизил голос Всеволод, – не моего ума это дело. И ежели хочешь, можешь не отвечать, но, бес возьми, кем приходится тебе Ксыр? В толк не возьму. Ведь он от тебя ни шагу не отходит…

– И ты что ж, решил, что он мой брат? Холоп? Зазноба?

Врасопряха выразительно приподняла брови, и воевода почувствовал, что краснеет.

– Нет. Может быть. Не знаю. Вы все время вместе и… черт, у меня от него холод по спине бежит. Какой-то он… неправильный, что ли.

Кудесница перестала веселиться. Глянула на Всеволода пристально сквозь густые длинные ресницы, но воевода поспешил отвести глаза. Не хотел смотреть в меняющие цвет очи морокуньи.

– Правильно делаешь, что боишься, воевода, – посерьезнев, тихо сказала Врасопряха, – но там, куда мы идем, он может мне понадобиться. Ведь станется, что то, с чем мы столкнемся, будет пострашнее Ксыра. К тому же, пока я рядом, он вам не опасен.

– Но ведь…

– Полно об этом, – категорично пресекла дальнейшие расспросы ведьма. – Где-то здесь я видела родник. Пойду умоюсь, ведь ты сам сказал: путь предстоит неблизкий.

С этими словами женщина развернулась и не оглядываясь пошла прочь. Ксыр в этот раз не сразу поспешил за своей хозяйкой. Подняв голову, он перехватил взгляд воеводы и, не отрываясь от него, легко, одним движением смял бабочку в ладони.

Всеволод вздрогнул. В глазах парня, убившего насекомое, не отразилось ничего. Никакой мысли или чувства, только пустота. Два светло-голубых омута, ведущих в никуда, походили на чешуйки снулой рыбы. Блеклые и неподвижные, они казались мертвыми.

Как и предсказывала морокунья, через неполные четыре часа отряд вышел к Камаринской Веже. Точнее сказать, к ее руинам. Останец старой сторожевой башни возвышался на самом высоком холме в округе. У подножия взгорка бил студеный ключ. Неподалеку раскинулся березовый околок. Реденькие деревья, шелестя листвой, манили обещанием отдыха в тени. Лучшего места для привала нельзя было и представить. Но чем ближе к башне подходила дружина, тем тише становились люди. К холму отряд приблизился уже в полном молчании. Подняв руку, Всеволод приказал остановиться. Обернулся. Его воины, стянув шлемы, глядели на вершину шеломяня, кое-кто шептал молитвы. Простояв так несколько ударов сердца, гриди потянулись к ручью напиться и наполнить опустевшие за день фляги. Лишь Видогост и Пантелей направились к нему. В руках один из десятников нес длинный обвязанный бечевкой сверток. Лицо зубоскала Пантелея на этот раз было непривычно серьезным. Бережно приняв завернутую в холстину вещь, Всеволод поискал взглядом молодого княжича и, махнув рукой, подозвал его к себе.

– Пойдем, Петр, поднимемся туда. – Всеволод указал на остов башни. – Тебе нужно это видеть.

– Это обязательно? Я хотел Ставраса напоить, почто нам лезть в такую кручу?

– Потому как я сказал. И потому как кое-что тебе понять сегодня нужно будет. Идем.

– Вы не против, если я присоединюсь? – спросила Врасопряха, подходя к ним и отжимая смоченную в ручье косу. Здесь, на открытой солнцу поляне, вдали от тени, было жарко.

– Нет, не против. Вот только он, – Всеволод кивком указал на Ксыра, – пусть останется здесь. Нечего ему там делать.

Кудесница обернулась и что-то быстро сказала парню на незнакомом воеводе языке. Слова, произнесенные тихим властным голосом, прозвучали странно, словно лай, но Ксыр их, очевидно, понял. Молодец послушно опустился на землю прямо там, где стоял. Всеволоду показалось, что камни его ожерелья на мгновение засветились. «Помстилось мне. Всего лишь отблеск света. Искра. Блик солнца, отраженный в гладком камне, ничего боле», – решил про себя воевода.

На холм они поднимались молча. Крутой склон, густо поросший хвостами пырея, метелками донника и шарами качима, стрекотал под их ногами бесчисленным множеством насекомых. На тонких тенетах, сплетенных пауками средь сухих стеблей кислицы, висели росяные капли. Пахло свежей луговой травой.

Медленно, не торопясь воевода со спутниками взошел на вершину шеломяня – гладко стесанную, словно отсеченную ножом каменистую проплешину. Там среди зарослей крушины покосившимся столпом возвышалась сторожевая башня. Издалека она походила на обветшалую, но все еще крепкую твердыню, однако здесь, вблизи, урон, нанесенный зданию, стал более заметен. Круглое, сложенное из булыги основание вежи испещряли выбоины и паутина трещин. Часть кирпичной стены обвалилась, обнажив ступени винтовой лестницы, по которой гарнизон когда-то поднимался в бревенчатый шатер. Наполовину выгорев, купол ощерился остриями обугленных, почерневших балок. Сквозь уцелевшие бойницы проглядывало небо. Кое-где сохранившийся лемех кровли от бушевавшего здесь когда-то жара покорежился и встал дыбом, напоминая чешую дракона.

Пройдя средь леса наполовину истлевших заостренных кольев, вбитых у основания башни, Всеволод вышел к ее порогу. Встал на лысом пятачке голой земли, на котором до сих пор не росла трава. Чернеющий зев входа вывалил наружу сорванную с петель, окованную железными шипами дверь. Искореженная, она лежала на кирпичной крошке, словно изъеденный ржавчиной язык.

Опустившись на колени, воевода развязал шнурок на свертке и извлек из него сулицу с лавровидным наконечником. Ратовище оружия было обвязано множеством разноцветных полосок ткани, ленточками и шнурками, на которых болтались мелкие предметы: пуговицы, бубенцы, соломенные куклы, костяные гребни, медные зеркала. Размахнувшись, воевода с тихим печальным звоном вогнал острие в землю. Копье замерло среди десятка таких же подношений этому месту. По выцветшим, линялым отрепьям, лишайнику и рже, покрывшей наконечники, угадывалось, что носят сулицы сюда давно. Не поднимаясь с колен, окольничий прикрыл глаза и подставил лицо ветру, который тут же принялся теребить его густые черные пряди, не такие блестящие, как у Врасопряхи, скорее цвета угля, чем каменной смолы.

Сидел так воевода долго, словно позабыв, зачем пришел сюда. Очнувшись, он открыл глаза и, посмотрев на спутников, начал свой рассказ. Говорил тихо и неспешно, тщательно подбирая слова. Взвешивая их, пробуя на вкус, как горькое лекарство.

– Камаринская Вежа и ее гарнизон во главе с Любомиром первыми встретили Орду. Первыми они и полегли.

– Так Камаринская застава – это здесь? – с интересом разглядывая уходящий ввысь сталагмит башни, перебил его Петр. – Слышал о ней, но не думал, что это так…

– Близко? Так и есть. – Воевода криво улыбнулся, и улыбка эта больше напоминала гримасу боли. – Когда-то мы были беспечны. Это сейчас сторожевые башни и остроги стоят аж у Чертолья через каждые семь верст, а раньше… Раньше, изнеженные годами мира, мы считали, что даже эта поставлена здесь зря. Ну кого нам бояться? Разбойников? Лесных чудищ? Своих соседей? Коли и случалась у князей размолвка, то без объявления усобицы чужаки не появлялись. Да и простой люд щадили. К чему хорошего крестьянина губить, коль, может статься, завтра он на твоей земле трудиться станет? А слухи о страшных кочевниках, о несметных ратях, сметающих все на своем пути, мы воспринимали словно байки, которыми пугают непослушных деток, не желающих уснуть. Ведь ордынцы были где-то там, далеко, за семью горами, среди бескрайнего океана степных трав. Жалкие странники без своей земли. Как мы ошибались…

Всеволод снова замолчал. Надолго. Когда тишина стала уже невыносимой, он продолжил:

– Я был на год младше, чем ты сейчас, когда они явились. Пройдя узкими тропами по перевалам Велесова хребта, растянувшись в нескончаемую цепь каравана. Они спустились с гор ночью, в свете факелов. И было их так много, что последние кибитки съехали в долину только через пять дней после того, как первый конь кочевников ступил на наши земли. Анагры, валисары, коэрн, савариссы, толы, мурнаки, карижары – объединенные племена онригаров, которых позже стали называть Ордой, – напали на наши земли. В тот черный день Гальдрика умылась кровью.

Тех, кто осмеливался сопротивляться, безжалостно уничтожали, не щадя ни женщин, ни детей. Онригары сжигали города дотла, сея смерть и разрушение, оставляя после себя лишь выжженную землю. Поля, устланные мертвецами. Тех, кто не осмеливался, брали в плен. Делали хаошаром – самыми презренными рабами у своих рабов, и вскоре оставшиеся в живых пленники начинали завидовать мертвым. Так продолжалось почти год. Здесь, в Окоротье, первыми, кто встретился им на пути к Марь-городу, стал Любомир со своей десяткой. Но что могут сделать десять человек против сотни? Тысячи? Десятка тысяч?

– Наверное, ничего, – приглушенно сказал княжич.

– Они тоже так считали. – Всеволод указал рукой на росшие по склону приземистые заросли крушины, и Петр увидел то, что, поглощенный созерцанием башни, не заметил сразу.

Кости. Выбеленные солнцем серпы ребер, изломанные бедренные и лучевые прутья, позвонки, ощерившиеся короба черепов, сквозь пустые глазницы которых тянулись к свету стебли василька. Скрытые в тени темно-зеленых листьев, останки были навалены неровными грудами, образуя несимметричное кольцо. Разомкнутый в нескольких местах венец, опоясывающий вершину холма, словно мрачный ореол смерти. Словно прибитый к островку плавун.

– Любомир продержался десять дней. По одному дню на каждого человека из своей дружины. Они знали, что умрут, но всеми силами старались выиграть время. Сражаясь за каждый час после зажжения сигнального огня, зная, что этот лишний час, возможно, спасет чью-то жизнь. И они спасли.

Всеволод снова замолчал, прикрыв глаза, вспоминая то, что видел сам. И образы, недобрые, ветшалые от времени, но все еще живые, встали перед его сомкнутыми веками.

Видел он дымы пожарища, клубящимися столпами уходящего в чернеющее на глазах небо. Видел обозы и возниц с перекошенными от ужаса лицами, неистово стегающих вожжами взмыленных лошадей. Видел женщин и детей, сбившихся в небольшие стайки на телегах. Молчаливых, притихших, с глазами, исполненными страха. Видел он бегущих по пыльному тракту людей, бросающих свои скудные пожитки и во весь голос вопящих лишь два слова: «Они здесь!» Видел строй немногочисленной княжеской дружины и народного ополчения, угрюмо разворачивающийся, встающий поперек дороги, отрезая беженцев от нагоняющей их конницы.

Перед глазами всплыло изрезанное глубокими морщинами лицо старого князя, командовавшего ими. Как же он тогда сказал… Вроде бы: «Эх, жаль, не успели до отрогов отойти, но ничего, в поле рубиться тоже славно! Есть где развернуться». А услышав тревожный гул среди городовых и вооруженных кое-как крестьян, он нахмурил брови и прикрикнул: «Эй вы там, с левого краю, не тряситесь так уж явно, того и гляди портки обмочите. Что бы там про этих ордынцев ни болтали, помните: непобедимых врагов нет, есть недобитые в бою. Кровь красна у всех, и что коса, что меч одинаково ее отворяют. Так что держите топоры покрепче, как вас учили, да не ломайте строй. И все у нас будет хорошо». Закончив говорить, седой кряжистый воин опустил стрелку наносника на шлеме и вынул меч. Слова грубые, простые, не имевшие ничего общего с пафосными речами героев из былин, которые рассказывала в детстве Всеволоду Смиляна. Слова, сказанные на пороге самой настоящей битвы, не из покрытых пылью свитков. Той, что должна была разгореться прямо здесь и сейчас. Вспомнил Всеволод и то, как он – тогда еще пятнадцатилетний молокосос – отчаянно трусил, видя надвигающуюся на них стену хрипящих лошадиных морд, сверкающих сабель и острых склоненных к земле пик. И, глядя на приближающуюся армаду всадников, он не мог поверить, что может быть такое количество воинов в одном месте. Ему казалось, что эта гикающая, свистящая, бряцающая оружием лавина просто сметет дружину князя и вооруженных чем попало ополченцев, словно ураган. Он тогда еще не знал, что это был лишь передовой отряд ордынцев. Что основные силы Магра-Бея задержались, штурмуя одну-единственную башню, стоящую на Камаринском холме. Всеволод вспомнил, как они сшиблись под чудовищный звенящий грохот и жалобное, похожее на крик ребенка ржание лошадей. И была сеча и потоки крови. И кишки на истоптанной копытами земле. И дерьмо. И смерть.

Тогда он впервые убил человека, но даже не успел задуматься над этим, изо всех сил стараясь выжить. Ему повезло, в отличие от многих. Покаяние пришло позже, но из-за отупляющей усталости и пережитого он не смог его прочувствовать в полной мере. А может быть, болезненное веселье, чувство, не имевшее ничего общего с радостью, охватившее его после первого в жизни боя, смазало впечатление от убийства. Всеволод уже не помнил.

Хрипло кашлянув, воевода поднялся с колен, отряхнул штаны. Никакими словами невозможно было описать минувшее. Да он и не пытался.

– Благодаря задержке, вырванной у Орды Любомиром, Андрогаст, твой дед, сумел увести из города народ к истокам Ижены. Прикрыв со своей дружиной отход людей, он не оставил супостатам для разграбления ничего, кроме пепелища.

Позже, когда Орду совместными полками князей и конерожденных удалось прогнать назад, за горы, пленные онригары многое рассказали об осаде Камаринской Вежи. О том, как горстку жалких воинов, укрывшихся внутри башни, попытались вырезать первым же штурмом, а когда сделать этого не удалось, пробовали выкурить их, затем подкупить. О том, как пять десятков доблестных нукеров полегло под стенами Вежи, и посрамленный хан полосовал нагайкой спины йезбашы [28] и клялся, что самолично освежует каждого оставшегося в живых ороса. О том, как башня наконец-то пала под ударами тарана, колдовством карижарских шаманов и ливнем горящих стрел, которыми ее засыпали лучники ордынцев.

О жуткой вони, встретившей ворвавшихся внутрь жаждущих крови мстителей, поскольку десять дней десять человек ели, складывали своих мертвых и справляли нужду в башне шириною в три сажени. О том, как сдирали живьем кожу с последнего оставшегося в живых защитника Вежи, а он при этом смеялся над белым, словно полотно, ханом. О том, как в назидание остальным Магра-Бей приказал оставить своих мертвых воинов непогребенными вокруг твердыни, которую они не могли захватить десять дней. Они рассказали обо всем.

С тех пор прошло немало лет, однако так уж повелось, что любой марьгородский воин, отправляясь на восток, оставляет здесь гостинец – сулицу с подарками от тех, кто выжил благодаря Любомиру и его людям.

– Это знак, что мы помним о них. Надеюсь, теперь, – Всеволод посмотрел сначала на Петра, потом на притихшую волховушу, – вы понимаете, почему люди не останавливаются здесь надолго. На могиле отдых не имут.

Воевода, княжич и колдунья покинули вершину Камаринского холма, а разрушенная башня все так же осталась стоять памятником Любомиру и его десятке. Лишь слабый ветер, гуляющий средь воткнутых в землю копий, играя, шевелил безделицы на древках. И медные вещицы – бубенцы, колокольчики и связки из монет – тихонько, жалостливо позвякивали друг о друга, перешептываясь, словно неприкаянные духи.

На переправе

Они не успели уйти далеко. Серый силуэт сторожевой башни все еще маячил на горизонте, когда один из кметов – сын городского пономаря Никита – заметил конных. Видогост как верный десятник тут же сообщил об этом воеводе. Бросив поводья Ярки Пантелею, Всеволод пропустил мимо себя колонну, прикрикнув на людей, чтоб не сбавляли шага. Он уже догадывался, кто их нагоняет.

– Тютюря! Это Тютюря с сотоварищами скачет! – привстав на стременах, подтвердил его подозрения Петр. Зоркие глаза юного княжича первыми углядели в пятне приближающейся пыли марьгородских опричников.

Лицо юноши засветилось от радости, и он, пришпорив своего Ставраса, помчался им навстречу. Всеволод не разделял восторга Петра. Скрестив руки на груди, он терпеливо ждал, пока смутные, расплывчатые силуэты не разделятся на различимые фигурки всадников с развевающимися на ветру плащами. Конные приближались, сотрясая копытами землю, выбивая комья дерна и поднимая в воздух тучи пыли с просохшей за день дороги. Вот уже стали видны блестящие на солнце шлемы и зерцала, надетые поверх коробчатых панцирей, что были эластичнее и легче посаженных «на гвоздь» кольчуг обычных гридей.

Не сбавляя бешеного темпа скачки, отряд опричников пронесся мимо Всеволода. Обдав дружинников летящей из-под копыт грязью, всадники умчались далеко вперед. Лихачи сопровождали свою выходку свистом и завыванием, достойным своры гончих. Лица молодых дворян с напомаженными бородами и усами, с золотыми серьгами в ушах и бритыми висками искажало буйное веселье, словно у детей, затеявших недобрую проказу. Всеволод знал их всех. Здесь были и встреченные им в корчме Некрас Чура с Синицей, и Оболь Горица, носивший прозвище Острога, и тихоня Куденей Лоза, обычно подбивающий на глупые выходки других приспешников, а сам тихо посмеивающийся в стороне. Ну и, конечно же, впереди всех скакал их предводитель – Митька Калыга.

Окольничий видел, как блеснули в кривой улыбке белые зубы Тютюри. Поймав на себе его взгляд, Всеволод понял, что опричник учинил потеху неслучайно. Как видно, он не забыл слова, сказанные окольничим в «Златом Петушке». Шестерка конных, кружась, загарцевала подле воина, держащего прапор отряда. Подняв облако пыли, верховые дико гикали и верещали. Однако, видя, что дружинники не обращают на представление никакого внимания, удальцы все же утихомирились. От всадников отделился их атаман и неспешно подъехал к Всеволоду. Простоволосый, с залихватским курчавым чубом, Митька облачился в легкий бахтерец. Сверкающий пластинами железной чешуи панцирь прикрывал длинный, до самых стремян, плащ, скрепленный у кольчужного ворота фибулой в виде львиной головы. На темно-алой ткани красовалась вышивка. Ястреб-перепелятник – символ Марь-города – пикировал с небес на невидимого врага. Восседал предводитель опричников на бесподобном сизовато-сером жеребце с лоснящейся, словно шелк, шкурой. Несмотря на долгую скачку, сивый выглядел так, будто только что вышел из конюшни. «Не конь, а настоящее сокровище», – с невольной завистью подумал Всеволод.

– Вы опоздали, договаривались же, что выходим поутру.

Калыга беспечно отмахнулся.

– Пустое. Знали, что нагоним. К тому ж, в моем разумении, по утрам достойным людям нужно спать или предаваться более приятным занятиям. Особливо ежели рядом лежит девчушка с круглой попкой. Хотя тебе, Никитич, утренние шалости вроде бы уже неинтересны. Али я ошибаюсь?

– Что мне интересно, а что нет – мое дело. Как вижу, вас здесь только пятеро, где остальные твои люди, а, Тютюря? По княжьему приказу должны были явиться все опричники. Почему же вас так мало?

Митька недовольно искривил губы, сплюнул. Красавец-конь, словно почувствовав раздражение хозяина, нервно ковырнул землю копытом. Шумно фыркнул, жуя грызла латунных трензелей.

– Не зови меня Тютюрей, не люблю. Не всем так повезло с прозвищем, как тебе, Волк. А что до остальных, то мы люди свободные. Я привел всех, кто соизволил откликнуться на просьбу Ярополка. К тому ж любой из нас десятка твоих кметов стоит. Потому как этим, – Калыга плавным, элегантным движением вынул один из своих клинков и лихо завертел им «мельницу», – искусно управляться может только настоящий дворянин. Твои же лапотники дай-то боги чтоб не попутали, каким концом копья врага колоть.

– Я о своих людях ничего плохого сказать не могу, а вот опричников пока в бою не видел, разве что в потасовках на братчине да в кабаках, – спокойно возразил Всеволод, стоя перед Митькой, скрестив руки на груди. – Так что похвальбу свою в короба запрячь. Мнится мне, в этом походе будет время показать, кто на что способен.

– Надеюсь. А это кто с тобой? – Тютюря кивнул в сторону головы колонны, туда, где рыжим пятном выделялась лохматая лошадка волховуши. – Что за тетешка?

– На твоем месте государыню Врасопряху я бы так не называл, – понизив голос, предостерег воевода Митьку. – Коли не хочешь окончить свои дни, покрывшись язвами от какой-нибудь неизлечимой лихоманки или обернувшись в бестию лесную. В лося там али жабу…

– Ведьма? Серьезно? – Калыга, дернув поводья, сдержал норовистого, бьющего копытом жеребца и присвистнул. – Вот уж не сказал бы.

– Ее с… другом Ксыром Хоровод нам в помощь прислал. Так что побольше уважения. Искренне советую.

– Жаль. На вид хороша девица. – Митька, надув под усами губы, сладко причмокнул. – Как раз в моем вкусе. И подержаться есть за что, и пальцы жиром не измажешь.

– О ком это вы? – спросил подъехавший к ним Петр.

– О жарком, что у Ипполита подают, – быстро соврал Всеволод. – Митрий, вишь, выехал, не успев позавтракать, вот и поминает брашно [29].

Калыга звонко рассмеялся.

– Точно. Такое жаркое я б прям сейчас отведал. Чего уж там, и добавки попросил бы.

Княжич недоверчиво поглядел сначала на опричника, потом на Всеволода. Но, видя, что никто из них не спешит ничего объяснять, обидчиво надулся.

– Не хотите говорить, так и не надо!

– Не о чем тут говорить, до Засеки еще верст немало, а смеркаться начнет самое большее через три часа… – Всеволод развернулся и уверенно зашагал по дороге, нагоняя хвост колонны. Не оборачиваясь к верховым, он на ходу закончил: – Так что ты, Калыга, пристраивай своих людей позади всех – и вперед. Путь нам предстоит неблизкий.

– Вот еще, пыль глотать да вшей за гридями цеплять? Не бывать этому! – Тютюря одним резким, злым движением вогнал саблю в ножны. – Мы до Засеки сами, первые доскачем, там и лагерь разобьем. А вы по грязи плетитесь, пока силы есть. Пеший конному не друг.

– А вот это не тебе решать. Вы тут под началом у Петра. За ним и слово.

– Это что, шутка? – Калыга недоверчиво осклабился, изумленно переведя колючий взгляд на юношу. Тот, похоже, и сам пребывал в смятении от слов воеводы.

– Нет. В нынешнем походе Петр главный. На то воля Ярополка.

– Да чтоб я, потомственный боярин из рода Калыган… – начал было Тютюря, но Всеволод перебил его:

– Насколько помню, ты, потомственный дворянин, пред ликами богов поклялся чтить князя и родных его, оберегать престол Марь-города и исполнять наказы владетеля беспрекословно. Или я что-то упустил?

– Нет, но ведь это смех и грех, Петр слишком молод, чтобы…

– А ну, прекратите оба! – пресек их перебранку княжич. Облизав губы, он возбужденно привстал в седле. – Лаетесь, как два пса. Хватит. Раз уж отец отрядил меня командовать, пусть так и будет! И посему я говорю: мы с Митрием и другами поскачем оперед. Будем ертаулом, охранением нашего отряда. Разведаем все окрест и дождемся подхода остальной дружины. Вот мое слово!

– Как скажешь, княже. – Всеволод постарался, чтобы разочарование не отразилось на лице. – Только негоже это – оставлять своих людей.

– Вот ты с ними и пойдешь, – по-юношески ломким голосом ответил Петр. Нахохлившись, он всем своим видом выказывал непреклонность.

Тютюря расхохотался, победно блеснув глазами.

– Ай да Петруша, ай да молодец! Поставил на место воркотуна. Пусть он сам с мужиками со своими по грязи плетется, а мы с тобою вмиг до Засеки доскачем, да еще и поохотиться успеем.

Юноша залился румянцем и хлестнул Ставраса нагайкой.

– Ну так вперед, чего мы ждем?

Кони были борзы и рванули с места, на третьем вдохе перейдя в полевой галоп. Вытянувшись, они стрелою пронеслись мимо дружины. Опричники засвистели, заулюлюкали, пустились следом. Шумный гурт умчался прочь, выбивая подковами следы в дорожной грязи.

Окольничий смотрел им вслед и чувствовал, как на душе скребутся кошки. Дурное предчувствие охватило воеводу. Так бывает, когда глубокой осенью идешь рыбачить по первому, еще не успевшему заматереть голубому льду. Вроде бы ты собран, осторожен, выверяешь каждый шаг, а все ж под ложечкой сосет от тихого потрескивания под ногами. Одно неверное движение, одна ошибка – и холодная вода сомкнется над тобой, ворвется в легкие, вмиг лишая дыхания и жизни.

Тяжело вздохнув, Всеволод прибавил ходу, стремясь занять свое место во главе отряда.

Вешняк, петляющий по обширным изумрудным лугам, в которые изредка вклинивались узкие заросшие орешником и боярышником косы, постепенно вывел их к неглубокой речке. Звалась она Итменью и являлась одним из многочисленных притоков Ижены. Поросшие зеленой стеной тальника берега полого спускались к ступенчатым перекатам. На камнях вода журчала, пенилась и вихрилась, мерно колыхая бороды тины. Среди темно-зеленых лент водорослей мелькали серые спины плотвы и окуней. Рыба, лениво шевеля плавниками, невозмутимо стояла в быстром течении. В прозрачной, как слеза, воде ей ничего не угрожало. Щуки и налимы облюбовали глубокие плесы и не показывали свои зубастые пасти здесь, на мелководье. Единственным, кто ее тревожил, был юркий зимородок. Зависнув над водой, он осколком лазурита падал вниз, чтоб ухватить серебристую рыбешку и взмыть с ее трепещущим тельцем к небесам. Маленький убийца был доволен. Окрестности кишели поживой, и ему не приходилось голодать.

Стоя на берегу, Всеволод наблюдал, как дружинники, закинув сапоги на плечи, босиком бредут по каменистому руслу. В воздухе, щекоча нос, стоял устойчивый запах мокрого ила и цветущей вахты. Окрест громко квакали лягушки, но тщания лупоглазых бестий пропадали втуне, заглушаемые гомоном реки.

– Явнутова промыть, – сказал он подошедшей Врасопряхе. – Одно из немногих мест, где можно вброд переправиться через Итмень.

– А по виду и не скажешь. Ручей ручьем, с берега на берег плюнуть можно.

– Это пока. Река Итмень не как другие реки и разливается не весной в половодье, а в середине лета, когда сходят снега на Дорогобужском перевале у Голым-горы, – пояснил воевода. – В изок [30] ее и не узнать. Могучая становится она. Там, – Всеволод указал рукой на запад, в сторону синеющего вдалеке горного хребта, – в ущельях на стремнине несет на себе камни с коня величиной. Крушит отроги скал. А здесь перейти на другой берег не стоит и пытаться. Итмень – она навроде вас, кудесников. Хоть и обычная на вид тихая протока, а копнешь поглубже – так своя причуда.

– Надо же… интересно было бы послушать, какая такая в нас причуда? – недовольно прищурилась волховуша, но Всеволод этого не заметил и продолжил:

– Я говорю о колдовстве. О силе вашей. Она ведь простым смертным неведома, чужда и страшна. Деревенский мужик о плуге привык думать, о страде, ему и не понять, каким богам, хозяевам и интересам волхвы в очередной раз служат. Какую волошбу творят. Нет ему до того дела. Сказать по правде, как и ворожеям до простого крепача. Может, я неправ, только вашего брата чаще встретишь на дворцовых пирах, чем на пашне в поле. Говорят, даже в чертогах калиградского князя вежливец сидит одесную престола.

– И что с того? – Морокунья гневно сдула непослушную прядь со лба. Подбоченившись, вызывающе глянула на воеводу. – Коль у Ксарсагора Калиградского достает ума прислушиваться к мудрым советам, не следует его в том винить. Может, следуй все его примеру, и усобиц было б на Гальдрике поменьше, и простому люду жилось легче. Хоровод хочет изменить мир к лучшему, привнести в него порядок, а этого не сделать, стоя за сохой. Мы защищаем людей от тьмы, что прячется не только в Бездне, но и в них самих. Об этом ты не думал?

– Оно, конечно, так. В сплоченности сила, и недавняя война это доказала. Только злые языки болтают, дескать, колдун столишный на самом деле городом и правит. Что Хоровод с годами все сильнее забывает, для чего был создан. А кудесники заместо служения богам лезут в дела государственные…

– Значит, вот как ты обо мне думаешь? – холодно, даже как-то зло бросила Врасопряха. – Мол, странная, чудная волховуша, которая не только может чары колдовать да ложкою помешивать в котле со смрадным зельем, но и козни строить? Мол, и в поход-то с нами пошла только лишь затем, чтоб выслужиться перед князем. Корыстница, что так и грезит поблажек Хороводу выбить? Или, может, более того… сесть одесную престола?

– Не то я хотел сказать, – смутился Всеволод, понимая, что слова его были истолкованы неверно.

– Разве? Ежели все не так, как говоришь, то почто в глаза мои не смотришь, Всеволод? Почто дичишься, отводишь взгляд?

Врасопряха вдруг ухватила руку воеводы и, крепко сжав в своих ладошках, подалась вперед.

– Неужто боишься меня? Как другие?

Окольничий, пересилив себя, посмотрел в лицо Врасопряхе. Узкое, немного вытянутое. Не по-крестьянски бледное, с кожей гладкой, туго обтягивающей крутые скулы. Посмотрел на губы с четко обозначенной линией по краю, тонкие, но в то же время необычайно чувственные, образующие легкие морщинки на щеках, когда она улыбалась. На красивые, небрежно изогнутые брови. И, наконец, Всеволод заглянул в глаза колдунье…

Непроизвольно напрягся. Вздрогнул.

Пушистые черные ресницы Врасопряхи обрамляли очи, что сейчас окрасились в цвет расплавленной меди с росчерками золотистых искр по кайме зрачка. Словно застывающий металл, она быстро темнела, приобретая окрас старой киновари. Белки́ у колдуньи казались испещренными пористыми кратерами и бороздами, как две маленькие полные луны. Несмотря на яркие лучи послеполуденного солнца, заметно было, как они светились мягким млечным светом. Странные, совершенно нелюдские глаза.

Не в силах долго выдержать подобного зрелища, Всеволод отвернулся. Он почувствовал, как Врасопряха отпустила его ладонь и отошла в сторону, к торчащей из песчаного наноса разлапистой коряге. Потемневший от воды комель покрывали высохшие клочки тины и чехлики ручейников. Всеволоду показалось, что внутри у волховуши все кипит от ярости, что она сейчас повернется и выкрикнет ему в лицо какой-нибудь упрек, оскорбление, но этого не произошло. Когда Врасопряха вновь заговорила, голос ее был сух и холоден. Да что там говорить – в нем трещал мороз.

– Ксыр учуял в окрестностях лешего, воевода. Пусть твои люди не уходят ночью далеко от огня и пусть сжигают время от времени пучки тирлича на кострах.

– Благодарю, что предупредила. Так и поступим, – чувствуя неловкость, сказал Всеволод. Он было хотел извиниться, но нужные слова все никак не шли в голову, и момент оказался упущен.

Колдунья еще мгновение постояла, повернувшись к нему спиной, словно ожидая чего-то, затем решительно направилась к берегу реки. Туда, где в дремучих зарослях аира истошно голосили квакши. Туда, где ее поджидал Ксыр, держа под уздцы навьюченную лохматую лошадку.

Чувствовал воевода себя препаскудно. Глядя на удаляющуюся прямую, как тростник, спину кудесницы, Всеволод со стыда и злости захотел что есть мочи стукнуть себя по лбу поленом. Но разве это могло что-либо исправить? Он обидел Врасопряху почем зря и теперь сожалел об этом. Все получилось как-то глупо, бестолково. Но слово не воробей – вылетело, не поймаешь. Коря себя, Всеволод следил, как воины тянут на поводу упирающихся ослов, оглашавших воздух протяжным икающим ревом. Помогал им в этом мокрый по самые подмышки вызверившийся Карась. Участие болотника сводилось к тому, что он, бестолково махая ивовым прутиком, костерил на чем свет стоит ни в чем не повинных животных, их матерей, реку и погоду. При этом Кузьма проявил в сем занятии дюжее усердие и воображение, ни разу не повторившись. Судя по скверному настроению зареченца, у него закончилось припасенное в дорогу спиртное.

Когда на берегу никого не осталось, воевода, чертыхнувшись, сел в седло и осторожно пустил Ярку под откос. Зайдя в реку, кобыла на секунду замерла, хлестнув бока хвостом. Вода была холодной. Неуверенно ставя копыта на осклизлые камни, лошадь тронулась вперед. Раздувая ноздри, она фыркала и трясла гривой, но все же шла охотно, без понукания. Течение принесло и навесило на ее бабки нитки роголистника, присосавшиеся к шкуре, как пиявки. В самом глубоком месте вода дошла Всеволоду до сапог, облепив ступни пеной и мелкой камышовой крошкой. Наконец, преодолев последнюю сажень, они выбрались из реки, и лошадь радостно заржала. Всеволод кинул прощальный взгляд назад, на опустевший берег. В песке все еще виднелись следы гридей и примятые стрелки болотного хвоща.

«Вот мы и в Заречье», – подумал воевода.

Засека

Когда дружина вышла к Горелой Засеке, уже почти стемнело. Пурпурное свечение за горизонтом, умирая, исчезало, напоследок укутывая землю сумрачным покровом. Тропа, змеей ползущая по лугам, наконец-то вывела их к темной, негостеприимной стене леса. На опушке деревья росли под странным уклоном, словно в стародавние времена почва здесь вдруг вздыбилась, пошла волною, да так и замерла навеки. Со временем искривленные стволы и вправду стали похожи на оборонный заруб. Живые шипы, которыми мрачные глубины леса отгородились от непрошеных гостей. Кора многих исполинов пестрела застарелыми следами гари, в вечернем сумраке походившими на потеки черной крови.

На первый взгляд чащоба казалась угрюмой и безжизненной. Однако, присмотревшись, можно было заметить, как в сплетении ветвей нет-нет да и мелькнет огненно-рыжий язык – хвост белки – или шумно чвиркнет, подражая какому-нибудь лесному обитателю, крикливый пересмешник. Но зареченская чаща не любила чуждых звуков. Не успев затихнуть, крик птицы растворялся в шуме ветра. В тихом заунывном скрипе кривых ветвей. И вновь наступала тишина.

В стороне от тропы, вырубив подлесок, разбили свой бивак опричники. Возле поставленного шатра уютно трещал костер. Над пламенем румянилась насаженная на самодельный вертел тушка молодой косули. Сквозь веселый смех компании пробивалось немелодичное мужское пение под писк жалейки. Фырканье стреноженных коней заглушало слова песенки, но, судя по взрывному хохоту, произведение явно не было жреческим псалмом.

Отдав приказ дружине разбить лагерь, Всеволод направился в сторону веселья. По дороге окольничий заглянул на поляну, где паслись кони. Всеволод осмотрел лошадей, потрепал гривы, прошелся ладонью по гладким шкурам. Почувствовав влагу на пальцах, рассерженно цокнул и лишь затем вышел в круг света, рожденный пламенем костра.

Боярские сыны, развалившись на попонах и усевшись верхом на накрытые рогожей седла, внимали пению Куденея. Опричник как раз заканчивал строчки последнего куплета скабрезной песенки о веселой вдовушке, не имевшей никакого представления о стыде. Синица, раздувая щеки, подыгрывал ему на двурожковой дудке. Не отрывая губ от мундштука инструмента, он умудрялся корчить забавные рожи. Наконец приспешник замолчал под всеобщий смех и небрежные хлопки. Кудлатый и широкий, как медведь, Горица тут же протянул исполнителю жестяной кубок, которым зачерпнул напиток из небольшого пузатого бочонка. От кубышки шел хмельной, медово-терпкий запах алкоголя.

– О, смотрите, кто пожаловал! – воскликнул все еще красный от усилия Семка Рытва. – А мы-то уж решили, заплутали вы…

– Аль назад возвратилися, – осклабившись, поддакнул ему Острога, – подумавши, что раз мастера-рубаки взялись за мечи, то и делать здесь больше неча. Разве что за лошадьми присматривать да в носу ковырять.

– Не слушай их, Никитич. Дураки напились, вот и гуторят, что на ум взбредет. – Тютюря, блестя нетрезвым взглядом, поднял кубок. – Лучше выпей с нами, смочи горло после долгого пути. Наливка чудо как хороша! Не абы какое пойло, настояна на сливе.

– Аха, – выдохнул Куденей Лоза, оторвав губы от кубка и смаргивая выступившие на глазах слезы. – И крепка, зараза!

– Благодарю. В походе пить не привык. Никогда не знаешь, что в следующем овраге поджидает, а во хмелю драться – все равно что Марене [31] под подол пытаться заглянуть.

– А мы только так и умеем! – задорно выкрикнул Чура. – По самой кромке клинка ходим, потому как костлявой бояться – это не про нас. Двум смертям не бывать, а одной не миновать, так что неча и переживать!

– Ага, век коротать нужно так, чтоб было о чем вспомнить, – поддакнул Синица. Подставив лист лопуха, он ножом срезал на него пласт мяса с туши над огнем. Облизав выпачканные жиром пальцы, опричник принялся с аппетитом уплетать косулятину.

– О подвигах ратных, – поддержал его Горица.

– О порубленных врагах и добыче славной, – подхватил Некрас.

– О хмельных пирах, – пережевывая мясо, невнятно добавил Семка.

– О девках, которых поимел, – тихо закончил Куденей, покручивая на пальце массивный перстень с родовым гербом.

– Вижу, планов у вас в избытке, – прищурившись, усмехнулся Всеволод. – Даже удивительно, как вы находите время стезей опричников идти. Тех, кто должен, не жалея себя, блюсти интересы князя, служить Марь-городу. Нести порядок, покой и справедливость его жителям. Быть примером для других. Как там в вашей клятве? «Кусать врагов Отчизны, как собака, и метлой мести их из страны». Я действительно не понимаю, когда вы успеваете соблюдать обеты, раз заняты настолько, что некогда отереть опревшие спины собственных коней. Разве что в перерывах между подвигами да имением девиц.

Молодцы у костра смолкли, глядя на Всеволода злыми пьяными глазами, в которых опасно заиграли всполохи костра.

– Что тебе нужно, воевода? – тихо процедил Тютюря, разом растеряв все радушие. Калыга перестал улыбаться, и красные пятна неприятно проступили на его лице.

– Петр. Я ищу княжича. Где он?

– Здесь его, как видишь, нет. Загляни в шатер. Наша брага для младого княжича оказалась слишком крепкой.

Всеволод про себя отметил, с каким презрением Калыга назвал Петра княжичем. Но ничего не сказал. Бояре, как и их потомство, всегда недолюбливали Ярополка за крутой нрав, за несговорчивость и нежелание потакать им. И нелюбовь эта перекочевала на его сына. Пусть барчата кланялись и лебезили перед юношей, но за спиной скалили зубы, подобно загнанным в угол бирюкам. Вот только юный княжич, похоже, этого не замечал. Однако Всеволод был уверен: Петр со временем сам поймет, где искать настоящих друзей. Людей, на которых можно положиться. Тех, кто говорит правду в глаза, даже зная, что она может не понравиться. Тех, кто прикрывает в бою спину, а не пытается воткнуть в нее кинжал. Он должен будет научиться, как его отец, ставить эту зарвавшуюся, избалованную свору на свое место. И когда момент настанет, в чем Всеволод не сомневался, он хотел бы оказаться в первых рядах зрителей. Да что там – он бы самолично подавал розги для экзекуции дворян. А пока… пока воевода заглянул за откинутый полог шатра.

Внутри было темно и душно. Всеволоду пришлось немного постоять, ожидая, пока глаза привыкнут к полумраку. Когда тени стали приобретать четкие края, он разглядел юношу, лежащего на войлочной попоне, кинутой поверх лежанки из сосновых веток. Измятый, скомканный кафтан торчал из-под головы, а на ногах все еще были измазанные грязью, растерявшие всю красу сафьяновые сапоги. Всеволод присел рядом и с беспокойством посмотрел на княжича, мирно сопящего с полуоткрытым ртом. Как же он был юн. Совсем мальчишка. Глупый мальчишка, давший ослепить себя блеску вольной жизни опричников. Впрочем, Всеволод не мог его в этом винить. Да и не хотел. Он сам в отрочестве мечтал о веселой, полной приключений жизни. О славе, признании и подвигах. Но у судьбы были совсем иные планы. Во время нашествия Орды мечты многих обратились в пепел. Истаяли горьким дымом. Изошли смрадом разлагающихся тел. Чаша, полная отвара боли, лишений и смертей, была испита им до дна. Подобной доли воевода не желал никому, а в особенности сыну Ярополка, который вырос у него на глазах.

Вздохнув, окольничий принялся стягивать с княжича сапоги. Петр что-то неразборчиво пробормотал, дыхнул перегаром и затих. Заботливо накрыв мальчика попоной, Всеволод вышел из шатра.

Когда воевода вернулся в лагерь, на земле царила ночь. Звезды усеяли небосвод мелким тревожно мерцающим крошевом. Окутанная лентами облаков, по небу медленно ползла луна. Где-то в глубине чащи настойчиво и нудно ухал филин. Уставшие за день перехода кметы разошлись по палаткам, предавшись тяжелому сну измотанных людей. Ветер стих вместе с шелестом листвы и скрипом веток. Лагерь словно вымер, погрузившись в тишину, нарушаемую лишь тихой перекличкой караульных да стрекотом сверчков. К удивлению воеводы, он оказался не единственным человеком, которому не спалось. У заглубленного в землю пепелища сидела одинокая сгорбленная фигура. Худое лицо с нечесаной бородой подсвечивали алые всполохи догорающих углей.

– Что, Кузьма, сон не идет?

Сидящий у костра мужик вытянул шею, испуганно озираясь. Палочка, которой он ворошил угли, выпала из рук, породив несколько оранжево-желтых, тут же погасших искр.

– Да не пугайся ты так, чай не черт за тобой явился, – улыбнулся Всеволод.

– Простите, энто, не признал вас, значит, сразу. Темно тута… Ну и правда ваша: не уснуть.

– Пошто ж так?

– Душа болит. – Кузьма замолчал, поднял прутик и снова принялся тыкать им в костер, тревожа тлеющие остовы сосновых веток. Дым, идущий от огня, пах смолой и горечавкой.

– За своих переживаешь? – догадался Всеволод.

– А как не переживать? За жену, за дочерей… Их у меня… таво, двое, значит. Прям бабья артель какая-то. Одна спесивица на выданье ужо, да и вторая на подходе. Как начнуть вместе с матерью донимать, так хошь в лес-то и сбега́й. Заели, словно блохи, а все ж родная кровь. Скучаю по ним… И боюсь… Когда с деревни к вам в Марь-город подавался, Скверность ужо под самые ворота подступать стала. С той поры минула седмица. Что за это время приключилось? Неведомо. А моя хатка с краю, у самого частокола притулилась. Оттого-то и не сплю…

– Честно говоря, никто так и не понял, что за напасть такая вас преследует, – усаживаясь рядом, промолвил воевода. – Расскажи о ней подробней, что ли. Все одно не спится.

Кузьма скривился, и его лицо, резко очерченное тенями, превратилось в гротескную маску злого скомороха. Отвернувшись, мужик сплюнул.

– Скверность – она и есть Скверность, что тут говорить. Порчею по лесу, по зверью идеть, как… как скверность! Ночами слышно, как она рыщет по болоту. Ну а коль не повезет – заявится и загрызет у кого-нибудь скотину на подворье. Случалось, и людей, кто впотьмах один в болото с дуру пер… того… эт самое… драла. Не ровен час, глядишь – и по дворам пойдет, прям в избах живота лишать станет.

– Так Скверна приходит к вам только по ночам?

– Угум. Всегда во тьме кромешной.

– А днем где хоронится?

– Где хоронится… А шут его знает. Где-то в топях, рядом со Горшной Скорбницей. Потому как там ее ростков более всего. Но мы туда боле не ходим. Страшно.

– Ужель настолько? Как хоть выглядит она? Больше зубра? Похожа на шишигу? Али змея? Может быть, сродни паучьему племени?

Карась смущенно дернул плечами.

– Неведомо мне, поелику мы толком не видели заразу. Разве токмо то, что она после себя от зверья и горемык приблудных оставляла… – Карась, неуютно кутаясь в накинутый поверх азяма кожушок, боязливо поглядел по сторонам и продолжил тихо, приглушенно: – О-ох, и насмотрелся я останков ее трапез… Вдосталь… Век не забуду. Как вспомню, так коленки до сих пор дрожью прошибаеть…

– Что ж вы раньше-то за помощью не послали, ежели все так плохо?

Кузьма, нахохлившись, молчал. Сломав о колено палочку, болотник бросил две щепы в костер. Виновато взглянув на воеводу из-под валенки, смущенно крякнул.

– Такить… не всем у нас в Логу по нраву княжье право. Кое-кто считает, что уж лучше Скверность, чем княжеский батог… Не все согласны были помощи в Марь-городе просить. Нашлись и те, кто претил мне ходить за подмогой-то, но я все равно пошел. Куды деватися…

– Похоже, эти «кое-кто» пользуются в вашей деревне влиянием и властью, раз могут налагать подобные запреты.

– Он-то, может, недаром войт… – с горечью подтвердил Карась. – Говорит, мол, целый год трудимся не поднимая головы, спину на подсеках гнем. Еле-еле концы с концами сводим. Ситного хлеба отродясь не ели, перебиваемся лебедой, ягодой и краюхами с обсевка, но разве ж это кого-нито волнует? Хошь не хошь, а тягло в Марь-город подавай. Да обязательно пушниной, медом и зерном… А где ж их взять-то? Одно спасает: далеко мы. В чаще. Не каждый мытарь дорогу-то к нам находит. Говорил, коли пойдем с челобитной в город, тута о нас и вспомнят, мол, разорят… Вот только не бывал наш войт в глубине болот, не видал того, что там творится. Иначе по-другому пел бы.

– А ты сам как считаешь? Зачем, по-твоему, я два десятка человек в Барсучий Лог веду?

Кузьма отвернулся от огня. Глянул на воеводу исподлобья. Смотрел долго, испытующе, с затаенной болью и… надеждой. Наконец сказал:

– Не знаю я. Но думаю, уж лучше последнюю рубаху с хребта отдати, чем в сырой землице гнить… К тому же внемлял я слухам о тебе, воевода. Народ гуторит, мол, справедлив ты, хоша и суров. И все тебе едино, барин пред тобою иль холоп. К кажному одинаково снесешься.

Теперь настала очередь замолчать Всеволоду. Окольничий задумался, потирая лоб и хмуря брови, затем проворчал:

– Преувеличивает люд. Разница между крепачом и боярином была, есть и будет. Таков порядок мироздания. Но ты не переживай, Кузьма, не будем мы вас грабить. Не было на то указа, да и не могло быть. Не стали б мы последнее с зареченцев сдирать. Напраслину твой войт на Ярополка взводит. Знаю я князя. Не такой он.

– И о нем люди разное болтают, – уклончиво, пряча глаза, протянул Карась. Затем, раззявив щербатый рот, смачно зевнул. Часто заморгал, сгоняя с глаз выступившие слезы.

– Иди-ка ты спать, человече. Неча ночь у кострища коротать. Тебе завтра дружину сквозь пущу вести. Никто, кроме тебя, дороги до Барсучьего Лога не укажет, а кемарящий на ходу проводник нам не нужен. Станется, заведешь отряд в трясину.

– Не усну я… – запротестовал было зареченец, но окольничий его строго перебил:

– Иди-иди. Заберешься под овчину, согреешься и сам не заметишь, как сон сморит.

– Я б лучше… того… из нутра погрелся. Выпить бы… – плаксиво пробормотал мужик.

– И думать не смей. Аль забыл мои слова? Чтоб свеж и бодр был. Не хватает нам еще по тутошним борам за хмельным болотником плутать.

Крепач пробормотал в ответ что-то нечленораздельное и, вцепившись в полы кожушка, побрел во тьму. Вскоре он скрылся меж палаток.

Всеволод посидел еще немного, глядя, как робкими язычками голубого пламени занимаются обломки ивовой веточки. Полная луна, встав над лесом, стерла звезды с небосвода. Ухающий филин умолк, сменив незамысловатый вокал на более практичное занятие – охоту. Поднявшись, воевода отряхнул штаны от налипшей хвои и сухих травинок и отправился следом за Кузьмой. Добравшись до своей палатки, он рухнул на лежанку. Сон свалил его мгновенно.

Самый лучший воин

Утро выдалось на удивление холодным, несвойственным даже для капризной весенней поры Окоротского края. Ночной заморозок сковал прозрачной ломкой пленкой лужи, покрыл седой коростой льда комли старых пней, выпал серебристой пудрой инея на листьях лопуха и папоротниковых вайях. Кружевина даже прихватила белой вязью нижние ветки деревьев и кустов. Угрюмые кметы, стуча зубами, наскоро развели костры и, похлебав походные харчи, принялись сворачивать заиндевелые палатки. В стылом воздухе висела скованность и тишина. Слова в ней застревали, будто в сосновой живице. Разговаривать людям совершенно не хотелось.

Наконец десятки построились на опушке. Пора было отправляться в путь-дорогу. Опричники, к удивлению воеводы, поднялись раньше всех. Оседлав коней, молодцы замерли в горделивых позах у самой кромки леса. Там, где в непроглядной гуще из крапивы, рябинника и поросли ольхи виднелась едва различимая тропа, уходящая меж колоннадами старых сосен.

Всеволод, бросив беглый взгляд на своих людей, с беспокойством огляделся.

Заметил он ее не сразу. Врасопряха со своей кауркой стояла чуть поодаль от людей. В тени распушенного куста кизильника, усыпанного темными мелкими листочками. Завернувшись в плащ, кудесница пыталась согреть дыханием озябшие ладони. Заметив его взгляд, волховуша отвернулась, сделав вид, что поправляет ремешок подпруги. В следующую секунду ее фигурку скрыла широкая спина Ксыра, вновь появившегося неизвестно откуда и непонятно как не замеченного воеводой раньше. С сожалением и толикой вины Всеволод развернулся и пошел к всадникам.

Как он и предполагал, бравада опричников оказалась напускной. Вчерашняя попойка не прошла для них бесследно, о чем красноречиво говорили помятые, опухшие лица молодцев. Петра среди них не оказалось.

– Вижу, утро для вас добрым не обернулось. – Всеволод встал перед строем конских морд и насупленных, недовольных физиономий с набрякшими мешками под глазами.

– Ничего, воевода, для нас похмелье не впервой. На твердости рук никак не отразится. Лучше расскажи, куда дальше править? – позевывая, спросил Тютюря.

– Сам пока не знаю. Поведет отряд Кузьма – мужик из местных. Мы за ним. Ты же со своими людьми замкнешь колонну.

Калыга покорно склонил голову, на сей раз не став спорить и пытаться выторговать место во главе. И ежу понятно: в густом бору на узкой тропке конному не развернуться. Случись нужда к отходу, и всадники лишь потопчут идущих за ними гридей.

Всеволод кивком оценил понятливость Калыги.

– И еще совет. Держите руки подле стали. Места здесь дикие, раздолье для лихого люда. К тому ж Врасопряха говорила, леший где-то рядом бродит…

– Не пугай сокола вороной, не первый раз за стены вышли. Знаем, как с вольницей управляться. А в лесных пугалищ-страховидл, придуманных бабьем, чтобы стращать не желающих заснуть детишек, я не верю.

– Мое дело – предупредить, – пожал плечами Всеволод, с трудом сохраняя внешнюю невозмутимость. Ему уже осточертело это напыщенное, пренебрежительное отношение опричников. Их косые надменные взгляды и полное отсутствие дисциплины. Не будь приказа Ярополка, он давно бы прогнал барских отпрысков взашей. Но приказ был, и воеводе ничего не оставалось, кроме как смириться и терпеть.

Оставив приспешников наедине с головной болью и перегаром, Всеволод вернулся к уже выстроившейся по-походному дружине. Там же он нашел Петра. Молодой княжич, балансируя на одной ноге, пытался веткой счистить с подошвы налипший комок медвежьего дерьма. Дело продвигалось у него неважно. Увидев воеводу, он прекратил тщетные попытки, вытер сапог о траву и пошел навстречу.

– Гой еси, Всеволод Никитич! – задорно воскликнул Петр. – Солнце встало. Пора в путь!

Проспавшийся, посвежевший юноша выглядел намного лучше своих вчерашних собутыльников. «Что ж, в его возрасте это нормально», – с доброй завистью подумал воевода.

– И ты не хворай, Петр. Отрадно видеть тебя в хорошем настроении. Для долгого пути такое в самый раз.

Княжич, подойдя к оседланному Ставрасу, взял коня под уздцы и вывел на тропу. Ярка, недовольная соседством с мерином, попыталась укусить гнедого. Воевода, ругнувшись, дернул норовистую кобылу за поводья.

– Пойдешь с нами? Думал, предпочтешь общество Тютюри.

Петр опустил глаза. Смутился. Вроде бы.

– Нет. Теперь последую твоему совету – дружину не оставлю. Князь должен оперед всех идти, чтобы другим было понятно, кто здесь верховодит.

– Ну-ну, оперед-то пойдет Карась, поскольку дорогу только он знает. Но все же рад слышать, что мои слова для тебя не пустой звук.

Петр снова опустил глаза и теперь, вне всяких сомнений, залился краской.

– Прощения прощу, Всеволод Никитич, ежели давеча зазря тебя обидел. Просто оставаться с вами было так…

– Скучно? – понимающе ухмыльнулся Всеволод, снова одергивая кобылу. Ярка не оставила попыток отщипнуть клок волос с гривы соседа. – Конечно, это не то что с щеголями на рысаках скакать. Да и разговоры у них, поди, не о надоевшей пшенке, не о натертых в переходе мозолях, а все о славе. О победах, про которые сложат былины, живущие в устах народа целые века. О цветах под ногами и девушках на шеях.

– А хоть бы и так, – с вызовом вскинул голову Петр. – Все ж лучше, чем задом престол протирать. Жизнь нужно прожить так…

– Знаю, знаю. Чтоб было о чем вспомнить. Быстро, смачно и красиво. Только знаешь что… Слава – она тоже разная бывает. Порой вовсе не такая, о какой мечтал.

Петр недоверчиво посмотрел на Всеволода из-под рыжей челки, явно не понимая, куда клонит окольничий. Заметив это, воевода замолчал. Ему не хотелось отпугнуть юношу излишними нравоучениями. Всеволод по себе знал, что в таком возрасте у мальчишки они не вызовут ничего, кроме отторжения. Мудрость приходит с годами – глупость остается навсегда.

– Вижу, обзавелся ты обновой? – Желая сменить тему, окольничий кивнул на дорогие, украшенные серебряными бляшками и сложной резьбой ножны, висевшие на поясе княжича. Из проклеенного мехом устья торчал эфес с волнообразной гардой, перевязанной ярко-алым темляком. Юноша с наигранной небрежностью потянулся к оружию, и искривленный клинок мармарского булата легко покинул свое ложе. Дракон на рукояти, отражая свет зари, блеснул яхонтовым глазом.

– Ты об этом? – Мальчишка с плохо скрываемой гордостью рубанул крапиву. – Митька подарил. Он сказал, что у настоящего воина должно быть настоящее оружие, а это самый что ни на есть всамделишный булат. Я решил, что назову его Кровавый жнец.

– Во как. Жнец! – Воевода изо всех сил старался быть серьезным. – Хорошее имя… для меча. Только мой тебе совет, княже: когда после подвигов ты станешь воздавать хвалу э… Жнецу, делай это скрытно от дружины, чтоб не вызвать…

– Зависти?

– Нет. Смеха.

– Чего? – Петр перестал размахивать саблей и недоверчиво поглядел на воеводу. – Все великие витязи имели легендарные мечи, – сказал юноша с обидой. – У Кожемяки был Стопудень, у Хотена – Финист, у Вольги – Ракита. Разве нет?

– Твоя правда, – подтвердил Всеволод. – Не припомню, чтоб Вольга в притчах бился старой мотыгой. Вот только не оружие сделало их прославленными воинами, а уменье им владеть. Все эти Финисты, Хрисаоры, Кладенцы, Иглы и Разрубатели Черепов появились уже после того, как стало ясно, что в бою их хозяев очень трудно упокоить. Обычный добротный меч, топор, копье, кистень или простецкая дубина в руках умелого рубаки тут же обрастают слухами о скрытой в них чародейской силе. О заговоре, что хранит его владельца. Воин сам не замечает, как его оружие становится легендой. Так что и называть Росланею свой палаш Самосеком не было нужды, за него это сделали другие. Меч, каким бы хорошим ни был, есть в своей сути всего лишь кусок стали, и только от владетеля зависит, станут ли его враги бояться так, что придумают своему страху имя. И уж ни в коем случае нельзя привязываться к железке. Поэтому ежели кладенец тянет тебя на дно пучины – брось его. – Всеволод протянул руку. – Можно?

Приняв клинок у Петра, окольничий придирчиво его осмотрел. Положив указательный палец на крестовину, воевода вытянул руку вперед, «простреливая» глазом кривизну сабли по долу, взвесил на ребре ладони, выверяя баланс, проверил прочность на изгиб, потрогал острие кромки и в конце концов вернул владельцу.

– Хорошее оружие. Легкое и прочное. Для конного боя в самый раз, но опасайся без меры колотить им по щитам. Булат не крица, но все ж предел прочности имеет.

– Хм… Спасибо.

Паренек принял назад саблю и смущенно вложил обратно в пестрые ножны.

– Наверное, и вправду самому давать ему имя будет глупо. Пусть это сделают другие, когда я стану самым лучшим воином Окоротья…

– Прости, не понял. Кем?

Петр на мгновение смутился, но тут же сверкнул серыми отцовскими глазами и твердо заявил:

– Я стану самым лучшим воином. Вот увидишь. Буду как Калыга, даже лучше.

Всеволод нехорошо прищурился, недовольно хмыкнул, думая о том, что в обществе опричников Петр с удивительной легкостью нахватался всякой дури. Ох и не хотел он заниматься воспитанием мальчишки, брюзжать над ним, как старый дед, но, видимо, придется.

– И кто ж такой, по твоему мнению, этот «самый лучший воин»? – осторожно поинтересовался Всеволод. – Тот, кто искуснее других умеет разваливать головы недругов? А может, скачет на буланом коне, обгоняя ветер? Пьет больше остальных? Носит ожерелье из отрубленных ушей поверженных врагов, как онригарские мамлюки? Объяснишь мне, старому воркотуну?

– Ну-у, нет… – протянул Петр, явно застигнутый вопросом Всеволода врасплох. Княжич немного постоял, подумал и изрек: – Самый лучший воин – это тот, кого все уважают и боятся. О ком слава оперед него идет и кого никто победить в бою не может. Прям как Митьку.

– Не спорю, Тютюря здорово умеет покрутить мечом. Но знаешь, на большаках встречались мне ребятки – наемники, мародеры, разбойники, – которые владели клинком ничуть не хуже, а может, даже лучше, чем Калыга. И о них тоже молва на много верст окрест шла, недобрая, но все же слава. Многие тоже говорили о них как о самых лучших воинах.

– И что же с ними стало?

– То же, что и со всеми, кто идет тропой душегубства и разбоя. Их убили. Причем смерть они приняли от рук ничем не примечательных солдат или вконец пресытившихся их бесчинствами простых деревенских мужиков. Иными словами, не самых лучших воинов. И знаешь что? Через пару лет имен тех, кого боялась вся округа, перед кем дрожали войты и тиуны, никто уже не мог припомнить. Все эти Черные Дроимы, Беспалые Леехи, Маль Горан ибн Каир Девять Жизней быстро забылись. Потому как человек старается выбросить из головы все плохое, все беды и ужасы, что с ним случились. Люди хотят помнить лишь хорошее – так им легче жить. А посему нет смысла быть самым лучшим воином, ежели о тебе никто не захочет вспоминать. Достаточно быть хорошим человеком. Радеть за дело правое, вставать на сторону тех, кто не может позаботиться о себе сам, жить по совести и чести. Порой это намного сложнее, чем научиться лучше всех владеть мечом.

– По-моему, ты мелешь вздор, – надулся княжич.

– Может быть. – Всеволод пожал плечами. – Вот только твоего отца никто тоже не назвал бы лучшим воином. Однако слава Ярополка гремит от ледяного взморья Хадрхейма до самого Калиграда. Кого ни спроси, любой ответит, что Ярополк Митич, князь Марь-города – славный муж, сделавший для людей намного больше, чем Вольга, убивший огнедышащего змея. Поскольку горын, разоривший в былине деревню, погубил с десяток людей, не больше, а пришедший после набега Орды голод выкосил тысячи. И только усилиями Ярополка, его упорством и трудом здесь, на Окоротье, помор среди людей удалось пережить. Так вот и скажи мне, кем желанней быть: лучшим воином или хорошим и толковым человеком?

Петр, насупившись, молчал. Всеволод и не ждал, что молодой княжич вот так сразу переменит взгляды. Но он начал сомневаться, что уже хорошо.

– Молчишь? Правильно. Подумай над моими словами. А что до славы, то вовсе не обязательно добывать ее мечом. Порой она сама к тебе приходит.

Пока окольничий и юноша беседовали, дружина выстроилась в колонну. В ожидании приказа люди переминались с ноги на ногу, ведя тихие пересуды. Навьюченные ослики пряли ушами. Наконец протрубил рог, и отряд тронулся с места, исчезая под сенью вековых деревьев. Шаги дружины, сначала сбивчивые и неровные, постепенно выстроились в единый четкий ритм, отточенный в несметном числе пеших переходов. Походный марш, которым ноги воинов привыкли пожирать поприща [32], набирал свой темп.

Леший

Отряд шел, и лес двигался ему навстречу. Солнце, пробиваясь сквозь листву, бросало пестрые мозаичные тени на доспехи гридей, на алые плащи опричников и спины лошадей. Воздух полнился ароматами и звуками весны.

Неугомонным молоточком простукивал стволы берез красноголовый дятел, в орешнике ворочался невидимый взору длинноногий лось, а по сплетениям ветвей скакали белки. Непролазные кусты, по которым уже начали взбираться усы хмеля, заполняло дикое верещание горихвосток, зарянок и пищух. Лес дышал и жил, не обращая никакого внимания на пришельцев, упорно продвигавшихся в его глубины.

Постепенно мрак густел. Высокие корокольчатые сосны зубчатой грядой встали по краям тропинки. Густой подлесок, встретивший дружину на опушке пением птиц и обилием цветов, редел. Кустарники и низкорослые деревца, укрытые под развесистыми кронами исполинов, чахли в вечном сумраке. От былой еле видной глазу тропки, ручьем текущей меж деревьев, не осталось и следа. Оставалось загадкой, как Кузьма находит путь, уверенно ведя их в мрачные глубины чащи. Неустанно суча посохом, который он сделал из молоденькой осины, болотник не колеблясь спускался в забитые вакорьем логи, пробирался топкими лощинами, густо заросшими дуплистыми стволами ивняка, находил дорогу среди горбатых скал, отыскивая узкие теснины меж обомшелых, расписанных лишайником камней. Он шел уверенно и быстро, и дружина двигалась за ним вослед, сопровождая марш бряцаньем оружия и протяжным ржанием коней.

Преодолевая очередное препятствие, отряд нос к носу повстречался с лешим.

Они наткнулись на него внезапно, спустившись в темную заросшую спиралями молодого папоротника впадину. Раздол не больше четверти версты в длину имел крутые размытые склоны, вытканные извивами корней. В полутьме, царившей под сенью деревьев, эти сплетения походили на чешуйчатые клубки змей.

Постояв на краю оврага, Кузьма мельтешащим, сдерживаемым шагом сбежал по косогору. Оказавшись на дне яра, заполненном талою водой и выстланном гниющим валежником, он вдруг испуганно вскрикнул. Отпрянул. Повалился навзничь. Чураясь, зареченец пополз спиной назад, разрывая лаптями ковер из палой хвои и слежавшейся листвы. Напуганное криком Карася воронье, хлопая крыльями, неохотно поднялось с земли. Отяжелевшие птицы расселись по ближайшим веткам, оглашая окрестности громким граем. Встревоженные гриди ссыпались по склонам оврага. Настороженно вглядываясь в дебри леса, воины опустили древка копий. Недовольное прерванным пиром воронье, каркая, впилось в непрошеных гостей черными беспокойно мигающими бусинками глаз. Однако улетать не спешило. Пернатые падальщики не хотели оставлять добычу. Выжидали.

Пантелей помог подняться крепачу, и оба уставились на что-то скрытое от остальных навалом бурелома. Всеволод, передав поводья Ярки одному из воинов, протолкнулся меж людей. Глянул наземь, на то, что неотрывно рассматривали Пантелей с Кузьмой, и вдруг почувствовал, как воздух покидает его грудь, с тихим свистом проходя сквозь зубы.

Существо, лежащее на палых ветках, имело в себе росту с дюжину локтей, не меньше. Настоящий великан. Вытянутый и худой, со впалыми боками, покрытыми свалявшейся облезлой шерстью, гигант уткнулся мордой в нерукотворный проруб, образованный сплетением хворостин. Обвислый коровий хвост с метелкой безвольно покоился между кривых ног. Седые космы на выпуклом затылке, разметавшись, плавали по поверхности воды. Витые мощные рога нацелились острыми концами в склоны балки.

Всеволод, кашлянув, прочистил горло.

– Вятка, Нимир, быстро ко мне!

Кметы отделились от остальных и, подойдя к воеводе, замерли, тараща глаза на труп лешего у ног. Один из гридей сложил на руке пальцы в знак, охраняющий от сглаза.

– Ты, Вятка, лучше всех читаешь по следам. Проверь, откуда этот ёлс притопал. Нимир, прикроешь ему спину.

Труп был свежим, и Всеволод не стал напоминать об осторожности. Без лишних слов было понятно, что тот, кто расправился с лешим, все еще может гулять поблизости.

– Остальные в круг. Щиты в землю. Видогост, соглядатаев – на уступы.

Даже сейчас, поглощенный страшной находкой, Всеволод не без гордости отметил, что выучка не прошла для дружины даром. Воины действовали быстро и умело. Не досчитав и до пяти, он любовался четким строем воткнутых в землю ростовых щитов. Блестя круглыми умбонами, они образовали вокруг поляны правильное кольцо, ощетинившееся наконечниками копий.

– Тпр-р-ру-у! Тпру-у-у! Зараза! Легче, окоянец!

Верхом спускаясь по откосу, Тютюря нервно натягивал поводья в попытках сдержать сивку. Песчаный склон раздола осыпался и сползал под копытами, заставляя жеребца высоко задирать бабки и крутить головой.

– А, чтоб тебя! Бзыря [33]! Танцор чертов!

Взгляд Калыги упал наземь. Замер. Глаза опричника широко раскрылись.

– О боги, Радогост и Боярагда, что это за стервь такая?

– Ёлс, лесовик, зыбочник, леший, борута – у него много имен. Некоторые даже называют пугалищем и предпочитают думать, что его существование всего лишь бабьи сказки, – сухо бросил Всеволод. Наклонившись, он рассматривал покрытые бурой коркой струпья на спине трупа. Расхлестанные глубокие раны начинались у левого бока чудища и заканчивались на середине правой лопатки, образуя сложный рисунок из засохшей крови. В том, что это следы когтей, Всеволод не сомневался. Как и в том, что свежие влажные выбоины на коже существа были работой воронья. Удивительно только, что на теле не было других отметин: следов волчьих или медвежьих зубов, укусов упырей и прочих трупоедов. Видимо, пал лесовик совсем недавно и, укрытый на дне глубокого яра, еще не успел привлечь крупных хищников. Пока Всеволод разглядывал труп, в овраг спустилась остальная свита Митьки. С ними же был и Петр. Опричники, ворча, спешивались, вразвалочку подходили к атаману – и замирали с раскрытыми ртами. Княжич, увидев лешего, смертельно побледнел, но более ничем не выдал своего испуга. Всеволод, заметив это, одобрительно кивнул. В груди у воеводы шевельнулось чувство, очень похожее на гордость. Из мальчишки при должном обращении все еще мог вырасти настоящий воин.

В отличие от глазеющих опричников, воины из дружины не стремились заглянуть на дно заполненной талой водой и вакорьем ямы. Не спешили подходить к воеводе с приспешниками. Держались в стороне. Причина была проста: некоторым кметам уже доводилось встречаться с ёлсами, защищавшими свои угодья. Смотрители леса безжалостно наказывали тех, кто глумился над природой и осквернял ее альковы. В казармах из уст в уста передавались слухи о безудержной ярости стражей пущи, разрывавших людей голыми руками. О насылаемых ими мороках, оживавших деревьях и зверье, повиновавшемся воле козлорогих. Слухи, которые даже потомственных горожан заставляли относиться к лесному духу с почтением, почти благоговением. И вот теперь один из повелителей леса лежал у ног людей безмолвным хладным трупом. Это не могло не вызвать в сердцах воинов смятение. Кто убил лесовика? Кто смог отважиться на это? И самое главное – у кого достало сил? Подобные вопросы, несомненно, вертелись в головах у гридей, но оставались без ответа. Да и сам воевода задавался ими, ловя на себе встревоженные взгляды воинов. Меж людей пополз приглушенный, смердящий страхом шепоток.

В этот самый момент на поляну вступила Врасопряха. Ведьма. Ксыр, идущий впереди, без особого усилия протиснулся сквозь кольцо воинов, протаривая дорогу для своей хозяйки. Волховуша кинула быстрый взгляд на труп. Склонилась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Еринный (яринной) – ярко-зеленый (от «ярь» – «зеленая краска») цвет.

Вернуться

2

** С того времени, от той поры, с тех пор.

Вернуться

3

* У южных славян – полено, сжигаемое в сочельник на очаге, и название соответствующего обряда.

Вернуться

4

Майское дерево – украшенное дерево или высокий столб, который по традиции устанавливается ежегодно к первому мая.

Вернуться

5

Валянный из войлока конусообразный головной убор.

Вернуться

6

Полукруглый или килевидный наружный декоративный элемент архитектуры в виде ложной закомары.

Вернуться

7

Народ, обитающий на Северном побережье Седого моря.

Вернуться

8

Элемент русского народного костюма – женская шерстяная юбка замужних женщин.

Вернуться

9

** Конклав чародеев Гальдрики.

Вернуться

10

* Передовой сторожевой пост (отряд) или отряд охранения, конный разъезд или стража.

Вернуться

11

Под этим именем древние славяне чтили богиню весны и цветов.

Вернуться

12

Холм.

Вернуться

13

Привередливый.

Вернуться

14

Разъезжий торгаш в деревне.

Вернуться

15

* Группа племен кентавров.

Вернуться

16

Кентавр (др. рус. китωвра́съ, от греч. κένταυρος).

Вернуться

17

Рыбьим зубом на Руси называли моржовую кость.

Вернуться

18

Холодный суп из кусочков хлеба, сухарей или корок, покрошенных в воду, квас, простоквашу или молоко.

Вернуться

19

Тетешка – блудница.

Вернуться

20

Узкогорлый сосуд, кувшин для воды с носиком, ручкой и крышкой, применявшийся в Азии в основном для умывания и мытья рук.

Вернуться

21

Древнерусская мера наказания за убийство, выражавшаяся во взыскании с виновника денежного возмещения. Также вирой именовалось денежное возмещение за другие преступления.

Вернуться

22

Должность управляющего княжеским хозяйством в Древней Руси.

Вернуться

23

Крестьяне-рыболовы; одна из категорий крестьян-половников.

Вернуться

24

Древнерусское женское украшение – полая металлическая подвеска, прикреплявшаяся к головному убору и часто украшенная зернью, сканью, эмалью, чернью.

Вернуться

25

Общепринятый, торговый язык народов Гальдрики.

Вернуться

26

Заклятие; заговор.

Вернуться

27

Браконьер.

Вернуться

28

Сотник.

Вернуться

29

Еда, пища.

Вернуться

30

Кузнечик, цикада; также июнь.

Вернуться

31

Также Морена (Мара, Моржана, Морана) – славянская богиня зимы и смерти.

Вернуться

32

Старорусская путевая мера для измерения больших расстояний.

Вернуться

33

Сорванец, бешеный повеса, шатун.

Вернуться