Сандра Браун
Сбиться с пути

© 1985 by Sandra Brown «Сбиться с пути»

© «Центрполиграф», 2021

© Перевод и издание на русском языке, «Центрполиграф», 2021

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2021

* * *

Эта книга является художественным произведением. Имена, характеры, места действия вымышлены или творчески переосмыслены. Все аналогии с действительными персонажами или событиями случайны.

Глава 1

Она была готова расплакаться, если они не прекратят говорить об одном и том же.

Но похоже, это вовсе не входило в их планы. Предмет беседы настолько засел у всех в голове, что шансы переменить его сводились практически к нулю. Тема обсуждалась на протяжении всего ужина с тушеной говядиной. Это воскресное блюдо было подано к столу так, будто бы событие, собравшее их вместе, относилось к разряду скорее радостных, чем скорбных.

На этот раз в готовке Сара превзошла саму себя. На столе стояли даже горячие, только что из печи, булочки из дрожжевого теста, предназначенные, чтобы окунать их в пряный говяжий соус, и домашний пудинг – блюда, просто кричащие о своих калориях.

Впрочем, вкусовые рецепторы Дженни могли бы и вовсе потерять чувствительность после того, что она испытала за ужином. Казалось, ее язык прилипает к гортани с каждым новым куском пищи, а горло отказывается его проглотить.

И даже сейчас за кофе, который Сара подала в украшенных желтыми примулами изящных чашечках, они по-прежнему говорили о предстоящей поездке Хола в Центральную Америку. Это путешествие могло затянуться на неопределенное время, поставить его вне закона и, вероятно, угрожать его жизни.

Между тем почти все сидящие за столом были восхищены и взволнованы предстоящим событием, особенно Хол, чьи щеки горели энтузиазмом. Его карие глаза светились предвкушением.

–Это грандиозное предприятие. Однако, если бы не храбрость этих несчастных страдальцев в Монтерико[1], все, что мы сделали и что собираемся сделать, было бы напрасным. Честь принадлежит им.

Сара взволнованно коснулась щеки младшего сына, вновь заняв свое место за столом, после того как наполнила всем чашки.

– Но ведь вы же начали строительство этой подземной железной дороги, чтобы помочь им спастись. Мне кажется, это чудесно. Просто превосходно. Но… – Ее нижняя губа задрожала. – Ты же будешь осторожным, да? Ты не окажешься в реальной опасности?

Хол успокаивающе похлопал по ее мягкой руке, коснувшейся его запястья:

– Мама, я же тысячу раз говорил тебе, что политические беженцы будут ждать нас на границе Монтерико. Мы лишь подберем их, проведем через Мексику и…

– Незаконно переправите в Соединенные Штаты, – сухо закончил Кейдж.

Сара кисло посмотрела на старшего брата Хола.

Привыкший к презрительному отношению, Кейдж, казалось, не обратил ни малейшего внимания на неодобрительный взгляд матери. Он вытянул далеко вперед обтянутые джинсами ноги и развалился на стуле, словно нарочно провоцируя Сару. Во времена его юности она до посинения твердила ему о необходимости сидеть за столом прилично, однако ее нотации никогда не достигали цели.

Он положил ногу на ногу и взглянул на брата исподлобья.

– Интересно, в твоих глазах по-прежнему будет гореть фанатичный огонь, когда пограничный патруль прихватит вас за задницы и отправит в ближайшую каталажку?

– Если ты не можешь выражаться прилично, будь добр, выйди из-за стола, – фыркнул его преподобие Боб Хендрен.

– Извини, папа. – Кейдж сделал глоток горячего кофе, не выказывая ни малейших признаков раскаяния.

– Если Хол попадет в тюрьму, – перешел в наступление пастор, – то, по крайней мере, он сделает это во имя высоких идеалов, во имя того, во что искренно верит.

– Ты говорил мне совсем другое в ту ночь, когда приехал вытаскивать меня из местной тюряги, – напомнил отцу Кейдж.

– Ты был арестован за пьянство.

Кейдж усмехнулся:

– Время от времени я искренно верую в пьянство.

– Кейдж, пожалуйста. – Сара испустила долгий, страдальческий вздох. – Хоть раз попробуй вести себя прилично.

Дженни опустила голову и уставилась на свои руки. Она ненавидела семейные сцены. Конечно, Кейдж вел себя провокационно, но она чувствовала, что в данном случае он был прав, откровенно указывая на все опасности, связанные с участием Хола в этом предприятии. Кроме того, она понимала, что насмешливые речи Кейджа были всего лишь его реакцией на очевидное предпочтение, оказываемое родителями Холу, смущенно ерзавшему на стуле. И хотя он прямо-таки купался в одобрении Боба и Сары, их нескрываемый фаворитизм также доставлял ему неудобства.

Кейдж изобразил на привлекательной физиономии виноватую улыбку, но продолжил спор:

– Просто этот священный труд, эта миссия Хола во имя всеобщей любви и братства, представляется мне всего лишь отличным способом отправиться на тот свет. Чего ради он рискует своей шеей в какой-то банановой республике, где они сперва стреляют, а потом задают вопросы?

– Неудивительно, что тебе не понятны мотивы Хола, – произнес Боб, презрительно махнув рукой в сторону старшего сына.

Кейдж распрямился и положил руки на стол, подавшись всем телом в сторону своих оппонентов.

– Я могу понять его стремление освободить людей, приговоренных к смерти, да. Но не понимаю избранный им для этого способ. – Он нетерпеливо пригладил рукой песочного цвета волосы. – Подземная железная дорога, сопровождение беженцев по всей Мексике, потом – нелегальный ввоз в Штаты, – насмешливо произнес он, загибая по пальцу на каждую стадию миссии Хола.

– И что же их ждет здесь, в Техасе? Где они будут жить? Что они будут делать? Подумали ли вы об их работе, крове над головой, пропитании, лечении, одежде? Неужели вы настолько наивны, что думаете, будто каждый встретит их тут с распростертыми объятиями только потому, что они прибыли из охваченной беспорядками страны? Да они будут выдворены из страны, как и другие нелегальные иммигранты. И отнесутся к ним соответственно.

– Мы уповаем на волю Божью, – немного неуверенно ответил Хол. Его идеализм никогда не выдерживал столкновений с прагматизмом Кейджа. Лишь только Хол думал, что данное условие неоспоримо и безупречно, как появлялся Кейдж со своими убийственными аргументами. Подобно землетрясению, Кейдж провоцировал трещины в незыблемом фундаменте мировоззрения Хола. Тот часто упоминал это обстоятельство в своих молитвах и в итоге пришел к выводу, что Господь использует Кейджа, чтобы испытать его. Или же проницательность Кейджа – дар дьявола, вознамерившегося его искусить? Его родители не сомневались в последнем предположении.

– Ладно, мне хочется верить, что у Господа окажется больше здравого смысла, чем у вас.

– Достаточно! – резко произнес Боб.

Кейдж сгорбился и поставил локти на стол, поднося кофейную чашечку к губам. Он не использовал для этого ее маленькую, изящную ручку. Дженни вообще сомневалась, смогут ли его длинные пальцы протиснуться в узкий изгиб фарфоровой ручки. Он держал чашечку, обхватив ее обеими руками.

Кейдж казался не на месте в этой кухне в доме приходского священника. В кухне с накрахмаленными пышными занавесками на окнах, пастельных тонов линолеумом и стеклянными дверцами уставленного фарфором серванта, где бережно хранилась посуда, которую дозволялось использовать только по праздникам.

Кейдж словно съеживал помещение кухни, делая кричащим ее буржуазный уют. И вовсе не потому, что его фигура была чрезмерно мускулистой или очень высокой. Физически Кейдж и Хол казались очень похожими. Издалека и со спины братья едва ли отличались друг от друга, разве что Кейдж был несколько крепче младшего брата. Однако эта дополнительная сила являлась скорее результатом разницы в образе жизни и занятиях, чем наследственной предрасположенности.

Впрочем, сходство между братьями на этом и заканчивалось. Главное различие между ними заключалось в позиции, отношении. Облик Кейджа не вписывался ни в одно помещение, и любая комната казалась маленькой, когда он входил в нее. Дженни порой думала, что он скорее был бы дома среди больших, открытых пространств прерий, где много неба и земли. Он словно нес в себе вольный дух, ветер свободы, скрывавшийся под полами его одежды и в непокорных волосах.

Дженни никогда не приближалась к нему настолько, чтобы удостовериться в этом, но ей казалось, что его кожа пахла солнечными лучами. Следы долгого пребывания на солнце проступали на его лице, особенно тонкая сеточка морщинок в уголках золотисто-карих глаз. Эти морщины делали его старше, чем он был. Однако он и в самом деле уже многое повидал в свои тридцать два года.

Сегодня, как и всегда с его появлением, готова была разгореться ссора, если не открытое противостояние. Строптивость и мятежный дух буквально шествовали за ним по пятам. Он был хищником, продирающимся сквозь джунгли, распугивая мирных обитателей, задирая робких пташек и выдергивая их перышки, нарушая тишину и порядок, даже не имея на то очевидных намерений.

– Ты уверен, что вы обговорили все детали встречи? – спросила Сара. Она была расстроена тем, что Кейдж испортил ее прекрасный прощальный ужин, специально устроенный для Хола, однако героически пыталась игнорировать своего непослушного сына и создать видимость порядка на потерпевшем крушение корабле.

Поскольку Хол обсуждал свои дорожные планы уже как минимум сотню раз, Дженни потихоньку принялась убирать со стола. Когда она склонилась к плечу Хола, чтобы забрать его тарелку, он взял ее руку, сжал, поднес к губам и поцеловал запястье, проделав, однако, все это, ни на минуту не прерывая своего вдохновенного диалога.

Ей хотелось бы наклониться и поцеловать его в затылок, прижать к груди, пригладить его белокурые волосы и попросить никуда не уезжать. Но конечно, она так не сделала. Подобное поведение выглядело бы вызывающим, и каждый за столом подумал бы, что она, вероятно, сошла с ума.

Дженни подавила нахлынувшие на нее эмоции и молча закончила убирать посуду в раковину. Никто не предложил ей помощь. Никто даже не взглянул на нее. Это была обязанность Дженни – убирать со стола и мыть посуду с тех пор, как она стала жить в пасторском доме.

Они по-прежнему продолжали беседу, когда через пятнадцать минут Дженни вытерла руки полотенцем, повесила его на крючок у раковины, осторожно открыла заднюю дверь и спустилась по ступенькам. Она прошла по двору и облокотилась на белый заборчик.

Стояла прекрасная ночь, почти безветренная, что было редким подарком небес в западной части Техаса. Лишь легкая песчаная пыль носилась в воздухе. Огромная круглая луна выглядела как сияющий стикер, который кто-то прикрепил к черному войлоку неба. Звезды, которых не затемняли городские огни, казались большими и близкими.

Это была ночь объятий, ночь поцелуев, ночь романтического шепота влюбленных. Совсем не ночь расставаний. И даже если бы прощанию и суждено состояться, оно должно было быть затоплено потоком страсти и сожалений, смягчено нежностью и лаской, а вовсе не обсуждением деталей предстоящего путешествия.

Дженни было немного не по себе, она словно ощущала неясное беспокойство, зуд, который не могла вполне идентифицировать.

Задняя дверь снова приоткрылась и тихо захлопнулась с приглушенным стуком. Обернувшись, Дженни увидела медленно спускающегося по ступенькам Кейджа. Она отвернулась и продолжала смотреть прямо перед собой, даже когда он подошел к ней ближе и прислонился к изгороди.

Не говоря ни слова, он пошарил рукой в нагрудном кармане и достал оттуда пачку сигарет, привычным жестом встряхнул и, ухватив губами одну, вытащил ее из шуршащей фольгой пачки. Когда он поджег ее зажигалкой, яркая вспышка осветила его хмурое лицо. Сделав глубокую затяжку, Кейдж спрятал зажигалку и убрал сигареты в карман.

– Это убивает, – заметила Дженни, по-прежнему глядя прямо перед собой.

Кейдж повернул голову и долго смотрел на нее, не говоря ни слова, потом развернулся всем телом и прислонился спиной к изгороди.

– Я же еще не умер, хотя начал курить, когда мне было не больше одиннадцати.

Она, улыбаясь, посмотрела на него и покачала головой:

– Как не стыдно. Подумай, какой вред ты причиняешь своим легким. Ты должен бросить.

– Да что ты говоришь? – произнес он с ленивой ухмылкой, безошибочно поражавшей прямо в сердце женщин – молодых и старых, замужних и одиноких. В Ла-Боте не было ни одной особи женского пола, способной устоять перед его улыбкой. Некоторые смущенно останавливались, раздумывая, что бы она означала. Однако большинство прекрасно понимало ее смысл: «Я – мужчина, ты – женщина, и этим все сказано».

– Да, тебе следует бросить. Но ты, похоже, вовсе не собираешься этого делать. Я слышу, как Сара просит тебя не курить, уже много лет.

– Только потому, что она не любит грязные пепельницы и едкий табачный дым. Уверяю тебя, ее никогда особенно не беспокоило состояние моего здоровья. – В его янтарных глазах промелькнула горечь. Человек с менее обостренной чувствительностью, чем у Дженни, едва бы это заметил.

– Я беспокоюсь о твоем здоровье, – ответила она.

– Правда?

– Да.

– Ты просишь меня бросить курить, поскольку беспокоишься о моем здоровье?

Она знала, что он всего лишь поддразнивает ее, но решила сыграть свою роль до конца. Ее подбородок взметнулся вверх, и она решительно произнесла:

– Да.

Он бросил сигарету в грязь и затоптал ботинком.

– Сделано. Я бросил. Прямо сейчас.

Дженни улыбнулась. Она и не представляла, как бывает прелестна, когда вот так улыбается, запрокинув голову. Ее шея изящно выгнулась, открывая взору нежное, покрытое медовым загаром личико. Светло-каштановые волосы шелковистой волной омывали ее плечи. Зеленые глаза светились яркими искорками. Дерзкий носик очаровательно сморщился. Низкий, немного хрипловатый смех ее звучал очень соблазнительно, хотя она не имела об этом ни малейшего понятия.

Зато Кейдж прекрасно сознавал это. Его тело ответило на страстный призыв, и, черт бы его побрал, он не мог ничего с собой поделать. Он опустил глаза, не в силах оторвать взгляда от нежного бутона ее губ и сияющей белизны зубов.

– Я сегодня впервые вижу, как ты улыбаешься, – заметил он.

Дженни внезапно вновь посерьезнела:

– Мне совсем невесело.

– Из-за того, что Хол уезжает?

– Конечно да.

– И потому, что вы опять откладываете свадьбу?

Она наклонила голову и изо всех сил вцепилась в забор пальцами.

– Наверное, да. Хотя это и не столь важно.

– Черт побери, почему не столь важно? – грубо и требовательно заявил Кейдж. – Я думаю, что для женщины венчание – самый важный день в жизни. По крайней мере, для такой женщины, как ты.

– Так оно и есть, но это нельзя и сравнивать с важностью миссии, возложенной на себя Холом…

Кейдж пробормотал неприличное слово, что заставило ее замолчать.

– Ну а что случалось в другие разы? – отрывисто спросил он.

– Ты имеешь в виду другие отсрочки?

– Да.

– Хол должен был получить степень, чтобы стать пастором. Важно, чтобы он закончил диссертацию и все формальности прежде, чем мы поженимся и… заживем семейной жизнью.

Как всегда, одно присутствие Кейджа заставляло ее заикаться как дурочку. Ей хотелось попросить его не приближаться к ней, но он и не был близок. Ей просто казалось. Он всегда производил на нее такое впечатление. Дженни ощущала потребность покрепче сжать руки, чтобы удержать себя, будто она может взлететь, если не сделает этого. Она чувствовала себя неспокойно и неуверенно. Дженни никогда не понимала почему, но именно так всегда и случалось. Особенно сегодня, когда ее нервы и так были натянуты до предела, а тщательно поддерживаемое самообладание нарушено, ей особенно тяжело казалось противостоять его проницательному, пристальному взгляду. Он видел слишком многое.

– А когда вы с Холом начали встречаться, ходить на свидания? – внезапно спросил он.

– На свидания? – Ее изменившийся, неуверенный тон свидетельствовал о том, что это слово не являлось частью ее лексикона.

– Ага, ладно, давай рассказывай. Ходить на свидания. Держаться за руки. Обниматься в машине. Встречаться. Должно быть, это произошло, пока я был в Техасе, потому что не помню этого.

– Ну, мы никогда на самом деле и не начинали встречаться. Просто… просто так сложилось, если можно так выразиться. Мы были постоянно вместе. Нас считали парой.

– Дженни Флетчер, – сказал Кейдж, скрестив руки на широкой груди и недоверчиво уставившись на нее, – ты хочешь сказать, что никогда не ходила на свидание с кем-нибудь еще?

– Вовсе не потому, что меня о том не просили! – резко возразила она, защищаясь.

Кейдж вытянул вперед руки:

– Спокойно, девочка. Я вовсе не имел в виду этого. Да стоит тебе только захотеть, за тобой табунами побегут все парни в городе.

– Я вовсе не хочу, чтобы они за мной бегали. Звучит очень недостойно.

Она вспыхнула, и Кейдж не мог удержаться, чтобы не коснуться ее щеки ладонью. Она отклонила голову, и его рука повисла в воздухе.

– Я думаю, что ради тебя мужчина вполне мог бы забыть о своем достоинстве, Дженни, – грустно заметил он, а потом продолжил уже в более игривом тоне: – Но ты не обращала внимания на других парней, потому что это было бы нечестно по отношению к Холу.

– Совершенно верно.

– И даже тогда, когда вы оба были в техасском христианском университете?

– Да.

– Гм… – Кейдж автоматически потянулся за сигаретной пачкой, потом вспомнил и засунул ее обратно в карман. Его взгляд неотрывно преследовал Дженни. – А когда Хол сделал тебе предложение?

– Несколько лет назад. Я думаю, на старших курсах Техасского университета.

– Ты думаешь? Ты не помнишь? Как ты могла забыть тот момент, когда земля поплыла у тебя под ногами?

– Не дразни меня, Кейдж!

– Земля не поплыла?

– Совсем не так, как в кино.

– Ты смотрела плохие фильмы. – Он значительно подмигнул ей.

– Зато я знаю, какие смотрел ты, – возразила она, бросив на него укоризненный взгляд. – Те самые, что Сэмми Макхиггис показывает у себя в бильярдной после полуночи.

Кейдж попытался сохранить серьезное лицо, слыша ее высокомерный тон, однако бросил пустые попытки и позволил улыбке коснуться его губ.

– Леди приглашены. Хочешь пойти со мной как-нибудь?

– Нет!

– Почему же нет?

– Почему нет? Да потому, что я не хочу скончаться от ужаса и отвращения, просматривая эти фильмы. Они отвратительные.

Он склонился к ней ближе и язвительно заметил:

– А откуда ты знаешь, что они отвратительны, если ни разу их не смотрела? – Она хлопнула его по плечу, и он отвернулся, сохранив в памяти аромат ее свежей, пахнущей весенними цветами кожи. Постепенно улыбка на его лице померкла, сменившись хмурым выражением, появившимся у него, едва он снова взглянул в ее глаза. – Дженни, когда Хол попросил тебя выйти за него замуж?

– Я же сказала тебе, это…

– Где вы были? Опиши, что вас окружало? Что произошло? Он преклонил колени? Это случилось на заднем сиденье его автомобиля? Днем? Ночью?

В кровати? Когда?

– Прекрати! Я же сказала тебе, что я не помню.

– Да было ли вообще это? – Его голос был так тих, что она невольно обратила внимание.

– Что ты имеешь в виду?

– Он вообще хоть раз произносил эти слова вслух? «Дженни, ты выйдешь за меня замуж?»

Она отвернулась от него:

– Мы всегда знали, что нам предстоит пожениться.

– Кто всегда знал? Ты? Хол? Мама и папа?

– Да. Все. – Она повернулась к нему спиной, намереваясь вернуться домой. – Я должна идти туда и…

Его теплая, тяжелая рука сомкнулась вокруг ее запястья и удержала.

– Скажи Холу, чтобы он не ехал в это идиотское путешествие.

Она обернулась:

– Что?

– Ты меня слышала. Скажи, чтобы он остался дома, где им так дорожат.

– Я не могу.

– Ты – единственная, кого он послушается. Ты же не хочешь, чтобы он уехал, правда? Правда? – повторил он с большим нажимом в голосе, не услышав ответа.

– Да! – вскричала она, высвобождая руку. – Но я не могу встать между Холом и той миссией, которую, как он уверен, возложил на него Господь.

– Он любит тебя?

– Да.

– И ты его любишь?

– Да.

– Ты же хочешь выйти за него замуж, хочешь, чтобы у вас был дом и ребенок и все такое прочее, так?

– Это наше дело. Хола и мое.

– Проклятье, я вовсе не вмешиваюсь в вашу личную жизнь. Просто стараюсь удержать своего родного брата от пули. Я по-прежнему, что бы ни думали на этот счет, являюсь членом этой семьи, и ты должна мне ответить.

Дженни чувствовала себя подавленно, ей было стыдно, что она тоже отстранила его в своем сознании от семейных дел, как часто поступали и его родители. В этой ситуации она была лишняя, а не Кейдж. Она посмотрела ему в глаза:

– Конечно же хочу. Я много лет ожидала этого замужества.

– Прекрасно. Тогда, – продолжал он уже гораздо спокойнее, – притопни ногой. Выдвини ультиматум. Скажи ему, что тебя здесь не будет, когда он вернется обратно. Дай ему понять, как ты к этому относишься.

Она покачала головой:

– Он чувствует, что призван для этого. Это его путь.

– Тогда уведи его прочь. Сделай так, чтобы он сбился с этого пути, Дженни. Я ценю его так же высоко, как и ты. Но, черт возьми, если президенты, дипломаты и наемники заварили эту кашу в Центральной Америке, как, проклятье, Хол думает ее решить? Он ввязывается в то, о чем не имеет ни малейшего представления.

– Господь защитит его.

– Ты просто повторяешь то, что от него услышала. Я тоже знаком с Библией. Ее вдолбили мне в голову. И одно время меня очень интересовали все эти иудейские войны. Да, им удалось чудом выиграть пару сражений, однако у Хола в подчинении нет армии. У него нет даже одобрения правительства США. Господь дал нам мозги, чтобы мыслить разумно и взвешенно. То, что делает Хол, неразумно.

Дженни готова была от всего сердца с ним согласиться. Однако Кейдж слишком хорошо умел играть словами и манипулировать правдой, чтобы создать иллюзию своей правоты. Согласиться с мыслями Кейджа граничило для нее с ересью. Кроме того, ее долгом было оставаться верной Холу и делу, которому он себя посвятил.

– Спокойной ночи, Кейдж.

– Сколько ты уже живешь с нами, Дженни?

Она снова замолчала.

– С тех пор, как мне исполнилось четырнадцать. Почти двенадцать лет.

Хендрены взяли Дженни после того, как погибли ее родители. Однажды, когда она была в школе, у них в доме взорвался газовый баллон, и все сгорело дотла. Позднее она вспоминала, что, сидя на уроке алгебры, слышала пожарные сирены и вой машин скорой помощи. Однако еще не знала, что ее родителям и маленькой сестренке, оставшейся дома с больным горлом, уже ничем не поможешь. Ее отец забежал в обеденный перерыв домой, чтобы проведать сестренку. Еще до наступления темноты Дженни осталась одна в этом мире, не имея ни единой вещи, за исключением одежды, бывшей на ней, когда она отправилась в тот день в школу.

Флетчеров связывали дружеские отношения с их пастором, Бобом Хендреном и его женой Сарой. А поскольку у Дженни не осталось живых родственников, ее будущее практически не обсуждалось.

–Я помню, как вернулся домой из колледжа на День благодарения[2] и обнаружил там тебя, – сказал Кейдж. – Мама превратила свою комнату для шитья в спальню маленькой принцессы. Наконец-то у нее появилась дочка, о которой она всегда мечтала. Мне сказали, чтобы я обращался с тобой как с членом семьи.

– Твои родители были очень добры ко мне, – слабым голосом призналась Дженни.

– И поэтому ты никогда не могла устоять перед ними?

Ее оскорбили его слова, и это было заметно.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь!

– Напротив, очень хорошо понимаешь! Прошло двенадцать лет с тех пор, как ты в последний раз самостоятельно принимала решения. Неужели ты боишься, что они выбросят тебя на улицу, если ты с ними не согласишься?

– Звучит абсурдно! – изумленно воскликнула она.

– Нет. Просто грустно, – заметил Кейдж, подставляя ветру тяжелый, квадратный подбородок. – Они решали, кто может и кто не может быть твоими друзьями, какую одежду тебе носить, в какой колледж поступать и даже за кого выйти замуж. А сейчас, похоже, от них зависит, когда случится свадьба. Возможно, ты позволишь им планировать и своих детей тоже?

– Кейдж, прекрати. Это все неправда, и я больше не хочу слушать. Ты что, выпил?

– К сожалению, нет. Чертовски бы этого хотелось. – Он повернулся к ней и схватил ее за руку. – Дженни, проснись. Они подавляют тебя. Ты – женщина, потрясающе привлекательная женщина. Что такого, если ты сделаешь что-нибудь, что им не понравится? Тебе не четырнадцать лет. Они не могут наказать тебя. Даже если они выгонят тебя, чего они никогда не сделают, что страшного? Ты просто будешь жить в другом месте.

– Быть независимой женщиной?

– Полагаю, именно так, да.

– Думаешь, я должна вести тот же свободный и вызывающий образ жизни, что и ты?

– Нет. Однако я не считаю, что тебе следует проводить девяносто процентов своего времени, занимаясь с группами по изучению Библии.

– Мне нравится выполнять работу в церкви.

– Вместо всего остального? – Охваченный волнением, он взъерошил пальцами волосы. – Вся та работа, которую ты выполняешь в церкви, достойна восхищения. Я вовсе не хочу, чтобы ты ее бросила. Я просто не могу видеть, как ты превращаешься в пожилую леди, а ведь ты еще так молода. Ты совершенно забросила свою собственную жизнь.

– Вовсе нет. У меня будет жизнь, общая с Холом.

– Не будет, если он отправится в Центральную Америку и позволит себя пристрелить! – Кейдж заметил, как смертельно побледнело ее лицо, и смягчил тон своего голоса. – Послушай, мне жаль. Я вовсе не хотел затевать всего этого.

Она милостиво приняла его извинения.

– Хол настоящий. Он любит меня и верит в свое дело.

– Ты права. – Он сжал ее руки. – Поговори с ним, Дженни.

– Я не могу заставить его сменить свои убеждения.

– Он должен к тебе прислушаться. Ты – женщина, на которой он собирается жениться.

– Ты меня переоцениваешь.

– Я вовсе не хочу возложить на тебя ответственность за его решение, если ты это имеешь в виду. Просто пообещай, что попытаешься убедить его не уезжать.

Дженни посмотрела в сторону кухни. Через окно она по-прежнему видела Хола и его родителей, погруженных в оживленную беседу.

– Я постараюсь.

– Хорошо. – Он сжал ее руку, прежде чем отпустить.

– Сара сказала, ты проведешь здесь ночь. – По некоторым причинам она не хотела, чтобы Кейдж знал о том, что именно она приготовила его комнату к ночлегу, проветрив ее и постелив свежее белье. Дженни хотела, чтобы он думал, будто его мама озаботилась всеми этими хлопотами.

– Ага. Я пообещал остаться здесь, чтобы присутствовать на великом прощании с Холом утром. Надеюсь, этого не случится.

– Знаешь, в любом случае Сара рада, что ты останешься дома сегодня, и вообще.

Он горько улыбнулся и коснулся ее щеки:

– Ах, Дженни. Ты такой дипломат. Мать пригласила меня, а потом попросила, чтобы я убрал все свои футбольные и баскетбольные кубки из спальни, пока я здесь. Она сказала, что устала протирать от пыли весь этот хлам.

Дженни проглотила комок, и ее сердце наполнилось сочувствием к Кейджу. Всего лишь несколько недель назад они вместе с Сарой аккуратно стерли чистой бархоткой пыль со спортивных трофеев Кейджа, сложили их в коробки и отнесли на чердак. За двенадцать лет жизни в этом доме Дженни прекрасно поняла, кто считается любимым сыном. Однако Кейджу некого в этом винить, кроме себя. Ему следовало бы избрать образ жизни, который вызывал бы больше одобрения со стороны его родителей.

– Спокойной ночи, Кейдж. – Дженни внезапно захотелось обнять его – мысль по меньшей мере нелепая, принимая во внимание репутацию, которой он пользовался в их маленьком городке. Но могло ли ему хватать той любви, которую он получал у своих мимолетных подружек?

– Спокойной ночи.

Она неохотно оставила его одного и вошла в дом через заднюю дверь. Хол проводил ее глазами и кивнул, чтобы она встала позади его стула. Он внимательно слушал, что говорил ему отец относительно сбора пожертвований по всей стране для беженцев после того, как они прибудут в Техас.

Стоя позади кресла Хола, Дженни обняла его за плечи и наклонилась, чтобы коснуться его головы подбородком.

– Устала? – спросил ее Хол, когда Боб окончил говорить.

Хендрен гордо посмотрел на них.

– Немного.

– Ступай поднимайся и ложись спать. Тебе предстоит завтра утром встать рано, чтобы проводить меня.

Она вздохнула и прижалась лбом к его макушке, не желая, чтобы родители видели написанное на ее лице разочарование.

– Я не хочу спать.

– Возьми одну из этих снотворных пилюль, что прописал мне доктор, – предложила Сара. – Они очень мягкие и вряд ли навредят тебе. Мне же они помогают успокоиться и спокойно уснуть.

– Пойдем, – решительно произнес Хол, задвигая свой стул. – Я поднимусь с тобой.

– Спокойной ночи, Боб, Сара, – еле слышно сказала Дженни.

– Сын, ты не назвал нам имена людей, с кем можно было бы связаться в Мексике, – напомнил Холу отец.

– Я еще не ухожу. Я скоро вернусь. Подождите минутку.

Дженни и Хол вместе поднялись по лестнице. Наверху он на секунду остановился около родительской спальни:

– Хочешь снотворное?

– Думаю, да. Боюсь, что иначе проворочаюсь всю ночь.

Он оставил ее и вернулся спустя несколько минут, держа на ладони две маленькие розовые таблетки.

– В инструкции сказано одна или две. Думаю, тебе следует принять две.

Они вошли в ее спальню, и Дженни зажгла ночник. Кейдж был прав. Как только она переехала в этот дом, ее комната действительно превратилась в покои сказочной принцессы. К сожалению, у Дженни практически не оставалось выбора в вопросе убранства ее интерьера.

Даже когда несколько лет назад Сара решила, что пришло время изменений, ненавистные Дженни занавески в мелкую голубую крапинку сменились такими же в белый горошек. Комната казалась слишком детской, в ней, на вкус Дженни, было слишком много оборочек и рюшек. Но она не хотела обидеть Сару, оскорбив ее представления о мире. Она лишь надеялась, что, как только они с Холом поженятся, ей будет предоставлена большая свобода выбора в создании интерьера их спальни. Не было даже и разговора об их переезде в другой дом, поскольку все понимали, что, как только Боб уйдет на пенсию, его место займет Хол.

– Возьми свои таблетки и надевай пижаму. Я укрою тебя одеялом. – Дженни оставила Хола стоящим в центре комнаты и проскользнула в ванную, где, как ей и было велено, проглотила две таблетки. Однако она не стала надевать пижаму. Она облачилась в соблазнительную шелковую ночную рубашку, которую тайком приобрела для такого случая, как сейчас.

Дженни оглядела себя в зеркале и попыталась сосредоточиться, чтобы исполнить то, о чем с ней говорил Кейдж. Она не хотела, чтобы Хол уезжал. Это была опасная, глупая миссия. Да даже если и не так, их свадьба опять откладывалась. Какая женщина останется к этому равнодушной?

Дженни не покидало предчувствие, что от сегодняшней ночи во многом зависит ее будущее. Она обязана отговорить Хола от поездки, иначе ее жизнь навсегда изменится. Она должна вступить в эту опасную игру, где ставкой было все или ничего. И она собиралась использовать старейшее известное женщинам средство.

Господь благословил ночь Руфи и Вооза[3]. Дженни чувствовала, что сейчас может произойти нечто подобное.

Однако у Руфи не было ночной рубашки, тесно облегающей ее обнаженное тело. Дженни ощущала, как грешно и соблазнительно струятся и переливаются складки, обволакивая ее юное тело. Тончайшие, словно струны скрипки, бретельки поддерживали лиф с низким вырезом, подчеркивающим грудь. Жемчужного цвета рубашка с изящной отделкой не оставляла без внимания ни малейшей детали ее фигуры, ниспадая легкими складками на бедра. Невесомые оборки приятно холодили тело при малейшем движении.

Она добавила несколько капель нежных цветочных духов, провела щеткой по волосам. После того как все было готово, Дженни на секунду крепко зажмурила глаза, призывая всю свою храбрость, чтобы открыть дверь. Прежде чем распахнуть ставшую внезапно тяжелой дверь, она нащупала выключатель и нажала его, погрузив комнату в легкий полумрак.

– Дженни, не забудь о…

Что бы ни собирался сказать Хол, оно вылетело у него из головы, едва он ее увидел. Дженни была похожа на видение, одновременно неземное и чувственное, когда выскользнула босая из ванны и тихо закрыла за собой дверь. Свет ночника окутывал ее кожу золотым сиянием и подчеркивал силуэт ее ног, когда она двигалась.

– Что ты… Где ты взяла это… гм… одеяние? – изумленно пробормотал Хол.

– Я хранила его для особого случая, – нежно ответила она, подойдя к нему поближе. Дженни положила руки ему на плечи. – Думаю, сейчас он настал.

Он натянуто улыбнулся, едва касаясь руками ее талии:

– Возможно, лучше сохранить его до нашей свадьбы.

– А когда она случится? – Дженни прижалась щекой к открытому вырезу его хлопковой рубашки. На нем были надеты обычные рубашка и джинсы.

– Как только я вернусь. Ты же знаешь. Я обещал тебе.

– Ты обещал мне и раньше.

– И ты всегда относилась к этому с таким пониманием, – горячо ответил он. Его губы касались ее волос, а руки легко поглаживали спину. – На этот раз я не нарушу своего обещания. Когда я вернусь…

– Но на это могут уйти месяцы.

– Возможно, – жестко произнес он, отклоняя ее голову так, чтобы видеть ее лицо. – Мне жаль.

– Я больше не хочу ждать, Хол.

– Что ты имеешь в виду?

Она сделала шаг ближе, загородив ему дорогу своим телом:

– Люби меня.

– Я люблю тебя, Дженни.

– Я имею в виду… – Она облизнула губы и словно бросилась в пропасть. – Возьми меня. Ложись со мной. Люби меня сегодня ночью.

– Дженни, – простонал он. – Зачем ты это делаешь?

– Потому что я в отчаянии.

– Не в таком, в какое ты вгоняешь сейчас меня.

– Я не хочу, чтобы ты уезжал.

– Я должен.

– Пожалуйста, останься.

– Это мой долг.

– Женись на мне, – прошептала она, прижавшись к его шее.

– Обязательно, после того, как все это кончится.

– Мне нужно подтверждение твоей любви.

– Оно есть у тебя.

– Тогда докажи. Люби меня сегодня ночью.

– Я не могу. Это будет неправильным.

– Для меня не будет.

– Будет. Для нас обоих.

– Мы любим друг друга.

– Поэтому мы должны чем-то жертвовать.

– Ты хочешь меня?

Вопреки себе, Хол прижал ее ближе и поцеловал в шею.

– Да, да. Иногда я мечтаю о том, как это будет – делить с тобой ложе, и я… Да, я хочу тебя, Дженни.

Он поцеловал ее. Его губы встретились с ее губами, его рука заскользила по шелковому изгибу ее бедра. Его язык едва преодолел влажный барьер ее губ, как столкнулся с ее языком, вопрошающим, жаждущим, зовущим. Он застонал снова.

– Пожалуйста, люби меня, Хол, – взмолилась Дженни, сжимая его рубашку. – Ты нужен мне сегодня ночью. Мне необходимы твои ласки, твои объятия. Мне надо верить, что все это на самом деле, что ты вернешься.

– Я вернусь.

– Но ты в этом не уверен. Я хочу, чтобы ты любил меня прежде, чем уедешь. – Она в исступлении принялась покрывать его губы, лицо и шею быстрыми, яростными поцелуями. Он отстранился от нее, но она не останавливалась. Наконец он сжал ее руки и жестко отстранил от себя.

– Дженни, одумайся!

Она уставилась на него круглыми глазами, будто он ее ударил. Не в силах вздохнуть, она проглотила тяжелый комок.

– Мы не можем. Это против всех наших принципов. Я собираюсь исполнить возложенную на меня Господом миссию и не могу позволить тебе, прекрасной и желанной, отвлечь меня. Кроме того, мои родители внизу. – Он наклонился и целомудренно поцеловал ее в щечку. – А теперь ложись в кроватку и будь хорошей девочкой.

Хол отвел ее в кровать и откинул покрывало. Дженни покорно свернулась калачиком, и он накрыл ее одеялом, намеренно отводя взгляд от ее груди.

– Увидимся рано утром. – Он нежно коснулся ее губами. – Я действительно люблю тебя, Дженни, и именно поэтому не могу сделать то, о чем ты меня просишь. – Он погасил лампу, подошел к двери и закрыл ее за собой, погрузив комнату в полную темноту.

Дженни повернулась на бок и зарыдала. Слезы, обжигающие и соленые, полились ручьями по ее щекам на подушку. Еще никогда она не чувствовала себя такой брошенной, даже в тот черный день, когда потеряла всю свою семью. Она осталась одна, совсем одна, и большего одиночества она не ощущала за всю свою жизнь.

Даже ее спальня казалась чужой и незнакомой. Возможно, это был эффект действия снотворного. Дженни пыталась различить в темноте очертания мебели и силуэт окон, однако все словно расплывалось перед ее взором. Ее ощущения были затуманены наркотическим действием таблеток.

Ей казалось, что сон настигает ее, что она впадает в некое бессознательное состояние, но душившие ее слезы не давали уснуть. Как унизительно. Она преступила через все свои моральные принципы. Она пожертвовала ими ради мужчины, в которого была влюблена. Хол тоже утверждал, что любит. Однако он недвусмысленно оттолкнул ее!

Даже если бы он и не занялся с ней любовью, мог лечь подле нее, обнять, доказать, что испытывает к ней страсть, дать ей подтверждение его любви, оставить сладостные воспоминания перед своим отъездом.

Но он лишь грубо оттолкнул ее. Как же низко он ее ставил в списке своих жизненных приоритетов. У него были дела поважнее, чем любить и утешать ее.

А потом дверь спальни отворилась.

Дженни повернула голову на звук и попыталась сфокусировать затуманенный слезами и снотворным взор на вспышке света, прорезавшей окутавшую ее тьму. На секунду в полоске света возник мужской силуэт. Мужчина вошел в комнату и закрыл за собой дверь.

Дженни села на кровати и протянула к нему руки. Ее сердце радостно забилось.

– Хол! – вскричала она, не помня себя от счастья.

Глава 2

Он приблизился к ее кровати и присел на край. Его силуэт был едва различим в окутавшей комнату темноте.

– Ты вернулся, ты вернулся, – как заведенная повторяла Дженни, вцепившись в его руки и судорожно прижимая их к губам. Не помня себя, она целовала костяшки его пальцев. – Мое сердце просто разрывается на части. Ты нужен мне этой ночью. Возьми меня. – Эти слова победили его скованность, и он горячо обнял ее. – О да, держи меня крепко.

– Тсс… Тсс.

Обессиленная волнением, она упала на постель, прижавшись щекой к его ладони. Он нежно провел пальцами по ее щеке, вытирая слезы.

– Тсс.

Когда слезы высохли, она уткнулась головой в его плечо.

Он наклонил голову, прижался подбородком к ее макушке. С легким любопытством пальцы ее заскользили по его груди, стремясь добраться до лица. Дженни нежно провела ноготками по едва пробивающейся щетине на его подбородке, случайно коснулась пальцами его губ.

Дженни услышала его вздох. Казалось, он донесся откуда-то издалека, и она почувствовала, как постепенно оживает его тело. С едва слышным бормотанием, похожим на стон, он повернул к себе ее голову, и его нежные губы приблизились, приветствуя ее. Он тесно прижал девушку к своей груди. Запрокинув голову в соблазнительном, манящем приглашении, Дженни оставила последние разумные мысли и отдалась волне чувственных инстинктов.

Его губы приоткрылись. На этот раз он медлил недолго. Прошло лишь несколько мгновений, прежде чем его язык проник в сладчайшие глубины ее уст, касаясь самых потаенных уголков, возбуждая желание.

Дженни прижалась к нему. В голове шумело, и она не могла понять, были принятые ею таблетки или его жаркие поцелуи причиной охватившего всю ее чувства блаженства. Поцелуй продолжился, с каждой секундой становясь все более страстным, заставляя сердце яростно колотиться. Ей казалось, что оно вот-вот выпрыгнет из грудной клетки.

Разве одеяло и простыни упали с кровати? Похоже, да, поскольку она внезапно почувствовала обнаженной кожей прикосновение холодного воздуха. А потом стало тепло, когда его руки… Ах, его руки? Да. Его руки скользили по ее телу. Касались ее груди. Ласкали, гладили, нежили.

Дженни ощутила, как ее голова утонула в мягкой подушке, и осознала, что он уложил ее обратно в кровать. Бретельки ночной рубашки упали с плеч. Ее приглушенный стон выражал то ли протест, то ли согласие. Она и сама не понимала. Она знала лишь то, что невозможно устоять перед его руками, познающими соблазнительные изгибы ее тела. Его пальцы едва касались ее сосков, снова и снова, слегка пощипывая.

А потом ее захлестнуло горячее и всеобъемлющее чувство, окружившее и понесшее за собой как на крыльях. Его губы? Да, да, да. Влажное и нежное прикосновение его языка к ее обнаженной коже. Он ласкал ее, обволакивал, поглаживал. Быстрый и легкий.

Она хотела обнять его голову и прижать к себе, но не могла. Руки ее внезапно налились тяжестью и лежали на постели, словно связанные невидимыми ремешками. Кровь, как горячая лава, бежала по венам, но у нее не было ни сил, ни возможности пошевелиться.

Дженни с наслаждением почувствовала его тяжесть, когда он опустился на кровать и почти накрыл ее своим телом. Его язык снова пробовал сладость ее губ. Нежно, ласково, почти незаметно. Это было восхитительно. Был восхитителен и тихий шорох его одежды, касавшейся ее обнаженной груди.

Управляемая его руками, Дженни слегка приподнялась, позволяя и помогая ему снять ее рубашку. Обнаженная и трепещущая, лежала она, ощущая нависшее над ней его тело. Его руки, что ласкали ее, были добрыми, нежными, желанными. Он словно касался каждой клеточки ее тела, делая частые паузы, даря радость своими прикосновениями.

Он коснулся каждого пальчика ее миниатюрной ножки руками. Или это был его язык? Он нежно сжимал ее щиколотки, колени, бедра. Его руки поднимали ее, устраивая удобнее. Наконец она ощутила прохладу простыней под ногами.

Не раздумывая, она следовала каждому его молчаливому указанию. Для нее было немыслимо отказать ему, не повиноваться. Она словно стала служанкой своего соблазнительного хозяина, жрицей чувственности, ученицей желания.

Его волосы приятно щекотали ей живот, когда он ласкал ее тело. Он слегка сжимал губами ее нежную кожу, чувственно щекотал языком, продвигаясь к заветному холмику.

И когда он коснулся пальцами ее лона, она прижалась лицом к его груди и отдалась ласкам, осторожным, но настойчивым и страстным.

О да! Ликовала она. Он любит ее! Он ее хочет! И она вновь и вновь подтверждала свое желание, двигаясь, извиваясь всем телом в страстном, соблазнительном танце.

Его манящие, словно исследующие неизведанные территории пальцы сжимали ее плоть. Легкие массирующие движения заставляли с удвоенной частотой биться ее сердце, она дышала с трудом.

Быстрее. Увереннее. Ее подхватил вихрь страсти, сметая все, кружа в языческом ритме любви. И вдруг… Вдруг ее душа взлетела словно птица, расправив прозрачные крылья желания.

«Нет, этого недостаточно! Я жажду большего», – словно взывала она.

Дженни ощущала шершавую ткань его джинсов, касающуюся обнаженной кожи ее бедер. Пуговицы. Ткань. Потом…

Волосы. Кожа. Мужское естество. Твердая теплота и скрытая сила. Стремящаяся к намеченной цели. Пока, наконец, они не слились в едином порыве.

Проникновение было быстрым и уверенным.

Дженни услышала громкий вскрик, когда резкая боль молнией пронзила ее, однако не поняла, что сама издала этот удивленный возглас. Она была потрясена и захвачена ощущением крепкого мужского естества в сокровенных глубинах своего тела. Но едва она стала испытывать удовольствие, он начал обратное движение.

– Нет, нет. – Слова вырвались из глубин ее замутненного сознания, и она не знала, действительно ли произнесла их вслух. Она чувствовала, что это еще не все, не совсем все.

Ее рука невольно потянулась к его джинсам и сильно сжала крепкие, напряженные мышцы его ягодиц, крепче прижимая его к себе. Почувствовала спазм, внезапно охвативший его тело, услышала его животный стон, быстрое, прерывистое дыхание и ощутила, чудесным образом, как еще больше его твердости вошло в нее.

Гибкая, послушная, она позволила ему подхватить ее тело, устроить его так, чтобы она испытывала максимум удобства и удовольствия. Он осыпал поцелуями ее шею, лицо, груди, оставляя жалящие, горячие отпечатки на ее коже.

Ее сердце в едином порыве ответило на миллионы ощущений, охвативших ее. Она чувствовала, что тело находится во власти страстного ритма, гармонии волшебного соития плоти с плотью. И вдруг невидимая пружина внутри ее, сжимавшаяся все сильнее и сильнее, распрямилась. Бедра, руки, живот, грудь ответили на вечный, страстный призыв.

Его тело содрогалось. Внутри своего лона она почувствовала драгоценное извержение его любви. Наконец он застыл, и она ощущала лишь его твердость, по-прежнему заполнявшую ее лоно.

Пресыщенное, но удовлетворенное ее тело обвило его, словно шелковый кушак. Дженни почти спала, когда он наконец оставил ее, повернувшись на бок и заключив в свои объятия. Она тесно прижалась к нему, вцепившись кулачком в его влажную рубашку. Дженни была охвачена ощущением мира и чувством принадлежности, подобного которому никогда еще не испытывала.

Одурманенная, восхищенная, потрясенная новым опытом, она улыбнулась, погружаясь в глубокий сон.

* * *

Дженни очнулась рано. Она была одна. Среди ночи Хол покинул ее. Она хорошо его понимала и простила, как бы ни казалось ей прекрасным проснуться в его объятиях. Хендрены никогда бы не одобрили то, что произошло прошлой ночью. Дженни, так же как и Хол, хотела оградить их от неприятного для них открытия.

Снизу доносились шаги и приглушенный шепот, проникающий сквозь стены старого дома. Она чувствовала запах свежесваренного кофе. По-видимому, там шли приготовления к отбытию Хола. Очевидно, он еще не успел переговорить со своими родителями.

Прошедшая ночь все изменила. Теперь он так же будет стремиться к свадьбе, как и она. Она еще раз прокрутила в памяти чудесные моменты ночи их любви и не ощутила ни капли стыда или смущения, даже при мысли о том, что она использовала свое женское оружие, чтобы удержать его.

Теперь Хол принадлежал ей. Он по-прежнему будет исполнять обязанности помощника пастора, пока его отец не уйдет на пенсию и не передаст ему приход. Она же была хорошо обучена, чтобы нести обязанности супруги священника. Безусловно, Хол теперь понимает, что именно это предназначил им Господь.

Но как же Хендрены отреагируют на изменения в его планах?

Не желая оставлять его один на один с сомнительной перспективой не очень приятного объяснения с родителями, она быстро сбросила с себя одеяло, почти удивившись, что лежала под ним обнаженной. Ах да, он же снял с нее ночную рубашку, так? Причем достаточно страстно, лукаво улыбнувшись, подумала она.

Дженни отчаянно покраснела, когда вошла в ванную и повернула ручку душа. Она совсем не изменилась, хотя после более придирчивого осмотра обнаружила розовые пятнышки на груди.

Он все-таки оставил свой несмываемый отпечаток. Дженни по-прежнему ощущала на себе приятную тяжесть его сильного тела, чувствовала движения мышц, слышала страстные стоны. Она была одновременно смущена и потрясена реакцией своего тела на его призывы.

Она поспешно оделась и сбежала вниз, стремясь поскорее увидеть Хола. Когда она вошла в кухню, ее сердце было переполнено ожиданиями. Едва дыша, она переступила порог, осматриваясь по сторонам.

Уже сидевшие за столом Хендрены приступили к молитве. Кейдж также был здесь – он сидел откинувшись на спинку кресла, склонив голову и устремив невидящий взгляд в чашку кофе, которую каким-то образом ему удалось поставить на пряжку своего ремня.

Где же Хол? Уж точно не в постели.

Боб произнес «Аминь» и поднял голову. Он кивнул Дженни.

– Где Хол? – спросила она.

Все трое молча уставились на нее. Она почувствовала, будто над ними нависло некое черное облако, предвестник надвигающейся грозы.

– Он уже уехал, Дженни, – мягко ответил Боб. Он встал, отставил стул и сделал к ней шаг.

Потрясенная, она отступила от него, будто бы его движение смертельно ее напугало. Сгущавшаяся тьма накрыла ее. Дженни почувствовала, что не может дышать. Она побелела как полотно.

– Это невозможно, – пробормотала она едва слышно. – Он же даже не попрощался со мной.

– Он не хотел причинять тебе боль еще одной прощальной сценой, – попытался утешить ее Боб. – Он решил, что так будет проще.

Этого не могло случиться. Она столько проигрывала эту сцену в своем уме. Он должен был быть зачарованным, потрясенным ее появлением, ее видом. Она представляла, как встретится с ним глазами, как они посмотрят друг на друга – любовники, хранящие соблазнительную тайну, владеющие сокровенным знанием, неизвестным миру.

Но он исчез, и все, что она увидела, – это три лица, уставившиеся на нее, – два с сожалением, на лице же Кейджа весьма показательно отсутствовали какие-либо эмоции.

– Я вам не верю! – вскричала она, бросилась из кухни и едва не упала, споткнувшись о стул, который отчаянно отбросила в сторону, и рванула заднюю дверь. Двор выглядел безлюдным. На улице не было ни одной машины.

Хол уехал.

Правда жестоко ударила ее. Дженни почувствовала, будто ее бросили на землю, втоптали в грязь, а она цепляется кулачками за неподатливую, твердую землю. Хотелось плакать. Разочарование и уныние накрыли ее, не давая ни малейшего просвета.

Но чего же она ожидала? Хол никогда не выказывал особой страсти по отношению к ней. Теперь, при свете дня она осознала, насколько ошиблась. Он никогда не давал обещаний не покидать ее. Он воспринял ее предложение любви лишь в физическом, физиологическом плане. И это было то, о чем она сама его и просила. Ожидать большего от него было нереальным. И весьма показателен тот факт, что он избавил ее от позорного прощания, от унизительных просьб не покидать ее. Он пожелал избежать этого ради их общей пользы.

Тогда почему же она чувствует себя покинутой? Лишенной. Отвергнутой. Разочарованной и брошенной.

И взбешенной.

Да, черт возьми, взбешенной. Да как он мог бросить ее таким образом? Как? Как, если только недавно она сожалела лишь о том, что им не удалось проснуться в объятиях друг друга.

Дженни стояла на потрескавшемся тротуаре, бессмысленно уставившись на опустевшую улицу. Как мог он оставить ее так жестоко, даже не сказав ни слова на прощание? Значит, она для него совсем не важна? Если он любит ее…

Мысль об этом потрясла ее. А любил ли он ее вообще? По-настоящему? И любит ли она его так, как должно? Или же случилось лишь то, о чем говорил Кейдж прошлым вечером? Может, они просто вступили с Холом в те отношения, которые все давно от них ожидали, отношения удобные для нее, поскольку были беспроблемными и безопасными, и для него, так как не отвлекали от исполнения пасторских обязанностей?

Какое унизительное ощущение.

Она постаралась отбросить его. Почему бы по-прежнему не купаться в любви и счастье, окутывавших ее еще вчера вечером после их потрясающей любви?

Однако ту неопределенность, что внезапно осознала она, нельзя было просто задвинуть под коврик. Неопределенность словно заноза засела у нее в голове, и она пришла к твердому выводу, что прежде, чем Хол вернется домой, она должна сама сделать некоторые умозаключения. Глупо выходить замуж, испытывая сомнения, душившие ее сейчас. Соитие тел было потрясающим, однако Дженни понимала, что оно не может быть прочным основанием брака. Возможно, она просто находилась под опьяняющим воздействием снотворного. Вероятно, ее воспоминания о занятии любовью далеки от реальности. Может, это просто эротические фантазии, плод накачанного наркотиками воображения.

Резко развернувшись и намереваясь вернуться в дом, она буквально врезалась в Кейджа, который подошел сзади так тихо, что она даже не подозревала, что он рядом.

Она подпрыгнула на месте от неожиданности.

Он внимательно разглядывал ее из-под своих песочного цвета бровей. Его золотисто-карие глаза смотрели на нее твердо и немигающе, словно у большой хищной кошки. Кейдж стоял неподвижно, абсолютно неподвижно, пока невольно один уголок его рта не опустился вниз.

Дженни расценила этот весьма красноречивый жест как выражение раскаяния и сожаления. Он жалеет ее потому, что ей не удалось убедить Хола остаться дома? Неужели всякий в городе будет теперь именно так смотреть на нее – как на достойную сожалений брошенную любовницу, оставленную мужчиной, для которого его работа, его жизненное предназначение оказались важнее, чем она?

Раздосадованная этими мыслями, она, выпрямив плечи, отвернулась и попыталась его обойти. Однако Кейдж преградил ей дорогу:

– С тобой все в порядке, Дженни? – Его брови, как ей показалось, удивленно поползли вверх. Он смотрел на нее, странно прищурившись. Подбородок его казался твердым как гранит.

– Конечно, – бодро ответила она, изобразив вымученную улыбку. – А что такое? Что со мной могло случиться?

Он пожал плечами:

– Хол уехал, не попрощавшись с тобой. Бросил тебя.

– Но он же вернется. И он был совершенно прав, поступив так решительно. Я не вынесла бы этой прощальной сцены. – Интересно, ее уверения звучат столь же фальшиво, как это представляется ей самой?

– Ты говорила с ним прошлой ночью?

– Да.

– И что? – спросил он.

На ее лице застыла фальшивая улыбка, а взгляд скользнул в сторону, не выдержав его столь пристального внимания.

– И он укрепил мою уверенность в нем. Он обязательно женится на мне, едва только вернется.

Это была не совсем ложь. Однако ее слова так мало походили на правду, и пристальный взгляд Кейджа дал ей понять, что он ей не поверил. Она быстро обошла его.

–Ты уже завтракал? Я приготовлю тебе что-нибудь. Яичницу-глазунью из двух яиц, обжаренную с обеих сторон?[4]

Он благодарно улыбнулся:

– Ты помнишь, как я люблю?

– Естественно. – Она придержала для него дверь, посторонившись и прислонясь к косяку, давая ему пройти. Когда его тело слегка коснулось ее, каждая клеточка в ней затрепетала. Груди напряглись. Бедра обдало жаром. Сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Дженни была потрясена. Она постаралась скрыть свое волнение, немедленно приступив к приготовлению завтрака для Кейджа. Руки ее дрожали так, что она едва могла их контролировать, и, поставив перед ним тарелку с завтраком, она быстро скрылась в своей комнате.

Теперь, когда ее спящее до сих пор тело было пробуждено к сексуальной активности, оно, казалось, вовсе не желало засыпать снова.

Господи, неужели ей теперь все равно? Неужели это проклятое тело не делает никаких различий? Неужели оно будет теперь так реагировать на любого мужчину?

Мысль об этом буквально потрясла ее. Она тем не менее разделась и, поджав ноги к груди, свернулась калачиком под одеялом. Она вновь представила себе события предыдущей ночи, и приятное, соблазнительное чувство накрыло ее.

Темная янтарная жидкость, наполнившая стакан Кейджа, была не в состоянии затмить его чувство вины, однако он столь пристально смотрел на него, будто это представлялось ему возможным.

Три пивные бутылки с вытянутыми горлышками расположились перед ним в ряд на столике. Они были пустыми. Он перешел на «Джек Дэниелс»[5] уже около часа тому назад, однако вина, буквально отравившая все его чувства, вовсе не собиралась улетучиваться, несмотря на практически летальное количество употребленного им алкоголя.

Он изнасиловал Дженни.

Не было смысла изобретать эвфемизмы, чтобы замаскировать его поступок. Он мог бы сказать, что занимался с ней любовью, что он открыл для нее прелести сексуальной жизни, что лишил ее невинности. Не важно, как ни успокаивай себя этими семантическими изысканиями, он все равно ее изнасиловал. Да, это не было грубым насилием, однако она вовсе не подозревала, что это был он, она не давала своего согласия. Это было насилие еще более низкого и подлого сорта.

Он сделал еще один глоток крепкого виски. Оно обожгло все внутри. Он хотел напиться до рвоты. Возможно, это сможет его очистить.

Да кого, черт возьми, он обманывает? Ничто не очистит его от этого. Он не чувствовал себя столь виноватым уже много лет. Он буквально купался в своей вине, в своем раскаянии. И что, будь все проклято, ему теперь с этим делать?

Сказать ей? Признаться?

«Ах да, между прочим, Дженни, по поводу той ночи, помнишь, той ночи, когда уезжал Хол и ты занималась с ним любовью? Ага, замечательно, так вот, это был не он. Это был я».

Кейдж грязно выругался и осушил одним глотком стакан. Он мог только представить себе ее лицо, ее милое, дорогое лицо, вдребезги рассыпавшееся перед его мысленным взором. Она ужаснется. Знание того, что она была с ним, ввергнет ее в шок, из которого она не выберется. Самый знаменитый охотник за юбками в западной части Техаса соблазнил невинную Дженни Флетчер.

Нет, он не мог ей в этом признаться.

Он совершал дурные поступки и раньше, но на этот раз превзошел все мыслимые и немыслимые законы. Кейджу нравилась его репутация возмутителя спокойствия, бабника и нарушителя общественной морали. Он строил свою жизнь соответственно, трудился, чтобы поддерживать ее, напоминать родителям, что с годами Кейдж Хендрен не утратил прежней склонности к вызывающему поведению. Он даже брал на себя ответственность за те вещи, которые на самом деле не совершал. Он со спокойной, ленивой усмешкой встречал подобные голословные заявления и позволял его приятелям судачить, соответствовали ли они истине.

Но это…

Сделав знак бармену повторить, Кейдж осмотрелся по сторонам. Все было чертовски знакомо. Табачный дым, окутавший тесное, душное, пропахшее пивом помещение бара. Красно-голубые неоновые огоньки рекламы разных сортов пива, развешанные по стенам, напоминали тускло светящихся, фосфоресцирующих духов, спрятанных под деревянной отделкой комнаты. Грустная гирлянда золотой мишуры, сохранившаяся с прошлого Рождества, свисала с люстры в форме колеса от телеги. Паук соткал себе паутину между никогда не знавшими мокрой тряпки спицами. Лишь голос Уэйлона Дженнингса[6], что-то бормотавшего о любви из стоявшего в углу музыкального автомата, казался чужим в этом месте.

Дешево, безвкусно, противно… Но это был его дом.

– Спасибо, Берт, – лаконично заметил Кейдж, когда бармен поставил перед ним еще один стакан виски.

– Тяжелый день?

Тяжелая неделя, подумал Кейдж. Он жил с ощущением совершенного им греха уже целую неделю, однако постоянно грызущее его чувство вины ни на минуту не покидало его. Его острые когти разрывали его душу на части. Душа? Да разве она есть у него?

Берт склонился над столиком и собрал пустые бутылки на поднос.

– Слышал нечто такое, что может тебя заинтересовать.

– Да? И что же? – На стенках стакана выступили капельки влаги, напомнившие Кейджу слезы Дженни. Он вытер их большим пальцем.

– Да о том участке земли к западу от Столовой горы.

Несмотря на паршивое настроение, известие, очевидно, заинтересовало Кейджа.

– Старое ранчо Парсона?

– Точно так. Слышал, что его родня готова продать его тому, кто отвалит за него побольше деньжат.

Кейдж одарил Берта сверкающей улыбкой и десятью баксами чаевых.

– Спасибо, приятель.

Берт улыбнулся в ответ и неторопливо удалился. Кейдж был его любимцем, и он рад был ему помочь.

Кейдж Хендрен слыл безусловно одним из лучших нефтяных спекулянтов в округе. Он буквально чувствовал нефть, словно инстинктивно зная, где она. Конечно, он уехал в Техас в свое время, чтобы получить степень по геологии, чтобы все выглядело официально и внушало доверие. Однако у него был настоящий дар, чутье, которое не вычитаешь в книжках. Да, случались и у него пустые скважины, однако немного, настолько немного, чтобы завоевать уважение людей, занимавшихся этим бизнесом больше лет, чем стукнуло самому Кейджу.

Он пытался получить в аренду право на пользование минеральными ресурсами на землях Парсонов уже много лет. Владельцы, муж и жена, скончались, не пережив друг друга и на месяц, однако их дети отказывались от сделки, утверждая, что не хотят, чтобы на их семейных землях появились нефтяные скважины. Конечно, они блефовали, и Кейдж знал об этом. Они придерживали землю, в надежде, что цены пойдут вверх. Завтра он позвонит своему маклеру и постарается оформить сделку.

– О, Кейдж, приветик!

Он настолько ушел в свои мысли, что не заметил эту женщину, пока она сама не подошла к столику, намеренно задев его плечо бедром. Он оглянулся с подчеркнутым безразличием:

– Привет, Диди. Как дела?

Не говоря ни слова, она выложила небольшой ключик на полированную поверхность круглого стола, прикрыв его подушечкой указательного пальца, и пододвинула поближе к Кейджу.

– Сонни и я наконец разошлись.

– И это факт?

Союз Диди и Сонни уже много лет был на грани развода. Они давно уже не соблюдали брачных клятв и обетов, особенно тех, что касались верности. Она подкатывала к Кейджу и раньше, однако тот старался держаться от нее подальше. У него было немного непреложных принципов, но он старался придерживаться по крайней мере одного – никогда не спать с замужними женщинами. Что-то внутри его, несмотря ни на что, по-прежнему верило в святость брака, и он не взял бы на себя ответственность за разрыв семейных уз.

– Ага. Даже больше чем факт. Я теперь одинокая женщина, Кейдж.

Диди призывно улыбнулась ему. Если бы она еще облизнула губы, то совсем бы стала похожей на кошку, которой перепало большое блюдце сметаны. Ее роскошная фигура была втиснута в обтягивающие джинсы и свитер с глубоким декольте. Наклонившись к нему поближе, она позволила обозреть заманчивую картинку, открывающуюся за ее подчеркнутым вырезом.

Однако вместо того, чтобы почувствовать желание, он не мог отделаться от стойкого позыва немедленно принять ванну.

Дженни. Дженни. Дженни. Такая чистая. Ее тело столь женственно. Не вульгарно, не похотливо, не сладострастно, просто женственно.

Проклятье!

Даже при мысли о ней он ощутил очевидное возбуждение, хотя по-прежнему сидел, развалившись на стуле и уставившись в свой стакан.

Диди коснулась длинным, полированным ноготком его руки.

– Увидимся, Кейдж, – произнесла она голосом дешевой кокотки и, виляя бедрами, удалилась.

Он злобно усмехнулся. Неужели она думает, что такое навязчивое предложение себя привлекательно? Да ее вульгарность просто смешна.

Дженни даже не знает, что она сексуальна. От нее исходил такой легкий, воздушный аромат. Напротив, тяжелый, безвкусный парфюм Диди заполнял буквально все в пределах ее досягаемости.

Прерывистый, взволнованный, чуть охрипший голос Дженни казался Кейджу гораздо более сексуальным, чем манерная речь Диди. И неловкие ласки Дженни возбуждали, привлекали его более, чем расчетливые и умелые, четко отработанные движения его прошлых любовниц.

Стараясь отрешиться от душившего его окружения, он мысленно перенесся в невинную спальню, которой впору было принадлежать ребенку, а не женщине в шелковом ночном одеянии. А оно было шелковым. Его прикосновения прекрасно различали шелк на женском теле. Такой же нежной была кожа Дженни. И ее волосы. И…

Ее девственность стала для него шоком. Определенно, определенно его брат не мог быть таким святым. Да как Хол, если только он мужчина, мог жить в одном доме с Дженни все эти годы и не заняться с ней любовью?

Неужели он так отличается от своего брата? Одинаковое ли у них тело? Безусловно, да. Физически с Холом было все в порядке. Кейдж преклонялся перед несгибаемой моралью Хола, хотя и никогда не мог представить другого человека, связанного столь же строгими моральными нормами и обязательствами.

Дженни была не такой?

Она хотела посвятить себя Холу в ночь его отъезда. Каким же болваном оказался тот, что отказался от столь драгоценного дара. Кейджу не нравилось думать о родном брате в столь уничижительных выражениях, но именно так он чувствовал. Неужели Хол не понял, на какую жертву пошла Дженни ради него? В тот момент, когда он преодолел хрупкий барьер ее девственности, Кейдж осознал все.

Господи всемогущий, да разве он когда-нибудь ощущал больший восторг, что охватил его, когда он проник в нее? Разве слышал он что-нибудь слаще приглушенного хрипа, раздавшегося в глубине ее горла, когда волна страсти подхватила ее?

Никогда. Ему никогда не было так хорошо.

Однако никакая другая женщина не могла сравниться с Дженни. Она была недосягаема. Запретная и недоступная. Даже для него, почти не знавшего отказов у женщин.

Ему было известно это много лет. Столько же, сколько он знал, что Дженни принадлежит Холу. Все понятно. Много лет назад Кейдж приучил себя к этой мысли. Он мог бы заполучить любую женщину, которую захотел. Любую, кроме той, которую на самом деле любил. Кроме Дженни.

Он был аморальным типом. Отъявленным негодяем. Его ни капли не заботил никто и ничто. Это говорили о нем родители, и в основном их слова соответствовали истине. Однако его достаточно волновала судьба Дженни и Хола, чтобы не разрушать им жизнь своим вмешательством.

Он хорошо хранил свою тайну. Об этом никто не знал. Никто даже не мог бы предположить. И меньше всех она. Она и понятия не имела, что всякий раз, когда он оказывался с ней рядом, его неудержимо тянуло коснуться ее. Не сексуально. Просто дотронуться.

Ее же отношение к нему было исключительно сестринское. Хотя, с другой стороны, он всегда чувствовал, что она боится его. Он доставлял ей неудобства, и это буквально разрывало ему сердце. Конечно, ее страхи были вполне оправданны. У него была скандальная репутация, и любая женщина, дорожившая своим добрым именем, старалась держаться от него подальше, будто его сексуальность была столь же ужасна и заразна, как проказа.

Тем не менее он часто размышлял о том, что могло бы случиться, если бы Дженни появилась в их доме раньше. Если бы он не отсутствовал в колледже, если бы он уже не был известен как отъявленный хулиган и аморальный тип, если бы у него было время, чтобы завязать с ней отношения, повернулась бы Дженни к нему, а не к Холу?

Это были его любимые фантазии. Потому что он чувствовал, что за сдержанностью Дженни спрятан дух свободы, который стремился к тому, чтобы его выпустили на волю, чувственная, сексуальная женщина, спрятанная за непроницаемую броню предусмотрительности. Если бы она получила свободу, что бы произошло?

Может быть, она сама желала оказаться спасенной. Возможно, она посылала безмолвные посылы, мольбы, которые были слышны лишь ему. Может…

«Да ты обманываешь сам себя, приятель. Она никогда бы не захотела связать свою жизнь с твоей, ни при каких условиях».

Кейдж задвинул стул и встал, сердито бросив пару банкнот на столик. Однако внезапно его рука замерла, будто кто-то ударил его.

«Пока твоя жизнь не изменится».

В ту ночь он вошел в ее комнату вовсе не с намерением совершить то, что в итоге сделал. Он услышал ее плач и понял, что ее попытка отговорить Хола оказалась неудачной. Наверное, это разбило ей сердце, и он хотел просто ее утешить.

Однако она перепутала его с Холом, и словно морским приливом его неудержимо притянуло к ней. В темноте он направился к ее кровати, говоря себе, что в любой момент может назвать себя.

Он коснулся ее. Он услышал отчаяние в ее голосе и понял всю горечь отвергнутой любви. Он ответил на ее мольбы и обнял ее. Однако, едва он поцеловал ее, едва ощутил своими руками немедленно откликнувшуюся теплоту ее тела, он понял, что пропал, что у него нет пути назад.

То, что он сотворил, было непростительным. Однако то, что он собирался сделать, представлялось почти столь же плохим. Он собирался отбить ее у брата.

Теперь, когда ему удалось ее заполучить, пусть даже обманом и всего на одну ночь, он не мог позволить себе ее упустить. Даже если ад разверзнется и поглотит его. Он не мог позволить, чтобы его семья угнетала ее свободолюбивый дух. Холу представилась прекрасная возможность раз и навсегда доказать свою любовь к ней, но он ее упустил. Кейдж не собирался стоять в сторонке и наблюдать, как стремления и ожидания, светившиеся на ее лице, сменяются поражением, ее жизнелюбие превращается в смирение, а живость покрывается коконом праведности.

У него оставалось несколько месяцев, чтобы до возвращения Хола добиться ее, и Господь свидетель, именно этим он и собирался заняться.

– Диди. – Она уже сидела в удаленной кабинке, обнявшись с буровым рабочим, который запустил руку ей под свитер, а язык в ухо. Недовольная тем, что им помешали, она оторвалась от своего кавалера. – Ты кое-что забыла, – заметил Кейдж, протягивая ключ в кабинку.

Она упустила его, и ключ со звоном упал на столик. Диди схватила его и тупо уставилась на Кейджа:

– Зачем это?

– Я не собираюсь им воспользоваться.

– Ублюдок, – прошипела она вне себя от бешенства.

– Надеюсь, ты не переменишь свое обо мне мнение, – холодно произнес Кейдж, уже открывая двери бара.

– Послушай, парень, – буровик окликнул его, – не следует разговаривать с леди таким…

– О, оставь его, дорогой, пусть идет, – проворковала Диди, придерживая его за рубашку. Они снова обнялись и вернулись к прерванному появлением Кейджа занятию.

Кейдж вышел на холодный вечерний воздух и сделал глубокий вдох, надеясь очистить голову от алкогольных флюидов кабацкой вони.

Растянувшись за рулем своего «корвет-стингрэя»[7] шестьдесят третьего года, он завел двигатель и медленно растворился в ночи.

Этот отреставрированный классический автомобиль был предметом зависти всех мужчин в радиусе ста миль от Ла-Боты и прочно ассоциировался с Кейджем. Блестящий, цвета ночи, с кожаными сиденьями, он производил дьявольское впечатление.

Промчавшись по безлюдному шоссе, он замедлил скорость и почти бесшумно свернул на одну из городских улиц. Остановившись неподалеку от родительского дома, Кейдж припарковал «корвет» и выключил двигатель.

Окно в комнате Дженни уже погасло. Однако Кейдж сидел и около часа задумчиво смотрел на него… Как и все предыдущие шесть ночей этой проклятой недели.

Глава 3

Дженни отвела взгляд от алтаря, около которого стояла, сосредоточенно склонившись, когда в дверях церкви неожиданно возник высокий силуэт, казавшийся почти черным на фоне ослепительно-яркого солнечного света, проникавшего с улицы. Последним человеком, которого она ожидала здесь увидеть, был Кейдж. И тем не менее именно он нетерпеливым жестом сдернул модные солнечные очки и подошел к ней по застеленному ковром проходу между рядами.

– Привет.

– Привет.

– Возможно, мне следует увеличить размер ежегодных церковных пожертвований. Неужели церковь не может позволить себе нанять уборщицу? – заметил он, кивнув в сторону корзины с моющими средствами и тряпками, стоящей у нее в ногах.

Дженни самодовольно убрала ручку метелки с оранжевыми перьями в карман узких джинсов, оставив перья свисать снаружи, словно большой птичий хвост.

– Мне самой нравится этим заниматься.

Он усмехнулся:

– Кажется, ты удивлена, увидев меня здесь.

– Ты прав, – честно призналась она. – Когда ты последний раз был в церкви?

Дженни сметала пыль с алтаря, готовя место для букета цветов, недавно доставленного из цветочной лавки. Солнечные лучи проникали сквозь цветные стекла церковных витражей, и в их неярком свете, словно в причудливом танце, кружились пылинки. Радужные лучики отражались также на коже Дженни и на ее волосах, убранных в аккуратный узел на затылке. Джинсы тесно облегали ее. Ей очень шли также и эти скромные теннисные туфельки. Кейдж подумал, что она выглядит изящно и сексуально одновременно.

– На прошлую Пасху. – Он уселся на первую скамью, положив руки на ее спинку, и оперся на них. Кейдж внимательно осмотрелся по сторонам, находя, что с тех пор, как он себя помнит, все так и осталось здесь неизменным.

– Ах да, – ответила Дженни. – У нас тогда еще был пикник в парке.

– И я качал тебя на качелях.

Она улыбнулась:

– Как же я могла забыть? Я кричала, чтобы ты не раскачивал меня так высоко, но ты все равно продолжал это делать.

– Тебе это нравилось.

Несмотря на написанное в ее взгляде недоверие, Кейдж разглядел в ее скромной улыбке благодарность.

– Откуда ты знаешь?

– Инстинкт.

Когда он лениво улыбнулся ей в ответ, Дженни подумала, что у Кейджа в отношении женщин есть много инстинктов и ни один из них нельзя назвать праведным.

Кейдж мысленно вернулся к событиям прошедшей весны, к тому воскресенью, о котором она упомянула. В тот год была поздняя Пасха, погода казалась уже по-летнему теплой, а небо синим-синим, без малейшего облачка. На Дженни было надето желтое платье, легкое и воздушное, вздымавшееся и облегавшее ее тело при любом дуновении южного ветра.

Ему нравилось тесно прижимать ее к своей груди, усаживая на старинные качели на веревке, толщиной с запястье его руки, которой он повесил эти качели на толстой ветке самого большого дерева. Кейдж удерживал ее подле себя дольше необходимого, делая вид, что вот-вот выпустит, а сам только прижимал крепче. Это позволяло ему вдыхать летний аромат ее волос и наслаждаться, чувствуя, как ее стройная спина касалась его груди.

Когда же он ее наконец выпускал, она хохотала с детской непосредственностью. Звук ее звонкого смеха по-прежнему звучал у него в ушах. Каждый раз, когда качели возвращали ее к нему, он хватался за сиденье, раскачивая их сильнее, едва касаясь ее бедер. Не совсем, но ощущение было почти полным.

Романтические поэты писали правду о фантазиях юношей по весне. Кровь быстрее бежала по жилам, свежие соки словно наполняли его тело, заставляя ощущать всю полноту жизни и желания, желания быть с ней.

Кейдж мечтал лежать вместе с ней на траве, позволяя теплым лучам солнца касаться ее лица, нежно и бережно, как его поцелуи. Он бы хотел положить голову ей на колени и рассматривать ее лицо. Он жаждал мягко, не спеша, нежно любить ее.

Но в этот весенний день она была девушкой Хола, впрочем, как и всегда. И когда Кейдж больше не мог видеть их вместе, он скрылся в свою машину, чтобы выпить холодного пива из кулера, который стоял там у него. Родители продемонстрировали в ответ высшую степень неодобрения.

В конце концов, чтобы окончательно не испортить всем отдых, а особенно Дженни, поскольку Кейдж знал, что она особенно тяжело переживала разлады в семье, он быстренько распрощался со всеми и укатил из парка на своем черном «корвете».

И теперь он почувствовал то же стойкое побуждение коснуться ее. Даже сейчас, в этом меланхоличном состоянии она выглядела очень трогательной и нежной. Он задумался, выстоят ли стены церкви, если он подхватит ее на руки и поцелует так, как ему хотелось.

– Кто пожертвовал цветы на этой неделе? – спросил Кейдж, прежде чем тело выдало бы его страстные желания.

Каждый год календарь пожертвований четко расписывался между членами общины. Семьи прихожан строго придерживались очередности, предоставлявшей возможность украсить алтарь цветами для воскресного богослужения, обычно в ознаменование особой годовщины.

Дженни прочитала открытку, прикрепленную к букету малиновых гладиолусов.

– Рэндаллы. «Вечной памяти любимого сына, Джо Уайли», – прочла она вслух.

– Джо Уайли Рэндалл. – Кейдж прищурил глаза и улыбнулся.

– Ты знал его?

– Еще бы. Он был на несколько классов меня старше, но мы много времени проводили вместе. – Кейдж оглянулся и окинул взглядом дальние ряды скамеек.

– Видишь четвертый ряд? Джо Уайли и я сидели там вместе во время воскресной утренней службы. Когда до нас дошла тарелка для сбора пожертвований, Джо Уайли прикрепил к ее дну жвачку. Я подумал, что будет весело. Так же решил и Джо Уайли. Мы следили за тем, как тарелка продвигается по рядам из одного края церкви в другой. Можешь себе представить выражение на лицах людей, когда их руки вляпывались в жвачку.

Дженни села рядом с ним, в ее глазах сияли веселые искорки.

– Что случилось?

– Я получил хорошую взбучку. Полагаю, он тоже.

– Нет, я имею в виду, здесь написано «светлой памяти».

– Ох. Его отправили во Вьетнам. – Кейдж на минуту застыл, пристально рассматривая цветы. – Кажется, я больше не встречал его после того, как он закончил школу.

Дженни также безмолвно сидела, словно вслушиваясь в тишину.

– Он был охренительным баскетболистом, – не подумав, сказал Кейдж. Потом немедленно ссутулил плечи и опустил голову, будто бы Господь мог поразить его молнией за ругательство. – Прости. Так нельзя говорить в церкви, да?

Дженни улыбнулась:

– Какая разница? Господь все равно слышит, каждый раз, когда ты так выражаешься. – Внезапно она сделала серьезное лицо и посмотрела на него, словно стараясь проникнуть в душу. – Ты же веришь в Бога, Кейдж?

– Да. – Несомненно, он говорил правду. Его лицо редко бывало таким серьезным. – И по-своему поклоняюсь Ему. Знаю, что люди говорят обо мне. Мои родители думают, что я безбожник.

– Я уверена, они так не думают.

Он с сомнением окинул ее взглядом:

–А что ты думаешь обо мне?

– Полагаю, ты типичный дитя проповедника.

Он запрокинул голову и рассмеялся:

– Слишком упрощенно, не так ли?

– Вовсе нет. Когда ты рос, то вел себя так, чтобы никто и никогда не подумал, будто ты пай-мальчик.

– Я вырос, однако по-прежнему не хочу быть пай-мальчиком.

– Ну, уж в этом тебя сложно упрекнуть. – Желая поддразнить его, Дженни ткнула указательным пальцем ему в ногу, однако немедленно отдернула руку назад. Его мышцы были напряжены, совсем как у Хола, и это слишком хорошо напомнило ей твердые, обтянутые джинсой мускулистые бедра, тершиеся об ее обнаженные ноги.

Чтобы скрыть смущение, она спросила:

– Помнишь, как ты пытался заставить меня рассмеяться, когда я пела в хоре?

– Я? – с негодованием спросил он. – Никогда не делал ничего подобного.

– Конечно делал. Строил мне рожи и подмигивал. Издалека, из самого последнего ряда, где обычно сидел с одной из своих девиц, ты же не будешь…

– Что значит «с одной из своих девиц»? Послушать тебя, так у меня их был целый гарем?

– А что, неправда? Не было? Нет?

Кейдж намеренно и со значением опустил глаза и лениво окинул взглядом все ее тело.

– Всегда найдется место для еще одной. Не хочешь заполнить заявку?

– Ох! – вскричала она, соскочив со своего места и уставившись на него с уморительной яростью, уперев руки в бока. – Мне кажется, тебе пора. У меня полно дел.

– Ага, и у меня тоже, – ответил он, вздыхая и поднимаясь. – Я только что подписал контракт на аренду сотни акров земли на месте старого ранчо Парсонов.

– Все хорошо? – Дженни знала совсем немного о его работе, в основном то, что она имела какое-то отношению к нефти и что он считался успешным дельцом.

– Очень. Мы уже готовы начать бурить скважины.

– Поздравляю.

– Прибереги свои поздравления до того времени, когда забьет первый фонтан. – Он шутливо дернул ее за выбившийся из строгой прически каштановый локон. Повернувшись к ней спиной, он направился к выходу.

– Кейдж? – внезапно окликнула Дженни.

– Да? – Он обернулся, крепкий и привлекательный, опаленный солнцем и ветрами, аморальный и опасный. Его большие пальцы были задвинуты за ремень. Ворот джинсовки поднят вверх, словно подпирая его массивную челюсть.

– Забыла спросить тебя, зачем ты заходил.

Он пожал плечами:

– Да просто так. Пока, Дженни.

– Пока.

Он на мгновение задержал на ней взгляд, потом надел очки и вышел на улицу.

Дженни пыталась повесить мокрую простыню на веревку, не давая сильному ветру вырвать ее у нее из рук. Простыни, которые она уже успела развесить, раздулись, как паруса, и развевались вокруг нее, как гигантские крылья.

Когда же она зажала последнюю прищепку и, удовлетворенная, потерла руки, ее уши внезапно различили страшный рев. Ужасное создание подкралось, скрываясь за сохнущим постельным бельем, и напало на нее. Оно схватило ее большими и сильными руками, не переставая издавать адские звуки.

Дженни тихо вскрикнула, однако ее испуганный писк оказался едва слышен в крепких объятиях сжимавшего ее монстра.

– Ага, испугалась? – прорычал ей в ухо все еще невидимый нападавший, прижимая ее еще ближе.

– Пусти меня.

– Скажи «пожалуйста».

– Пожалуйста!

Кейдж выпустил ее и, смеясь, уставился на простыню, наблюдая за усилиями Дженни выпутаться из складок. Чудесным образом простыня осталась висеть на месте, несмотря на то что вся перекрутилась.

– Кейдж Хендрен, ты напугал меня до смерти.

– Да ладно, будет тебе, ты же знала, что это я.

– Только потому, что ты уже проделывал это прежде. – Она предпринимала отчаянные попытки убрать с лица свои растрепанные ветром волосы. Однако попытки эти казались столь же безнадежными, как и ее потуги не рассмеяться. Наконец Дженни больше не смогла противиться душившему ее смеху и расхохоталась вместе с ним. – Однажды… – Она прервала свою грозную речь и только погрозила пальцем.

Он сделал молниеносное движение рукой и зажал его в своем кулаке.

– Что? Что случится однажды, Дженни Флетчер?

– Однажды ты свое получишь.

Кейдж поднял ее палец и зажал зубами, плотоядно улыбаясь и делая вид, что сейчас укусит.

– Не загадывай заранее.

Один вид ее плоти, сжатой между его крепкими белыми зубами, взволновал ее, и Дженни подумала, как бы быстрее, не создавая ощущения неловкости, вызволить палец из его хватки. Наконец Кейдж отпустил ее руку, и она с опаской отступила, будто ненароком подошла к огню слишком близко, и осознала это лишь тогда, когда пламя обожгло ей пальцы.

Она не могла избавиться от вопроса, зачем он пришел сегодня в их дом, хотя последнее время его визиты и стали чаще, чем были до отъезда Хола. С тех пор Кейдж часто захаживал к ним, каждый раз выбирая для этого какой-нибудь незначительный повод.

Официально он навещал их будто бы для того, чтобы узнать новости о Холе, однако повод этот казался настолько несущественным, что Дженни с надеждой спрашивала себя, возможно ли, чтобы он приезжал сюда ради родителей. Если это так, она была тронута его жестом.

Он несколько раз наведался к ним ради того, чтобы освободить свою бывшую комнату от «мусора», который его попросила разобрать Сара, однако все его добро можно было бы вполне увезти за одну поездку.

На следующий раз он появился с тортом, который купил на благотворительной распродаже, и преподнес им, утверждая, что ему одному все равно его не съесть.

В другой вечер он забежал к ним, чтобы позаимствовать у Боба пескоструйку со специальной насадкой для полировки автомобилей. Конечно, подобного рода инструменты стоили достаточно дорого, однако Дженни все равно считала, что поступками Кейджа управляют какие-то скрытые мотивы.

Это было совсем не похоже на Кейджа – проявлять такой интерес к семейным делам. Обычно он вечерами просиживал в местных пивнушках вместе с рабочими с буровых и ковбоями, и это в тех редких случаях, когда не предпочитал их компанию женскому обществу.

И чем больше времени он проводил дома, тем менее нравилось Дженни думать о Кейдже и его женщинах. Она ощущала настоящие уколы ревности, но не могла даже себе и представить, откуда они вдруг взялись.

– А что, сушка не работает? – поинтересовался Кейдж, взваливая пустую корзину из-под чистого белья себе на плечо и следуя за Дженни к черному ходу.

– Работает, но мне нравится, как пахнут простыни и наволочки после того, как высохнут на свежем воздухе.

Он улыбнулся, держа дверь открытой:

– Да, Дженни, ты – тяжелый случай.

– Я знаю, безнадежно старомодна.

– Что мне в тебе и нравится.

И снова она почувствовала необходимость увеличить между ними дистанцию. Когда он стоял так близко от нее и смотрел на нее этим своим внимательным, всепроникающим взглядом, она не могла дышать ровно.

– Может быть, ты… может, ты хочешь колу?

– Это было бы замечательно. – Кейдж поставил корзинку в комнату для стирки, расположенную за кухней, а она в это время заглянула в холодильник. Дженни разложила ледяные кубики по бокалам, которые достала из серванта, и налила шипучий, ледяной напиток.

– А где мама с папой?

– Они отправились в госпиталь проведать нескольких прихожан.

Мысль о том, что они остались с Кейджем одни в большом старом доме, заставляла ее волноваться с удвоенной силой. Ее руки дрожали, когда она поставила стакан с колой на стол перед ним. Дженни не хотела рисковать, случайно его коснувшись. Она и раньше старалась избегать тактильных контактов с ним, но в последнее время особенно…

Заметно нервничая, она села на стул, отгородившись от него столом, и жадно принялась потягивать свою колу. Он смотрел на нее. И хотя Дженни не решалась открыто взглянуть на него, она ощущала его самое пристальное внимание. И почему она ничего не надела под старую майку?

К ее ужасу, не успела она об этом подумать, как ее грудь напряглась, а соски затвердели под тонкой футболкой.

– Дженни?

– Что? – Девушка подпрыгнула, будто ее поймали за каким-то непозволительным занятием. Она чувствовала себя возбужденной, голова буквально шла кругом, почти так же, как в ту ночь, когда она занималась любовью с Холом. Он и одет был тогда точно так же, как Кейдж сейчас, – в джинсы и хлопковую рубашку.

Дженни почти наяву ощущала прикосновения грубой материи к ее телу. Холодок пряжки ремня, пока он его не расстегнул, теплое и налившееся силой мужское естество, едва пряжка оказалась снятой и отброшенной в сторону. Она заерзала на стуле и крепко сжала под столом коленки, стараясь сохранить бесстрастное лицо.

– Слышно что-нибудь о Холе?

Она яростно покачала головой, одновременно отвечая на его вопрос и отгоняя клокочущие в ней чувства.

– Ничего нового со времени последней открытки, пришедшей более месяца тому назад. Как думаешь, это что-нибудь значит?

– Да.

Она резко вскинула голову, однако Кейдж улыбался.

– Это значит, что все хорошо.

– Боб и Сара стараются держаться, но они сильно обеспокоены. Мы не думали, что ему придется въехать в глубь страны, полагая, что все произойдет на границе. Мы рассчитывали, что он уже должен бы быть сейчас по дороге домой.

– Вероятно, так оно и есть, просто у него не было возможности известить вас.

– Может быть. – Откровенно говоря, ее самолюбие было уязвлено тем, что все пришедшие от Хола сообщения предназначались всей семье. В них говорилось о том, что условия в Монтерико плохие, однако сам он в полном порядке и безопасности. Однако в них не содержалось ни слова лично для нее. Для его невесты. Разве это типично для влюбленного мужчины, особенно после той ночи, что случилась между ними?

– Ты скучаешь по нему? – мягко спросил Кейдж.

– Ужасно. – Она было подняла на него взгляд, но немедленно отвернулась. Невозможно было лгать, смотря в эти золотисто-карие, глубокие глаза. Невозможно, даже если говоришь полуправду. Да, она скучала по Холу, но совсем не «ужасно», совсем не так, как, по ее мнению, она могла бы, должна была бы скучать. Напротив, она чувствовала облегчение оттого, что он постоянно не мешается под ногами. Как бы ни странно, как ни дико это звучало.

Как же она могла провести с ним ночь, если больше не хочет его? Какая же она испорченная.

О да, она страстно жаждала снова испытать эту радость, это счастье интимной близости, однако она не стремилась увидеть Хола. Возможно, потому, что была до сих пор сердита на него за то, что он ее покинул, даже не попрощавшись. По крайней мере, именно в том Дженни пыталась сама себя убедить. Этого было явно недостаточно, но это – все, на что она оказалась способной.

– С ним все будет в порядке. Хол всегда счастливо выпутывался из всех трудных ситуаций. – Кейдж отклонился назад на своем стуле, балансируя на двух ножках. – Знаешь, была одна семья, жившая неподалеку… Еще задолго до того, как ты оказалась у нас. Мне было лет двенадцать, Холу восемь или девять. Их бедная дочка была очень полной. Ужасно. Все дети в школе дразнили ее Бочкой, Жирдяйкой, Свиньей и другими нелестными прозвищами. Парочка негодяев повадилась поджидать девчушку за углом, издеваться и дразнить ее, когда она шла мимо них домой.

Дженни чувствовала, что его голос убаюкивает ее. Он был глубоким, немного хрипловатым, будто песок пустыни западной части Техаса осел на его голосовых связках. Пока он говорил, пальцы его невольно скользили по покрытому мелкими бисеринками влаги стеклу бокала. Волоски на костяшках его пальцев выделялись на фоне бронзовой, загорелой кожи. Странно, что она не замечала этого раньше. То, как его пальцы причудливо поглаживали холодное и влажное стекло, завораживало ее, вгоняло в гипнотическое состояние.

– Однажды Хол провожал ее до дому и подрался с подонками, принявшимися опять над ней издеваться. Ему разбили нос, подбили глаз, разодрали губу за безуспешные попытки ее защитить. Однако мама с папой провозгласили его героем, поскольку он не побоялся сразиться с во много раз превосходящим его врагом. Мама дала ему двойную порцию десерта. Папа сравнил его деяние с подвигом Давида, сразившего Голиафа.

– Я подумал, черт возьми, если это привело их в такой восторг, я могу сделать то же самое. Я умел драться, и делал это гораздо лучше Хола. Поэтому на следующий день подкараулил этих гадов около гаражей. У меня был к ним собственный счет. Во-первых, я хотел отомстить за своего младшего брата, во-вторых, отплатить им за издевательства над бедной девочкой.

– И что ты сделал?

– Они очень гордились собой. Они шли по дороге, смеясь и обсуждая свою победу. Я вышел из-за гаража и огрел одного из них крышкой от мусорного бака по голове. Сломал нос. Другого я ударил кулаком в живот и чуть не вышиб из него дух. Третьего пнул ногой в… в общем, в то место, удар в которое очень болезнен для мальчиков.

Дженни невольно улыбнулась и, покраснев, опустила голову.

– И что случилось потом?

– Я ожидал, что меня похвалят так же, как и днем ранее Хола. – Горькая усмешка озарила его чувственный рот, и он покачал головой. – Меня отправили в комнату без обеда, прочитали нотацию, устроили хорошую трепку, лишили на две недели карманных денег и возможности пользоваться велосипедом.

Его стул внезапно опустился на все четыре ножки, подчеркнув конец истории.

– Так что, видишь, Дженни, если бы я отправился с подобной же миссией в Центральную Америку, меня бы назвали зачинщиком беспорядков и бездельником, которому бы только ввязаться в драку. А Хол? Что же, Хола сочли святым.

Не задумываясь, она протянула руку и накрыла его кисть.

– Мне так жаль, Кейдж, я знаю, как тебе больно.

Его рука автоматически легла на ее руку, их взгляды встретились. Слезы симпатии и сопереживания стояли в глубине ее изумрудно-зеленых глаз.

– Дженни? Мы уже дома. Ты где?

Хендрены вошли в дом. Однако Кейдж и Дженни продолжали смотреть друг на друга, разомкнув руки и отвернувшись лишь за секунду до того, как его родители оказались на кухне.

– А, вот ты где. Привет, Кейдж.

Дженни вскочила, предлагая пожилой паре освежающие напитки или кофе. Кейдж тоже поднялся:

– Мне надо идти. Я просто заехал узнать, не слышно ли чего нового о Холе. Я еще зайду. Пока.

У него больше не было поводов затягивать свой визит. Он хотел узнать про Хола, однако главной причиной его визита в этот дом являлось неистребимое желание увидеть Дженни.

Он ее увидел.

Дженни склонилась, чтобы убрать пакет с покупками на заднее сиденье своей машины. Хендрены подарили ей недорогую малолитражку по окончании университета. Протяжный свист заставил ее обернуться, причем так внезапно, что она почти врезалась головой в крышу машины.

Кейдж восседал на устрашающего вида мотоцикле, причем по наглости выражение его лица вполне соответствовало этому хулиганскому свисту. На его руке болтался черный сверкающий шлем. На нем была надета голубая хлопковая рубашка с закатанными рукавами. Ветер ли расстегнул ее застежку, либо Кейдж так и не побеспокоился застегнуть ее, но в любом случае единственное, что удерживало рубашку на теле, был брючный ремень, в который она была заправлена.

Выглядел он просто непристойно.

На шее у него болталась выцветшая бандана. Да, настоящий бандит. «Ангелы ада»[8] приветствовали бы его с распростертыми объятиями и, не раздумывая, избрали бы своим предводителем.

Дженни завороженно уставилась на светло-коричневые волосы, покрывавшие его грудь. Они начинались в районе бицепсов и спускались вниз, покрывая плотным слоем накачанный живот. Она с трудом отвела взгляд от его загорелой кожи и мягкого ковра волос.

– Да, видок у тебя еще тот, – лицемерно пробормотала Дженни.

– Благодарю вас, мэм.

Она улыбнулась.

– У тебя тоже, – отомстил Кейдж.

– И что во мне не так?

– На тебе джинсы, просто воспламеняющие мужское воображение.

Оглядев себя, она возразила:

– Лишь у некоторых мужчин. Тех, у которых мозги ниже пояса.

– Гм… Полагаю, ты имела в виду меня.

– А что? Вполне отражает твою сущность. Кто еще будет свистеть мне вслед.

– Ну, просто другие мужчины не видели тебя склонившуюся к машине.

Она бросила на него колючий взгляд:

– Сексист.

– И горжусь этим.

Подбоченясь, она гордо заявила:

– А что, если бы я встала позади тебя и также бы свистнула?

– Я бы уволок тебя в кусты.

– Ты неисправим.

– Так обо мне говорят. – Когда он улыбнулся, его зубы ярко блеснули на солнце. Положив руки на руль мотоцикла, Кейдж слегка наклонился вперед. Мускулы на его руках напряглись так, что Дженни смогла различить тугие вены на гладкой и загорелой коже. – Прокатишься со мной?

Отвернувшись от него, она с чувством хлопнула задней дверцей и открыла переднюю.

– Прокатиться? Ты сумасшедший. – Она недоверчиво посмотрела на его байк.

– Вовсе нет. Всего лишь неисправимый.

Она состроила ему рожицу, и его ухмылка засверкала ярче.

– Давай, Дженни. Будет потрясающе, с ветерком.

– Ни за что. Я никогда не сделаю ничего подобного.

– Почему?

– Я боюсь с тобой ехать.

Кейдж усмехнулся:

– Я трезв как стеклышко.

– Пока.

Настал его черед состроить ей рожицу.

Дженни заявила в ответ:

– Я уже ездила раньше с тобой на машине и должна сказать, что рисковала жизнью буквально каждое мгновение. Даже дорожный патруль просто поприветствовал тебя, когда мы пролетали мимо. Возможно, они знали, что не смогут тебя догнать.

Кейдж пожал плечами, показательно поигрывая мускулами:

– Потому-то мне и нравится ездить быстро – чувствуешь себя в безопасности.

– Безопаснее для меня остаться в своей машине. Нет уж, спасибо, – вежливо отказалась она и села за руль. – Кроме того, мороженое растает, – бросила она в окно и завела двигатель.

Кейдж проследовал за ней до дома на своем мотоцикле, то обгоняя, то держась с нею бок о бок. Его невозможная езда заставляла ее сотню раз жать то педаль тормоза, то резко газовать, чтобы избежать с ним столкновения. Под тонированным стеклом его шлема играла широкая ухмылка. Выглядывая через ветровое стекло, она старалась хранить строгий и неодобрительный вид, однако в душе Дженни веселилась всю дорогу до пасторского домика.

– Видишь? – Он припарковал мотоцикл позади ее машины и снял шлем. – Совершенно безопасно. Давай прокатимся.

Солнце осветило его волосы, придавая его сбившимся прядям пшеничный оттенок. Глаза убедительно поблескивали, полуприкрытые густыми, опаленными солнцем ресницами. Дженни колебалась, мешок с покупками внезапно показался ей очень тяжелым.

– Когда в последний раз ты совершала спонтанные поступки? – спросил он искушающее.

«В ту ночь, когда я соблазнила Хола».

Но она не хотела даже думать о Холе. Его не было уже десять недель. Кейдж часто заезжал к ним домой. Он всегда появлялся неожиданно, как и сегодня на парковке у супермаркета. Если бы она знала его меньше, она могла бы подумать, что он ее преследует.

– Я не могу, правда, – стараясь увильнуть от прямого отказа, проговорила Дженни.

– Уверен, что можешь. Поспеши. Я помогу тебе выложить мороженое.

С ним невозможно было спорить. Покупки они быстро разложили в кладовке и в холодильнике, а поскольку Сары и Боба дома не было, Дженни оказалась предоставленной сама себе. Кейдж прекрасно знал, как прекратить все ее слабые попытки к сопротивлению и уговорить ее.

– Очень тебя прошу. – Он взмолился, слегка пригнув колени, чтобы смотреть ей глаза в глаза. Складочки в уголках его губ превратились в соблазнительные ямочки. Его умоляющую, немного виноватую улыбку следовало признать незаконной, поскольку она представляла реальную угрозу для общественной безопасности. – Будь ангелом.

– Ну хорошо, хорошо, – сдалась Дженни с сердитым вздохом. На самом деле ее сердце замерло в предвкушении.

Он схватил ее за руки и повел к выходу, пока она не успела передумать.

– У меня даже есть для тебя шлем. – Он надел его ей на голову и нагнулся к ее подбородку, чтобы затянуть ремешок. На мгновение, всего на одно мгновение, их глаза встретились. Кейдж коснулся ее щеки. Однако прежде, чем она успела осознать, что означает этот блеск в его глазах, наваждение кончилось, и он уже показывал ей, как забраться на мотоцикл.

Когда Дженни уселась на заднем сиденье, он перекинул свою ногу и сказал:

– А теперь обхвати меня руками.

Она поколебалась, потом осторожно сомкнула руки вокруг его пояса. Когда ее руки коснулись его обнаженного живота, мягкие волосы защекотали ее запястье, и она отдернула руку.

– Ой, извини, – пробормотала она, будто бы столкнулась с незнакомцем в лифте. Ее сердце больно колотилось в груди.

– Все в порядке. – Кейдж взял ее руки в свои и крепко сомкнул точно у себя на талии. – Держись крепко.

У Дженни гудело в ушах. В горле пересохло. Если бы она не боялась того, что у нее закружится голова и она свалится с мотоцикла, то обязательно крепко зажмурила бы глаза, когда он завел двигатель и тронулся с места. Ее руки лежали недвижимо, хотя ей очень хотелось провести пальцами по волоскам на его груди и погладить его упругие мышцы.

– Ну что? Нравится? – крикнул он, оборачиваясь назад.

Пересилив смущение и внутреннюю стыдливость, она честно призналась:

– Безумно!

Горячий ветер нещадно хлестал их лица, когда они покинули пределы города и Кейдж включил мотор на полную. Они неслись по шоссе со звуком роя шмелей. Было что-то дикое и завораживающее в том, что происходило между ней и бесконечной асфальтовой гладью, ускользавшей за горизонт. Дженни ощущала вибрацию мотора своими бедрами, туловищем, грудью – она буквально пронзала насквозь все ее тело. Это ощущение потрясало.

Они свернули с трассы на узкую дорожку и въехали в ворота. Дом, стоявший на холме посреди песчаной равнины, казался настоящим викторианским особняком. За оградою расстилался зеленый газон и виднелись заросли кустарника, скрытые в тени больших деревьев. Центральное крыльцо с террасой, окружавшей дом с трех сторон, было скрыто от солнца балкончиками второго этажа. Луковичный купол возвышался над центральным фасадом здания. Этот домик, словно сошедший со страниц книги, был весь песчаного цвета с небольшими вкраплениями ржавчины и шиферного сланца.

Сбоку к дому примыкал гараж. Дженни заметила припаркованный «корвет» и несколько других, не менее раритетных автомобилей. Позади гаража виднелась конюшня, неподалеку от которой паслось несколько лошадей.

– Это мой дом, – просто сказал Кейдж. Он подъехал поближе, припарковался и выключил двигатель. Кейдж дал Дженни немного прийти в себя.

Она внимательно посмотрела на дом, сняв мотоциклетный шлем:

– Так ты здесь живешь?

– Ага. Вот уже два года.

– Я никогда на самом деле не знала, где твой дом. Ты ни разу не приглашал нас сюда. – Она повернулась к нему. – Почему?

– Просто не хотел получить отказ. Мои родители считают мой дом прибежищем порока, они никогда не согласились бы ступить сюда и ногой. Хол не пришел бы потому, что знал, что его поступок вызовет неодобрение. Проще было не спрашивать, дабы не добавлять нам всем дополнительных сложностей.

– Ну а я?

– А ты бы пришла?

– Думаю, да.

Однако оба не поверили этим словам.

– Так сейчас ты здесь. Зайдешь посмотреть?

Он просил очень искренне и покорно. Несмотря на весь свой мачизм, Кейдж казался очень ранимым. На этот раз Дженни даже не колебалась. Ей очень хотелось увидеть дом.

– С удовольствием. Мы можем пройти внутрь?

Его лицо озарила широкая улыбка, и он подвел Дженни к центральному крыльцу.

– Этот дом был построен в конце прошлого века, сменил несколько владельцев, каждый из которых только все больше и больше разрушал его. Он казался настоящей развалиной, когда я купил его. Что мне на самом деле было нужно – так это участок земли, который продавался вместе с ним, и я подумывал о том, чтобы снести дом и построить что-нибудь не столь высокое, более просторное и современное. Однако дом стал нравиться мне все больше и больше. Он казался неотъемлемой частью этого пейзажа, так что я решил его оставить. Я просто привел его в порядок.

Последние слова звучали явно как преуменьшение его заслуг.

– Он великолепен, – заключила Дженни, когда они обошли просторные, с высокими потолками, залитые солнечным светом комнаты.

Кейдж отделал их очень просто, выкрасив все в белый цвет – стены, ставни, двери, оконные рамы, перегородки, отделявшие центральный зал от прихожей с одной стороны и столовой с другой. Дубовые полы были слегка покрыты патиной. Комфортная и уютная мебель представляла собой удивительный сплав старого и нового. Она была подобрана с большим вкусом и удобно расставлена.

Кухня казалась космическим чудом, однако новейшие приспособления были умело спрятаны под вековым шармом старины. Наверху располагались три спальни, однако лишь одна из них была полностью отреставрирована.

С порога Дженни заглянула в комнату, где спал Кейдж. Выполненная в пустынных тонах, сочетавшая различные оттенки песчаного цвета и сиены, она очень подходила его блондинистым, выгоревшим на солнце и опаленным техасскими ветрами волосам. Массивная кровать была покрыта замшевым покрывалом неровной формы с неподшитыми краями, казавшимся мягким, как масло. Через открытую дверь Дженни с изумлением разглядела и роскошную туалетную комнату с огромным, почти во всю стену, окном, прямо над гигантской ванной.

Кейдж проследил за направлением ее взгляда.

– Мне нравится лежать в ванной и рассматривать открывающийся пейзаж. Закат просто великолепен отсюда. – Он произнес это, находясь совсем близко от ее уха, настолько близко, что она ощутила, как его горячее дыхание щекочет ей волосы. – Или ночью, когда сияет полная луна и сверкает россыпь звезд на черном куполе неба, вид с этой точки завораживает.

Дженни почувствовала, что ее словно гипнозом влечет к нему все ближе и ближе, и заставила себя выпрямиться.

– Дом очень идет тебе, Кейдж. Сначала я так не думала, но, странным образом, именно так оно и есть.

Казалось, ему понравились ее слова.

– Пойдем посмотрим бассейн.

Он провел ее вниз по лестнице, по застекленной «спальной галерее», и вывел в отделанный известняком внутренний двор. Буйство красок просто потрясало. В терракотовых горшках цвели заросли красной герани. В другой стороне расположился кактусовый садик, с огромными и яркими желтыми и розовыми бутонами. Серебристый шалфей с пурпурными цветочками окружал загородку. Бассейн был глубокий и голубой, словно гигантский сапфир.

– Потрясающе… – восторженно прошептала она.

– Хочешь искупаться?

– У меня нет купальника.

– Но ты хочешь искупаться?

В этом настойчивом и резком вопросе прозвучал некий подтекст, скрытый и соблазнительный, но вполне очевидный.

Внутри Дженни все словно замерло. Кровь ее перестала струиться по сосудам и венам, сердце остановилось. Легкие не дышали. Она не могла даже моргнуть, настолько была захвачена исходящим от него притягательным ароматом и опьяняющей хрипотцой его приглашения.

Конечно, это было немыслимо.

Однако она все равно об этом подумала.

Калейдоскоп мыслей пронесся в ее охваченном лихорадочными чувствами сознании. Она воочию представила их обнаженными, солнечные лучи отражались от влажной, разгоряченной кожи, сухой ветерок обдувал их. Нагой Кейдж, его загорелая кожа и золотые волоски. И она сама, стыдливо снимающая с себя одежды, вся во власти охватившего ее чувства, во власти этого мужчины.

Она невольно сглотнула слюну.

Она увидела, как касается его, как ее руки скользят по сильным и крепким кистям его рук, увидела, как она нежно дотрагивается подушечками пальцев до его вен, показавшихся на их поверхности, увидела, как ее пальцы продираются сквозь мягкий ковер волос на его груди.

Словно наяву, в ее грезах он касался ее, его сильные руки ласкали ее грудь, чувствительные кончики ее сосков, гладили ее живот, бедра, продвигаясь к…

– Я должна вернуться домой. – Дженни резко развернулась и, мгновенно преодолев дворик, вбежала в дом так, будто сам дьявол гнался за ней. У Кейджа не было хвоста и рожек, однако сравнение не казалось ей столь уж преувеличенным.

Кейдж догнал ее уже на крыльце, где она ожидала, холодная и застывшая, словно статуя, пока он закроет входную дверь. Когда он взял ее руку, чтобы помочь спуститься по ступенькам, она отпрянула от него.

– Что-то не так, Дженни?

– Нет, конечно нет, – ответила она, облизывая пересохшие вдруг губы нервно подрагивающим языком. – Мне понравился твой дом.

Почему она так реагирует? Кейдж вовсе не собирался причинять ей вред. Она знала его многие годы, жила с ним в одном доме, когда он приезжал сюда из колледжа на летние каникулы.

Почему же теперь она внезапно увидела в нем незнакомца, чужака, в том, кого она знала лучше, чем любой другой человек на земле? Да, она не поверяла ему свое сердце, как то было у нее с Холом во время их долгих бесед. Однако она ощущала особую близость с этим человеком, связь, которую не могла объяснить рационально. Почему?

Чувства к нему буквально бурлили в ней. Все они казались столь незнакомыми, столь сексуальными, но чудесными, завораживающими и лишающими ее сил.

– Ну хорошо, будем считать, что ты прошла посвящение, – заявил он, запрыгивая вслед за ней на мотоцикл. Он включил взревевший двигатель. – Держись крепко, девочка!

– Кейдж!

И это был последний глубокий вдох, на который она оказалась способной. Он летел по трассе так, что окружающий пейзаж сливался в одну сплошную линию. Опасаясь за свою жизнь, она крепко вцепилась в него, не смущаясь больше необходимости держаться за его талию, и буквально вжалась в его спину. Ее бедра обхватили его ноги, и она положила подбородок на его плечо.

Когда они достигли улицы, на которой располагался пасторский домик, он слегка сбавил скорость, съехав с дороги на лужайку, засаженную деревьями, которые какой-то поэтически мыслящий житель высадил здесь много лет назад. Мотоцикл подпрыгивал на кочках и делал немыслимые повороты, объезжая тесно посаженные деревья. Пешеходов не было видно, так что эти рискованные маневры не угрожали ничьей безопасности, но Дженни пронзительно воскликнула:

– Да ты сумасшедший, Кейдж Хендрен!

Они весело смеялись, когда добрались, наконец, до асфальтовой дорожки, ведущей к дому, и он заглушил мотор.

– Хочешь завтра прокатиться еще раз? – спросил он ее через плечо.

Дженни спрыгнула с мотоцикла, высоко поднимая коленки. Возбуждение от проделанного ею акробатического номера было столь велико, что она буквально вцепилась ему в плечо, чтобы немного прийти в себя.

– Нет. Точно нет. Эта последняя поездка – просто смертельный номер.

Ее щеки порозовели, изумрудные глаза ярко сияли. Кейдж никогда не видел, чтобы она так улыбалась. Сухая, чопорная маска была отброшена в сторону. Страсть к приключениям оказалась присущей натуре Дженни, и Кейдж впервые увидел ее проявление.

Он тоже спрыгнул с мотоцикла и стащил с головы шлем.

– Очень скоро тебя будет просто не оторвать от мотоцикла. – Кейдж помог ей справиться с застежками шлема, проведя рукой по ее спутавшимся волосам, что показалось им обоим самым естественным поступком в мире. – В следующий раз мы преодолеем звуковой барьер.

Он приобнял ее за плечи. Все еще с трудом стоя на ногах, Дженни оперлась на него и ухватилась рукой за его талию. Вместе они застыли перед входной дверью.

Она открылась. Боб сделал шаг вперед. Он укоризненно посмотрел на Кейджа, потом перевел взгляд на Дженни. Суровое и скорбное выражение его лица заставило их буквально застыть на месте.

– Папа? Боб? – воскликнули они в один голос.

Однако все и так было ясно.

– Мой сын мертв.

Глава 4

– Дженни? – Настоятельный шепот Кейджа остался без ответа. – Дженни, пожалуйста, не плачь. Может, попросить стюардессу, чтобы она принесла тебе что-нибудь?

Она покачала головой и отняла скомканный и промокший носовой платок от глаз.

– Нет, спасибо тебе, Кейдж. Со мной все в порядке.

Однако с ней совсем не было все в порядке. Не было с того самого вчерашнего вечера, когда Боб Хендрен сказал им, что Хол расстрелян солдатами в Монтерико.

– Просто не понимаю почему, черт возьми, я позволил тебе уговорить меня взять тебя, – с горечью и недовольством собой пробормотал Кейдж.

– Я должна была сделать это, – твердо возразила она, снова вытирая глаза платком и всхлипывая.

– Я боюсь, что это окажется суровым испытанием, от которого тебе станет лишь хуже.

– Нет, поверь мне, нет. Я не смогла бы просто сидеть дома и ждать. Я должна была поехать с тобой, иначе просто сошла бы с ума.

Он понимал это. Конечно, это была ужасная, отвратительная задача отправиться в Монтерико, чтобы опознать тело Хола и организовать транспортировку его в Соединенные Штаты. Им придется, возможно, иметь дело с целой кучей официальных бумаг из Государственного департамента, не говоря уже о переговорах с наглой военной хунтой в Монтерико. Однако занять себя всем этим было гораздо лучше, чем оставаться дома и наблюдать тяжкую скорбь Хендренов.

– Дженни, где ты была? – рыдала Сара. Она протянула руки в ее сторону, когда девушка вбежала в комнату, едва Боб сообщил им с Кейджем горестную весть. – Твоя машина здесь… мы искали тебя везде… Ах, Дженни!

Сара обняла Дженни и душераздирающе разрыдалась. Кейдж сел на диван, широко расставив колени и низко склонив голову, уставившись на пол прямо перед собой. Никто не собирался утешать его, также потерявшего брата. Его вообще не должно было быть здесь, судя по негодующему взгляду, который Боб бросил на мотоциклетный шлем, брошенный Кейджем на пол в коридоре, едва они вбежали в дом.

Дженни погладила светло-каштановые волосы Сары.

– Прости, что меня не было. Я… Кейдж и я катались на мотоцикле.

– Ты была с Кейджем? – Сара подняла голову и уставилась на него невидящими глазами. Она смотрела на него так, будто его существование оказалось для нее большим сюрпризом, словно она никогда не видела его раньше.

– Как вы узнали про Хола, мама? – спросил он тихо.

Сара выглядела так, будто впала в ступор. Ее лицо ничего не выражало, кожа посерела.

Боб рассказал то немногое, что они знали.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Монтерико – вымышленная страна в Латинской Америке. Скорее всего, описанные в романе события имеют определенные параллели с событиями гражданской войны сразу в нескольких странах Центральной Латинской Америки: Гватемалы, Сальвадора, Никарагуа, Венесуэлы – в первой половине 80-х годов XX века.

Вернуться

2

День благодарения – праздник урожая, который отмечают в основном в США и Канаде. В США День благодарения выпадает на четвертый четверг ноября. Сущность праздника – совместные церемонии благодарения Богу за блага, ниспосланные стране, общине и отдельным гражданам. Для многих американцев День благодарения – традиционный семейный праздник.

Вернуться

3

Намек на события, описанные в Книге Руфь Ветхого Завета. Руфь – знаменитая библейская праведница. Родом моавитянка (родственное евреям семитское племя), она настолько привязалась к своему новому родству по мужу (еврею из Вифлеема), что даже после смерти мужа и свекра в период голода решила не расставаться со своей свекровью, а, приняв ее религию, переселилась в Вифлеем. Испытывая голод и нужду, она отправилась собирать колосья на поле некоего Вооза, богатого израильтянина, приходившегося отдаленным родственником семье ее покойного мужа. Воозу понравилась молодая женщина, и он проявил по отношению к ней большую доброту. Известно, что у евреев существовал обычай так называемого левиратного брака, согласно которому вдова имела право вступить в новый брак только с ближайшими родственниками умершего мужа. По совету свекрови Руфь приходит ночью на гумно, где ночевал Вооз, и ложится спать у его ног. В итоге, дабы разрешить сложившуюся ситуацию и оправдать поступок Руфи в глазах общины, Вооз обещает исполнить обязанности родственника и берет Руфь в жены. Внуком Руфи и Вооза стал знаменитый царь Давид.

Вернуться

4

Традиционный американский рецепт (eggs over easy).

Вернуться

5

«Джек Дэниелс» – сорт виски.

Вернуться

6

Дженнингс Уэйлон (1937–2002) – один из самых популярных исполнителей кантри в XX веке. Родился в Техасе.

Вернуться

7

«Шевроле» Corvette C2 Sting Ray («Электрический скат»). Двухместный, заднеприводной суперкар, выпускаемый под маркой «Шевроле» компанией «Дженерал моторс». Описываемая в романе модель считается лучшим поколением за всю историю моделей. Особенно привлекает в ней коллекционеров и ценителей дизайн кузова, обтекаемые, вытянутые линии которого делали автомобиль похожим на блестящую ракету. Эта машина в настоящее время является предметом охоты коллекционеров всего мира.

Вернуться

8

«Ангелы ада» – крупнейший в мире мотоклуб байкеров. Входит в так называемую «большую четверку» байкерских клубов и является наиболее известным среди них.

Вернуться