Йёрген Теодорсон
Зверь в Ниене

Посвящается моей жене

© Теодорсон Й., 2024

© ИК «Крылов», 2024

Ужасы ночи больше ужасов дня, ибо грехи ночи превосходят грехи дня.

Томас Нэш, 1594 г.

Не будь тьмы, человек не ощутил бы своего порочного состояния.

Блез Паскаль, 1660 г.

На Ильин день 1644 года от Рождества Христова ночная гроза срубила крест на шпиле ниенской кирхи. Остался горелый обломок в форме виселицы, словно скрюченный перст, укоряющий небеса за несправедливую кару. А утром крестьяне из Спасского нашли возле нарвской дороги тело пропавшей девицы Уты, дочери шорника Тилля Хооде.

Весь день у городских весов и на рынке только и разговоров было, что о горе и о проклятье. Ута ушла из дома накануне днём, и больше её никто не видел. Паромщик клялся, что не перевозил девицу на левый берег Невы. То же говорили и лодочники. Никто не знал, как она перебралась через широкую реку. Будто сам Сатана подхватил и унёс бедняжку в лес, чтобы на перекрёстке надругаться над ней, а потом рассечь когтем шею до самого хребта.

Так всё и началось, глубоко войдя в судьбы бюргеров Ниена и других его обитателей, затронув гарнизон Ниеншанца[1], живущий в крепости и вокруг неё.

Малисон

Из Архангельска он уехал, когда вошёл в силу. Всем он рассказывал одно и то же:

«Отец твердил мне – ты пятый сын, куда тебе дома расти? Здесь без тебя тесно. Не допущу грызни, чтобы Мальсены друг у друга торг перебивали и фамилию позорили. Смотри на братьев. Андрей в Холмогорах торгует, Фадей в Вологде лавку завёл, и ты не пропадёшь. В Норвегии показал себя знатно, с людьми ладить умеешь, как никто из наших. Языки схватываешь на лету. Дуй к шведам в Ингрию, – настаивал отец. – На Неве торговля сей год открывается. В Ниене русских привечают, а ты, к тому же, и швед на четверть. Тебе сам Бог велел. Наследство я товаром и деньгами выдам тебе при отъезде».

Егор Васильев сын Мальсен пришёл с обозом из Новгорода в шведский край, названный Ингерманландией. В покинутой земле остались лежать кости его деда Эрика Малисона, который взял да и перебрался в Архангельск, принял подданство русского царя, православную веру, отстроил дом и дал начало их роду. Отец был единственным потомком, но у него сыновей родилось пятеро. Он их гнал, кроме старшего, Олега, которому должны были достаться дом и магазин, да второго, Мартына, прирождённого моряка, коему отходили семейные шнеки.

«Дед ваш лёгок был на подъём, вы тоже Малисоны, ищите, где лучше, – так говорил мне отец. – Кто успел, тот и съел».

Егор Мальсен съел кусок от щедрот короля Густава II Адольфа. В новом городе, освобождённом Смутой и войной от русских, новые законы благоприятствовали торговле. С двадцатых годов король заселял обезлюдевший край ссыльными датчанами и охотно привечал беженцев из германских земель пересидеть опустошительную войну, но с расчётом, что они останутся здесь навсегда. Из Новой Финляндии приезжали селиться лесные финны-савакоты и своеобычные карелы-эвремейсы. Местные крестьяне, ижора-ингрекоты и водь-ваддиаляйсет, были с ними одной крови и одного бога, но разных языков и различных конфессий. Те из славянских земледельцев, кто не бежал на Русь до закрытия границы, из русских сделались шведскими, но остались православными. В их пестроте нашлось место и помору. Егор Васильев сын Мальсен прибыл с серебром, ворванью, лосиными шкурами и благими намерениями. В ратуше он записался Малисоном, как дед.

Он быстро стал разговаривать на наречии местных финнов и языке северных германцев – платтдойч, улучшил уже знакомый шведский и сделался желанным посредником в сделках между русскими купцами и местными перекупщиками.

Он занял свободное место в новом городе и заполнил его собою.

В растущем Ниене было где развернуться, и Егор не собирался долго жить гостем, как русский купец. Через год сладился с пастором Генрихом Мартенсоном, возведённым в дворянское достоинство под именем Фаттабур, чьи службы посещал исправно, и тот поручился за него перед бургомистрами и кронофогтом.

Малисон принёс старинную клятву: «Я прошу Бога и всех святых помогать мне настолько, насколько я хочу быть и буду верен моему королю, и буду исполнять все городские обязанности, по мере своих сил, как сказано выше, и буду помогать своему земляку-бюргеру как внутри страны, так и за её пределами, и не буду притеснять или губить кого-либо, кроме совершившего преступление». Также он обязался оставаться бюргером по крайней мере в течение шести лет и построить каменный дом на земле, которую выделит магистрат. И хотя домов из камня здесь никто не строил, намерение следовало высказать по закону, как настоящему горожанину.

Слова его звучали искренне, потому что исходили от сердца, наполненного живой, жадной страстью к стяжательству и осознанием пользы от взаимной поддержки, пусть даже она не несёт выгоды в ближайшем будущем. Егор Васильев выложил на стол пять эре и поцеловал крест, протянутый пастором.

Так он стал полноправным бюргером Ниена с привилегиями купца и обязательствами перед общиной. Спустя неделю Генрих Мартенсон Фаттабур совершил над Малисоном обряд крещения, ибо таково было их тайное условие. Пастор обвенчал его с девицей Айной из Уусикирко, дочерью лесного смотрителя – ягдфогта, человека в краю не последнего, но прежде привёл и её к евангелической вере, ибо карелы из озёрного края приезжали в Ингерманландию православными. И хотя Айна была молода, крепка в вере предков и дичилась, согласие выразила по своей доброй воле, ибо Малисон нашёл для этого слова, как находил прежде для её родителей и для неё самой.

Фаттабур крестил их детей, коих с 1636 года из пяти народившихся осталось трое – девочка и два сына-погодка, представляющие возможный интерес в качестве помощников и наследников. Как владелец хозяйства и торгового предприятия, Егор Васильев уже и сам поручался за других купцов, пожелавших войти в товарищество, и Ниен прирастал их дворами. Бог любил Малисона. В жилой избе на высоком подклете, стоящей по Выборгской улице, купец вставил свинцовые рамы со стеклом.

Егор Васильев любил точить лясы со знакомыми и с теми, кого впервые встретил. Ему действительно было интересно узнать, что происходит у них, и рассказать свои новости, а люди чувствовали это, и тем он располагал к торговле самых несговорчивых. Вывеска на его магазине «Бери у Малисона» была выполнена на пяти языках, дабы каждый купец мог убедиться, что окажется понят. Для неграмотных же опознавательным знаком служил кованый круг на цепях, а в кругу литера «М» с пузатыми ножками, подобными бокам дородного Малисона, – проросток будущего герба.

Под утро он просыпался и шёпотом рассказывал себе, какие на день намечены дела и какие теплятся задумки на завтра, на год вперёд и на всю жизнь. Так он творил настоящую молитву, и жена временами вплетала своё слово, когда ей хотелось пожелать чего-нибудь, но чаще слушала, и тогда дыхание её совсем пропадало.

В то утро он лежал, прислушивался, как льётся дождь и громыхают удаляющиеся раскаты. Приближался неторопливый топот копыт и разноголосое мычание. Пастух гнал стадо на пастбище, а хозяева или работники выводили к нему скотину. У Малисона было кому вывести, он за это платил. В городских дворах перекрикивались петухи. За окном светало. В стене, выходящей на восток, была вставлена рама с маленькими цветными стёклышками, образующими пёстрый луг. Причуда, которая влетела в копеечку, но грела сердце на рубль, а Малисон любил милые пустяшки. Лучезарный бог встречал его пробуждение переливами красок, обещая всякие отрадные события. Кошка Душка растянулась в ногах, ощутимо их придавливала и сквозь чуткую кошачью дрёму мурлыкала.

– Сейчас солнышко взойдёт, прогреет воздух, и распогодится. С неба всегда капает поутру, если холодно, а как потеплеет, то уже и не выпадет. Влага, она вся в воздухе растворяется, как ангельская слеза, – тихонько пробормотал он, и жена прекратила сопеть, а по привычке проснулась и стала ловить слова мужа. Было в Айне что-то звериное, отчего Малисона тянуло к жене, и скучно с ней не было. – Парсонс вчера снова прибыл на своей «Лоре», последний раз уж за эту навигацию. Пойду пораньше на пристань, пока никто не упредил. Бог даст, продам все кожи, они до кож падкие… Хочешь, риса куплю? Возьму целый фунт, сварим похлёбку с курицей? – спросил он, перейдя на финский, уверившись теперь, что Айна слушает.

– Сам ешь, – протянула жена, не падкая на диковинные кушанья.

– Вот всё и съем, – сказал он опять по-русски.

– Курица с рисом – это на праздник. Ильин день был вчера, – рассудительно сказала Айна. – Вчера надо было готовить. Вчера бы и вспомнил.

Она была натурою своею не купеческая жена, к каким он привык в родном краю. Требовала мало, ела мало, и даже после родов не раздобрела. Золота не носила, а любила пёстрые платки и янтарные безделушки. Одно слово – лесной народ. Айна была неразговорчива, зато внимала от чистого сердца, а Малисону только того и надо.

Он обнял жену, а когда за окошком рассвело, сел на кровати, опустил босые ноги на коровью шкуру. В горнице шуровала служанка. Отдуваясь, смотрел на сундуки, расставленные вдоль стен, так что в светёлке оставался узенький проход. Их было пять больших сундуков и три маленькие укладки под кроватью. Во всех лежало ценное добро. Шелка, рухлядь беличья и кунья, дорогие одёжи, заморская посуда, укупленные в розницу товары от моряков, которые надо было оберегать в надёжном месте.

Малисон оттолкнулся от кровати, встал. Сунул ноги в мягкие кожаные ступни. Помолился, оделся, вышел в горницу, где по шведскому порядку дети спали с прислугой на полатях. Аннелиса, вдова плотника Ииро, возилась у печи, подсовывая горящую бересту под лучину. Малисон смотрел на её ядрёную корму. В который раз думал, что жена годится только прясть и на огороде копаться, а ему нужно, чтобы сидела в лавке, и вот служанка-то могла бы подменять по надобности, да не положено ей, если она не купеческая жена. В печи шибко затрещало, бабу озарило жёлтым светом. Аннелиса вынырнула, распрямилась, улыбнулась хозяину масляно. Была она словоохотливая и ласковая, совсем немолодая, лет около тридцати. Детишки её жили в Кьяралассине у родителей, а сама Аннелиса крепко держалась за город. Такие всегда остаются с тем, во что вцепятся.

В печи загудело. Запахло свежим дымом. Сиреневым слоем он потянулся в окошко, из которого пробивался божий свет. Малисон взял от опечья туфли, прошёл к свету, крутил, вертел, разглядывал, где истрепались. С наружного края подмётка основательно стёрлась. Пора нести башмачнику, чтобы переставил пряжки. Туфли шили ровными, чтобы сменять с левой ноги на правую, а с правой на левую, и носить вдвое дольше.

Малисон подвязал чулки под коленями, натянул поверх короткие штанины, застегнул на две пуговки каждую. Обулся, затянул ремешки на пряжках, притопнул, сдвинул ножны с пуукко назад. Вышел на двор, а за ним – и кот Сеппо, славный тем, что мог закогтить змею. Брезгливо тряся лапами, кот удалился от крыльца, стал грызть траву. Малисон поводил растопыренными пальцами перед собой на предмет мелкого дождя. С неба не капало, но погода была сырая. На жердевой изгороди чернел промокший половик. Малисон обильно промочил навозную кучу, крякнул от избытка чувств, заглянул в хлев. Аннелиса отогнала корову в стадо, а тёлочка лежала на сене. Лошадка Муха карельской породы услышала его, завозилась у себя в деннике, поднимаясь. Он ласково погладил её по бархатному мягкому носу. Муха лизнула ладонь, как собака.

– У-у, хорошая моя, щас, щас, – пообещал он, погружая пальцы в мухину пышную гриву и пропуская меж ними струящиеся пряди, чтобы выбрать нацепившиеся с пола колючки и мусоринки.

Он сходил к колодцу, насыпал в корыто сена, вылил полведра воды, размял, чтобы Муха не ела всухомятку. Лошадка сунула морду и принялась шумно пить. Заглянул в мешочек, подвязанный к жердям, добавил овса. Поскрёб пол деревянной лопатой, вынес на кучу. Зашёл на огород, в котором Айна растила серую капусту, горох, мелкую репу, морковь да лук, по краям – тмин и укроп. Всяк овощ в Ниене легче было купить привозной, чем поднять на тусклом ингерманландском солнышке, и Малисон признавал огород более для потехи. Проверил хозяйским взором. Посадки, однако же, были ничего себе. Ветерок шевелил густую ботву, напоенную дождевой водой. Лето обещало хорошие виды на урожай.

Сунул пальцы за пояс, кряхтя, разгладил рубаху на животе. Посмотрел за ограду. На городском поле простирались высокие решётки, увитые плетями хмеля, и конца им не было. Когда ветер дул с юга, могло вскружить голову. Купец крякнул и зашёл на задворок. Постучал кулаком в дверь летней избы. В ней Малисон обитал до постройки большого дома. Потом избу передвинул назад, печь разобрал, положил полок, чтобы можно было складывать товары ещё и на чердаке, наставил кадки, коробы и хранил всякое малоценное. В тёплую пору тут жили наособицу бобыль и расквартированный из Ниеншанца солдат, да сдавали ночлег русским купцам, но нынче постояльцев не случилось.

– Яакко, продирай глаза.

Оборотистого бобыля Малисон держал в работниках третий год, доверяя в пределах разумного. Сам же Яакко проявлял смекалку и обходительность, чтобы удержаться при лавке дольше. Оставаясь в магазине, избегал открыто барышничать розницей, которую в обход таможни приносили матросы. Как все купеческие слуги, не имеющие торговых привилегий, покупал украдкой и продавал под кровом дальних домов – с изрядною, впрочем, для себя выгодой. Был он из Нарвы, характер имел живой, волосы рыжие, и задумывал, накопив денег, отойти от города и податься в корчмари.

Печь раздухарилась. Аннелиса выставила на стол заваренную с вечера гороховую кашу, заправленную льняным маслом. Сели. Малисон порушил хлеб. Айна привела детишек и рассадила на скамье по обе стороны от себя.

– Очи всех уповают на Тебя, Господи, и Ты даёшь им пищу их в своё время, – внятно и от чистого сердца произнёс Егор Васильев сын и продолжил молитву: – Открываешь руку Твою и насыщаешь всё живущее по благоволению. Аминь.

Он говорил по-русски, как привык с детства, и иного начала трапезы не признавал, считая, что иначе успеха весь день не будет. Завтрак с молитвою был проверенной основой хорошего дня.

Малисон взял ложку и первым зачерпнул из горшка. Солдат и Яакко последовали за ним. Потом Айна достала каши, подула на ложку и поднесла ко рту трёхлетнему Перу, а Ханне сам превосходно орудовал ложкой. Старшая дочка Сату, рыжая, как отец, ела, будто выполняла ответственную работу – серьёзно, сосредоточенно, но так, что за ушами трещало. Очередь служанки черпать была самой последней, за детьми.

Каша оказалась пряной. Аннелиса не пожалела тмина, чтобы внести разновкусие в однообразие. Гороху в Ниене ели много, потому что сеяли много. Его сажали на новом поле, чтобы через шесть-семь лет земля от него становилась тучна и пригодна для выращивания чего-то дельного. Вокруг Ниена были засеяны горохом многие поля, где истощили землю рожь и овёс. Даже понаехавшие шведы начинали есть гороховый суп через день, а не по четвергам, как привыкли у себя на родине.

Пучило с гороха знатно.

Яакко и солдат шуровали ложками молча. Друг на друга они не смотрели.

– Что, Яакко, опять всю ночь волков пугал? – спросил купец.

Бобыль отмалчивался.

– Он на это горазд, – сказал солдат.

– Ну, было дело, – буркнул Яакко.

Тогда купец взял кувшин и налил по большой деревянной кружке пива, чтоб горох лучше бродил.

После завтрака они втроём двинулись по делам своим. Торговые люди – к магазинам, а солдат – в крепость. Пути их разошлись. Яакко кивнул ему на прощание и солдат тоже кивнул, но они не сказали друг другу ни слова.

Проложенная вдоль берега Королевская улица была замощена плахами. Подгнившие, они вихлялись, брызгала на туфли жижица. Посады возле крепости Ниеншанц обустраивали таким образом, что возле порта и рыночной площади поселились шведы и знатные выходцы из германских земель, за Чёрным ручьём – купцы и ремесленники из Мекленбурга, а за ручьём поменьше отстраивались самые недавние бюргеры вроде Малисона и всякие финны, так что идти было далеко. Возле каменной кирхи встали. Смотрели на поражённый молнией крест. Омрачённый храм стоял посреди большого церковного двора, обнесённого оградой, в пределах которой располагалось кладбище. Место это, всегда торжественное, теперь пугало.

– Что делается… – Малисон перекрестился, а вслед за хозяином поспешил осенить себя крестным знамением его работник.

– Не иначе, Всевышний знак подаёт.

– Дурак ты, Яакко. Не приведи Господь, и избави нас от этих знаков.

Убоявшись неведомо чего, купец перекрестился ещё раз и поспешил прочь, как бы оберегая себя от неведомой напасти. Заговорил о будущем, утешая себя:

– Бог даст, детишки подрастут, я дом надстрою. Да пошире сделаю, вынесу на задворки и подопру столбами, как шведы у себя ставят. Вот у нас на Севере избы рубят сразу просторные, чтобы всем хватило надолго. Они веками стоят, а тут гниют и рассыпаются быстро. Думаю так: здесь дома из кирпича ставить. Кирпич, он хоть дороже леса, а простоит куда дольше. Единственный правильный материал для строительства в Ингерманландии. Из кирпича надо строить, в кирпиче всё будущее!

– Так построй кирпичный завод, – ухмыльнулся Яакко. – Перебей торговлю у мастера Брёйерса.

– Антон Брёйерс на своём «Тегельбруке» делает кирпич печной, калёный, а я буду делать строительный, и не стану ему помехой. – Купец остановился у запертой лавки, вытащил из кармана кольцо с ключами на верёвочке. Вынул из проушины замок, а бобыль снял и отставил от двери засов. – А вот если город будет расширяться, я, ей-богу, заведу свой завод, ты попомни мои слова! Истинно тебе говорю, за кирпичом в Ниене завтрашний день.

Лавка «Бери у Малисона» стояла в торговом ряду лицом на рынок, спиной к Средней улице, куда выходили ворота магазина, и к ним удобно было подъезжать на телеге. Не привлекая местоположением, она могла похвастаться разнообразием. На полках лавочной комнаты красовались товары купеческие, привезённые из русских земель: бурки, рукавицы, персидские одеяла, замша, красная и белая юфть, сафьян, хлопчатая бумага, нитки тонкие разные, подбои заячьего меха. Отдельными стопками лежали кожи подошвенные и козловые, шкуры коровьи и овчины. Из магазина доносили ароматный вклад бочки с поташем, куски воска и рыбьего клея. Были на полках и товары заморские: английское сукно, табак трубочный и табак нюхательный, медные котелки, оловянная посуда и даже фаянс, много лет стоящий без движения. Также на магазинном складу водилась выкупленная из королевских амбаров соль, которую охотно забирали русские.

У Малисона было заведено садиться в лавке спозаранку. Народ ещё не начал ходить, а он уже тут как тут.

Не прогадал.

Словно вода в дырочку, устремился в открывшуюся возможность первый гость – незнакомец в моряцкой одежде, трёпаной, но не грязной, то есть ещё не спал в канаве, да и рожа не попадалась на глаза.

«С ”Лоры”, только сошёл на берег», – прикинул Малисон и добыл из небольшого запаса английских слов приветствие:

– Гуд монинг.

– Хорошего дня! – обрадовался моряк и, догадываясь, что в Ниене так легче поймут, заговорил на платтдойч как хороший уроженец Антверпена, откуда был, по всей видимости голландской хари своей, и нанят: – Возьмёшь табак?

– Показывай, посмотрим, – Малисон провёл рукой по прилавку, выказывая радушие, однако таким образом, чтобы обозначить и пределы благосклонности.

Закон запрещал покупать у матросов, так как носили они в обход таможни, но все купцы брали по мелочи, с оглядкой, ибо втай выходило дешевле.

Моряк достал из-под полы свёрток, перетянутый чистой верёвочкой. Раздёрнул узел. Свёрток сразу разбух. Табак был не слежавшийся, в меру влажный.

Малисон взял щепотку крупных, светлых завитков, растёр пальцами, понюхал. Ароматный был табак и не отдавал плесенью.

«Хорош», – подумал он, но виду не подал.

Яакко наблюдал.

Малисон положил свёрток на чашку весов.

– Ты с «Лоры»? – как бы невзначай спросил он, чтобы матрос не загонялся мыслью о высоком качестве товара.

– С «Лоры».

– Как там капитан Парсонс? – Малисон деловито ставил на другую чашу гирьки. – На борту или в «Медном эре»?

– Вчера вернулся.

– Как его самочувствие?

– Капитан в добром здравии. – Матрос наблюдал, как уравновешиваются плечи весов.

Табак потянул на английский фунт. После короткого торга Малисон благодушно отсчитал монеты. Беспошлинный товар, продавать который моряк опасался, но в то же время алкал возлияния, самим присутствием своим грел душу купца.

Когда матрос отчалил, Малисон лучезарно улыбнулся и предложил:

– Не желаешь ли раскуриться, Яакко?

– Ещё как желаю! – оживился бобыль.

Они набили трубки. Яакко высек и раздул огонь, а потом услужливо подал трут хозяину. Малисон примял табак в яблоневой чашечке, опустил на него пламя, затянулся несколько раз и вернул трут бобылю. Они стояли в лавке и курили, овеянные прозрачными клубами голубоватого дыма, пронизанного утренним солнцем через открытую дверь.

День начинался хорошо!

– Возьми-ка, Яакко. – Малисон достал свой кисет, пересыпал остатки старого табака бобылю, а себе набрал нового, хорошего.

– Вот благодарю! – от чистого сердца ответствовал бобыль. – А то мы с солдатом скурили всё давеча.

Свёрток с добрым табаком Малисон убрал в укладку и запер, окинул хозяйским взором лавку напоследок.

– Пройдусь, поговорю с людьми, – как обычно, сказал он.

Застегнул кафтан, поправил пряжку на пузе и отправился по делам самым важным – разговаривать.

Кабак, или, по-шведски, – кроге назывался «Медный эре», потому что эту монету никогда не брали на таможне. Там было принято расплачиваться серебром. Кроме того, кружка доброго пива стоила медный эре, а кружка лёгкого пива и того вполовину – фюрк. Малисону шведская система нравилась, легко было считать по пальцам. Два медных эре составляли серебряный эре, или восемь медных пеннингов. В марке было восемь эре серебром, а в далере – четыре марки. Попадались весомые монеты риксдалеры, за которые давали шесть марок и один эре серебра, но в Ингерманландии они были редки.

На рынке поговаривали, что ночью приехал большой обоз с хлебом из Москвы. Купец поспешил до кабака в надежде повидать знакомых с русской стороны, поговорить по душам, а то и выгоду какую извлечь. «Медный эре» был заведением справным. Длинный, обширный, с двумя печами и слюдяными оконцами, пропускающими много света, кроге предоставлял ночлег всем желающим, когда питейное дело в позднее время закрывалось. Малисон вошёл и сразу увидел гос-тей. За длинным столом сидели мужики в поддёвках. Лица не новгородские, круглые. Говор протяжный, московский. Они вылупились на подошедшего к ним дородного рослого купчину в немецком платье, не признавая в нём даже помора, и удивились, когда он заговорил по-русски.

– Утро в радость, добрые люди, – приветствовал Малисон. – Из Москвы к нам пожаловали?

Мужики негромко загалдели, отвечая приветом, но самый здоровый, с бешеным взором, прогудел с усмешкою:

– И тебе не хворать, уважаемый. С какой целью интересуешься?

– Без интереса, – миролюбиво объяснил Малисон. – Знаю, что вы хлеб привезли, а хлеб государев, его король купит. Мне тут никакого интереса нет, – и со значением добавил: – Хочу узнать, что за город такой – Москва?

Сидевший рядом с диким мужиком ладный и не пашенного вида москвич внятно ответил:

– Никогда там не бывал.

Москвичи засмеялись – кто негромко, кто от души, кто взаправду скалил зубы, а кто по простоте радовался, что старший уел латыша.

– Нишкни, Тимошка, – осадил старшина дикого, который собрался вновь надерзить, и с ожиданием вперился в купца умными глазами.

– Я – Егор Васильев сын, – представился купец. – А ещё меня зовут Малисон.

– Иван Якимов, – спокойно сказал ладный москвич и поднялся с лавки. – А это Тимошка Зыгин, ты на него не серчай. Пойдём, выпьем, я тебе расскажу про Москву.

Ушли в дальний угол за пустой в неурочный час стол, куда Малисон распорядился подать снапса да закуси. Кабацкие смекнули, что купец пошёл обделывать дела, и не мешкали с яствами, рассчитывая на его щедрость.

Опрокинули по чарке за встречу. Потом Якимов спросил:

– Уверен, что место надёжное?

Он был русским, только что приехал в Ниен, знал ответ на тайные слова, то есть с ним можно было говорить. Малисон обвёл взглядом просторный кабак.

– Вечером, когда рынок закроется, приходи ко мне. Дом в конце Выборгской улицы, в нём рама со стёклами. Он один такой, ты его сразу найдёшь. Или спросишь, где Малисон живёт. На нашем конце по-русски понимают. Я тебе всё обстоятельно обскажу.

– Приду, – сказал Якимов и негромко прибавил: – Как там?

– Воюют, – совсем тихо ответил купец. – Но меж собой. Не про нас. Пока что.

Девица с фигуркой дракона

Труп находится на дороге в Нарву и Дудер-хоф, в семи шагах от перекрёстка с дорогой в Спасское и к переправе на Хирвисаари. На вид девице около 15–16 лет, рост около двух альнов и одного фута, среднего сложения, волосы светлые, заплетены в косу, глаза приоткрыты, платка нет. Одета в шерстяную кофту коричневого цвета, на кофте грязные вытянутые пятна, похожие на следы пальцев. Одета также в рубаху белёную, юбку голубую поношенную, на юбке красные пятна, расплывшиеся от середины к низу подола. На ногах чулки вязаные серые, покрытые расплывшимися красными пятнами, похожими на кровь, и коричневые туфли, полностью покрытые грязью. Труп лежит на спине наискось дороги, головой к северо-востоку. Ноги вытянуты ровно, расстояние между пятками примерно квартер. Правая рука прямая, лежит на земле ладонью вверх. Левая рука подогнута в локте, лежит на земле ладонью вниз. Под трупом в области головы и верхней части спины имеется лужа жидкости бурого цвета, похожая на кровь, вытянутая вдоль колеи с дождевой водой. На шее имеется глубокая резаная рана с краем на два дюйма ниже мочки правого уха и примерно на дюйм ниже мочки левого уха. На теле и одежде не обнаружено каких-либо предметов. На левой обочине дороги, в трёх футах по направлению к Нарве, обнаружен белый головной платок женский. Под трупом обнаружено украшение в виде змеи, литое из меди и посеребрённое, серебрение частично стёрто, на серебряной цепочке, цепь разорвана пополам на звене.

Убитая опознана присутствующими юстиц-бургомистром Карлом-Фридером Грюббе и ленсманом Игнацом Штумпфом как Ута, дочь бюргера Тилля Хооде, шорника.

Писал Клаус Хайнц, письмоводитель магистрата города Ниена.

Переписанная начисто бумага лежала перед бургомистром юстиции, на равном удалении от присутствующих в ратуше должностных лиц для доступности, если кто захочет перечитать, но никому не хотелось.

По правую руку от бургомистра сидел королевский фогт Сёдерблум и ленсман Штумпф, на земле которого был обнаружен труп. По левую руку расположился пастор Фаттабур, а на дальнем краю стола устроился с чернильницей и бумагами старший письмоводитель городской управы и при надобности нотариус Клаус Хайнц – мелкий, чернявый, с голубыми пронзительными глазками и быстрыми движениями, товарищ бургомистра, приплывший с ним на одном корабле. Хайнц вёл в ратуше всё делопроизводство, в помощники ему были приданы два свеаландца – Уве и Фредрик, но они не отличались ни умом, ни прилежанием. Хайнц с большей охотой взял бы вместо них одного смекалистого финна, прилежного в чистописании, но шведы таких близко к управлению городом не подпускали. Старший письмоводитель был доверенным лицом юстиц-бургомистра и немало способствовал расследованию нарушений закона, а также правильному составлению бумаг о них.

– Ведь мы её опознаём? – спросил фогт для порядка, хотя всё было загодя оговорено.

Кронофогт Пер Сёдерблум приехал в Ниен из Мальмё как в ссылку. Был он образованный, но бесполезный, ибо явно привык больше читать о законах, чем исполнять их. Представитель королевской власти редко оказывался на месте, когда был нужен. Слишком много находил себе фогт посторонних дел – ищешь его, а он сидит в таможне, сидит на крестинах, присутствует на похоронах. Притом Сёдерблум был не в меру набожный, через то мало пил и других старался наставить на путь трезвости нудными увещеваниями, да пытался читать наставления по этике. Обходительный, учтивый, не строгий, не злой, фогт охотно брал взятки, не требуя их. Он был плохой начальник. Понятно, почему его не стали терпеть в большом городе. Здесь к прежним недостаткам добавился рубленый скёнский говор кронофогта. Для остальных шведских бюргеров Ниена Сёдерблум говорил почти как датчанин, и понимали его с трудом.

– Опознаём, это йомфру Ута, дочь шорника, – ленсман знал не только всех крестьян на своём участке и в деревнях поблизости, но и каждого горожанина с его детьми, если они доросли до того, чтобы имело смысл обращать на них внимание.

– Вне всякого сомнения, – подтвердил Клаус Хайнц, который снимал угол в доме на Средней улице, по соседству с Тиллем Хооде.

Королевский фогт вздохнул. Он не знал, как подступиться к делу, да и не хотел за него браться. Жестокое убийство пятнадцатилетней девушки было совсем не то, к чему Сёдерблуму хотелось бы иметь касательство.

– Как же она там оказалась? – спросил королевский фогт без всякой надежды.

– Чтобы узнать, как она там оказалась, мы должны узнать, почему Ута оказалась на перекрёстке посреди ночи, – рокочущий голос бургомистра Грюббе звучал как речь человека, у которого во рту ворочаются камни. – Почему именно на той стороне? Зачем она явилась на перекрёсток? Девицы ночью не ходят по лесу.

– В грозу, – добавил письмоводитель Хайнц.

– Она с кем-то встречалась, – упавшим голосом предположил кронофогт.

– С мужиком, – деловито заявил ленсман Штумпф. – Который отвёл её за село с тайной целью и убил.

– А следы? – с унынием вопросил Сёдерблум. – Там были следы?

– Размыло, – сказал ленсман.

– Вчера был дождь, – кивнул фогт.

– И сегодня будет, – согласился ленсман.

– К вечеру, – уточнил фогт.

– Да и завтра тоже, – с важностью признал ленсман.

Бургомистр юстиции достал из кармана фигурку на цепочке. Она качалась над столом в поставленной на локоть руке, и все смотрели на неё, а потом невольно – в глаза Карла-Фридера Грюббе.

– Украшение в виде змея вряд ли могло принадлежать православному. Это очень старое украшение. Что вы думаете, ваше преподобие?

– Сомневаюсь. Скорее нет, чем да. Нет, не могло даже в качестве семейной реликвии, – пастор свёл над столом пальцы и, внимательно посмотрев на бургомистра, окинул взглядом присутствующих, обращаясь ко всем: – У ортодоксов змея однозначно символизирует Врага рода человеческого, и никто из Спасского православного прихода не стал бы держать дома подобное украшение, не говоря уж о том, чтобы носить его или дарить кому-то. Не оспаривая мнение герра Штумпфа, чей опыт и проницательность заслуживают нашего глубочайшего почтения, должен выразить сомнение в возможности владения этой вещицей кем-то из спасских мужиков. Но это не значит, что мы не можем рассматривать их участие в этом деле априори, – добавил он.

– А из других деревень на Хирвисаари? – спросил бургомистр.

– Там все православные, – сказал ленсман.

– Зачем она туда вообще поехала, да ещё так долго шла пешком? – спросил Хайнц.

– И кто её перевозил? – фогт Сёдерблум чувствовал себя виноватым, не проявляя участие в расследовании.

– Я поговорил с паромщиком и лодочниками на обеих переправах, – сказал письмоводитель. – Они не видели йомфру Уту.

– Надо опросить мужиков из Спасского и всех, кто живёт на берегу, – приказал бургомистр ленсману.

– Займусь, – кивнул Игнац Штумпф.

– Или это были моряки с корабля.

Взгляды присутствующих обратились на проницательного письмоводителя Хайнца.

– Эта вещица вполне могла висеть на шее какого-нибудь голландца или датчанина, – согласился бургомистр юстиции.

– Моряки? – переспросил кронофогт.

Клаус Хайнц вздохнул и объяснил подчёркнуто деликатно:

– Мы прямо скажем, что йомфру Ута рано созрела и не очень хорошо себя вела.

– Вы знали? – спросил пастор Фаттабур.

– Лично я над нею лампу не держал, но догадывался, – ответил Хайнц. – Мы же соседи. Я видел, как она расцветает. Кроме того, слухи. Соседи поговаривают, хотя я вынужденно избегаю общения с ними, много времени уделяя делам магистрата.

– Вы не общаетесь с соседями? – спросил пастор с обезоруживающей наивностью.

– Мы состоим в нашей церковной общине, как все благочестивые люди евангелической веры, любящие ваши проповеди, – елейным тоном ответил Клаус Хайнц. – Мастера с подмастерьями давно готовы завести свою общину, чтобы внимать проповедям от одного пастора, близкого к своему кругу. Они подавали прошение на имя Её Величества, чтобы им прислали священника с их родины, и даже собрали деньги на возведение кирхи, но их просьба не была удовлетворена. Вы же знаете, ваше преподобие. Я сам писал ходатайство Её Величеству королеве Кристине, хотя не являюсь сторонником общинного размежевания.

– Вы совсем не общаетесь с соотечественниками? – уточнил пастор.

– Мы не со… – начал Хайнц.

– Они же с севера, – ответил за него бургомистр юстиции, удивлённый, как можно не понимать столь очевидных вещей. – Беседа с висмарцами и жителями острова Пёль не способна радовать сердце приличного человека. У них отсталые нравы, а те мысли, что иногда возникают, они способны выражать только на платте. Их могут понимать голландцы, но не просвещённые люди, вроде нас с вами. Разум мекленбуржца лежит во тьме, как земли их, разорённые войной, погрязли в мерзости запустения и грехе кровопролития. Неудивительно, что среди мастеровых больше всего самоубийств и насильственных преступлений. Дочери шорника с самого рождения были предначертаны падение и гибель. Все эти несчастные обречены. И Линда-Ворона, и Глумной Тойво, и Безобразная Эльза – все они!

Мужское вино

В порту пахло смолой, жареной с луком плотвой, забортными помоями и дрянным английским табаком – ветер дул вмордувинд. Нева блестела на солнце в лёгкой ряби, будто вылитая из чистого серебра быстрой рукой Творца и так застывшая. Вид реки дарил беспричинное вдохновение и обещал удачу в делах. Малисон вразвалочку прошёл мимо германского эвера «Вместительный», рядом с которым был пришвартован голландский малый флейт «Роттердам», способный пройти в фарватере Невы при полной осадке, мимо русских ладей, карбасов и ладожских сойм, в конец причала, над которым высился борт двухмачтовой шхуны «Лора». Вахтенный матрос, облокотившись на релинг, оцепенело таращился некоторое время на портового «жучка», потом отворотил от него бурую морду свою и сплюнул за борт.

Купец встал, широко расставив ноги, как на палубе шнека, болтающегося у берегов Норвегии, сунул пальцы за пояс, выпятил пузо и гаркнул:

– Эй, на «Лоре», мастер на борту?

Матрос выпялил на купца оловянные зенки:

– Кто спрашивает?

– Доложи – Малисон.

Ждать не пришлось. Из люка показалась голова капитана. То ли собрался на шканцы прогуляться, то ли чутко прислушивался к любому звуку, способному разнообразить скуку преходящей жизни. Вахтенный поспешил к нему.

– Малисон… – прозвучало отдалённо.

Капитан вышел во всей красе. На голове шляпа, в зубах трубка. Табаком воняло на весь порт именно от неё.

Он прошёлся по палубе, разглядывая человека на пристани, словно диковинную рыбу. Выражение лица его постепенно менялось. Он узнавал, но это давалось ему с трудом.

– Шкипер, – вежливо обратился купец. – Разреши взойти на борт?

– Мастер Малисон! – воскликнул капитан. – Добро пожаловать на мою старушку!

Вахтенный кинул сходни. Купец поднялся на «Лору». Капитан Джейме Парсонс широко улыбнулся. Первым явился купец, который мог говорить по-английски! Это был знак свыше, хороший знак. Они обнялись, ладони крепко хлопали по спинам, выбивая из кафтанов пыль.

– Старина Малисон!

– Мастер Парсонс!

Оба счастливы были в предвкушении выгодной сделки. Джейме Парсонс привёз вино, соль и табак на королевские склады, чтобы забрать оттуда зерно, шкуры и сало, но, кроме казённого груза, ушлый шкипер взял на борт и свой собственный.

– Пойдём, у меня есть для тебя кое-что особенное, – заговорщицким тоном проскрежетал капитан, выколотил о планширь трубку, сбросив пепел за борт, и шумно прочистил глотку, добавив смачный ком нечистот в струи Невы.

В крошечной каюте едва нашлось место двоим дородным мужам. Парсонс жестом предложил присаживаться на рундук, служивший постелью капитану. Шкипер был подчёркнуто опрятен, о чём свидетельствовал приколотый к переборке платок, на который Парсонс плевал, чтобы не осквернять палубу. На подвесном столике стояла высокая чёрная бутылка с коротким горлышком, поверху обляпанная слупившимся сургучом, из которого торчала пробка.

– Специально для тебя, – повторил англичанин и налил в оловянную чарку вина. – Попробуй.

Бутылка была полной. Капитан не пил. Только ждал, кто из купцов первым прибежит к нему на борт. Бутылка была показной.

– Я дал ему подышать, – объяснил Парсонс. – Хорошее вино из бутылки должно постоять откупоренным, чтобы глотнуть свежего воздуха.

Малисон сделал добрый глоток. Вино было густое, не кислое. Оно оставляло во рту лёгкий вкус копчёного мяса. Подождав немного, купец обнаружил, что мясо немного поперчённое. И тогда он выпил ещё.

– Кларет, – со значением поведал шкипер. – Из Бордо. Поставляется с континента только в Англию.

Это было мужское вино. Малисон уже знал, кому его можно продать – бургомистрам, коменданту Ниеншанца и управляющему Бъёркенхольм-хоф, в котором жили два драгуна из крепости, а хозяйкой была жена королевского казначея и начальника ингерманландских почт генерал-риксшульца Бернхарда Стена фон Стенхаузена. В усадьбе Бъёркенхольм гнездились самые лучшие, самые прожорливые и платежеспособные покупатели. И превосходный компаньон. Управляющий Хильдегард Тронстейн был человек злой. Он умел выколачивать из крестьян плату за землю, не оставляя растущих задолженностей, благодаря чему не только содержал в порядке хоф, но и у себя в кубышке скопил немало серебра. Он знал, как вести усадебное хозяйство, но Малисон давно обнаружил, что в торговых делах Тронстейн проявляет заманчивую наивность.

«Кто успел, тот и съел», – подумал Малисон.

Шкипер следил за ним с испытующим интересом, ловя знаки довольства или удивления.

– Превосходный кларет, – заверил капитан Парсонс, не оставляя негоцианту ничего иного, кроме согласия. – Это вино из Франции, благородные люди пьют его, а вовсе не те помои для свиней, что возят вам из долины Рейна.

Насчёт рейнских вин Малисон мог бы поспорить, но кларет и впрямь был отменным.

– Сколько ты хочешь за бутылку? – спросил купец, переходя с вежливого английского, на котором изъяснялся с большим трудом, на платтдойч, коим сносно для деловых переговоров владели оба.

Шкипер с британской прямотой назвал цену.

«Его возят только в Англию, потому что даже для шведов это слишком дорого, – хладнокровно принял удар Малисон. – А сюда раз в году и то не каждый год. Поэтому ещё дороже».

В эту игру, однако же, можно было играть вдвоём, главное – проявить твёрдость и не выпускать румпель. Он не рассмеялся, чтобы не оскорблять капитана, но и не улыбнулся, чтобы тот не принял это за проявление слабости.

Малисон имел дело с британскими купцами и знал, что хуже вражды с англичанином может быть только дружба с англичанином.

Природа жителей этого странного острова заключалась в том, что они всегда будут искать способ надуть и, если не получится здесь, попробуют в другом месте, но с пути обмана не свернут.

Если быть с ним настойчивым и хитрым, англичанин не будет тебя любить, а если быть уступчивым и честным, англичанин станет презирать, но любить всё равно не начнёт.

С ними надо было вести дела, придерживаясь буквы закона, и с готовностью применить силу, если вдруг англичанину вздумается истолковать собственное понимание закона в свою пользу, в решающий момент сделки или задним числом.

Наедине с ценным имуществом оставлять англичанина – значило искусить его, что потом он вменит тебе в вину.

Англичане любили говорить о честности. Эти разговоры помогали им обводить простаков вокруг пальца.

Быть с ними честным не значило быть откровенным, а всего лишь упорным, и крепко держаться за свой интерес.

Вино было личным грузом капитана. Это следовало принять во внимание в первую голову. Следом шла величина.

– Сколько у тебя есть? – поинтересовался купец.

– Двадцать ящиков, по дюжине в каждом, – сказал шкипер и тем самым поставил Малисона перед нелёгким выбором.

Даже если сбить цену, в двадцать дюжин он вложит всё серебро и останется без оборотных средств на неопределённое время. С другой колокольни, оставить другим купцам возможность торговать таким прекрасным вином значило недополучить большую прибыль, а такую возможность Малисон исключал.

Негоциант смекал молниеносно. Отдавать деньги жалко, но можно сбыть Парсонсу товары, которые лежали в магазине и дома. То, чем англичане интересовались всегда и очень охотно. Тем покрыть натурою большую часть стоимости двадцати дюжин, часть взять своим серебром, а на остальное найти сдольщиков. Он уже прикинул, кого первого надо уговорить вложить свои деньги так, чтобы купец мог извлечь из его отдачи дополнительную выгоду.

Малисон посмотрел шкиперу прямо в глаза и заговорил с почтением и некоторой тревогой. Без сомнения, купец был другом английского капитана и желал ему только добра, он беспокоился за мастера Парсонса и хотел ему помочь.

Шкипер рисковал, везя столько дорогого вина в такую глушь. Двадцать дюжин бутылок в Ниене сбыть никак не получится. Русские не возьмут за такие деньги. Они вообще не возьмут кларет, разве что пару ящиков. Они закупятся крепким бочковым вином, которое увезут в Москву и там продадут с большой выгодой. От хорошего сухого вина прибыли будет чуть за такую отпускную цену. Даже в Ниене и Кексгольме его придётся продавать всю зиму и понемногу, только тогда удастся что-то выручить.

Малисон с готовностью заявил, что готов помочь капитану пускай себе в убыток, лишь бы тому не пришлось везти невостребованный товар назад или продавать трактирщикам за бесценок. Кроме того, у купца тоже имелось в запасе для Парсонса кое-что особенное.

Свои личные дела капитан привык обстряпывать не мешкая. Поднялись на шканцы. Боцман был тут как тут, ожидая распоряжений. Парсонс приказал выгрузить на берег десять ящиков. Пока боцман поднимал матросов, Малисон достал кисет и предложил капитану раскуриться. Набили трубки. Парсонс крикнул вахтенному принести с бака огня, там возле бочки всегда тлел фитиль. Стояли, дымили трубками, пока матросы выволакивали из люка небольшие ящики. Оттуда из стружек торчали горлышки тёмного стекла, залитые сургучом. За толстые верёвочные ручки ящики отнесли на пристань. Настал черёд купца.

Попыхивая трубкой, Малисон сошёл на берег. За Королевской улицей, возле бордингауза «Бухта радости», в котором могли кинуть якорь отставшие от корабля моряки, промочить глотку и насладиться радостями жизни, кои щедро продавали финские крестьянки из окрестных деревень, стояли телеги. Там же ночевали извозчики и был сенной рынок. Мужики из Спасского подряжались возить грузы с корабля или на корабль в любое время. Над дверью была прибита еловая ветка, чтобы даже неграмотный мог понять – здесь наливают и пьют.

Повезло тому, кто не пил пиво в «Бухте радости» и не спал на телеге. Самый шустрый – Евгеня Петров сын, которого все звали Петрович, подскочил к Мали-сону. Условились. Новенькая, опрятная телега Петровича прогремела ободьями по плахам причальной стенки и лихо остановилась возле ящиков.

Отдав распоряжения, капитан Парсонс сошёл на берег, взяв с собою матроса. Погрузили ящики, сели. Петрович повёз. Молодой конёк резво тянул хомут. Малисон вёл досужий разговор о том, сколько кораблей приходило в Ниен этим летом, да чего привезли русские купцы. Парсонс в свой черёд рассказал, как попал в шторм в Бискае. Поглядывая на англичан, Малисон думал, насколько они похожи. Старый матрос с такой же, как у его капитана, бородой, растущей где-то понизу, а усы, щёки и подбородок выбриты, – был одет почти так же, только в серое сукно, да в короткую куртку, а не кафтан. На капитане была шляпа с загнутыми треугольником полями, а на матросе – суконная шапка с толстым шерстяным шаром, который берёг башку от удара по маковке. Да башмаки у матроса были совсем изношены, а у шкипера почти новые, с надраенной медной пряжкой. Должно быть, выходные. У матроса большая золотая серьга в ухе – запас на пропой. Больше моряки английского торгового флота друг от друга ничем не отличались, и их можно было принять за братьев.

Возле лавки «Бери у Малисона» встали. Яакко уже выглядывал из дверей. Матрос с бобылём быстро снесли ящики в магазин.

– Заедем на обратном пути, – Малисон хотел, чтобы его видели подъезжающим к дому и уезжающим налегке. Вести торг дозволялось только на рынке. Если соседи донесут о продаже с рук, в ратуше взыщут крупный штраф.

Петрович остановил у ворот. Малисон открыл калитку, пропустил сначала матроса, потом по старшинству – капитана. Большая, высокая изба Егора Малисона выделялась в ряду домов Выборгской улицы, а рама со стёклами добавляла красы.

Купец запустил гостей в сени, раскрыл дверь в жилую часть. Указал матросу на лавку.

– Следи, чтобы ничего не спёр, да налей ему пива, – сказал он по-фински жене и повёл капитана в свётелку, где хранилось ценное добро.

Второе оконце с наборными цветными стёклышками произвело впечатление на капитана тем более значительное, что, по его наблюдениям, дальний край был беден и не обжит. Если купец в таком городе мог выкинуть немалые деньги на выходящий во двор витраж, значит, он преуспевал, и с ним следовало иметь дело.

Перво-наперво купец достал из сундука великолепный подбой собольего меха, крытый атласом.

– Для тебя берёг. Никому не предлагал, – с английской честностью сказал он Парсонсу.

Лестью шкипера было не купить, а вот красота пушнины и расценки на неё у лондонских купцов проняли капитана до глубины души. Цокая языком, он оглаживал блестящий мех, слабо возражая Малисону, заломившему сто тридцать пять далеров при разумной цене в сто двадцать, однако торгуясь упрямо.

Сошлись на шестидесяти пяти, ударили по рукам. И тогда купец раскрыл закрома.

Он доставал из сундуков горностаевые, куньи, хорьковые и лисьи шкуры. Нарочно было отложено три десятка собольих хвостов. Нашёлся даже бобёр и рысь, впрочем, не тронувшие сердце шкипера. Хвастались, искали изъяны, не находили, спорили, переходя на английский и в пылу отлично понимая друг друга, потом возвращались на платтдойч и сговаривались. Малисон раскрыл восковую дощечку, которую держал в качестве запасной наготове в сундуке как раз для таких случаев. Острой палочкой записывал, что в какую цену сторговали.

Шкуры и меха, оцененные Малисоном с умеренной алчностью, после короткого торга переходили в собственность англичанина с малой скидкой. С затаённой завистью купец гадал, какую прибыль капитан извлечёт, сбыв пушнину в Англии, и не прогадал ли он сам в этом году с ценою.

Купец избавился от рухляди, и на душе стало легче. Меха не побил червь, англичанин хватал их обеими руками. Малисон рассчитывал сбыть лежалый товар в магазине. Такого покупателя, как капитан Парсонс, Бог раз в три года посылает, и даром Господним надо было пользоваться до дна, хотя бы из уважения ко Всевышнему.

Захлопнул дощечку, сунул под мышку. Позвали матроса. Он вошёл и рот разинул.

Одно слово – англичанин!

Пушнину уместили в два мешка. Матрос взял один в одну руку, другой в другую и так вынес в телегу.

Забрались сами. Петрович повёз. Соседи были все на рынке, но бабы их смотрели, кто приехал, с чем уехал. Малисон навета не боялся, ибо не нарушал городской запрет. Он всегда мог сказать, что обсуждал с капитаном цену. Вести дома переговоры не возбранялось. Пушнину всё равно придётся доставить в магазин, где она дополнит покупку кож и воска. Если от лавки уедет нагруженная телега и потом туда же привезёт ящики с вином, сделка будет совершена по всем правилам.

И оба были рады, что впарили противной стороне залежавшийся товар.

Ты и я

– Ты не перегнул с ними, Калле? – Когда никого рядом не было, старший письмоводитель и юстиц-бургомистр вели себя по-приятельски. Слишком много сотворено в Нюрнберге, слишком много знали друг о друге, и теперь обоим нечего было скрывать.

– Сёдерблум бесполезен. Он будет только мешаться. – Бургомистр наморщил лоб, толстые складки легли буграми, У него было мясистое лицо, длинный широкий нос мясника и узкие губы бесчувственного человека. – Я не стану его тормошить, пусть занимается делами города. Там, где не надо принимать серьёзных решений, он чувствует себя как рыба в воде. От расследования случая с дочерью шорника Сёдерблум отмахнётся. Ты, Клаус, будешь возиться в грязи. Чувствую, нам всем оно принесёт несчастье. Это не простое убийство.

– А ты? – вскинул глаза Хайнц.

– И я, – Грюббе покивал. – Конечно же, я. Но на тебя я возлагаю большие надежды. Многие, слишком многие будут разговаривать с тобой, а не со мной. Поспрашивай ремесленников. Они тебя не любят, но им ты кажешься безобидным, а меня не любят и боятся. Пастора они любят, он их понимает, но его преподобие не может рассказать нам, что говорят ему на исповеди. Фогта любят, но не уважают, поэтому не будут с ним откровенны. Да он и не способен задавать правильные вопросы. Ленсман Штумпф – вот кто умеет копать, этим он и займётся у себя за рекой. А ты поговори с соседями Тилля Хооде: с кем они видели Уту позавчера, с кем она дружила, кто заходил к ним в последние дни, не было ли у шорника трений с крестьянами или моряками?

– Думаю, Тилль тут ни при чём. Он смирный.

– Ута?

– Йомфру последний год искала приключений. Я бы рассматривал в первую очередь вину гостей. Матросы могли незаметно увезти её на лодке.

– Зачем им увозить её за реку и тащить в лес? Это очень далеко и неудобно.

– Чтобы надругаться там по очереди. В безлюдье распутство часто обращается в грех, не ведающий христианских границ.

– Ночью, в грозу? – усмехнулся Грюббе.

– Темнота – мать греха. Не на пришвартованном же корабле им бесчинствовать?

– Зачем её надо было убивать?

– Судя по обилию крови на ногах, Уту взяли силой. Моряки точно не хотели, чтобы йомфру рассказала об их выходке. Я бы не захотел.

– Может, ты и убил?

– Хозяева видели, что я спал этой ночью на своём сундуке, – деловито возразил Клаус Хайнц и ласково улыбнулся: – А кто видел тебя?

– У меня есть два свидетеля, – серьёзно ответил бургомистр юстиции. – Оружейный мастер Вигстрём и серебряных дел мастер Оскар Пиль. Мы сидели у Вигстрёма всю ночь, с его домочадцами и прислугой.

– Никто не спал?

– Мы – нет, и им не пришлось, – углы рта Грюббе растянулись в жесткосердную гримасу. – Вполглаза, разве что. Мы играли в кости, а потом стали просто надираться и болтать. Служанку гоняли в погреб за рассолом, потом за капустой. Меня хорошо запомнили.

– С них и начну опрос, – Клаус Хайнц поднялся, собрал бумаги, взял от стола трость и, опираясь на неё, вышел.

У городских весов

Двадцать ящиков забили магазин до отказа, так что пришлось ставить их в лавке возле двери, оставив узкий проход. Малисон сбыл все кожи, юфть, сафьян и замшу, покрыв две трети своих затрат, а на остальное выписал вексель. Капитан Парсонс дал ему расписку в получении платы за вино, так что было, что показать в ратуше. Оставалось добыть недостающие средства. Купец не потратил на эту сделку ни одной своей монеты и теперь уже твёрдо вознамерился не расставаться с серебром во что бы то ни стало. Он задумал взять долю деньгами и расплатиться с Парсонсом товарами. Зачем капитану деньги? Шкипер прибыл торговать, вот и пускай везёт на родину товар себе в прибыток.

Торговая горячка обуяла его, как случается с купцами, которых потом находят в канаве с разбитой головой.

Спровадив шкипера, Малисон хотел было зайти домой, чтобы сменить наряд на более подобающий для верховой езды и общения с людьми, приближенными к знати, как в лавку вбежал младший сын важника Петер.

– Герр Малисон, идём скорей, отец зовёт! – выпалил он, задыхаясь.

– Что случилось?

– Московиты случились!

Весовой амбар-мерница располагался у портовых складов, чтобы сподручнее было таскать крупные партии товара и грузить их с корабля на корабль. От рынка было не видать, что там творилось.

Быстрым шагом Малисон пересёк рынок и Якорную улицу, отделяющую порт от торговой стороны. На площади возле мерницы стояли гружёные хлебными кулями возы и толпились у ворот мужики с пыльными спинами возничих, в шляпах с высоким верхом-пеньком.

Пшеница была зашита в девятипудовые мешки, отмерена ещё в Москве и перевешиванию не подлежала. В Ниене её должны были сгрузить на королевский хлебный склад, откуда продадут с наценкой всем желающим или увезут в метрополию. И хотя английские купцы хитростями и прямым неисполнением закона перебивали хлебную торговлю в Москве, Холмогорах и Архангельске разным голландцам и прочим немцам, Ниен как складочное место для торговли с Русью начинал перетягивать одеяло на себя.

На шведской земле англичанам не кланялись.

Значит, дело было не в хлебе.

Малисон протиснулся в весовую. Под высокой крышей гулко звучали голоса. Возле входа были сложены круги воска. Посередине амбара к толстенной балке были подвешены кованое коромысло с чашами на цепях, напротив, у стены стояла будка важни, в которой хранились меры и гири. Около весов собрались спорщики – городской весовщик Хенрикссон, старший его сын Олаф и голландец Пим де Вриес, которого Мали-сон ни во что не ставил. Тут же теснились пятеро москвичей, из которых купец сразу узнал Якимова и с неудовольствием – дикого Тимошку Зыгина. Однако же Малисон должен был разнять спорящих и отважно встал перед весами между бюргерами и московитами.

– Чего не поделили, добрые люди? – миролюбиво обратился он к москвичам, дабы унять их, а потом по-шведски обратился к весовщику: – Сейчас их успокою. Чем они недовольны?

Хенрикссон пустился в объяснения. На челе Ивана Якимова проступило облегчение, только Тимошка Зыгин сверкнул на купца бешеными глазами.

«Привяжется же, чёрт, – подумал Малисон. – Ох, не к добру…».

Выяснилось, что москвичи привезли не только хлеб, но и воск, из-за которого разгорелся сыр-бор. Они приволокли свою фунтовую гирю и, в разгар взвешивания, выставили её для сравнения. Шведская гиря малость перетянула. Москвичи возмутились и потребовали учесть разницу или заново всё перевесить.

– Наша надёжная, вона клеймы! – гомонили москвичи как грачи, ворочая гирю и указывая на поверочный оттиск. – А немецкой – веры нету!

– Это у меня надёжная, она опечатана печатью в Стокгольме! – не знающий русского языка Хенрикссон отлично понял без перевода и повернул свою гирю, указывая на клеймо, – видимо, проделывал это сегодня не в первый раз. – Можем принести гирю в ратушу и там сравнить с образцом.

– Что ты мне втюхиваешь, немчура драная? – вскипел Тимошка, который тоже понимал шведа без толмача, своими чувствами. – Я тебя наизнанку выверну и в яму выкину!..

– Начинай прямо сейчас, – хладнокровно ответил Хенрикссон, привычный к любым выходкам за годы службы ниенским весовщиком. – Я пока пошлю за фогтом.

«Только этого здесь не хватало!» – Малисон хотел избежать вмешательства властей, потому что вслед за кронофогтом явятся солдаты из крепости, и дело легко может дойти до насилия. Он не желал доводить до беды своих и в то же время хотел поддержать славу надёжного разводящего.

– Погоди-ка, – унял он весовщика и оборотился к Якимову. – Чего вы сюда воск принесли? Отдали бы мне, у меня бы и взвесили. Я вам цену дам хорошую, чай, свои люди.

– Да вот, не сообразил, Егор Васильевич, – молвил московский старшина. – Прибыли к немцу, так и торгуем с немцем, а ты же по всему наш, русский. Вот у меня в голове и не сошлось.

– Это не беда, – сказал Малисон. – Ты ему собрался воск продать?

– Ты чего лезешь? – Пим де Вриес почуял, что его сделка вот-вот накроется, потому что русские сейчас договорятся. – Ты пришёл, и здесь самый главный?

– У нас свободный рынок, – осадил его Малисон. – Кто кому хочет, тому и продаёт, верно, Иван?

Последнюю фразу он повторил по-русски, и Якимов сразу закивал – дескать, товар его, а значит, решает он.

Пим де Вирс покраснел, словно собирался вскипеть, а Малисон спросил москвичей:

– Сколько он предлагает за фунт воска?

– Мы ещё не договорились, – усмехнулся Якимов. – Я хотел десять эре, он начал с шести, но поднял до семи и тридцати двух пенязей.

– Значит, торг не окончен? – у Малисона от сердца отлегло. – Вы же не условились? – сказал он по-шведски, повернувшись к де Вриесу.

– Как не условились? Условились! – возмутился голландец.

– И на какую цену?

– Твоё какое дело!

– А вот он говорит, что нет.

– Не суйся в мои дела! – Пим де Вриес топнул ногой, из-под туфли взлетела пыль. – Я тебе говорю, и это моё последнее слово!

– Серьёзное заявление, – благодушно заверил его Малисон и развернулся к москвичам: – Я вам как на духу скажу, можете сами проверить в ратуше. На таможне с морского фунта воску с капитана возьмут пошлины вывозной один риксдалер и тридцать восемь эре по установленному закону. Это одна пятидесятая от условной стоимости воска. В корабельном фунте четыреста русских фунтов. То есть за наш фунт получается отпускная цена двадцать один эре и двадцать четыре пеннинга. Вот и считайте, во сколько раз на вас этот чёрт наживётся.

– Вон как. А я ввозную пошлину платил двадцать пять и четырнадцать за морской фунт, – в серых глазах Якимова напряжённо билась мысль – считал.

Большой палец елозил по суставам. Начиная с мизинца – один, заканчивая нижней подушечкой указательного пальца – дюжина. На том большой палец левой упирался в первую подушечку левого мизинца – одна дюжина, а правый начинал отсчёт заново. Малисон слагал, делил и множил более в уме, но мог объяснить на пальцах любой расклад цен, если кто-то не понимал устный счёт или не верил на слово.

Ввозная пошлина по суше составляла одну сотую условной цены груза. Малисон не стал мешать Якимову – пусть упражняется.

– Торгуйтесь с де Вриесом, если хотите, – рассудил он. – А хотите, я возьму всё или часть.

Его добродушие примирило московитов, только Зыгин опять остался недоволен.

– Ты здесь главный толмач? – заступил дорогу Тимошка, когда купец собрался уходить. – Прочно стоишь при немцах?

– Вот так, – молвил купец, поднося к его носу крепко сжатый кулак.

У Малисона были мясистые руки с веснушками, поросшие рыжими волосами. Кулак получился большим и тяжёлым.

– Вдовец?

– Нет.

– Эвона-а, – протянул тот, не спуская глаз с кольца на левой руке. – Перебежал, значит.

– Забор между нашими Церквами не до неба, – мягко сказал Малисон. – Латыши в православие перекрещиваются, когда на Русь приходят, а если сюда пришёл поселиться, будь вежлив, прими местный закон. Чай, здесь живут не латиняне, а шведские люди веры евангелической – народец вроде нашего, я их в Архангельске повидал.

Тимошка сплюнул ему под ноги и отступил.

Из весового амбара Малисон вышел как из бани.

После умиротворения москвичей сам бог велел поправить силы.

Кабак к полудню гудел как улей. За ближайшим столом сидел добрый друг, Клаус Хайнц из магистрата, знаток всех секретов Ниена, хлебал вчерашние щи и довольствовался пивом – выскочил из ратуши на обед. Малисон подсел к нему, велел подать жареной рыбы для себя и по чарке тминной водки – кюммеля им обоим. Дружбу с главой всех писарей водить было полезнее, чем даже с бургомистром, а Хайнц жил неподалёку и питал к радушному купцу самое благое расположение. Как и Малисон, Клаус был среди шведов и мекленбургских немцев малость чужеват, и держался вместе с юстиц-бургомистром обособленно от бюргеров из германских северных земель.

– Как идёт торговля? – вежливо приветствовал Хайнц.

– Вашими молитвами, – купец сразу перешёл к делу. – У меня есть отличное вино. Больше ни у кого такого нет и не будет, по крайней мере, до следующей навигации. Я взял всё у шкипера с «Лоры». Скажи своим в магистрате, что есть кларет, хорош под мясо и вообще дивно вкусен. Пусть берут у Малисона, а тебе полмарки с каждой бутылки. По рукам?

– Бургомистров это заинтересует, – прикинул Хайнц.

Выпили за сделку. Малисон залил кюммель пивом и хриплым голосом спросил:

– Что слышно про убийство?

– Ищем, – пожал плечами Хайнц.

– Есть подвижки?

– Пока очерчиваем круг причастных к перевозу по реке. Я убедился только, что паромщик здесь ни при чём.

– Мореходы? – сразу же предположил купец.

– На них подумали первым делом, но доказательств нет. Ты поспрашивай, может быть, кто и видел, как в порту спускают на воду ялик и гребут куда-то в ночи. Поговори с лодочниками, они тебе доверяют.

– Поспрашиваю, – заверил купец. – Буду сегодня в Спасском, расспрошу и там. Я тебе так скажу, на реке всегда кто-то есть. То рыбаки на вечерней зорьке ловят или на утренней, то моряки в Спасское сорвутся, потому что в «Бухте радости» они всё повидали, а в «Медном эре» не отпускают больше в долг. То постоялые солдаты отчалят по тем же делам, в особенности, если у питухов найдётся родня за Невой. Народец шастает, – подтвердил купец, который с другими бюргерами ходил охранять улицы Ниена. – Ты ночную стражу опросил?

Своими руками

– Герр Михель, герр Николас, – строго сказал Клаус Хайнц. – Должен напомнить вам, что если вас вызовут на суд, то вы будете приведены к присяге на четырёх Евангелиях. Постарайтесь очень хорошо вспомнить все события минувшей ночи сейчас, чтобы не пришлось изменять показания потом, даже из самых лучших побуждений. Очищение сведений от шелухи задержит в Ниене королевского судью на время установления истины при содействии палача, а это время покажется вам мучительно долгим. И хотя допросы под пыткой не бросят тень на ваше честное имя, лечиться вы будете за свой счёт и, вероятно, какое-то время не сможете работать в полную силу.

Последнее разъяснение заставило мастеровых крепко почесать головы. Угроза замедлить работу и потратиться на услуги лекаря напугала их и смутила.

В Ингерманландии письмоводитель Хайнц постоянно чувствовал нехватку государственной власти. Это в славной Франконии, в большом богатом городе Нюрнберге, на освящённой веками судопроизводства Ратушной площади заседал трибунал, добивался правдивости заплечных дел мастер со специально обученными подмастерьями, в застенках ждали судного дня злодеи, а на своём месте стояла изобретательно сконструированная виселица, способная при необходимости принять на себя череду приговорённых.

Добрый, крепкий Нюрнберг, источник законов и законности!

Что в сравнении с ним шведская провинция на отобранной у русских земле, где издавна вершили суд волки да медведи?

Из Ниена даже ссыльные финны и датчане-хаппсманы не бегали, потому что бежать было некуда. Здесь не было ни палача, ни особой виселицы, ни тюрьмы, а редких злодеев содержали в крепости до прибытия из Кексгольма выездного суда, от имени короля исполнявшего закон. Это в Нюрнберге письмоводитель присутствовал бы в тюрьме на допросе исключительно для записи показаний, а не вёл бы дознание сам и в ратуше. В этом же пустынном краю всё происходило совсем иначе. Расследовать как получится, схватить кого придётся и осудить как попало – это было типично по-шведски. И если в Стокгольме значительные усилия привлечённых к административной работе германских служащих поддерживали видимость крепкого порядка, то в восточной провинции королевства, куда никто не хотел ехать, устои государства скрепляло самоуправление.

«Ингрия – родина нашего страха», – теперь Клаус Хайнц вспоминал о палачах и судьях Нюрнберга с лёгкой нежностью.

Он вздохнул и приступил к дознанию.

* * *

– Сторожа сознались и покаялись, – сообщил он купцу. – Ночью лил дождь, и они сидели у Михеля дома.

Усадьба Бъёркенхольм

Из «Медного эре» Малисон завернул в лавку осведомиться, напродавал ли чего в его отсутствие бобыль. Яакко доложил, что день выдался удачный, торговля идёт бойко, что заглядывали москвичи, но ничего не предлагали и не купили, но заходили новгородцы и очень интересовались вином.

– Продавай, – распорядился Малисон. – За бутылку рядись по рубль тридцать, двенадцать рублей за дюжину, говори, что это вовсе без наценки, себе в убыток, и что хозяин торговаться не велел. Если захотят взять от десяти ящиков и больше, пусть дождутся меня.

– А ты куда?

– На Койвосаари. Ящик возьму с собой.

Малисон кликнул мальчишку, что случился рядом. Олли, сын купца Ильмарина Тапио из Нюслота, подрядился за пеннинг дотащить груз. Малисон взвалил ему ящик на горб, мальчишка понёс. Бежал шибко, обгоняя купца. Поставил у калитки. Сунул монетку за щеку и помчался на рынок, раскидывая грязь босыми пятками. Малисон взялся за верёвочные ручки и, толкая пузом, внёс ящик на крыльцо. Утвердил его в сенях и, отдуваясь, прошёл в избу.

Сату сидела за прялкой – молчаливая, строгая, как будто важнее занятия для неё не было. Айна деревянной лопатой совала в печь хлеба.

– Аннелиса пошла своих навестить, придёт, может, завтра, – сказала она.

– Я сейчас отъеду, – известил её Малисон, скидывая кафтан. – На Койвосаари к Тронстейну, потом в шанец. Вернусь, как Бог даст. Яакко лавку закроет. Вечером у нас гости будут. Купец Якимов из Москвы. Сготовь людей встретить.

В рубахе он спустился к хлеву. Вывел лошадку Муху, которую держал больше ради навоза, чем ездить на ней. Муха почуяла прогулку – ведь недаром её оставили в деннике вместо того, чтобы отправить пастись на выгоне с коровами. Заржала, вскидывая голову. Малисон взял скребницу, стал вычёсывать шёрсть.

– Ух, заждалась-заждалась, – ласково приговаривал он, соскребая грязь и очёски; длинные конские шерстинки с Мухи слезали почему-то почти сплошь седоватые. – А вот я тебя сейчас вычищу, и поедем мы с тобой через реки широкие по всяким разным островам, через лес, да на боярский двор.

Муха прислушивалась, пофыркивала и мотала головой вверх-вниз, соглашалась. Малисон участливо объяснял ей, зачем поедут, да как славно там будет, по опыту находя, что если лошадь знает цель, то и везёт охотнее. Осмысленнее-то работать всегда лучше бессмыслицы.

Вынес из холодной избы седло и сбрую. Накинул суконный вальтрап, утвердил поверх седло, бережно спустил подпругу, чтобы Муха не испугалась. Полез под брюхо, затянул. Только сейчас он подумал, что сбрую делал Тилль Хооде, отец убитой бедняжки, которая лежала сейчас, обмытая, у него в доме, а над ней читали псалтирь. Всё было переплетено в Ниене, и незримый, но ощутимый моток человеческих отношений с каждым годом всё запутывался и затягивался.

Он принёс седельные сумки и навьючил на Муху. Привязал повод, чтобы лошадь не забралась на огород. Поднялся в сени, вытянул из ящика бутылки. Поднёс к свету, рассмотрел. Пробки были залиты тёмно-красным сургучом, почти чёрным, как запёкшаяся кровь. Вокруг горлышка был повязан шнурок, на котором болталась бумажная бирка с надписью на французском. Малисон не разобрал мелкий почерк, сливающийся практически в линию. Прочёл только «1637» – то ли год урожая, то ли розлива из бочки. Как бы то ни было, об этом стоило сказать покупателю, но по-настоящему вино скажет за себя само.

Малисон вынес полдюжины, разложил по седельным сумкам. Вернулся в дом и приоделся к важной встрече. Сменил короткие немецкие штаны на длинные, для верховой езды, и высокие сапоги. Надел камзол с серебряными пуговицами и на него синий кафтан, узкий, с разрезами сзади и по бокам – одежду всадника. Отвязал Муху, сунул ногу в стремя и забрался в седло.

– Отвори-ка мне ворота, Ханне! – крикнул он.

Сынок, пыхтя от усердия, оттащил воротину. Купец выехал со двора. В сумках глухо звякнули бутылки.

Ниен был город молодой. Дальнюю Выборгскую улицу не мостили, как Среднюю и главную – Королевскую. Копыта мягко шлёпали по раскисшей земле. Муха сама выбирала дорогу, обходя большие лужи. Купец отпустил поводья, только малость подбадривал лошадь пятками, когда она задумывалась, куда и зачем они едут, и тянулась к пучку травы у забора.

Не слишком привычный к верховой езде, Мали-сон даже кнут позабыл, да и Муха не имела склонности артачиться. Она была добродетельная кобылка и как-нибудь довозила всегда. Они проехали мостик через Малый Чёрный ручей, оставив пакгаузы по левую руку, и выехали к переправе.

Городской паром находился на содержании магистрата и приносил деньги в ниенскую казну. То был плот из толстых смолёных брёвен, поперёк которых были настелены осиновые плахи, приколоченные гибкими еловыми нагелями. Там свободно умещались два гружёных сенных воза. Могучее кормовое весло приводило в движение судно.

Вдали, ниже по течению, сновал челнок. Там была своя переправа, которую держали крестьяне от церкви Спаса Преображения, занося долю батюшке. Чёлн брал пять-шесть человек, но мог отчалить и с одним, если никого более не предвиделось.

Перевезти могли и рыбаки. Нева пестрела их лодками, с которых они закидывали перемёты и сети на своих участках реки. Малисон увидел, как от эвера отвалила шлюпка и ходко пошла к Спасскому – торговать с православными противу городского права, а потом прогуливать деньги в их же кабаке.

С берега спускался пологий съезд из трёхсаженных брёвен, низом своим погруженный в воду, к которому причаливал плот. Он сейчас качался на волне. Паромщик ждал, когда наберутся пассажиры. Малисон спешился, свёл Муху. Лошадка скользила по мокрым брёвнам, пофыркивала, но благополучно сошла, плот вяло качнулся. Купец погладил её по морде, прошептал успокоительные слова. Муха не часто ездила за реку. Но сегодня был особенный день, когда заявиться пешком с сумкой за плечами не пошло бы на пользу делу.

Народу прибавилось. С рынка шли на паром всем скопом. Впереди, обернув в дерюгу две косы-литовки и держа в другой руке косу-горбатку за косовище, шёл староста Иван Серый, а за ним односельчане, внимая к речам большака. Следом Арвид Гамбер, недавно переселившийся из Холланда молодой помещик, арендующий земли у крестьян и Стена фон Стенхаузена под ячмень для пивоварен.

«Какой день удачный, всё одно к одному», – восхитился Малисон. Можно было скоротать время на плоту и посудачить об убиенной девице, заодно разузнав, что велел Клаус Хайнц.

– С прибытком, почтенные, – приветствовал мужиков купец.

Те ответствовали ему, а Иван Серый поинтересовался:

– Ты, никак, на нашу сторону лыжи навострил, Егор Васильев сын?

Паромщик оттолкнулся от пристани багром и налёг на правило. Ворочая кормовым веслом вправо-влево с большим умением, он запустил плот по косой к течению.

– Да-а, – врастяжку сказал Малисон. – Вот, хочу узнать – у вас там без опаски ездить можно?

– Бери саблю, бери самопал, – немедля принялись советовать мужики, а староста только вздохнул снисходительно.

Принимать шутки насчёт безопасного проезда через село хотя бы всего гарнизона ниеншанского православным придётся ещё долго.

– Слышно что-нибудь про девку-то? – как бы невзначай осведомился Малисон.

Иван Серый знал, что купец – большой охотник почесать языком, и спрашивает не для дела, а чтобы пересказать новые слухи в городе, а потому охотно поделился:

– Тать какой-то, я думаю. Наверное, бродяга. Шёл-шёл по лесу, видит, девчонка навстречу, он достал ножик вострый и порешил.

– А что её на вашу сторону понесло? К кому она ходила?

– Да леший её разберёт, – староста перекрестился. – Она здесь и не бывала раньше. Может, в усадьбу ходила по какой надобности, а может, и нет.

– Кто её перевозил-то?

– Кто перевозил, тот не скажет, потому как боится, – рассудительно сказал Иван Серый. – Если признаешься, первый на дыбу отправишься показания давать. Кому охота?

«Так оно всегда, – подумал Малисон. – Не лишено оснований, впрочем».

Мужики наперебой принялись высказывать свои ценные соображения:

– Илья-пророк чертей пугал, ну, и сбросил одного на нашу сторону, а чёрту встретился человек прохожий, нечистый его и соблазнил.

Малисон видел, что деревенские зубоскалят над городским, и не замедлил выдать ответку:

– Так вы теперь в ночи вовсе из дома носа не высовываете, даже по большой нужде, или же думаете, до холодов только, а к зиме черти в пекло вернутся?

Обмениваясь колкостями, незаметно пересекли Неву. Умело загребая, паромщик вывел плот выше пристани, преодолел стремнину, сбавил ход, позволяя сносить к причалу, и, подгребая, вывел к спасскому съезду. Махина легко ткнулась в брёвна. Паромщик подтянул багром, закинул канат на толстый кнехт, зачалил. Бабы повалили на берег.

Малисон свёл лошадку последним. Староста подождал его, зашагали рядом.

– Поспрашивай своих всё же, – благодушно предложил купец. – Девку кто-то перевозил. Сам лодочник не при делах останется, но нужно знать, к кому она ехала.

– Если птичка какая напоёт, я тебе сразу скажу, – пообещал Иван Серый, и стало ясно, что от него ничего не добьёшся.

Малисон взобрался в седло. Муха зашагала, мотая головой. Село тянулось вдоль тракта на Нарву, заворачивая вместе с ним на юг, влево. Проехал через Спасское, в лесу на перекрёстке свернул направо. Дорога была пустынна. Купец громко гукнул, пугнул сову, сидевшую под кустом с разинутым клювом. Сова отскочила боком, подпрыгнула, устало замахала крыльями, бесшумно ушла в чащу. Малисон подумал, что пистоль надо было бы взять. А ну как лихой человек из-за деревьев выйдет, а у него самострел какой? Так и ехал, пугая сам себя и пугаясь всякого шороха, но, к счастью, боялся недолго.

Впереди завиднелся просвет. Здесь начинались земли Стена фон Стенхаузена. За межевой канавой лес был вырублен, потянулись возделанные поля – лён, рожь, овёс. Далее у реки темнела деревенька Конду. Там была переправа, возле которой стояла изба паромщика. Нева здесь разливалась на полверсты, но паром был поменьше, чем в Ниене, ибо скотину переправляли нечасто. Для большинства пассажиров у паромщика была приготовлена вместительная лодка, а то и вовсе обходились челном, если надо было быстро перевезти пару-тройку человек.

Впереди и чуть левее Нева обтекала заросший березняком низенький остров Янисаари, часто затапливаемый и до ледостава являющийся подлинно заячьим раем. Люди там не жили, только ездили косить сено на заливных лугах да рубили дрова.

Ещё левее Нева, раздваиваясь, обтекала красный от сосен Хирвисаари, а за ним впадала в залив.

Малисон подумал, что не столько времени уходит на езду, сколько отнимает переправа.

В Конду-бю он спешился у ворот, привязал поводья к забору и зашёл на двор к паромщику.

– Хозяин! Стешка! – зычно предупредил он о своём появлении. – Дома?

Стучать не пришлось. На крыльцо вышел босоногий мужик, поправляющий на встрёпанной голове шапку.

– Здрав будь, Егор Васильев, – он угодливо улыбнулся.

– Перевезёшь? Я сегодня на коне.

– Лошадку можешь здесь оставить, мы приглядим, – нынче Стешке лениво было грести на плоту, а хотелось управиться с челном, пусть и денег меньше.

– Эх, сегодня вот как раз не могу, – с сочувствием вздохнул Малисон. – По важному делу надо быть мне верхом, не обессудь.

Паромщик тоже вздохнул и направился к калитке, ведущей на реку.

– Слышал про девку-то? – когда отчалили, обронил купец.

– А то! Все говорят, – пропыхтел Стешка, ворочая веслом.

– Видел её?

– Не-а…

– Говорят, её перевозили на тот берег, а кто, не говорят, – закинул удочку Малисон.

– Не я. Я бы запомнил.

Стешка не врал. Это было заметно по его простоватому лицу, раскрасневшемуся от натуги. Паром пересекал стремнину – в такой момент не до извивов души.

Плот мягко ткнулся в дно. Зашипели брёвна, налезая на песок.

– Вон как обмелело, – пробормотал, словно извиняясь, Стешка. – Дожди вроде шли.

Малисон вскарабкался в седло. Лихо вздымая брызги, Муха с удовольствием прочапала до берега, потянулась к воде, хлебнула, зафыркала.

– Я покричу, когда назад поеду, – обернулся купец.

– Счастливого пути, – паромщик легко оттолкнулся от дна – разгруженный плот всплыл. – Буду ждать, Егор Васильев.

Поддавая крупом и оскальзываясь, Муха влезла по склону и бодро пошла по дороге.

Усадьба Бъёркенхольм стояла не на мысу, открытая всем ветрам, но чуть ниже по течению и поодаль от берега, в том месте, которое не затоплялось водой.

Миновав покосные луга, Малисон проехал через берёзовую аллею к воротам усадьбы, спешился – и тут, на удачу, вышел на крыльцо сам управляющий, длинный как оглобля и такой же худой.

Хильдегард Тронстейн был человек суровый и немногословный. Подойдя к воротам, он сказал:

– Вот и ты.

После чего стал ждать, что скажет непрошенный гость.

Купец достал из сумки бутыль, повертел на солнце, помахал этикеткой и молвил:

– Ты только посмотри, что я привёз. Пойдём, разговор есть.

Тронстейн отодвинул воротину, впустил купца, кивнул на лошадь:

– Оставь Ингмару, – и требовательно гаркнул в сторону конюшни: – Эй!

У него этих «Эй!» на разные лады был целый мешок, и каждое кому-то предназначалось. Все слуги в поместье знали своё «Эй!». Тронстейн быстро вколачивал понимание.

На зов тут же явился сын управляющего, приставленный к лошадям. Его можно было видеть на облучке, когда супруга Стена фон Стенхаузена Анна Елизавета с дочерью Рёмундой Клодиной приезжали в город.

Выглядел он лет на шестнадцать-семнадцать, а сколько было на самом деле, купец не знал и никогда не спрашивал. Не по годам рослый, он уже сейчас был шире отца в плечах, и обещал вымахать дальше. В отличие от Хильдегарда, Ингмар уродился черноволосым и скуластым. Длинный нос и подбородок, на котором пробивался юношеский пух, указывал на сродство с Тронстейном, но глаза были совершенно звериные, с диким блеском. Ингмар отличался буйным нравом, который смирял кулаками и кнутом отец, но этой весной сумел отделать крепкого моряка, с которым что-то не поделил в «Медном эре». Двигался он с ловкостью и стремительностью горностая. Подростковая неуклюжесть миновала его. Сладит ли с ним дальше Тронстейн, было вопросом спорным. Если нет, то из Ингмара мог выйти отличный солдат, а пока управляющий неотлучно держал сына в хофе, сам обучая счёту, грамоте и ведению усадебного хозяйства.

– Здравствуйте, герр Малисон, – вежливо приветствовал гостя Ингмар, забирая поводья.

– Бог в помощь, парень, – холодно ответствовал купец, чтобы подчеркнуть границу между старшими и младшими.

В усадьбе Бъёркенхольм надо было держать себя по-особенному. Короткая лестница от ижорки-скотницы до генерал-риксшульца была здесь представлена во всей полноте и с далеко разведёнными ступенями.

– Благодарю, герр Малисон, – склонил голову Ингмар и повёл Муху на конюшню.

Он был в изношенных, изнавоженных, но некогда весьма приличных сапогах. Возможно, генеральских. Всё в его одежде говорило о господской милости, призрении к нижним и ближним от щедрот и избытка. На поясе Ингмара висел короткий нож в богато обложенных серебром ножнах. Не иначе, помещица одарила. Сам Хильдегард Тронстейн своего сына не баловал.

Не говоря ни слова и не оглядываясь, управляющий двинулся к правому крылу мызы, в котором обитал с сыном. Сам господский дом был каменным, в два этажа, с башенкой и медным флюгером на высоком шпиле, который было издалека видно с любого корабля при входе в Неву. Для этого флюгер в виде кораблика со стрелой под ним надраивали песочком, чтобы горел на солнце и радовал глаз.

Тронстейн шёл деревянной походкой. Он был прямой как палка и негнущийся. Все знали, что управляющий носит корсет из китового уса для поддержания спины, который сын затягивает каждое утро. Это вскрылось, когда его пытался зарезать пьяный, а управляющий принял удар и оказался как бы в броне. Случай вышел прилюдный. Пришлось давать объяснения. Мужики почесали в затылках и только больше зауважали странного управляющего, но стали понимать, почему он при могучем ударе своём никогда не таскает ничего тяжёлого.

Жил управляющий с сыном при господском доме, но не в нём самом, а в пристройке – флигеле. Всё у них было наособицу, как у благородных, но в то же время скромно. Печь в углу только для тепла, голландская, на такой обед не приготовишь. Возле печки на гвоздях одёжа, а под нею – дрова. Коровьи шкуры на полу. Два слюдяных окошка пропускали много света. Ещё в комнате помещались кровать с подстилками из дерюги, на которых спал Тронстейн, тощей подушкой да периной, чтобы укрываться; стол, длинный ларь вместо скамьи, жёсткий стул с высокой спинкой и подлокотниками, над ним – полки с посудой. Деревянные кружки с тонкой резьбой. Лестница у двери вела наверх, где жил Ингмар. А ведь Тронстейн был богат.

– Я привёз из города новости, – объявил купец.

В каменном взоре Тронстейна загорелся огонёк. Управляющий был падок до всякого рода известий, о которых мог первым рассказать своей хозяйке. Страсть к сбору сплетен у него была чисто женской, мало подходящей для столь сурового человека. Сам он, однако же, с чужими говорил мало, а подбирал слова долго. На щеке с левой стороны рта белел рубец, как утверждал Тронстейн, полученный на войне от сабли. На правой скуле красовались вмятина и багровый шрам – здесь, в поместье, копыто подравнивал, и лошадь лягнула, все видели. Жизнь была жестока к нему, а он был немилосерден к жизни своей и окружающих.

Купец сел за стол, опустил к ногам аппетитно звякнувшие сумки. Выставил бутылку. Управляющий деловито метнул к ней с полки оловянные чарки. Вытащил из ножен пуукко. Обушком сбил сургуч. Посмотрел на этикетку прежде, чем отвязать шнурок, но, судя по взору, ничего в ней не понял.

Тронстейн времени терять не любил. Быстро и решительно разлил вино до краёв, не проронив ни капли. Подняли чарки, посмотрели друг другу в глаза, отпустили звучное «Skâl!» и выпили. В доме управляющего всегда пили до дна. К чёрствому нраву Тронстейна надо было привыкнуть, но, привыкнув, с ним легко было иметь дело.

Тронстейн громко стукнул донцем чарки. Опираясь о столешницу, медленно опустился на стул, прислонился к спинке и остался недвижим как истукан.

– Был я сегодня на «Лоре», – пустился Малисон в обещанные россказни. – Шкипер Парсонс в эту навигацию прибыл с последним рейсом. Предложил мне по старой дружбе, – купец взял бутылку, многозначительно качнул ею и наполнил чарки, – купить превосходнейший кларет, который он привёз из южных земель. Другого такого в городе, да что там – в Ниене, во всей Ингерманландии, даже у генерал-губернатора не будет. До следующей навигации, видит Бог! – купец едва удержался, чтобы не осенить себя крестным знамением и не кощунствовать с чаркой вина в руке. – Дело верное. Мы можем на пару в долю войти и торговать всю зиму единолично.

Тронстейн сидел, как вытесанный из гранита, и даже не моргал. По оценивающему взгляду купец догадался, что он высчитывает сейчас, стоит ли связываться, а если управляющий принялся считать, то обязательно согласится.

Наконец Тронстейн наклонился над столом, взял чарку и потянулся к Малисону. Они чокнулись. Управляющий выпил до дна и снова застыл на стуле.

– Хорошее вино, – сказал он, подождав. – Радует.

Это значило, что он принял предложение, осталось договориться о деньгах. Купец незаметно выдохнул и пошёл к ним по долгой дуге, чтобы вовремя захватить управляющего, как спящего зверя.

– Слышал про убитую йомфру?

Тронстейн кивнул.

– В городе только и делают, что ищут злодеев, а у вас что о ней говорят?

– Я слышал крики, – с достоинством признался управляющий.

– В ту ночь?

Он кивнул.

– Женские?

– Женские и мужские. Не знаю только, с берега или с реки. Ночью звуки по воде далеко расходятся.

– А как орали? – заинтересовался купец. – Как будто режут?

Тронстейн мотнул головой.

– Спорили, – он тщательно подбирал слова. – Пререкались.

– Мужских голосов много было?

– Один. Так слышалось, – пояснил управляющий.

– А кто ещё слышал крики?

Тронстейн качнул плечами. Они посидели, налили вина. Выпили, помолчали.

– Что в городе говорят? – в свою очередь спросил управляющий.

– Кто о чём, – пустился в разглагольствования купец. – Кто-то валит на матросов, кто на мужиков, кто на рыбаков, а кто-то… – Малисон склонился к управляющему и прошептал: – На Сатану!

На лице Хильдегарда Тронстейна не дрогнул ни один мускул.

– Что знаешь?

– В грязи вдавленное найдено украшение. На разорванной цепи медный змей-дракон, позлащённый, облезлый… Или серебряный, не помню. Говорят, что старинной работы. Его Хайнц в ратуше видел, он и рассказал.

– А ты на кого думаешь? – вежливо поинтересовался Тронстейн.

– На бродягу. Да кто угодно мог быть! Если бы я мог так просто всё разгадывать, то служил бы в магистрате юстиц-бургомистром.

Тронстейн развёл уголки губ в стороны, что у него означало широкую усмешку.

– Награду за поимку назначили?

– Нет, – удивился купец. – А должны были?

Управляющий подумал. Кивнул с некоторой грустью.

– Дочь шорника никому не нужна, – рассудил он. – Даже отцу. Иначе Тилль сам принёс бы деньги в ратушу.

– Так, может, ему надо подсказать? – расстроился великодушный купец. – Может, Тилль не знает порядков или в скорби он, а сейчас ему недосуг?

– Мекленбуржцы, – со злобой промолвил Хильдегард Тронстейн, – знают всё…

От обсуждения мекленбуржцев перешли к делу. Стали рядится за цену. Долго спорили, уговорили ещё бутылку, пока не ударили по рукам. Управляющий поднялся наверх. Долго копошился там, брякал затворами, звенел серебром, наконец вынес деньги. Снял с полки шкатулку с бумагой, чернильницей, перьями. Пересчитали далеры и марки. Купец выдал расписку. Они привыкли друг с другом иметь дело, и в ратуше бумаги не заверяли – и ехать далеко, и платить ненужную пошлину.

Потом управляющего позвали на двор. Тронстейн проводил купца до порога. Малисон толкнул дверь. В сенях от него шарахнулся Ингмар. В глазах сверкнула злоба. Сын управляющего обладал необузданным нравом и был подвержен вспышкам гнева, год от года становясь диковатее.

От отцовского «Эй!» он сразу же присмирел, сбегал на конюшню, вывел Муху и передал Малисону поводья, учтиво попрощавшись с гостем.

Купец выехал к переправе весьма довольный. Он чувствовал себя человеком оборотистым, дела которого идут хорошо. На поясе висел тяжёлый кошель, в сердце поселилась радость. Деньги – это кровь купеческая. Никакой торговец выпускать её из себя не захочет, если он в здравом уме.

На обратном пути Малисон долго ждал паромщика. Потом остановился в Спасском у кабака – брюхо требовало обеда.

Уже стемнело, когда паромщик переправил его на городскую сторону. Рынок закрылся, но всё же для порядка заглянуть в лавку стоило. По пустой площади Малисон подъехал к магазину и увидел, что засов опущен и стоит, прислонённый к стене, а двери затворены. Должно быть, Яакко свернул торговлю и ждал, чтобы дать хозяину отчёт, как часто делал.

Малисон спешился. Ведя на поводу Муху, шагнул к двери, потянул на себя.

В лавке было темно.

«Неужели ушёл и бросил открытой?» – не поверил купец.

Оставил лавку незапертой, чтобы напиться? Такого за бобылём не водилось.

– Яакко, – позвал купец, но ему никто не ответил. Темнота как будто ждала, и тогда он снова позвал, почему-то осторожно: – Яакко?..

«Да что он?» – возмутился Малисон и шагнул в лавку.

Протиснулся между рядами ящиков, и крепкий удар по голове срубил его наповал.

Тьма в бутылке

Он полз. Потом его тащили. Потом он снова полз, пока не распластался на полу. Из глаз полетели искры. Малисон глухо застонал и стал двигаться медленно, прижавшись к стене и ощупывая её растопыренными пальцами.

– Вот неуёмный.

Он ухватился за голос, как за верёвку, и притянул себя обратно в бытие. Купец глухо замычал и разлепил веки, склеенные засохшими слезами. В ушах шумело, в глазах мутилось, но всё же он напряг зрение и понял, что полз не вдоль стены. Под ним был самовязаный из ветоши половик. Он должен лежать возле стола. Вот ножки. Рядом должен стоять ларь, а вовсе не стена. А вот там печка. Вот же она. Это было его ларь, его половик, его дом. Малисон перевернулся и узрел чуть освещённый потолок, знакомую до сучка матицу. И крюк для люльки, который сам вбил. Где-то рядом беззвучно, как казалось из-за шелеста в ушах, двигался человек. Свет приблизился, и Малисон различил рожу солдата, тусклое пятно ряхи Аннелисы и острую мордочку старшего письмоводителя Клауса Хайнца, который держал свечку.

Тёплая рука служанки поднырнула под голову, приподняла.

– Ты что, голубь? – она говорила по-русски. – Лежи-лежи. Куда ты?..

– Поднимем? – по-фински спросил Клаус Хайнц.

– Посадим.

Ласковая, но сильная рука прихватила его за плечо. Служанка усадила Малисона и прислонила спиной к ларю.

От перемещения купца замутило. Он всмотрелся и увидел, что лицо Аннелисы разъезжается на два, лицо Клауса тоже съехало вправо и казалось, будто у него три глаза, а свечка просто раздвоилась, и обе они двигались слаженно.

Малисон застонал и смежил веки, до того было противно.

– Мутит, голубь?

– Налей ему пива, – сказал Хайнц.

Малисон сидел с закрытыми глазами, пока в губы не ткнулся холодный мокрый край кружки.

– Пей.

Он приподнял веки и увидел перед носом чёрный круг, в котором переливалось что-то чёрное и поблёскивающее. Оно не двоилось. Тогда он обеими руками схватился за кружку и стал, будто для спасения, лакать это надёжное.

– Удержишь? Пей-пей…

Купец жадно выхлебал холодное густое пойло. «Тёмное, – определил он и вцепился в знакомое, прочное воспоминание, позволяющее себя думать. – Йенс варил. Я у него купил бочку перед Ильиным днём. За далер, три марки и четыре эре. В подклете стоит, справа у дальней стены».

Держась за знакомое, он пил и пил, тщась находиться в уверенности. Чувство, будто стоишь на ногах, можно было распространять вокруг себя всё шире, понимая не только бочку и подклет, а и дом, и двор, и хлев, и Муху…

– Муха, – промычал он, отстраняя пустую кружку.

– Что – «муха»?

– Где Муха?

– Какая муха? – спросил Клаус.

– Привели, привели лошадку, – заговорила служанка. – Муха здесь, всё цело.

– Магазин мы заперли, – деловито доложил Хайнц.

– Магазин?

«Что за магазин? – купец не осознавал его, дальше двора он пока себя не расширил. – Что ещё за магазин?».

Аннелиса забрала кружку, и Малисон увидел, как она обеспокоенно переглянулась с солдатом, а оба они – с письмоводителем.

Его уложили на ларь. Закрыв глаза, он лежал, слушая, как шумит в ушах. Голова кружилась и начинала всё сильнее болеть. Потом он потребовал ещё пива. Боль отступила. Шум притих, но не исчез.

Когда Малисон очухался, было светло. Он открыл глаза и заметил, что видит ясно. Ночной морок с раздвоением сгинул вместе с потёмками. Голова была тяжёлой и казалась набитой шерстью, как случалось с крепкого похмелья. Она была замотана тряпкой и саднила острой болью раны, если лечь на спину.

Купец приподнялся на локте. В доме было непривычно тихо и пусто. Солдат ушёл, наверное, в крепость.

Со двора пришла Аннелиса.

– Где Сату? – спросил он первое, что пришло в голову. – Где Ханне? – если жена могла копаться в огороде, то детишки должны были пока ещё сидеть в избе. – Где… – он не вспомнил, как зовут младшего и продолжил: – Где все?

Когда Аннелиса рассказала, сначала он не поверил, а когда принял разумом и сердцем – завыл. Это было так страшно, что служанка отшагнула к печи, потом опомнилась и прижала его лоб к своему животу.

Она недвижно стояла, давая ему прокричаться, а потом стала утешать, гладя по маковке, которая не была скрыта повязкой. Прибежали соседи. Их было много. Они стояли и смотрели, перешёптываясь.

Малисон пришёл в чувство.

Выпрямился, поднялся, опираясь на руку служанки. Сказал твёрдо:

– Я хочу их видеть.

Шагнул, повело, чуть не упал. Столяр Дитер Гомбрих и сосед, ни имени, ни занятия которого в голове не осталось, вывели его под локти.

В холодной избе лежали все пятеро. Их сложили на полу бок о бок. Наспехоттёртые от крови, они выглядели страшно. Лицо Сату было искажено гримасой невыносимой муки. Айна была удивительно спокойна, как будто смерть принесла ей освобождение от земных страданий и умиротворение. Ханне выглядел озлобленным. Пер был похож на уродливую куклу. У всех было перерезано горло – наискось слева направо и чуть вверх. Только у Айны оно было вскрыто от уха до уха, и она не мучалась. Яакко лежал, странно скукожившись. Так окоченел в лавке, что не смогли разогнуть. В посмертном оскале торчали измазанные красным зубы.

Душегуб всякий раз бил одинаково.

– Яакко… – пробормотал купец и схватился за пояс, вспомнил.

Кошеля с деньгами не было!

– Где моя мошна? – спросил он и обернулся к служанке. – Ты взяла?

– О чём ты, голубь?

– Деньги… они были. А теперь денег нет.

– Никаких денег не было. Как принесли, так я от тебя не отходила, при свидетелях, – зачастила Анне-лиса. – Солдат был, и писарь, и ночная стража, и соседи – все видели, не брала я.

– Я в усадьбу ездил, – чётко ответил купец (при свете дня голова работала не как во мгле). – Мы с Тронстейном условились, он заплатил мне, я кошель на пояс повесил…

– Лиходей и срезал, – рассудила служанка.

Соседи шептались – дескать, только о сребре и думает, – но Малисон не жалел пропажи. Ему казалось, что в отсутствии кошеля есть нечто неправильное, важное, но что именно, определить не мог.

Он замолк и смотрел на тела, медленно, по капле, лишаясь и горя, и привязанностей, и чего-то коренного, что делает родителя родителем, а человека человеком. Голову стягивало железным обручем, а шум в ушах нарастал.

– Их надо обмыть, – молвил он глухим голосом. – Кто возьмётся? Я заплачу. Мастер Гомбрих, изладишь гробы на всех? Надо заказать панихиду. И могилы выкопать. Пошлите за пастором.

Он развернулся и без посторонней помощи утопал в дом, тяжело ступая и придерживаясь за стену. Никто ему не потянулся более помочь, а стали договариваться промеж собой, Аннелиса охотно вошла в самую стремнину и принялась руководить, а её слушали, принимая за новую хозяйку, занявшую своё место по праву, будто она была наследницей.

Малисон же достал из ларя бутылку кюммеля, налил чарку и выпил. Тминная настойка не брала. Перед глазами стояли образы перемазанных кровью и грязью мертвецов, совсем не похожих на родню, которую он помнил. Они ощущались чужими и не пробуждали жалости. От них хотелось избавиться.

Похоже, кюммель начинал помогать.

Тогда он налил и выпил ещё.

По имени Тимон

– Московиты? – с видимым недоверием переспросил юстиц-бургомистр Грюббе. – Они могли это сделать?

Пим де Вриес явился в ратушу без приглашения, по собственной воле для дачи показаний, каковые счёл нужным сообщить, по выяснению обстоятельств о нападении на купца Егора Малисона.

Он говорил, а Клаус Хайнц записывал.

– У Малисона вышел спор в весовом амбаре, – сказал Пим де Вриес. – Среди московитов есть буйный по имени… Тимон. Оный Тимон кидается на людей, как бешеный пёс, не имея на то никакой причины. Есть свидетели – весовщик Хенрикссон и сын его Олаф.

Он откашлялся и сплюнул в плевательницу.

– Откуда Тимошка Зыгин узнал, где живёт Малисон? – спросил Клаус Хайнц, который знал всех с первого дня пребывания на его глазах. – Он заходил с товарищами в лавку, но купца не застал. Возле дома на Выборгской улице его не видели, я опрашивал соседей. Приходил старшина обоза Иван Якимов, но это было после того, как соседи обнаружили убитых.

– Он мог зайти проверить, – допустил бургомистр юстиции.

– Но зачем даже бешеному псу Зыгину убивать детей?

Этот вопрос они ещё не поднимали.

– Это не значит, что его не было, – бургомистр повидал на своём веку много зла. – Отсутствие доказательств не является доказательством отсутствия.

Привычную его подозрительность призван был уравновешивать письмоводитель, всегда находящийся под рукой для такого дела. И верный Клаус не подвёл.

– Йомфру Уту тоже он? – прищурился Хайнц. – Она убита тем же способом – ударом ножа по горлу по дуге снаружи-внутрь.

– Возможно допустить такое, – подумав, ответил Грюббе. – Надо проверить на таможне, был ли указанный Тимошка в составе обоза, либо присоединился к московитам уже в Ниене, а перед этим совершил убийство йомфру Уты.

– Мы можем посадить его в крепость, чтобы не сбежал, – дисциплинированно, однако нехотя предложил письмоводитель.

– Да, немедленно, – закивал Пим де Вриес.

– Против него нет свидетельств. Наши слова есть плод недоверчивости, не имеющей под собой основания достаточно прочного, чтобы отправить в темницу русского подданного. Возможно запретить ему выезд из Ниена до выяснения обстоятельств, но и этого лучше не делать. Сие есть дом, построенный на песке – он не устоит, а магистрат будет выглядеть сборищем дураков.

Губы Пима де Вриеса растянулись в презрительной усмешке:

– А что сделают русские, выразят глубокую озабоченность?

– Они могут, в свою очередь, удержать наших купцов, – пресёк спор бургомистр Грюббе. – Виновником буду я. Кто станет выплачивать им убытки, если они подадут жалобу королеве?

Пим де Вриес недовольно прокашлялся.

– Если Зыгин – московит, то откуда у него украшение в виде дракона, который для православных – символ Дьявола? – стараясь сохранять бесстрастный тон, осведомился Хайнц.

Голландский купец яростно сплюнул.

Когда он вышел, юстиц-бургомистр спросил:

– Что думаешь ты об этом денунциате?

– Я думаю, что причиной его визита является злоба, вызванная раздором с московитами, о которой все знают, – быстро ответил Хайнц. – Он старается ухудшить жизнь обидчикам и не понести за это ответственности, перекладывая всю тяжесть принятия решения и последствий за него на нас.

Грюббе поджал губы, кивнул и, подумав, заговорил о совершенно ином:

– Как тебе хорошо известно, – тут он мрачно хмыкнул, – преступники часто воображают, что если они будут казаться жертвами, то их не заподозрят. Ты с Малисоном в приятельских отношениях. Стань ему другом, Клаус. Больше говори с ним. Пусть он почувствует твою заботу и теплоту.

Зверь пробуждается

Могилу возле кирхи выкопали одну, чтобы мать и дети лежали вместе. Бобыля после отпевания отвезли на деревенское кладбище, потому что даже после смерти магистрат продолжал разделять души на городские и посторонние.

Когда гробы опустили в яму, Егор Васильев сын Малисон подошёл, проваливаясь в мокрую землю, к самому краю, поднял с отвала горсть и бросил на крышку гроба.

«В Ханне попал», – отметил он и, чтобы не оставлять навеки недоделанное дело, склонился ещё раз и кинул землю на гроб жены.

Он отошёл, а за ним потянулись тесть, тёща и вся родня Айны. Было их много – целая карельская деревня, ажно четыре двора.

Он отошёл за могилу и встал смотреть, как люди, пришедшие на похороны, бросают и бросают землю. У них были сосредоточенные, угрюмые лица, словно их привели выполнять через силу некую тяжёлую работу.

Именно зрелище это, а вовсе не осознание потери, пробудило у Малисона острую жалость в сердце. Не в силах смотреть на них больше, он поднял глаза и увидел царапающий серое небесное покрывало обрубленный молнией чёрный крест.

– За что, Господи? – прошептал купец, и слёзы потекли по щекам крупными каплями. – За что Ты меня наказал? Что я сделал Тебе, чтобы заслужить такую кару? За что Ты попустил Сатане, Зверю древнему, терзать нас всех? – он увидел подошедшего к нему Тилля Хооде и замолчал.

Шорник взял его за плечо измазанной в земле рукой и легонько похлопал, как человек, сам недавно познавший утрату.

– Раздели скорбь, моё сердце.

– Прими мои соболезнования, – молвил ему купец, ощущая вину за то, что только сейчас вспомнил. – Где Ута?

– Вот она, – мотнул подбородком Тилль, и Мали-сон обратил внимание на свежий холмик с временным деревянным крестом, совсем рядом. – Примем…

– Это Зверь, – прошептал по-русски Малисон, теперь уже твёрдо уверившийся в этом – вид осквернённого креста убедил его, а несчастный отец, подошедший первым, скрепил уверенность окончательно. – Это не Бог нас карает, – сообразил он. – Это Диавол бесчинствует, ибо дана ему власть над нашей землёю, – и заключил, утвердившись: – Над всею Ингрией, за отступление от веры православной.

Тилль ничего не понял, но услышал горе в его голосе и кивнул.

В кирхе и на кладбище толпились мастеровые с домочадцами – весь Выборгский конец, соседи, а такоже купцы немецкие и кое-кто из финнов. Только шведы остались сидеть в лавках, не желая обменять возможную прибыль на нечастое развлечение.

Предполагая, что на поминки заглянет весь Ниен – без малого две сотни бюргеров и чуть больше баб, Малисон выказал почтение, чтобы не судили потом превратно. Для них во дворе был составлен соседями длинный стол, а купец выкатил бочку водки, бочку хорошего столового пива и всякой нехитрой закуси. Сам же сидел в избе, где хозяйничала теперь Аннелиса. Служанка взяла дело в свои руки, наняла в подмогу девок из Кьяралассины, оставив скорбящего вдовца вести суровые разговоры с достойнейшими мужами.

Сообразно её задумке и вышло. По левую руку от Малисона сидел Тилль Хооде, а по правую оказался Клаус Хайнц. Также с кладбища пришли помянуть бургомистры Генрих Пипер и Карл-Фридер Грюббе, но не задержались, лишь высказали соболезнования. Остался кронофогт Пер Сёдерблум, занявший самую выгодную позицию – возле блюда с мясом и блюда с солёными рыжиками, откуда и произносил приличествующие моменту слова скорби на красивом и малопонятном наречии. Пришёл и старшина хлебного обоза Иван Якимов, которому Малисон был рад как дорогому гостю. Втиснулся с краю Пим де Вриес, желая быть пусть не званым, но избранным. Да Иван Серый приехал, оставив на дворе мужиков.

Дымя костяной трубкой, приковыляла старая голландка Грит. Она была знахаркой, вправляла грыжу и вывихи, лечила больных младенцев, пользовала скотину, принимала роды и вообще много чего умела по части женского. Грит так давно поселилась в Ниене, что никто и не помнил, как она овдовела. Возле её домика на речной стороне Королевской улицы был зачален челнок, с которого Грит удила рыбу, когда было нечего есть. Теперь она зашла получить плату за обмывание покойников. Малисон крикнул Аннелису и велел условиться, чтобы явилась для расчётов в другой день, а пока выпила за упокой душ невинных. Грит хрипло рассмеялась, как старый матрос, и убралась во двор – к общему столу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

См. Глоссарий на стр. 275 (прим. ред.)

Вернуться