# Лик

Георгий Грачев

Молодой иконописец, создавая образ Богоматери, обнаруживает, что его творение пробуждает в нём запретные чувства. В попытке спасти душу он вступает в борьбу с собственными искушениями, но оказывается перед выбором: уничтожить свое величайшее творение или поддаться соблазну.

© Георгий Грачев, 2025


ISBN 978-5-0067-6075-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Никогда еще за свою недолгую жизнь Тимофей не видал иконной доски такой красоты, какой обладала та, что он держал теперь в руках. Он скользил глазами по искусной резьбе на левкасе[1], изображавшей орнамент на полях и узор внутри нимба, и не мог надивиться тому, как этот огромный мужичина, с такими же огромными, пропитанными сажей руками, на которых не осталось живого места от мозолей и заноз, мог сотворить такое чудо. Нет, не он мог – Бог водил его рукой, это он творил эти листы, эти лозы райских растений, эти лучи света, которые, казалось, блестели даже без золочения. Чудеснее всего было в этом то, что Тимофей помнил еще, как сам лично делал наметки этих рисунков, но теперь не мог поверить в то, как Сила Иванович превратил их в нечто завершенное, полноценное. В нечто великолепное.

– Это прекрасно, – сказал Тимофей, обращаясь скорее к доске, чем к Силе Ивановичу, стоявшему в проходе.

– Да что уж, с Божьей помощью, – отвечал Сила, стараясь не возгордиться, как подсказывало ему его христианское сердце, но не умея скрыть самодовольной улыбки.

«То и верно: с Божьей помощью», – подумал про себя Тимофей и, развернувшись и не отрывая взгляда от доски, направился к треножнику в противоположном углу мастерской.

Сила Иванович внимательно следил за движениями Тимофея, продолжая стоять как вкопанный почти что в дверном проеме и держа шапку обеими руками на уровне пояса. Он проводил его взглядом до освещенного полоской дневного света уголка, в котором стоял треножник, и переступил с ноги на ногу.

Тимофей же установил доску, еще раз полюбовался ею, уже отойдя на два шага и склонив голову набок, рассмотрел со всех углов и уже было двинулся в сторону рабочего стола, чтобы начать готовить эмульсию, как услышал низкий голос Силы со спины:

– Так что же, Тимофей, а платить-то?

– Да я ж ведь уже заплатил, – удивился Тимофей и испуганно глянул на Силу. – Не помнишь? Когда доску к тебе принес.

Сила кашлянул и посмеялся в свой огромный кулак, а потом с широкой улыбкой ответил:

– Ах да, ведь и запамятовал уже.

Но на самом деле он не запамятовал. Как и у каждого опытного ремесленника, у Силы были свои любимые уловки. Одной из таких было спросить про деньги уже после проделанной работы, будто бы в первый раз поднимая вопрос об оплате, и иногда заказчики, забывшись в восторге, могли не глядя дать Силе пару лишних двугривенных. Искусство Силы было славным во всем городе, и восторг заказчика был не редкостью. Поэтому и спускали ему эту маленькую слабость, порой даже отдавая деньги просто так, прекрасно зная, что уже платили.

Тимофей впервые работал с Силой, потому просто улыбнулся и вернулся к иконной доске, напрочь забыв обо всем остальном.

Сила же, твердо уверившись, что здесь он не получит больше ничего, уходить почему-то не спешил. Он увидел небольшое зеркало, подошел к нему и стал любоваться своей лысиной, на которой играл мягкий свет лампадки.

– А что, Тимофей, – заговорил он вдруг, поглаживая бороду, – для кого икона-то? В церковь?

– А? – раздалось со стороны Тимофея, который все еще был поглощен доской.

– Говорю, икону-то для кого?

– А, для князя.

– Ах для кня-язя, – протянул Сила, подсчитывая, сколько надо было содрать с Тимофея, знай он, для кого икона. – Для такого-то князя, как наш, такую икону сам Бог велел. Я как твой абрис[2] увидал, так сразу и подумал, что не простая работа. Ты б сказал, что для князя, я б хоть оклад сделал, а?

– Что?

– Князю-то, говорю, почему не в окладе икону? Золотом там, серебром, с каменьями, все во славу Божию.

– Князь не хотел в окладе.

– Ну, дело княжеское. На то и князь.

Воцарилось молчание. Постояв еще с минутку, как бы для приличия, чтобы не уходить сразу, Сила все же решился сделать пару тяжелых шагов к выходу, гремя сапогами.

– Я, это, пойду, – сказал он, повернувшись к Тимофею. Тот все еще разглядывал резной орнамент, согнувшись над ним в три погибели.

– Бывай, Сила Иваныч, Бог помощь – ответил он и улыбнулся Силе своей кроткой и сверкающей улыбкой, отчего тому стало не по себе – он посмотрел на Тимофея, кивнул, перекрестился на первый попавшийся образ, которых висело тут немыслимо, и вышел, захлопнув дверь.

Тимофей остался один. Наедине с образами, сошедшими с его руки, с запахами красок и ладана. Он смотрел на доску, не смея оторваться, и голова его была полна мыслями, как воздух вокруг был полон благовониями и белой пылью, что играла в свете разрезавшей пространство полосы солнечного луча. В этой еще пока что белоснежной доске он видел теперь законченный лик, оконченную работу во всей ее красоте. Он видел Богоматерь, которая чудом в его воображении проступила сквозь черный, затершийся абрис. Это должна была быть лучшая икона, которую он когда-либо писал, и предчувствие это опьяняло его. Чтобы хоть как-то унять это ощущение, он встал на колени, закрыл глаза и стал молиться, шепча потрескавшимися от жары губами, поминутно крестясь и отщелкивая четки. Когда молитва была кончена, он был весь мокр от пота, кожа его блестела, а белая рубаха потемнела в подмышках и на спине.

Взяв кусок угля, он обрисовал замутненные линии, вернув изображению четкости. Довольный новой разлиновкой, он вытер руки о фартук и достал из-под стола корзину с яйцами. Очистив их от белого помета в ведре с водой, он разбил одно из них, а затем отделил желток от белка. В движениях его, несмотря на то, что были они почти автоматизированными, как движения человекоподобной машины Альберта Великого, можно было заметить легкую волнительную дрожь. Отделив желток, он проткнул его иглой, а затем извлек прозрачную пленку, которая хранила его в себе, подобно мешку. Проделав так еще с несколькими яйцами, он принялся медленно помешивать желтую гущу, стараясь не торопиться, чтобы не взбить ее слишком сильно. Удовольствовавшись результатом, он добавил чуть воды и снова стал помешивать, а затем еще, и еще, пока смесь не была готова окончательно. Оставалось добавить лишь уксус, чтобы желток не протух, и сделать это так, чтобы эмульсия не стала слишком жирной.

Покончив с замешиванием, он вылил в отдельно стоявший сосуд необходимое количество эмульсии, а затем приготовил нужные для работы пигменты: в первую очередь желтую охру для фона, а затем киноварь для мафория Богоматери, охру светлую, красную и сиену жженую для санкиря, а также шунгит для темных элементов одежды или для затемнения слишком светлых красок.

Он взял немного охры на палец, потер ее между двух подушечек, почувствовав приятное покалывание, и уставился на будущий образ. Он мысленно смешивал краски, наносил их слой за слоем, стараясь визуализировать результат, но каждый раз отбрасывал тот или иной вариант. Ему хотелось создать нечто идеальное, что-то, чего он еще никогда не делал. И, быть может, не делал еще никто до него. Но для этого надо было продумать все до мельчайших деталей, изобразить образ еще до того, как он будет изображен.

По прошествии некоторого времени, которому Тимофей уже не знал счета, он подцепил кистью желтую охру и замешал ее с эмульсией. Он наносил фон резкими нисходящими мазками, двигая кистью, как веником, помещенным между пальцев. Закусывая губу, он сосредоточенно опускался своей рукой вниз, а затем поднимал ее наверх и снова опускался, пока левкас желтел, наливаясь божественным светом. С каждым слоем, между просушкой которых он тихо читал молитвы, мазки пропадали, растворяясь в этом свете, как если бы солнце растаяло вдруг на небесной тверди, подобно маслу, и растеклось по ней единым равномерным полотном.

# Примечания

1

Левкас – грунтовый слой из мела на иконописной доске

2

Абрис – набросок