Анри-Поль Юд
Философия войны. Монография

Автор:

Юд А.-П. (1954 г. р.), французский писатель и философ, специалист по этике войны, выпускник Высшей нормальной школы и Сорбонны. Опубликовал более 10 работ по практической философии, в том числе «Введение в философскую ответственность», «Этика и политика», «Рынок и солидарность», «Рост и свобода», «Приготовление к будущему» и др. Создал и возглавил Центр этики и права при Военной академии Сен-Сир, наладил плодотворное академическое сотрудничество с Высшей школой экономики в Москве. Основал Международное общество военной этики в Европе.

Рецензенты:

Белозёров В. К., доктор политических наук, профессор, заведующий кафедрой политологии Московского государственного лингвистического университета;

Климов С. Н., доктор философских наук, профессор, профессор кафедры «Философия, социология и история» Российской открытой академии транспорта Российского университета транспорта.

Изображение на обложке: «Марс», Д. Веласкес, 1640 г.

ebooks@prospekt.org

© Юд А.-П., 2024

© ООО «Проспект», 2024

Предисловие

В ноябре 2022 года во Франции в издательстве Economica вышла в свет книга известного французского философа Анри-Поля Юда «Философия войны». Это событие в научной жизни Франции и других стран получило отклик среди ученых, интеллектуалов и тех, кто интересуется проблемами войны и мира. Так, в апреле 2023 года на кафедре философии политики и права философского факультета МГУ имени М. В. Ломоносова было проведено обсуждение этой книги в режиме онлайн с участием автора книги. Все участники с интересом обсуждали проблемы, поднимаемые в исследовании А.-П. Юда. Монография привлекает тем, что автор творчески использует богатый научный потенциал, накопленный человечеством по данной проблеме, начиная с Античности и до наших дней. Естественно, что в его монографии нашли отражение идеи, выдвинутые французскими политическими политиками, мыслителями и философами в ходе нескольких столетий. Продолжая сложившуюся во Франции солидную традицию рассмотрения войны через призму философии, французский ученый ставит проблему возникновения и возможности устранения войны из жизни человечества в наше время.

Как направление философия войны начинает формироваться в XVIII веке. Испанский дворянин и военный Альваро Хосе де Навиа-Осорио-и-Вихиль де ла Руа (1684–1732) в одной из своих работ употребил этот термин. В развернутом виде это понятие встречается у английского военного писателя Генриха Ллойда (1729–1783) во фрагменте из его «Политических и военных мемуаров», переведенных на французский язык. Период Наполеоновских войн ускорил процесс синтеза философии и военной стратегии. Не случайно, что во Франции это направление нашло благодатную почву для развития. Участник наполеоновского похода в Россию, позднее получивший звание генерала, маркиз Жорж де Шамбрэ издал книгу под названием «Философия войны», где обосновал важность философского подхода в изучении феномена войны. Эта линия исследования была продолжена в книге французского капитана Р. Анри, изданной в Париже в конце ХIХ века[1], в работах Оливье[2], Лане, Лагоржета, Лависа, Летурно, Рамбо и других соотечественников Ж. де Шамбрэ.

В начале Второй мировой войны французы вновь вспомнили о философии войны[3]. Ощутимый вклад в развитие философии войны внес Ш. де Голль в своих трудах, посвященных вопросам войны, безопасности и строительства вооруженных сил Франции. Послевоенный период характерен повышением интереса к проблеме войны. Появляются серьезные философские исследования о войне, к которым можно отнести работу французского автора А. Филоненко «Эссе о философии войны»[4], в которой рассматривается под соответствующим углом зрения творчество от Макиавелли, Канта, Фихте, Гегеля, Сен-Жюста, Клаузевица до Прудона, Л. Толстого, Ш. де Голля. Там же он останавливается на проблемах соотношения войны и языка, логики и стратегии.

В ХХI столетии интерес к проблеме войны не исчезает. Этому способствуют события международной жизни, свидетельствующие о том, что еще рано забывать о войне. Так, философское общество «Нанта» в 2003–2004 годах проводило лекции-дебаты на тему «Философия перед лицом войны», в ходе которых заслушивались доклады и проводились прения с участием таких философов, как Ж. Гобер, Т. Менисье, Ж. Рико, Б. Бенуа, П. Асснер.

Анри-Поль Юд является достойным продолжателем сложившейся национальной традиции. Несомненно, что его жизненный и творческий путь сыграл определенную роль в формировании научного интереса, нашедшего отражение в его работе «Философия войны». Обращение к проблеме этики в военном деле в бытность основателем и руководителем центра «Этика и правовая среда» при Военной академии Сен-Сир-Коэткидан и участие в качестве соучредителя и члена совета директоров Международного общества военной этики в Европе были предопределены профессиональным интересом и нравственной стороной исследуемой проблемы. Результатом пятнадцатилетних размышлений в процессе преподавания военной этики французским офицерам высшего звена стала его книга «Философия войны».

Как отмечают французские читатели, его книга была философией войны в духе Сунь-цзы и Клаузевица. Но этого недостаточно, чтобы охарактеризовать произведение А.-П. Юда, так как оно отмечено стремлением автора проникнуть в сущностные моменты военной деятельности, опираясь на мировую гуманистическую традицию высокого уровня. Выдержанная в духе европейской традиции, его «Философия войны» имеет отличие от трудов предшественников. Удачным представляется обращение к фигуре гоббсовского Левиафана и его связи с феноменом войны. Это проходит красной нитью через весь труд А.-П. Юда, что нашло отражение в оглавлении произведения.

Вполне объяснимо желание читателя понять место, занимаемое книгой среди других современных произведений о войне. В этом отношении невольно приходят на ум работы Мартина ван Кревельда «Трансформация войны» (2008) и «Новые и старые войны» (2015) Мэри Калдор. Не пытаясь сравнивать их с целью определить вклад авторов в проблему осмысления войны как социально-политического феномена, необходимо отметить именно философскую направленность работы А.-П. Юда. Если упомянутые авторы делают акцент на превращениях войны, на ее меняющейся природе, то французский автор сосредоточен скорее на инвариантной стороне исследуемого феномена. Без какой-либо натяжки можно утверждать, что имплицитно автор постоянно обращается к проблеме свободы и справедливости применительно к войне, государству, человеку.

При попытке определить методологический и концептуальный стиль произведения напрашивается понятие «политическая теология» в контексте философского понимания феномена войны. Это подтверждается внушительным списком авторов, на которых ссылается А.-П. Юд. Отчасти стиль произведения напоминает известную пьесу Ж.-П. Сартра «Дьявол и Господь Бог». Безусловно, здесь нет прямых аналогий, но проблема Добра и Зла явно присутствует и в том, и в другом произведении с той разницей, что одно произведение является литературной пьесой с философским подтекстом, а другое – философским эссе, в котором ищется путь к миру, свободе и истине. И там, и там мы видим диалектические переходы одних феноменов в другие.

О высоком философском уровне работы А.-П. Юда свидетельствует отсутствие идеологизации проблемы, но стремление к философскому видению противоречия между Левиафаном и тем, что контекстуально противостоит ему.

В эпилоге профессор А.-П. Юд обращает внимание на актуальность философии войны. Автор пишет о том, что в период преподавания им военной этики французским офицерам-курсантам он подчеркивал определяющую роль ядерного сдерживания в формировании их профессиональных навыков. Когда, казалось бы, о сдерживании было сказано все, философ счел уместным попытаться по-новому осмыслить его. По мнению А.-П. Юда, в этом вопросе именно человеческое сердце, «такое великое и несчастное», могло бы стать наилучшим советчиком.

Бесспорно, книга носит философский характер. Чувствуется, что автор придает проблеме войны и возможности ее устранения большое значение. Книга не столь велика по объему, но глубока по своему проникновению в причины возникновения войн. Чувствуется сильный этический посыл к поиску способов предотвращения ядерного апокалипсиса, грозящего современной цивилизации.

Е. Н. Мощелков

А. В. Соловьев

Введение

1.

Когда я получил назначение на должность преподавателя военной этики будущим офицерам французской армии, было самое начало XXI века.

В то время имелся некий общий консенсус относительно целого ряда доктрин, по крайней мере, в рамках вооруженных сил стран – членов НАТО: теория справедливой войны, система принципов при принятии военных решений (принципы пропорциональности, военной необходимости, различения), права человека, мировой порядок в трактовке индивидуализма и либерализма, сочетание кантовской морали и утилитаризма, правовые вопросы вооруженных конфликтов, дополненные учением об основных добродетелях. Я полагаю, что смог оценить ценность данной доктрины. Объяснить, каким образом я постепенно от нее отдалился, – это наилучшее введение для данной книги.

1. Теории справедливой войны

2.

Размышления о моральной стороне войны располагаются в диапазоне между двумя противоречащими друг другу соображениями:

• С одной стороны, война использует насилие и хитрость, порождает смерть, страдания и разрушения. Трудно понять, каким образом применим термин этики к подобному роду деятельности. Тем самым мир представляется абсолютным моральным императивом, а пацифизм является самой моралью как таковой.

• С другой стороны, если ни одна война никогда не может быть справедливой, то это должно быть понятно обеим сторонам конфликта.

Следовательно, любое вооруженное сопротивление кому бы то ни было так же аморально, как и любая агрессия. Никакая оборона не была бы легитимной. Капитуляция по отношению к агрессору стала бы обязанностью, а отказ от нее был бы расценен как серьезное нарушение дисциплины. Такая мораль в итоге дала бы власть самым аморальным лицам[5]. Таким образом, война, как кажется, становится моральным императивом, а пацифизм – самой аморальностью.

3.

Теория справедливой войны является попыткой выйти из этого противоречия, но только в очень конкретных условиях. Многие великие авторы обращались к этой теме[6], и почти каждая цивилизация разработала свою теорию такого рода[7].

4.

С приходом различных изменений усилился пацифизм: с ходом технического прогресса впадение в крайности было бы равносильно гибели человечества… Трудно представить a priori, как можно говорить о справедливой ядерной войне. Технологическая асимметрия разных проявлений политической воли приводит к тому, что тактика терроризма приобретает всеобщий характер, а она представляется тоже неоправданной. С развитием медицины преждевременная смерть встречает меньше понимания. В более общем плане, чем дальше движется прогресс, тем менее терпеливо мы воспринимаем несчастья, так как мы все меньше видим смысла в страданиях. А с появлением изображений у нас появляется к ним повышенная чувствительность (когда они есть, а в отсутствие их мы становимся безразличными). В условиях всеобщей урбанизации большая часть войн происходит в городах, что усиливает эмоции и ускоряет их передачу. В условиях отсутствия насыщенной общественной жизни все оценивается исключительно с точки зрения индивида и его чувств или его печали. Наконец, в условиях процветания и обуржуазивания жертвы, которые считались нормой во имя общего блага, кажутся бесчеловечными. Безрассудный пацифизм приобретает тем самым во мнении людей самоочевидный характер. Но, поскольку чистый пацифизм аморален, вечная проблема справедливой войны возникает по-прежнему.

5.

Так что же мы думаем о теории справедливой войны? Ее упрекают в том, что она не беспристрастна, а пристрастна. Это то, что утверждает российский философ Борис Кашников[8], и это действительно так, если мы рассмотрим интерпретацию этой теории в терминах западной культуры двадцать первого века. В самом деле, предположим, что 1° «справедливая» означает прежде всего «уважающая права индивида», и что 2° индивид определяется своей «постмодернистской» свободой; это выражение, которое каждый живущий на этой земле может понять на собственном опыте, прямо или косвенно, поскольку именно такая культурная атмосфера царила на Западе и которая оттуда распространилась приблизительно с 1960 года. Этот «постмодерн», хотя он может просуществовать недолго, в свое время будет точно определен (§ 192–195), как и «модерн» (§ 162–164), посредством реакции на такое определение. Тогда логично было бы сделать вывод о том, 3° что страны, где культура организована вокруг этого постмодернистского индивидуализма, должны быть единственными по-настоящему справедливыми странами. Поэтому они имеют 4° особенно неоспоримое право защищать себя от агрессии. 5° Это право подразумевает обязанность защищать[9] индивидов. Но тогда всякий индивид, живущий на земле, обязательно, в определенной степени несправедливо подвергается принуждению и агрессии, когда некая общность людей отказывается подчиняться логике прав индивида. Следовательно, 6° любое государство, которое отвергает индивидуалистическую глобализацию, покушается на права человека, позволяет характеризовать себя как несправедливое и, если оно использует силу для удержания своих позиций, виновно в агрессии против человека и его свободы. Война против него является легитимной и справедливой самозащитой, выражением солидарности человечества, даже если она воспринимается как нападение. Отсюда остается всего лишь шаг до того, чтобы сделать вывод о том, 7° что любая война Запада, какой бы агрессивной она ни была, будет справедливой; и любая не западная война, какой бы оборонительной она ни была, будет несправедливой. Не станет ли тогда теория справедливой войны оружием психологической и юридической войны? Рассмотрим это подробнее.

6.

Согласно святому Фоме Аквинскому[10], война может быть морально оправданной только при соблюдении трех условий:

1° если это решение принято законным органом власти;

2° для защиты правого дела;

3° со справедливыми намерениями.

Прагматическое размышление над этими условиями дает малоутешительные результаты.

7.

Политические реалисты скажут, что эти условия не могут быть применены для решения вопроса о том, что справедливо, потому что победитель a posteriori всегда найдет способ, чтобы показаться правым или что он был прав с юридической точки зрения. Сила станет законом или переделает закон. Как могут побежденные власти быть легитимными? Кто справедливо оценит их намерения? И какой победитель признает правое дело побежденного? Юристам не составит труда привести результаты такого испытания силой в соответствие с законом, который был навязан силой. Битва – это не диспут, это ордалия. А право чаще всего – лишь еще одно оружие в этой битве. Каждая из воюющих сторон стремится приписать нечестные замыслы другой стороне и выставить ее в чужих глазах как злодея. Все это является частью войны, а не частью ее урегулирования. Это правда, но это слишком кратко.

8.

Что означает выражение «легитимная власть»? Согласно международному праву в случае законной самообороны законной властью является власть государства, подвергшегося нападению, а во всех остальных случаях – Совет Безопасности ООН (СБ). Следовательно, любая война без его одобрения юридически является несправедливой. Но при президенте Буше-младшем американцы, вступив в союз с несколькими государствами, совершенно без зазрения совести вторглись в Ирак без мандата СБ. Более того: лучшая защита – это нападение. Расплывчатое определение превентивной или упреждающей войны, следовательно, оправдает любую агрессию во имя законной самообороны[11]. Тем самым каждый претендует на легитимность, и это первое условие, сформулированное теорией, может оправдать, хотя бы внешне, все что угодно.

9.

Субъективно, возможно, так оно и есть. Недобросовестность всегда возможна, но совесть всегда может ошибаться, при большей или меньшей добросовестности. Кроме того, обе противоборствующие стороны могут искренне заблуждаться, и тогда война будет справедливой с обеих сторон (субъективно), даже если, может быть, закон объективно больше на одной стороне, чем на другой. Вот что, по меньшей мере, обосновывает уважение к противнику и отсутствие уголовной ответственности комбатантов, за исключением военных преступлений[12].

10.

Следовательно, международное право является бесполезным и функционирует скорее как некий международный идеал, чем как закон. Более того, поскольку неядерные страны строго соблюдают его положения больше, чем другие, это право укрепляет привилегированное положение стран, располагающих ядерным оружием.

11.

Легитимная власть означает легитимность. Легитимность связана с главными принципами культуры. Когда война носит культурный характер, каждая культура легитимирует то государство, которое с ней связано.

12.

Условие «законной власти» требует, чтобы a priori было известно, что такое легитимная власть или чем являются легитимные власти. Но когда возникает конфликт между великими державами, которые борются за звание мировой империи, этот конфликт ставит перед собой задачу определить, кто представляет собой легитимную власть и кто ею станет, и до какой степени. Претендовать на то, что это знаешь, означает также, что ты сформулировал и утвердил мировую политику, как раз по поводу которой могут возникнуть разногласия и конфликты. В большой войне ставкой в игре является именно реформа мирового порядка, поскольку война является самым ярким проявлением всемирной учредительной власти[13], из которой вытекают сначала перераспределение этой учредительной власти, а затем перераспределение созданных регулирующих полномочий. Такая держава фактически содержит в себе существенную часть учредительной и регулирующей власти. Она может претендовать на законность такой власти, исходя из своих заслуг и своей ценности. Но если эта власть оспаривается соперником, то, естественно, все эти полномочия ставятся под сомнение, и тогда сам факт могущества не является достаточным для установления права, тем более что спор является признаком изменений во властных отношениях.

13.

Следует ли из этого, что это полный релятивизм? Скорее речь идет о необходимости обсудить систему полномочий и законных властей в современных условиях, справедливый миропорядок человеческого рода в целом, по отношению к благу отдельного индивида и к всеобщему благу рода человеческого, что подводит ко второму условию: правое дело.

14.

Что означает «правое дело»? Парадоксальным образом главным проявлением войны за «правое дело» было бы предотвращение тотальной войны, что является главным условием всеобщего блага. Но каким образом это правое дело оправдает выбор военного решения, что всегда связано с риском превращения в тотальную войну? И в более общем плане вывод о справедливой войне не может быть сделан без учета того, насколько справедлива общая политика, проводимая государством, насколько она является благом для него и для человеческого рода. Чтобы война была справедливой, она должна служить справедливой политике и иметь в качестве цели исправление явной несправедливости, недопустимой по отношению к данной политике. Но поскольку война возникает из-за противоречий между двумя несовместимыми политиками в рамках общего пространства, постольку мы ясно понимаем, что у каждой из этих двух сторон с субъективной точки зрения имеется свое правое дело. Более того, существует иерархия целей человека, а справедливость определяется высшими благами, каковыми являются биологическая жизнь и духовная жизнь. Отсюда вытекают две основные политические ориентации, которые могут претендовать на высшую ценность, одна из которых строго духовная, а другая чисто материальная, что приведет к появлению целого ряда несовершенных формул или амбициозных синтетических формул – чтобы определить, что это правое (справедливое) дело. И здесь мы также приходим к выводу не о релятивизме, а о необходимости обсудить цели и объективные условия, материальные и духовные, общего блага государства, а также человеческого рода.

15.

Все любят говорить, что они справедливы, и считают себя справедливыми, но лидеры, лица, принимающие решения, обязаны стремиться к тому, чтобы мыслить истинно, руководствуясь голосом разума. Невозможно определить справедливую войну в отрыве от справедливой мировой политики и от определения теории справедливости, которая не является некой уловкой, служащей интересам какой-то партии. А если истина непознаваема, то только сила станет законом, она также станет единственной справедливостью, а война станет единственной истинной сущностью политического. Если бы истина была доступна только в материальном мире, результат был бы приблизительно таким же, так как материализм был бы неоспоримым разумом, а высокие идеалы были бы просто мнениями, не имеющими силы, либо более или менее фанатичными. Тогда утвердился бы цинизм. Возможно, здесь не столько война между сложившимися державами, сколько учредительная война против народов, против свобод и идеалов с целью обеспечить выживание любыми средствами (§ 58). Сопротивление вторжению таких идей и культур, а также угнетению, которое к этому приведет, вероятно, является справедливой причиной для войны. Такое сопротивление было бы слишком слабым, говоря о далекой перспективе, без фундаментальной реформы разума, без нового гуманистического синтеза[14]. Возможно, что это размышление о войне откроет уникальный путь к этому новому гуманизму.

16.

Что означает «правильное намерение»? Правильное намерение означает действие в соответствии с тем, что человек сознательно считает иерархией ценностей, и в согласии с высшей ценностью. Каждый понимает, что правильность собственных намерений можно узнать только путем тщательного исследования своей совести. И, конечно же, если совесть людей расходится по поводу высшей ценности, то они могут субъективно иметь правильное намерение, но при этом приходить к противоположным решениям.

17.

Давайте начнем с совести солдата. Применяя вооруженную силу, он уничтожает имущество, ранит или убивает людей. Если бы он поступал так как частное лицо, то он был бы только убийцей, поджигателем, злодеем. Он прощен, или оправдан, с юридической или моральной точки зрения, потому что действует не как частное лицо, а как представитель государственной власти. Следовательно, правильное намерение солдата заключается изначально в желании действовать не по своей воле, а в подчинении вышестоящей законной власти. Это первый пункт правильного намерения. Насколько далеко может зайти такое подчинение – это другой вопрос (§ 21). Но к этому мы подойдем не сразу.

18.

Продвигаясь по иерархической лестнице, мы приходим к главе государства, который тоже подчинятся (в лучшем случае), когда законно принимает решения, в рамках власти, предоставленной ему конституцией, и прав, предоставленных ему соглашениями и договорами. Он принимает законные решения, по крайней мере, субъективно, когда судит в соответствии с принципами культуры. Такой характер подчинения является главнейшим для правильного намерения. И когда говорят, что на войну следует решаться только в крайнем случае, это означает, что для справедливого человека, принимающего решение, практически нет другого выбора.

19.

В эпоху, отмеченную анархистским индивидуализмом и атомизацией жизни, необходимо помнить следующий принцип: несправедливо, даже для главы государства, превратить войну в первую очередь в частное дело, просто в личную авантюру. Это не мешает индивиду впоследствии служить лично, разумно и даже страстно общему делу, конституции, принципам культуры, нации, которым придается структура и форма, своей родине, ее интересам и идеалам.

20.

Часто существование вне общества исключает вовлеченность в общественный конфликт. Индивид чувствует себя потерянным в той суматохе, которая внезапно охватила его привычный мир. Любую войну он рассматривает как трагический абсурд, в который втянуты такие бедняги, как он сам, которые всего лишь хотят прожить свою жизнь спокойно, в стороне от общественной жизни. Он жалуется на то, что стал невинной жертвой преступных амбиций, убогих интересов и чудовищного эгоизма. Часто дело обстоит действительно так. Но невинность не заключается в том, чтобы следовать правилу «моя хата с краю – ничего не знаю». Тот, кто пренебрегает общим благом, подготавливает общую беду. Когда приподнимается занавес над великими трагедиями Истории, это происходит потому, что переполнилась огромная сумма крошечных эгоизмов и ничтожных посредственностей. Кем бы я ни был, я тоже являюсь источником войны. Все это имеет значение для правильного намерения, и человек, принимающий решение, должен продумать и это.

21.

Сегодня настойчиво говорят о том, что солдат не обязан подчиняться, когда он получает несправедливый приказ. Такое неповиновение в условиях авторитарного режима грозит смертной казнью. В условиях либерального режима риск состоит в том, что вина начальства будет обращена против подчиненных; ведь всегда можно доказать, что подчиненный совершил противоправное действие, но намного труднее доказать, что такой приказ отдал начальник, особенно если между ними существует несколько ступеней иерархической лестницы и если субординация не была соблюдена.

22.

Законная власть преступна, и ее легитимность подвергается эрозии, если она думает, что ей все дозволено.

23.

Подчиненный обязан подчиняться, потому что у него есть соответствующее право на получение приказов, выполнять которые не позорно и не предосудительно. «Можно приказать храброму человеку воевать, но только не так воевать, как не надо»[15].

24.

Подчиняться приказам, которые не одобряешь, не всегда является предательством по отношению к своей совести. Подчиненный часто имеет право или даже обязан сомневаться в своих собственных суждениях, по крайней мере, не меньше, чем в суждениях своих командиров. Он хорошо знает ситуацию на своем участке, но хуже знает общую ситуацию. Мы не знаем наверняка, каковы будут последствия нашего непослушания, но мы точно знаем, каковы последствия непослушания в целом. Без дисциплины нет ни сил правопорядка, ни государства. Подавляющее большинство из нас не знает с уверенностью, являются ли обескураживающие приказы соразмерными срочности или необходимости. Поэтому у обычного подчиненного нет безусловной обязанности героического неподчинения. Чаще всего оправдано подчинение даже, казалось бы, весьма сомнительным приказам, хотя бы даже из страха перед наказанием. Конечно же, легче всего сидя в кресле осуждать тех, кто бредет в тумане.

25.

Создается впечатление, что оппонент, борющийся против законной, но, в его глазах, нелегитимной власти, не подчиняется законной власти, и поэтому, очевидно, не может претендовать на правильное намерение. Однако его можно рассматривать как законопослушного бойца, если он признает начальство, которое, по его (субъективному) мнению, является законным и если он подчиняется ему в своих действиях. Для руководителей протестного движения проблема сложнее. Должно быть, они могут верить в то, что получили свои законные права в порядке исключения от самой Истории или от Провидения. Сложность этой проблеме добавляет асимметрия этих конфликтов в эпоху передовых технологий. Бывают такие ситуации, в которых любая иерархия позволит искоренить сопротивление и где она больше не может состоять только из абсолютно изолированных индивидов. Это одна из проблем, парадоксальность которой усугубляется техническим прогрессом.

26.

Что может оправдать сопротивление? Количество энергии, имеющейся у Власти, может стать чудовищным, равно как и материалистическая политика этой Власти. Мы знаем, что такая Власть никогда добровольно не откажется от своих амбиций. Ее необходимо к этому принудить. Это означает, что необходимо рассмотреть возможность вести с ней войну еще до того, как она утвердилась, или даже после, чтобы ее свергнуть путем сопротивления, перерастающего в революцию. Но никто не может считать, что ему дозволено принимать решение о сопротивлении и о войне, не обратившись к разуму и тщательно не обдумав этот вопрос. И вообще теория справедливой войны слишком формальна, чтобы быть достаточным основанием для принятия решений. Тем более что человек всегда будет колебаться по поводу использования средств, которые при других обстоятельствах были бы преступны.

2. Цель оправдывает средства

27.

Итак, в каком смысле цель оправдывает средства? Предположим, 1° что цель «Ц» настолько хороша, что она бесспорно необходима; и 2° что средство «С» само по себе необходимо для достижения этой необходимой цели. В этом случае очевидно, что средство «С» бесспорно справедливо (и поэтому допустимо, и даже обязательно). В противном случае мы были бы обязаны одновременно искать эту цель и запрещать использование этих средств. Практический ум столкнулся бы с полным абсурдом. Мораль свела бы с ума. Это не означает, что для немедленного решения хватило бы простого здравого смысла. Нужно правильно рассуждать и опираться на определенные принципы.

28.

В очень точном смысле, в котором это было сказано (но только в этом смысле), нет никаких сомнений в том, что цель оправдывает средства. Таким образом, если силовая операция (независимо от того, называется ли она войной или нет) является необходимым средством для достижения моральной и необходимой цели (такой как простое существование общества или человеческого рода, или человеческой природы, или защиты его достоинства), использование этих средств может быть хорошим, справедливым или даже необходимым, при условии, что… Над этим следует поразмышлять основательно.

29.

В виде модели эти рассуждения совершенно ясны. Давайте предположим, что существует Власть, которая является злом в чистом виде, Власть, которая абсолютно материалистична и извращена, чьей политикой был бы геноцид значительной части человечества, а для оставшихся в живых – всеобщее поощрение безнравственности и запрет любой формы духовной жизни; предположим, что средство «С» – убийство тирана, бунт, революция или война – является необходимым средством для избавления от него; это средство само по себе не было бы безнравственным, даже если бы оно потребовало больших жертв, как добровольных, так и невольных. В конкретных условиях это гораздо сложнее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

См.: Henry R. Essai d’un abrégé de la philosophie de la guerre… P., 1879.

Вернуться

2

См.: Olivier E. Philosophie d’une guerre: 1870. P., 1911.

Вернуться

3

См.: Landsberg P.-L. Réflexion sur une philosopie de la guerre // Esprit. 1939. Octobre.

Вернуться

4

См.: Philonenko A. Essai sur la philosophie de la guerre. P., 1976.

Вернуться

5

Как пишет граф де Гибер, Польша в восемнадцатом веке «в результате губительной системы свободы, не хотела ни армий, ни плацдармов; она боялась отдать себя в руки своего государя, и она стала добычей мощных и прекрасно вооруженных монархий, которые ее окружают». François DE GUIBERT, Défense du système de guerre moderne, in Stratégiques, Introduction par Jean-Paul Charnay, Éditions de l’Herne, 1978, p. 547.

Вернуться

6

Gregory M. REICHBERG, Henrik SYSE, Endre BEGBY, The Ethics of War. Classic and Contemporary Readings, Blackwell, 2006.

Вернуться

7

Paul ROBINSON, Just War in Comparative Perspective, Routledge, 2003.

Вернуться

8

Boris KASHNIKOV, What of Jus Post Bellum if Just War Theory Rests on a Category Mistake, Just Post Bellum. Restraint, Stabilisation and Peace, Patrick MILEHAM (éd.), Brill-Nijhoff, Leiden/Boston, 2020, p. 146–172.

Вернуться

9

David WHETHAM & Bradley J. STRAWSER, Responsibilities to Protect: Perspectives in Theory and Practice, Martinus Nijhoff (International Studies in Military Ethics, 1), 2015.

Вернуться

10

Thomas D’AQUIN, Somme de théologie, IIa – IIae, Q. 40, art. 1.

Вернуться

11

Neta C. CRAWFORD, The False Promise of Preventive War: The New ‘Security Consensus’ and a More Insecure World, Henry SUE & David RODIN, Preemption. Military Action and Moral Justification, Oxford University Press, 2010, p. 89–125.

Вернуться

12

Военное преступление будет определено либо конвенционально, либо рационально, на основе принципов пропорциональности (§ 32) и различения (§ 33).

Вернуться

13

«Все войны – это в той же мере попытки <…> установить новые отношения между государствами, сформировать новые органы путем разрушения старых, установить новые отношения между государствами и т. д.», Emmanuel KANT, Idée d’une histoire universelle, prop. 7. AK VIII, 24–25.

Вернуться

14

BENOÎT (Бенедикт) XVI, Caritas in veritate, № 21 (21 juin 2009). См. также Discours du 19 novembre 2009.

Вернуться

15

Balthasar GRACIAN, L’art de la prudence, № 165.

Вернуться