Юрий Костин

Штурм

Повесть

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 821.161.1-31

ББК 84(2Рос=Рус)6-44

К72

Изображение на обложке было создано студией «Проспект» специально для настоящего издания.

Автор:

Костин Ю. А.

В повести «Штурм» беспрецедентно детально описывается самый драматический и славный момент Берлинской операции – взятие рейхстага и водружение над ним Знамени Победы. Действие разворачивается одновременно в наше время и в последние дни Великой Отечественной войны. В произведении фигурирует уже известный по предыдущим книгам автора благородный искатель приключений Антон Ушаков, который распутывает невероятные загадки и тайны. Подробно рассказывается о судьбах Григория Булатова, Рахимжана Кошкарбаева, Владимира Макова и других незаслуженно забытых героев штурма рейхстага. В художественное описание подтвержденных фактами событий вплетены истории, которые кажутся фантастическими. Так, после возвращения в Москву рядового Григория Булатова якобы вызывают к всесильному Сталину, с которым у него происходит доверительная беседа. Восстановлена хронология штурма цитадели гитлеризма, подробно описаны последний день жизни Адольфа Гитлера и то, что происходило в это время в Рейхсканцелярии. Однако в основе произведения человеческие судьбы, дружба, самопожертвование, подвиги простых людей.

УДК 821.161.1-31

ББК 84(2Рос=Рус)6-44

© Костин Ю. А., 2025

© ООО «Проспект», 2025

Настоящее произведение основано на доступных материалах и воспоминаниях участников описываемых в нем событий, некоторых архивных документах, любезно предоставленных Центральным музеем Вооруженных Сил, но большей частью является плодом их творческого переосмысления. Это не историческое исследование, призванное доказать или опровергнуть те или иные версии. Надеюсь только, что предлагаемый на суд читателя труд вдохновит профессиональных исследователей истории Великой Отечественной войны и поможет установить ранее неизвестные факты и имена тех, кто своим ратным трудом приближал Победу и был незаслуженно забыт. Склоняю голову перед памятью простых и скромных людей, кто ценой нечеловеческих усилий и пережитых несчастий, наконец, ценой собственной жизни во имя мира на земле выковал нашу общую победу над фашизмом.

Им, всем известным, безымянным и забытым героям, посвящается эта книга.

Курганы щебня, горы кирпича,
Архивов важных драная бумага.
Горит пятно простого кумача
Над обнаженным куполом рейхстага.

В пыли дорог и золоте наград
Мы у своей расхаживаем цели.
Фамилиями нашими пестрят
Продымленные стены цитадели.

А первый, озаренный флагом тем,
Сумел остаться неизвестным свету,
Как мужество, что мы явили всем,
Ему еще названья тоже нету.

Василий Субботин
(писатель, поэт, корреспондент газеты
«Воин Родины», участник штурма
рейхстага)

Глава первая

— Сейчас такая обстановка, которая, как и тогда, в Берлине, требует от вас мужества, зрелости и понимания вашей текущей задачи, товарищ Булатов.

Сталин встал из-за стола и, неспешно пройдясь по кабинету, остановился напротив сидевшего за длинным столом молодого паренька в форме рядового пехотинца.

Сталин был одет в известный всему миру военного покроя френч серого цвета и короткие кавказские сапоги. Держал он себя, как и подобает хозяину: уверенно и спокойно, но без высокомерия. Как старого знакомого он расспрашивал бойца, внимательно слушал несколько сбивчивый рассказ о последних днях Берлинской операции. Сталин не собирался удивлять своего собеседника простотой общения или каким-то образом притворяться. Он вел себя естественно, именно так, как ему хотелось. В последние годы он и во время публичных выступлений не особенно взвешивал свои слова, просчитывая их последствия, как это было в самом начале его становления в качестве лидера советской страны. Все сказанное им так или иначе разбиралось на цитаты, он являл собой воплощение истины в последней инстанции, да и, справедливости ради, его опыт позволял реагировать стремительно и по большей части правильно расставлять акценты. Безусловно, в компании если не равных ему, но, по крайней мере, осведомленных людей, согласно опыту и положению интерпретировавших не только все сказанные им слова, но и каждый жест, он по привычке держал ухо востро и, с кем бы он ни общался, продолжал работать. Но в данной ситуации, разговаривая с простым солдатом, вождь как будто бы отдыхал, позволяя себе расслабиться, попутно все равно решая какую-то важную задачу, суть которой бойцу Булатову было не постичь.

Паренек робко бросал на вождя взгляды, дивясь и легкой, дружеской манере общения Сталина, и его невысокому росту, и одновременно собственному пылкому и совершенно осознанному желанию тут же, не сходя с места, отдать за него свою жизнь, если это вдруг потребуется. На гимнастерке бойца блестели высокие награды: орден Красного Знамени, орден Славы 3-й степени, медали «За отвагу», «За взятие Берлина» и «За победу над Германией». Мужества ему было не занимать, а вот смелости и опыта общения с начальством такого уровня девятнадцатилетнему мальчишке, хоть и пережившему фронтовые жернова, взять было неоткуда. Сталина он видел несколько раз в кинохронике да в виде многочисленных бюстов и памятников, с помощью которых вождь представлялся в виде непоколебимого, недосягаемого и мощного колосса.

По дороге сюда, в сердце страны, на встречу с ее главой, солдат все еще питал иллюзии. Он надеялся на то, о чем мечтал там, в Германии, когда, задрав голову вверх, с бесконечной радостью и гордостью разглядывал прикрепленное им на крыше рейхстага красное полотнище, реявшее над поверженным городом символом величия и непобедимости советского народа.

Боец попытался встать, лишь только вождь поравнялся с ним, но тот твердо придержал его рукой за плечо, заставив сидеть на месте. Подойдя к окну, Сталин отодвинул занавеску и произнес:

— Обещаю вам, Григорий Петрович, — проговорил он, — что лет через десять, через двадцать максимум, ваш подвиг будет оценен по достоинству и вы станете Героем Советского Союза. А что такое двадцать лет? — добавил он через небольшую паузу. — Поверьте мне, старому человеку, — они пролетят быстро, оглянуться не успеете.

Сталин вздохнул.

— Вижу, не очень-то вы мне верите. А зря. Не могу не обрадовать вас, что через двадцать лет, даже через тридцать лет вы все еще будете в самом расцвете сил. В 1965 году вам исполнится сколько? Сорок лет? Самый прекрасный возраст — впереди еще целая жизнь, а позади уже Берлин, рейхстаг, героический путь настоящего советского человека. Представьте, что иногда люди в возрасте готовы пожертвовать многим, даже своим положением, лишь бы только вернуть то, что, молодой человек, вернуть невозможно — годы.

Вождь посмотрел на солдата, и в его взгляде было что-то такое немыслимое в той конкретной ситуации, что-то отеческое, успокаивающее, отчего рядовому на мгновение показалось, что с ним беседует не вождь, а близкий родственник, имеющий право по старшинству давать советы, не прислушаться к которым было нельзя. Булатов тут же поверил ему и успокоился. Ему подумалось, что воинские подвиги принесли славу и высшие награды Родины не одному солдату и офицеру, а сколько их получили такую вот возможность — разговаривать с самим Верховным? Разве что только маршалам и генералам повезло. И неужели сам факт беседы с вождем сам по себе уже не является наградой? Сталин разговаривал с ним, простым рядовым, так, словно тот был в ту минуту главным человеком в жизни вождя. Гриша много раз поднимался в атаку с криками «за Родину, за Сталина!» и вот сейчас понял — не зря. Да и раньше было ясно, что не зря, но теперь-то он уж точно это окончательно и бесповоротно осознал.

«Какой же хороший мужик», — пронеслось в голове у Булатова, и он тут же смутился от фривольности собственных мыслей. Как это так: Сталин, и вдруг — мужик?

Но все-таки…

Булатову хотелось убедить вождя, что он, безусловно, верит ему, но это оказалось нелегко. Он не сумел подобрать слова. Беседовать со Сталиным — это не в атаку ходить и не «языка» добывать. Такому его не учили. Но все когда-то случается впервые. И, если уж говорить про атаку, то он узнал, что это такое, только в тот день, когда командир впервые, поднявшись над окопами во весь рост, крикнул «вперед». И он, вскарабкавшись на бруствер, сжимая в руках винтовку, побежал навстречу смерти, не рассуждая, без страха, который мучил его и всех его товарищей накануне боя, но с отчаянием и верой в то, что такого молодого парня старуха с косой, может быть, и пощадит.

— И вот сейчас, товарищ Булатов, — продолжал вождь, не сводя с него своего взгляда, — я прошу вас забыть, частично забыть о том, что в действительности происходило в рейхстаге тридцатого апреля. Да и какая разница? Правда? Мы вырвали у фашиста нашу общую победу. Выкорчевали эту заразу с лица земли, спасли весь мир, Булатов, весь мир! И вы, и даже я. Поймите: вас просит об услуге товарищ Сталин. А товарищ Сталин мало кого о чем-то просил в своей жизни. Запомните это на всякий случай.

Под пронзающим взглядом вождя боец опять растерялся. Он осознавал, что ситуация, в которой он оказался, была по меньшей мере странной. Все происходящее было похоже на сон. Он, конечно, догадывался, что товарищ Сталин мало кого о чем-то просит. Более того, боец Булатов был вообще поражен признанием самого товарища Сталина, что он вообще кого-то о чем-то может просить.

Слова Сталина доносились до него словно откуда-то сверху, он кожей ощущал, как этот всесильный человек заполняет все пространство кабинета и контролирует его волю. «Вот так, видать, слышится человеку глас Божий», — не к месту промелькнула у него в голове эта чудная и греховная, вернее, крайне антипартийная мысль.

А Сталин между тем, видимо, чтобы окончательно «добить» бойца, совершил абсолютно невероятный поступок. Он придвинул к Булатову тарелку с фруктами и печеньем, взял в руку хрустальный графин и, собственноручно налив ему в стакан красного вина, произнес:

— Покушай, боец. И выпей. Ты настоящий русский солдат. Я считаю, что именно русский солдат вынес на своих плечах все тяготы этой страшной войны.

Сталин снова прошелся по кабинету и, заняв позицию у окна — по всему было видать, любил он там стоять, — проговорил, не глядя на Булатова, обращаясь скорее даже не к своему гостю, а словно беседовал сам с собой, аккуратно выстраивая фразу, чтобы выразить какую-то очень важную для него мысль:

— Русский народ является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в Советский Союз. Только у русского народа имеется такой стойкий характер и такое терпение. Я не могу представить себе другого народа, который вынес бы все то, что пришлось вынести именно русскому народу.

Подойдя к столу, Сталин наполнил два бокала вином и настойчиво проговорил:

— Не стесняйся.

Булатов поднялся, аккуратно, подавляя волнение, взял в руки стакан и сделал маленький глоток. Сталин к вину не притронулся.

— А вы? — спросил он, не веря, что посмел произнести эти слова.

Сталин усмехнулся, но на этот вопрос не ответил.

— Ну что, товарищ Булатов, — спросил вождь, лишь только боец пригубил вино, — не думали вы тогда, в рейхстаге, что окажетесь здесь, в Кремле?

Булатов, все еще волнуясь, но довольно четко ответил:

— Никак нет, товарищ Сталин, не думал! Но зато я точно знал, что обязательно дойду до Берлина, а потом уже мечтал водрузить на рейхстаге наше советское Красное Знамя. Во имя нашей Победы. И с вашим именем, товарищ Сталин.

Вождь улыбнулся, придвинул тарелку к нему поближе.

— Ну и молодец. Водрузил, и хорошо. Главное, что об этом знаю я и никогда не забуду. Надеюсь, тебе этого достаточно. Покушай.

Булатов взял с тарелки печенье, осторожно попробовал, ощутив невиданный ранее вкус — ничего подобного он раньше не ел. К вину же больше прикасаться постеснялся. Он вообще не был любителем выпить, а в этой обстановке делать это ему показалось не совсем правильным, каким бы гостеприимным ни был хозяин.

— Вы, Булатов, хорошо воспитаны, вижу, что с уважением относитесь к старшим. Но не увлекайтесь и не льстите понапрасну. Неприятно, когда преувеличивают заслуги кого бы то ни было до гиперболических размеров, в экстаз приходят. Я понимаю, что люди считают меня главным архитектором нашей великой Победы. Во мне они видят собирательное понятие и разводят вокруг меня костер восторгов телячьих. Мне, честно говоря, это не нравится. Я пытался несколько раз делать замечания этим крикунам, лицемерным льстецам. Но ничего не получается. Говоришь им — нехорошо, не годится это. Люди думают, что это я говорю из ложной скромности. Это портит впечатление о людях. Не знаешь уже даже, кому верить. Хоть вы-то будьте с товарищем Сталиным до конца честным. Вы смелый человек. Под смертью ходили, чего вам теперь бояться? И кому как не вам знать, что победили фашизм не в Ставке, а на поле боя, простые люди, в том числе вы и, кстати, Егоров, и Кантария, и Жуков, конечно, маршал Победы, и многие другие. Разве не так, товарищ солдат?

Булатов чувствовал, как лицо его горит огнем. Он не знал, что говорить, и не понимал, следует ли отвечать вождю. Но отвечать все равно что-то было нужно. Расхрабрившись, он сделал еще один глоток вина, уже побольше, и сказал то, что думал и во что верил в тот момент всем своим существом:

— Товарищ Сталин, мы в атаку не раз ходили с вашим именем. Мы знали, что за нашей спиной вы, ваше мудрое руководство…

Сталин поморщился, но Булатову отчего-то показалось, что вождь был удовлетворен, что именно такой реакции он ожидал, она была для него привычной и понятной. И это, скорее всего, действительно было так. Сейчас перед ним стоял простой боец Красной армии, настоящий герой из народа, совсем не искушенный в придворных интригах, говорящий только то, что было у него на уме.

— Скажите мне, Булатов, как вам удалось 30 апреля прорваться в рейхстаг? — поинтересовался вождь. — Мне докладывали, что немцы организовали вокруг рейхстага неприступное кольцо обороны. А ведь наши части вышли в район Королевской площади только утром того же дня. И вот мы в тот же день уже в здании…

— Так это, товарищ Сталин, мы на плечах артиллерии… Там наши орудия били прямой наводкой. Разрыв — мы за ним. Разрыв — мы за ним. Так и дошли.

— Днем?

— Так точно! Днем, в районе 14:00.

Раздался стук в дверь, и в кабинете возник личный секретарь вождя Александр Поскребышев.

— Товарищ Сталин. Лаврентий Павлович в приемной. Ожидает.

— Пусть войдет, — ответил вождь и, обратившись к Булатову, который не без сожаления догадался, что аудиенция подошла к концу, сказал: «Дорогой наш герой, отдохните. Вас и ваших товарищей сейчас отвезут за город. Выпейте там как следует, закусите, подышите воздухом, вы это заслужили. Не стесняйтесь. И никогда не забывайте, о чем мы с вами договорились».

— До свидания, товарищ Сталин! — воскликнул Булатов. — Спасибо вам.

Вождь ничего не ответил, а просто отвернулся и направился к своему столу. Секретарь указал бойцу на дверь.

Выходя из кабинета, Булатов столкнулся с Берией, который коротко взглянул на него и прошел мимо не здороваясь.

Булатов проследовал по коридору за сотрудником охраны. То, что испытывал боец в ту минуту, можно было охарактеризовать как смешанные чувства, однако вряд ли деревенский парнишка умел анализировать собственные ощущения и давать им какие-то оценки. Но ему совершенно точно стало как-то неуютно, лишь только он покинул кабинет вождя. Словно за дверями осталась надежная и даже единственная его защита, а здесь, уже в кремлевском коридоре, никто не даст за его жизнь и гнутой копеечки. Он не очень понимал, отчего на него навалилась такая глубокая тоска, ведь еще пару минут назад он ощущал себя самым счастливым человеком на свете. Он, конечно, не мог знать, что благоволение первого лица страны чуть ли не автоматически означает попадание в число врагов ближнего круга, завистливых интриганов и манипуляторов. И не мог боец знать цены обещаний больших людей, но не верить Сталину у него не было никаких причин. Поэтому Булатов не понимал, отчего так неприятно сосет под ложечкой. Идя по длинным коридорам, он снова захотел оказаться на фронте, где вместо ковровых дорожек перед ним расстилалось бескрайнее пыльное или грязное пространство, непроходимые леса и поля, овраги, болота, битый кирпич и искореженный металл, но все было предельно просто и понятно. Нужно было идти, невзирая на адский, нестерпимый зной или смертельный холод, когда легче было погибнуть, отмучиться, чем терпеть такие нечеловеческие испытания, но надо было идти до конца, выжить и победить. И они дошли, он и его товарищи, которым повезло больше других. Дошли, остались в живых, победили.

Глава вторая

В 2024 году Антона Ушакова пригласили на парад Победы на Красной площади.

В тот год девятого мая в Москве шел снег. Он ложился на уже успевшие распуститься кусты сирени, формируя причудливые картинки, засыпал припаркованные на тротуарах самокаты — символы потепления, которое неожиданно обернулось непривычным в эту пору холодом, падал на фуражки, каски и береты одетых в летнюю форму участников парада. Но ни минусовая температура в начале последнего месяца весны, ни утомительное прохождение всех точек контроля, конечно же, не могли помешать организаторам, участникам и гостям, стремящимся стать свидетелями торжественного события.

Система безопасности на параде была, мягко говоря, беспрецедентной. Может, еще совсем недавно кого-то и возмутила бы тщательность трехступенчатой проверки, но только не в тот год. Вежливость сотрудников федеральной охраны вызывала уважение, а неотвратимость проверки всех гостей, независимо от уровня их крутости в повседневной жизни вне кремлевского периметра, Антона даже несколько радовала — пускай хоть тут вспомнят, что они тоже люди, а не полубоги.

Проходя мимо памятника Г. К. Жукову, Антон подумал, что маршала надо было изобразить не верхом на коне, а сидящим на лавочке перед своей дачей, в гражданской одежде, рядом с той, которая разделила с ним последние годы его жизни в полузабвении и опале и которую он пережил, до дна испив чашу воздаяния за лишь ему одному известные грехи. А на табличке перед памятником написать: «Маршал Победы, великий сын отечества, внесший решающий вклад в разработку и воплощение в жизнь стратегии и тактики, спасших мир от фашизма, а также в последующее низложение тиранической власти, несущей свою долю ответственности за страдания советского народа, впоследствии отправленный в ссылку и ушедший из жизни под скромную сводку информационного агентства».

Пресловутая слава мирская… Да, Антон смотрел на все, что происходило вокруг, совсем не теми глазами, какими он наблюдал парады прошлых лет.

Прекрасно экипированные бойцы центра спецназначения ФСБ, сотрудники Федеральной службы охраны, сотни гвардейцев в оцеплении, снайперы, находящиеся на боевом дежурстве, силы противовоздушной обороны, наверняка многочисленные сотрудники спецслужб, незаметно для гостей выполнявшие свои приказы, — вся эта махина работала на одну большую задачу: она охраняла парад в честь Победы многонационального советского народа в Великой Отечественной войне не от нашествия нового мамая, исламских фундаменталистов, озлобленных на весь мир неудачников или идеологических противников с Запада. Она в первую очередь защищала первое лицо страны, территорию, собравшихся на ней людей и нескольких доживших до этих окаянных дней участников войны от реальной угрозы открытой атаки со стороны представителей бывшего многонационального советского народа и потомков тех, кто в жестоких боях, казалось, на века, ковал боевое братство, отбрасывая немцев от Москвы, освобождая Киев и овладевая Берлином.

Иногда, всуе размышляя о том, как изменился мир и его страна, Антон пытался отыскать ответ на ставший навязчивым вопрос: есть ли на свете хоть один человек, способный объяснить ему, коротко и доступно… ладно, можно даже не коротко, но — обязательно доступно, что же в действительности произошло?

Эти попытки оставались тщетными.

И только те, кто сталкивался лицом к лицу с войной, войной необычной, почти гражданской, научились вычерчивать в своем мозгу четкие разграничительные линии. Враг был врагом, независимо от общей исторической памяти и малодушных стенаний наивных гражданских фантазеров, все еще веривших в возможность наступления мелодраматической фазы отношений в стиле «возьмемся за руки, друзья, и забудем обиды». Схватившись однажды с бывшими братьями в рукопашном бою, испытав взаимную ненависть не на словах, а в реальном деле, потеряв товарища, подло убитого оператором дрона, и ответив на это какой-нибудь жестокостью со своей стороны, люди черствели, хотя многие становились чище и честнее. Недаром великий Хемингуэй утверждал, что чем ближе он оказывался к передовой, тем больше хороших людей ему доводилось встречать.

Да, враг был врагом. Но не только там, на передовой, решалась судьба отечества и мира. Страна разделилась на две части, одна из которых будто бы не замечала того, что происходило «за ленточкой». Страна жила мирной жизнью, большие города утопали в роскоши и, как бы это ни было страшно признать, разврате, на фоне лозунга «Все для победы» врали и недоговаривали почти все.

А нужна была правда или правильные слова. Антон верил, что они обязательно найдутся, эти слова… Надо было сделать так, чтобы не только наследники победителей в Великой Отечественной войне и бывшие сограждане, но и весь окружающий мир осознал и принял причины, по которым его родина вынуждена была пойти на беспрецедентные шаги.

В далекие и грозные годы войны мир принял и поддержал СССР, даже заклятые идеологические противники, когда не противостоянием в информационном пространстве, а на полях сражений простые люди своими беспримерными подвигами в который раз заработали уважение к стране и своим правителям, показав тем, что им несказанно повезло «управлять» таким народом. Ведь именно народ, силой своей веры, своей двужильностью и жаждой свободы от иностранной власти, какие бы соблазнительные перспективы она кому-то ни сулила и как бы подло с ним ни обращалось свое начальство, привел страну к Победе, СССР и Россию в число тех стран, которые стали определять судьбы мира, наряду с привычными «великими» державами, а руководство страны к почетным приемам и уважению в любых штаб-квартирах, дворцах и резиденциях.

Антон добрался до своей трибуны, сел рядом с незнакомыми людьми в сувенирных солдатских пилотках и, поискав глазами знакомых, никого не обнаружил. Так сильно изменился состав гостей парада в последнее десятилетие.

На Красной площади появилась копия Знамени Победы.

Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой
С фашистской силой темною,
С проклятою ордой!

Услышав великую и духоподъемную мелодию, гости встали со своих мест. Антон заметил, а скорее даже почувствовал, как усилили внимание снайперы и их помощники — наблюдатели, занявшие позиции на крыше ГУМа.

В последние годы жизнь Антона была тесно связана с Великой Отечественной войной, точнее с ее последними днями. И история этого Знамени, которое пронесли сейчас мимо трибун курсанты легендарного Кремлевского полка, история того алого полотнища, что впервые взвилось над рейхстагом в последние дни войны, стала неотъемлемой частью его жизни; он думал о нем, изучал обстоятельства появления его и водружения, фактически жил им, то и дело отвлекаясь на фантастические перипетии судьбы, в которые его по традиции бросала божественная сила.

Глядя на все это величие и великолепие, на эту организационную мощь и осознавая, что он находится в центре самой желанной цели любого противника и одновременно самом безопасном месте Москвы, Антон думал сейчас о том дне, 30 апреля 1945 года, когда один красноармеец, в сопровождении своих товарищей и под командованием опытного офицера, привязывал к статуе на крыше рейхстага древко, на котором реял красный флаг. Он думал о том, как бы сильно удивился этот красноармеец, если бы узнал, что спустя почти восемь десятилетий с момента водружения этого флага люди будут не только помнить, но и столь торжественно отмечать Победу. Если бы ушедшим в иной мир каким-то чудом давалась бы возможность просачиваться в иные измерения, преодолевать пространство, интересно было бы узнать, какие чувства испытали бы сейчас души бойцов, которые брали рейхстаг, тех самых, кто первым водружал над ним знамена, штурмовые флаги и флажки.

Да, Антон знал, что этих знамен и флагов было немало, но Знамя Победы было одно, и именно вокруг него возникало немало разных слухов, историй и легенд. Судьба распорядилась таким образом, что он оказался среди тех, кто попытался распутать этот загадочный клубок.

Первые сомнения относительно того, кто же в действительности был главным знаменосцем и сколько на самом деле было «подлинных» знамен, возникли у Антона именно в День Победы, только более чем за двадцать лет до только что упомянутого события.

Это случилось 9 мая 2000 года.

Этот день как раз выдался на редкую удачу теплым и солнечным: празднуй, гуляй, и нет облаков, которые надо разгонять. В тот год не организовывали столько красочных массовых гуляний; парад, однако, проводился. Он был не совсем обычным. На нем одновременно присутствовали два президента России — бывший и вновь избранный, а также первый и последний президент Советского Союза. К тому времени уже минуло почти десять лет с того момента, как Союз, за свободу и независимость которого воевали и победили, перестал существовать и как наблюдающий сейчас за парадом в честь этой Победы его последний руководитель подписал документ о добровольно-принудительном сложении своих полномочий.

Антон не видел последнего генсека партии и президента Союза непосредственно на параде, и только уже после, спустя много лет, пересматривая запись на перемотке, обратил внимание лишь на то, каким молодым теперь казался ему на видео Михаил Горбачев, которому в 2000 году, между прочим, исполнилось 69 лет. Ничего другого примечательного в поведении генсека не обнаруживалось. Казалось, он абсолютно безучастно наблюдал за происходящим, впрочем, как и первый президент России Борис Ельцин. Антон в тот момент поймал себя на мысли, что в этом поведении бывших всесильных руководителей, на фоне выступления объективно молодого и энергичного нового президента, чувствовалась еле уловимая досада и даже обида на самих себя — оба сложили полномочия добровольно, вероятно, поспешив, правда, в обстоятельствах, когда такое решение казалось им единственно верным.

Но парад парадом, а граждане по укоренившейся традиции все больше отмечали праздник по квартирам, на дачах, в деревнях, все еще кое-где во дворах, и очень немногие делали это организованно — в ресторанах и кафе.

Всенародного ликования, на первый взгляд, отчего-то в тот год не чувствовалось. Казалось, что насущные проблемы затмили былой народный подвиг, что людям как-то не до праздника. Страна с нечеловеческим усилием, из последних сил оправлялась от стрессов уходящего десятилетия.

И все же это было только на первый взгляд. День 9 мая неизменно объединял народ, и народу об этом совсем не обязательно было напоминать или учить его чтить эту дату, а тем более подозревать кого-то в недостаточной радости и гордости.

Пока еще практически без шумных торжеств и театрализованных представлений, без телевизионных трансляций и лязгающих по Тверской гусениц День Победы шествовал по стране, поддерживаемый коллективной памятью, уважением, преклонением перед подвигом народа, не всегда приятной правдой и убеждением, что больше такого никогда не повторится. Слишком дорого заплатил мир за эту победу, а наша Победа досталась нам немыслимой ценой. Двадцать восемь миллионов, не считая искалеченных телом и душой, не принимая во внимание десятки миллионов не рожденных впоследствии детей!

И ни в одной части мира, от Америки до Португалии, от Японии до Германии и от Австралии до Канады, нигде и никто не сомневался в решающей роли СССР в победе и даже не посмел бы сомневаться или приуменьшать подвиг советского народа, освободившего мир от нацизма.

За памятниками нашим воинам велся бережный и уважительный уход, а случаи какого-либо вандализма происходили крайне редко. И все относили эти ситуации исключительно к действиям незрелых людей, просто недостаточно образованных, обманутых и заблудившихся. А те, кто хотел бы стереть эту память с лица земли — по разным причинам, — искренне опасались это делать. Реакции России и общественности тогда очень боялись.

Кто бы мог подумать, что с того дня пройдет менее пятнадцати лет, а история будет в одночасье переписана, и новые поколения людей во всем мире, включая те страны, которые традиционно считались братскими, будут приписывать победу главным образом другим народам и странам, а память о подвиге советских солдат будет почти начисто стерта из массового сознания. Музеи Победы переименуют в «музеи оккупации», памятники отправят на свалку или вовсе разрушат. Самое печальное, что у этого процесса не существовало обратного хода, и, чтобы заново доказать всему миру, как все было на самом деле, казалось, уже никогда не хватит ни ресурсов, ни возможностей.

Антон часто рассуждал на эту тему, и в голову приходили выводы один хуже другого, что его бесконечно удручало. Наверное, все же, ресурса хватило бы, но конвертировать массовое безразличие и нигилизм иностранного обывателя, да еще новых поколений, в коллективную память и уважение к освободителям мира от фашизма будет просто невозможно. Время упущено, а его не купить и не повернуть вспять.

Итак, в этот день Антон отмечал двойной праздник. День Победы — самый святой и дорогой его сердцу день, и день освобождения от пут собственного бизнеса. Накануне он расстался с делом, которое когда-то казалось ему делом всей его жизни, — продал свою компанию, и вот теперь с чистой совестью мог вести образ жизни, о котором мечтает каждый нормальный человек, — иметь возможность хоть какое-то время ничего не делать, никуда не спешить и, главное, не быть должным никому и ничего.

Но традиции есть традиции. В этот день Антон посещал сквер перед Большим театром. Когда-то там собирались сотни, если не тысячи ветеранов Великой Отечественной. Но время и годы брали свое, ряды победителей становились все менее плотными, пока, увы, их не осталось совсем мало.

Антон гулял по скверу, раздавая ветеранам заблаговременно купленные гвоздики и розы, поздравляя, пожимая руки, благодаря за Победу совершенно незнакомых, но таких родных людей.

Недалеко от фонтана он заметил самый знаменитый атрибут праздника — еще одну копию Знамени Победы, штурмового флага Военного совета 3-й ударной армии, на котором в далеком 45-м появилась ныне общеизвестная надпись: «150 стр. (стрелковая) ордена Кутузова II ст. (степени) идрицк. див. (Идрицкая дивизия) 79 с. к. (стрелкового корпуса) 3-й У. А. (ударной армии) 1-го Б. Ф. (Белорусского фронта)». Он уже видел это знамя, оригинальное, настоящее, отправленное на вечное хранение в Центральный музей Вооруженных сил, и не мог забыть то волнение, которое испытал в тот момент.

Группа ветеранов, столпившаяся вокруг флага, что-то оживленно обсуждала. Разговаривали громко, смеялись. Это был их праздник, это была их Победа.

Антон подошел к ним с букетом гвоздик и, извинившись за беспокойство, вручил каждому по цветочку.

— Смотрите-ка, какая у нас замечательная молодежь, — сказал один из ветеранов, обращаясь к сослуживцам. — Чтит праздник.

— С Днем Победы вас! Низкий поклон! — поздравил героев Антон, поочередно пожав руки всем собравшимся, на что каждый из них ответил ему крепким рукопожатием. — Вы все служили в 150-й дивизии?

— Да, в 79-м стрелковом корпусе. Мало только нас осталось. А скоро и совсем не будет, — ответил один из ветеранов.

— Ну, я желаю вам еще долгих лет и крепкого здоровья! Скажите, — поинтересовался Антон, указывая на знамя, — а вы лично знали Егорова и Кантарию?

Участники встречи переглянулись, а один из них произнес:

— А то! Конечно, знали. И Егорова, и Кантарию с Берестом. И Провоторова, и Булатова с Кошкарбаевым, и капитана Макова.

Антон вопросительно посмотрел на него.

— Не слыхал про таких?

— Не припомню.

— Вот ведь… А между прочим, они тоже участвовали в водружении Знамени. Да я больше скажу: как раз Булатов первым его и водрузил. Это совершенно точно.

— Да будет тебе, Степа, — встрял в разговор один из ветеранов, подтянутый, крепкий, в кителе, увешанном орденами и медалями так обильно, что и часа не хватило бы, чтобы все награды рассмотреть и опознать. — Чего ты молодому человеку голову забиваешь? Егоров и Кантария — вот знаменосцы Победы. Тебе ли не знать, или на старости лет уже подзабыл?

— А я и не отрицаю, что они знаменосцы.

— А кто такие Берест и Буланов? — поинтересовался Антон.

— Не Буланов, а Булатов. А Берест — лейтенант, замполит. Помогал разведчикам Егорову и Кантарии, когда те знамя на рейхстаг поднимали. А Булатов первым его водрузил, — не унимался тот, кого назвали Степой.

— Странно, — заметил Антон. — А почему же тогда про них никто ничего не знает? И как это — Булатов водрузил, если это были Егоров и Кантария? Их что там, этих знамен, два было?

Ветераны снова переглянулись, кто-то пожал плечами, заметив:

— Вообще-то, нас этот вопрос не беспокоит. Мы на данную тему как-то уже отбеспокоились.

— Ну нет, только не я, — возразил ему тот, кого звали Степаном. — Значит, спрашиваешь, почему про других ничего не известно?

Антон кивнул.

— Потому что, сынок, у победы, как правило, очень много героев. Всех не упомнить и памятники каждому не поставить. Но по мне так всем тем, кто в войне участвовал, ну вот прямо поголовно всем, надо индивидуальные монументы построить. Но, как говорится, «здесь нет ни одной персональной судьбы, все судьбы в единую слиты».

— Не грузи ближнего своего, — посоветовал один из ветеранов. — Так моя внучка говорит. Лучше налейте парню наркомовских сто грамм, за Победу. Ты вообще откуда? Что такое наркомовские, знаешь? Чем занимаешься? Дед воевал?

— Про наркомовские знаю. Дед воевал. Пропал без вести.

— Эх… Столько народу сгинуло безвестно. Еще по болотам солдатиков ох как много лежит…

— Вот и мой там, видимо, где-то.

— Искал?

— Искал, конечно. Но пока не нашел. Иногда думаю, что плохо искал.

Прервав воцарившуюся на непродолжительное время тишину, один промолвил:

— Про солдатиков история есть у меня одна, поучительная и, можно даже сказать, мистическая.

Тут на него замахали руками.

— Да ну тебя, Коля!

— Уж рассказывал сто раз…

— С мистикой своей ты иногда смешным становишься!

— Вообще ни разу ничего смешного, товарищи. Ну а если и рассказывал? А молодой человек, к примеру, не слышал, а вы потерпите. Значит так… Работал в одной организации мой дальний родственник, Володька его зовут, это было в Калужской области, недалеко от Покрова, так. А в свободное от созидательного труда время искал он безымянных, без вести пропавших, поскольку в тех лесах и болотцах их, должно быть, и до сих пор лежит много. И, главное дело, рассказывал он, что в том месте ходил пятьсот тысяч раз, как говорится, а тут, понимаете, идет он по лесу, с миноискателем, как положено, комары его жрут. И чует он, будто бы смотрит на него кто-то. Причем в спину смотрит. Да так, что у него мурашки по всему телу побежали, а лоб испариной покрылся, так?.. Ну, он оборачивается и четко видит прислоненный к старому, широкому такому дереву силуэт. Заросший, конечно, почти полностью с деревом как одно целое, но в тот момент он почему-то четко увидел — человек. «Подхожу, — говорит, — в холодном поту, потому что такого еще никогда не случалось, и вижу, что сидит боец, то есть, конечно, скелет, цвета дерева, но все при нем, даже каска не слетела, только проржавела и прогнила вся». Короче, разумеется, честь по чести, бойца похоронили в братской могиле вместе с другими найденными, кого опознали, кого не сумели, с почестями, салют, гимн… А этот безымянный оказался, ничего при нем не было, чтоб можно было хоть как-то личность установить. И вот снится моему родственнику сон. Будто приходит к нему боец, в полевой форме, аккуратный такой и очень серьезный, и говорит: «Звать меня Алексеем, а то, что тебя Владимиром зовут, так это я знаю. Так вот, Володя, спасибо тебе, что помог мне, освободил меня, дал возможность меня по-человечески похоронить. Век тебя за это не забуду». И пропал.

— Ну а что, Коль, — заметил один из героев, — лично я считаю, что «там» что-то есть. Иначе совершенно непонятно, зачем иному человеку столько мучений выпадает на веку перетерпеть.

— Вот и я думаю, что такое сочинить — надо или чтобы белая горячка была, или начисто отсутствовала совесть. Но вот Володька, тот непьющий и порядочный, потому что наших ребяток косточки по лесам собирает. А это означает, что совесть у него как раз есть.

Ветераны молча разлили по стаканчикам водку.

— Интересно как, — с улыбкой заметил Антон. — Стаканчики у вас стеклянные, не пластиковые, все серьезно.

— Да и мы серьезные, паря, не пластиковые, как видишь.

Все засмеялись.

— А теперь серьезно давайте: за Победу!

— За Победу!

— За наших погибших ребят! Вечная память!

Между ветеранами завязался разговор, делились воспоминаниями, интересовались судьбой однополчан, выпили еще за командира дивизии Шатилова, за командиров полков Зинченко и Плеходанова, за командира корпуса Переверткина, за маршала Жукова. Про Антона как будто забыли, но, когда он уже собрался идти, все тот же участник встречи, которого звали Степаном, придержал Антона за локоть, посмотрел на него внимательно, понятно было, что Антон ему чем-то приглянулся, — бывает такое в жизни. Наконец, видимо, что-то для себя решив, сказал:

— Слушай… Про Булатова и остальных ребят все чистая правда. Будь уверен. Просто Сталину было проще объяснить, что знамя водрузили русский и грузин. Русский, потому что в войне больше всего жертв выпало на долю русского народа. А грузин… Ну, тут все понятно.

— А все равно странно. Если даже сейчас помнят про Береста и Булатова с этим?..

— Кошкарбаевым Рахимжаном. На войну он просился с шестнадцати лет, а на фронт попал в 44-м. В Берлине он уже командовал стрелковым взводом, в лейтенантском звании. Хороший был человек, настоящий командир, бойцов берег. А знаю я это потому, что сам служил в той же, 3-й стрелковой роте. В Казахстане, кстати, те, кто интересуется войной, вообще не сомневаются, что это именно он был тем самым, первым знаменосцем Победы. Он и Булатов. И это еще и документами подтверждается. Есть даже представление к званию Героя за тот подвиг. Вообще, странно все, конечно. Забавно так, что после войны он работал директором гостиницы в Алма-Ате. Наверное, большинство людей и не знали о нем ничего. Интересно, много ли людей вообще знают о дальнейшей судьбе наших героев? Хотя, конечно, в Казахстане вряд ли такой подвиг забыли бы, все-таки для республики это большая честь. Но «Никто не забыт, ничто не забыто» — лукавый лозунг, как ни крути.

— Да, считай, в массе своей люди вообще ничего про них не знают. И все же… Если и сейчас помнят про них, есть документы, наконец, отчего тогда не упоминают в официальных источниках? Чего плохого, если будет еще и казах в этом списке?

— Да, кое-где упоминают. Но кто тогда разбирался, в войну, казах, украинец, белорус, грузин или узбек? Могли подшучивать, но врага били вместе и самокрутки делили на всех. Но, с другой стороны, зачем народ баламутить? Проблем, что ли, не хватает? Еще и переписать такую страницу истории… Ты как сам себе все это представляешь?

Антон задумался.

— Честно говоря, не знаю, но мне кажется, что такие события и таких людей надо как-то обязательно сохранять в народной памяти. Иначе что же получается? Какой пример подаем новым героям?

— Эх, молодой человек, — со вздохом и легким оттенком разочарования в голосе произнес ветеран. — Я что-то не понимаю тебя. Ты не на митинге, свою патриотическую позицию здесь некому демонстрировать. Ну каким новым героям? Нет войны сейчас, так только этим живите и будьте счастливы. Молитесь, чтобы не пришлось больше воевать и, не дай бог, землю свою, дом оставлять врагу. Героями не рождаются, ими становятся из-за головотяпства одних и по причине излишней совестливости или безрассудства других.

— Ну да, правда, далеко не всегда. Михаил Жванецкий сказал хорошо еще очень давно: дескать, подвиг одного — это чаще всего преступление другого.

— Не то что чаще, а в большинстве случаев! И еще скажу тебе такое… Герои — это вот матери-одиночки, которые вдобавок еще и детей поднимают с какими-нибудь неизлечимыми болезнями, самостоятельно. Или, того бывает хуже, заставляя себя жить с каким-нибудь негодяем. Ради детей. Вот это герои. А гранатку швырнуть разок, в атаку на пулемет рвануть — это дело такое: раз — и все, и ты герой. Бывает, конечно, что и посмертно, но, глядя на некоторых мирных, живущих в постоянном героизме, не знаешь уже, что и лучше.

— Согласен. Но подвиги существуют, люди разные, кто-то способен на амбразуру или товарища закрыть собой, а кто-то нет. Да что я-то вам рассказываю об этом? Извините меня. Ну и еще: историю никто не отменял, а история — это люди в первую очередь.

— Сынок, в историю тоже часто случайно попадают или по блату. Там места всем не хватает. А если бы хватало, то у людей голова бы пошла кругом. Вот про триста спартанцев все знают. А где список этого фактически батальона, если современным языком говорить?

— Ну да. Помнят только царя Леонида. Ну, там еще, «со щитом или на щите». И предателя, кстати, помнят. Эфиальт его звали.

— Вот-вот. На всех героев звезд не напасешься. К примеру, скажи мне такую вещь: вот у меня дружок был, звали Петькой. По-моему, он в 756-м полку служил, нашей же, героической «сто пятидесятой». А ты знаешь, что он вообще чуть ли не первым на ступеньки рейхстага поднялся, у него тоже в руках знамя было, и именно оно теоретически могло стать Знаменем Победы. Но…

— Но?

— Но пулемет, сынок. Очередь из проклятого МГ — и нет Пети. А фамилию его не то что страна утратила, я даже подзабыл. А про Гришку Булатова, говорят, даже маршал Георгий Константинович Жуков знал. Потому что он и стал тем самым первым знаменосцем, вместе с Кошкарбаевым.

— А что с ним потом было? Интересно ведь…

Ветеран улыбнулся.

— Тебя как зовут? — спросил он.

— Антон. Антон Ушаков.

— Надо же…

— Что?

— Да то, что моя фамилия тоже Ушаков.

— Ого! Вот так совпадение. Мы, часом, не родственники?

— Молодой человек, все люди, так или иначе, родственники.

Ветеран улыбнулся.

— Вот что, Антон Ушаков, а вот ты возьми, да и узнай, что с ними со всеми стало, с Булатовым и прочими. И вообще, как все было. Ты молодой, время у тебя есть, к тому же ты, как вижу, такой совестливый весь. А в помощь тебе будут мои записи, которые я делал после войны. Заскочи-ка сегодня ко мне в гостиницу, а то я завтра домой возвращаюсь, я тебе их передам. Запиши адресок. А я пошел к ребятам, а то водка скоро закончится. И, да, вспомнил. Пятницкий его фамилия. Петя Пятницкий. Последние дни войны… Ты только представь, парень, как же это обидно!

Глава третья

Шестого мая 1945 года в часть доставили свежий номер «Комсомольской правды». Еще совсем юный, маленького росточка разведчик Гриша Булатов, ординарец комвзвода лейтенанта Степана Сорокина, развернул газету и медленно, стараясь четко выговаривать слова, слегка охрипшим голосом зачитал: «Путь к рейхстагу лежал через нагромождения, баррикады, через пробоины в стенах, темные тоннели метро. И везде были немцы. Наши бойцы в третий раз пошли в атаку и наконец ворвались в рейхстаг, вышвырнули оттуда немцев. Тогда маленький, курносый…»

— О! Точно про тебя, Гришка! — воскликнул Сорокин.

— Не сбивайте, пожалуйста, товарищ лейтенант, я сам собьюсь. Короче… «Курносый… молоденький солдат из Кировской области, как кошка, вскарабкался на крышу рейхстага и сделал то, к чему стремились тысячи его товарищей. Он укрепил красный флаг на карнизе». Ну, дальше там уже неинтересно.

Бойцы поочередно брали газету в руки, читали, одобрительно похлопывали героя по плечу, рекомендовали «крутить дырочку под звезду» и только один, не глядя на товарищей, не жалея себя затянувшись табачком, как бы невзначай бросил, предварительно откашлявшись:

— А что это второго мая корреспонденты снимали других разведчиков на крыше, со знаменем тоже, между прочим, это как?

— Ну, снимали, — заметил Миша Пачковский, один из Гришиных боевых товарищей. — Так и Гришку снимали с товарищем лейтенантом на кинокамеру, ты же видел, или нет? Как они со знаменем бегут по площади и потом на крыше.

— Все равно, — не унимался первый боец. — Выходит, не только ты герой. Кошка ты наша.

Бойцы рассмеялись.

— Ну, снимали, это же кино, не в бою же было снимать, там совсем было не до корреспондентов! — весело и без тени обиды или расстройства отвечал Булатов. — Я когда во второй раз в рейхстаг попал, мы с Кошкарбаевым еще один флаг установили.

— Да хорош тебе заливать! Второй раз… Я вообще не понимаю, как вы в первый-то раз пробились, — не поверив Григорию, возразил кто-то из бойцов.

— Хочешь, верь, хочешь нет, — спокойно отреагировал на это Булатов. — А так, по мне, все герои. Сочтемся. Главное, фрица победили. Газетку отдайте, мне еще дома в Слободском хвастаться. Ванька, ну чего ты, черт ты волосатый?! — воскликнул он с возмущением. — У тебя пальцы от тушенки жирные! Ложка же есть, финка, а он — пальцами. Отдайте, короче, газету. Сейчас еще пустите бумагу на «козьи ножки», я ж вас знаю, ну, честное слово, братцы, хорош!

— Ладно тебе. Тушенку я пальцами доставал, потому что свою финку посеял в целом, — оправдывался Иван Лысенко, друг, сослуживец, тоже разведчик, как и Булатов, и его одногодка, а «волосатый» — это потому что у него была густая шевелюра и лихой чуб, который он специально выставлял напоказ из-под пилотки. — И в целом меня там что, не было? — вдруг ни с того ни с сего возмутился Гришкин боевой товарищ, указав при этом рукой на черное от копоти, израненное здание рейхстага. — Имею право! Хоть бы и жирными руками. Хоть ногами!

— Конечно, имеешь, еще какое! «В целом»!

Со всех сторон снова раздался смех.

— Ну давай, дразнись теперь…

— Но тут же про меня написано, да и газету я еще мамке хочу показать, — примирительным тоном объяснил Булатов.

— Вань, мой ножик возьми, — протягивая внушительных размеров штык-нож, предложил один из бойцов. — И оставьте в покое «котика», а то он не успокоится, пока до мамки не доберется со своей газеткой.

Все вокруг снова захихикали.

— Этот корреспондент точно дурак какой-то, — заметно расстроившись, произнес Булатов. — Какая я вам кошка? Я, между прочим, геройский боец победоносной Красной армии. Вот правда, кто меня еще так назовет, честное слово, наваляю.

— Да знаем, знаем! Гриша, ты герой!

На площади перед рейхстагом было многолюдно. Отовсюду доносилось пение, звуки гармошек, аккордеонов, балалаек. Где-то поодаль, ближе к Бранденбургским воротам, в кузове грузовика, превращенного в сцену, выступали артисты. Люди обнимались, братались, выпивали.

— Ваня, бери ножик, долго я буду его держать?

— Не могу. Видел, как ты намедни немцу им брюхо вспорол.

— Вот те здрасьте… Ваня, мы же с тобой второй год воюем. Ты никогда с ножа, которым фрицев резал, ничего не ел?

— Ел. Я в штрафбате и не такое повидал, там и землицу иногда приходилось жрать. А сегодня не могу. То ли война заканчивается, то ли еще чего-то, в целом. Хватит уже. Пора превращаться в человека. Гребоваю я.

— Чего ты делаешь? — удивившись незнакомому слову, спросил его кто-то из товарищей.

— Да брезгует он! У меня бабка так же говорила, у нас в Барятинской. Выговорить слово такое не могла, а гребоваю — могла.

— Ну все, теперь я по-другому говорить не смогу, — сказал хозяин ножа. — Не хочешь, не надо. Гребовай дальше.

— Это гребовает он, потому что фриц не его! — предположил кто-то.

Все опять засмеялись. Настроение у бойцов было отменным, будто бы и не ползали, не бегали, пригибаясь, под страшным свинцовым вихрем, не теряли друзей еще несколько дней назад. Однако, хоть война еще официально и не закончилась, Берлин-то уже принадлежал им. Шансы выжить приближались к ста процентам, хотя, конечно, боевые столкновения еще кое-где продолжались. В войсках царило невиданное за всю войну оживление и радость.

Отовсюду посыпалось:

— Точно! Свой фриц — он не противный…

— Свой фриц ближе к телу!

— Не знаю, Гриша, — серьезно заметил Лысенко. — Мы, конечно, первыми на крышу забрались — факт. Ты знамя нес за пазухой и лично его к коню привязал. Я видел. Многие видели. В целом. Но знамя твое — это же пододеяльник из дома Гиммлера. Это же не знамя Военсовета. На этой простыне наверняка какой-то фашист спал.

— Или фашистка, фрау! — предположил хозяин штык-ножа.

— Ну, допустим, даже фрау. Да хоть сам Гиммлер… Хотя нет, Гиммлер — это не надо. Это совсем тогда как-то странно получается. Гиммлер спал, а мы из его простыни знамя сделали. А потом его в музей наверняка отдадут. И будет в музее тысячу лет храниться фашистская простыня. В целом, получается чепуха. Короче… Просто первое знамя — оно, вроде как, не единственное.

— Не знаю, — задумчиво проговорил Булатов. — В наших руках все становится советским. И чего с того, что эта материя неизвестно чья была. Вон, Берлин тоже был фашистский. А теперь будет советский!

— Ну да, верно говоришь, — серьезно отреагировал Миша Габидуллин — он тоже был в штурмовой группе Сорокина, вместе с Григорием. — Ясное дело. Первое — не настоящее? Чепуха это. Самое настоящее. И пульки по кумполу тогда стукались настоящие. Я там был… И прижимался к крыше, как червяк, так, что меня захочешь — не заметишь. А Гришка не забоялся. И, кстати, не видел я там наверху, под пулями, ни одного корреспондента и многих, кто тут выпендривается перед корреспондентами.

А дело было так.

Разбив гитлеровцев на подступах к городу, войска 3-й ударной армии 21 апреля в шесть часов утра ворвались в Берлин. Соединения 79-го стрелкового корпуса генерал-майора Переверткина после упорных уличных боев подошли к центру. Враг превратил каждое здание, комнату, лестницу, каждый подвал в опорные пункты. К исходу 29 апреля прорвались в Моабит, центральный район Берлина.

К пяти часам утра 30 апреля двум стрелковым частям — 674-му полку подполковника Алексея Плеходанова и 756-му полковника Федора Зинченко — удалось с боем прорваться по мосту Мольтке на другой берег реки Шпрее и вместе с другими частями 150-й стрелковой дивизии захватить «дом Гиммлера» и проникнуть в зону обороны рейхстага.

До главного входа в рейхстаг оставалось метров триста пятьдесят. Начальство почему-то приказало начать утром штурм здания именно командиру 674-го полка, где служил Булатов. Великая честь! В целом, было понятно, почему командование приняло такое решение, — оба полка были сильно обескровлены в боях, но в 674-м в строю оставалось больше бойцов. Они, в том числе и Григорий, пробивались сюда условно с того самого момента, как попали на фронт, так что настроение было максимально боевое, победное, несмотря на внешние обстоятельства. А внешние обстоятельства, надо признать, были, неблагоприятными. Путь к логову фашистского зверя лежал через Королевскую площадь, которая обстреливалась со стороны Кролль-оперы, Тиргартена и еще артиллерией немцев, располагавшейся на другом берегу реки, с восточной стороны, что за рейхстагом. И это не считая огня, который вели стрелки его гарнизона из очень хорошо укрепленного здания, чьи окна были надежно заложены не кирпичом, а камнем, из которого, кстати, первоначально планировалось построить монумент в честь победы над СССР. Построили, ага, как же…

Спустя часа четыре, перед началом штурма, наскоро позавтракали, желающим разливали водку «для храбрости», как тогда говорили. Кому досталось сто грамм, кому больше. Григорий особенно не прикладывался к спиртному, но впереди был символ рейха, а позади тысячи верст кровавой, но справедливой войны за освобождение человечества от злодейского гитлеровского ига. Момент торжественный, так что он решил немного выпить.

Водка обожгла гортань, проникла внутрь, разлилась по телу, добавила спокойствия и веры — а вдруг пронесет и доведется остаться в живых. Он сжимал в руке древко, за пазухой у него было красное полотнище, сшитое им с другими бойцами из двух кусков материи, в кармане лежал кусок проволоки. Если повезет, все это скоро превратится в знамя, которое окажется на рейхстаге, на самой крыше, чтобы со всех концов было видно, что логово теперь наше.

Около полудня началась артиллерийская подготовка. Рейхстаг атаковали и с воздуха. Казалось, делалось все, чтобы спасти как можно больше людей из числа наступавших, и без того изрядно обескровленных в боях подразделений, не дать фрицам возможности лишить штурмующих счастья вернуться домой, погибнув в последние дни войны.

Территорию вокруг рейхстага утюжили смертельным катком, казалось, что уж такого напора фашисты не выдержат и путь к зданию скоро будет относительно свободен.

Но первые атаки захлебнулись, эшелонированная оборона рейхстага, поддерживаемая с нескольких сторон скоординированным огнем, сработала. Массового прорыва не получалось — взять здание с ходу не удалось. А время между тем шло, командование армии и дивизии, на которое оказывало давление вышестоящее начальство, требовало идти вперед. В дело вступили бойцы Плеходанова (его полк, как известно уже, находился на передовом рубеже наступления), фактически пошли в атаку вплотную за разрывами снарядов своей артиллерии. Это было рискованно, смертельно рискованно, но давало хоть какую-то надежду преодолеть жестоко простреливаемое пространство. Разрывы фугасов в условиях установившейся в те дни теплой и сухой погоды в Берлине поднимали непроницаемую завесу из пыли, спасавшую атакующих от прицельного вражеского огня.

Группа под командованием лейтенанта Сорокина где по-пластунски, где бешеными рывками — вот когда надо сдавать норматив на стометровку (возможно, под пулеметным ливнем был побит не один мировой рекорд) —преодолел расстояние от последнего укрытия до ступеней рейхстага, потеряв одного бойца убитым и одного тяжелораненым, приблизились вплотную к зданию. Булатов бережно ощупал спрятанный под телогрейкой самодельный штурмовой флаг.

Как он оказался именно у него? Так вот получилось. Сорокин, следуя указаниям комполка Плеходанова, приказал смастерить знамя из подручных средств, а Гриша при помощи товарищей приказ выполнил. Он смекалистый был боец, ловкий и везучий, командиры ему доверяли.

Флаг этот действительно был не совсем официальный, то есть совсем не официальный, так как смастерили его из двух частей трофейного кумачового пододеяльника, действительно позаимствованного в здании министерства внутренних дел Рейха, прозванного в войсках домом Гиммлера. Однако в руках отчаянных бойцов комвзвода Сорокина эта фашистская тряпка превратилась в боевое знамя, которое могло стать первым символом победы над ненавистным врагом.

Незадолго до начала штурма здания германского парламента в войсках пронесся слух, будто бы маршал Жуков лично обещал Звезду Героя Советского Союза тому, кто первым водрузит красное знамя над рейхстагом. А раз Жуков обещал, то и товарищ Сталин должен был быть в курсе. Так что сомнений не оставалось — дадут героя, если повезет, так что многие хотели попытать счастья. А из чего знамя следовало смастерить и откуда было позволительно позаимствовать для него материю, не уточнялось.

150-й стрелковой дивизии, еще в ночь на 22 апреля, в пригороде Карова вручили одно из девяти знамен Военного совета — по числу дивизий в 3-й ударной армии, переданных в 756-й полк, конкретно взводу разведки, которым командовал старший сержант Илья Сьянов. Комполка Зинченко приказал знамя беречь как зеницу ока. В распоряжение Сорокина, офицера 674-го полка, командовавшего одной из первых штурмовых групп, знамени для водружения не было, вот и приказал ему комполка Плеходанов смастерить знамя из того, что есть, и идти на штурм. Командир надеялся на прорыв и считал, что у воинов, если им повезет ворваться в здание, на всякий случай должен быть штурмовой флаг, который может стать тем самым Знаменем Победы.

Еще 6 октября 1944 года Сталин, выступая на торжественном заседании Моссовета, посвященном годовщине Октябрьской революции, сказал:

«Отныне и навсегда наша земля свободна от гитлеровской нечисти, и теперь перед Красной армией остается ее последняя, заключительная миссия: довершить вместе с армиями наших союзников дело разгрома немецко-фашистской армии, добить фашистского зверя в его собственном логове и водрузить над Берлином Знамя Победы».

В качестве конкретной цели для водружения Знамени Победы именно Сталин указал здание рейхстага. Здесь уже не заседал никакой парламент, но именно рейхстаг оставался одним из главных символов единства и величия Германской империи.

Звезду Героя получить очень хотелось. Тем более задача, хоть была и смертельно опасной, на первый взгляд не представлялась такой уж нереальной. Нужно было всего-то применить всю свою смекалку, быстро бегать, не спугнуть удачу и не поймать пулю в последние дни войны. А пуль летало в те дни очень много, да все больше не шальных, а прицельных, разного калибра, да осколки мин; короче, на штурмовые группы лился смертельный, горячий, металлический, без преувеличения — дождь.

Все, кого Булатов лично знал, буквально рвались в рейхстаг, но, конечно, не за наградами. И он ничем в этом смысле от боевых своих спутников не отличался. Разумеется, немножко хотелось славы и почета, однако ушедшему на фронт семнадцатилетним бойцу больше всего мечталось теперь, когда он уже с лихвой отомстил за погибшего в первые дни войны отца, вернуться в родной поселок с победой. А ордена и медали, заслуженные потом и кровью, у него уже были.

Но дорога домой лежала теперь через это мрачное, черное от копоти, окутанное пылью и удушливым дымом здание.

На дистанции казалось, будто бы на нем уже не было ни одного живого места, однако оно все еще выплевывало из превращенных в узкие бойницы окон свинец, расстреливавший мечты многих о возвращении домой.

С виду бойцы страха не ведали. Полезное дело на войне — привычка ходить под смертью. По сути дела, каждый ведь человек так и ходит с ней рядом ежедневно, вот только в мирной обстановке об этом как-то совсем не думается. На войне же люди особо остро ощущают вероятность непоправимого, свыкаясь с этим, доверяются кто судьбе, кто удаче, иные — Богу, и идут в атаку, даже когда над горизонтом уже встает солнце победы и маячит казавшаяся еще совсем недавно фантастической перспектива возвращения домой. Не прятаться же…

Да и правда, невозможно было представить, что кто-то пожелал бы вот сейчас, в эти самые главные дни войны, отсидеться там, за домом Гиммлера или в тылу. Конечно, приказ есть приказ, хочешь не хочешь, а в атаку идти надо. Но всем и без приказа хотелось быть здесь, в первых рядах, взять логово, захватить Берлин, выжить, конечно, если повезет, выпить за победу, поцеловать любимую сестричку милосердия или уже дома свою невесту.

Каким-то чудом добравшись до стены слева от парадного входа, использовали «карманную артиллерию» — ручные гранаты, — бросив их в брешь, пробитую нашей артиллерией. Фашисты, большая часть которых засела в подвалах рейхстага, не ожидали так скоро увидеть штурмующих в здании. Освободив себе путь, ворвались в здание, под градом пуль стремительно рванулись на второй этаж, но, опасаясь, что погибнут по пути на хорошо обороняемую крышу, на открытом пространстве, утратят знамя, не выполнив приказ, решили установить его на карнизе второго этажа, что и было сделано ловким и сказочно везучим Булатовым.

Укрепив флаг, Булатов, лежа на животе, под обстрелом, прокричал, обращаясь к своим боевым товарищам: «Ну что, братцы, всем видно?» Будто бы это был не подвиг, а обычные монтажные работы. А вдруг, если не видно, что тогда? Перевесить? Сыграть в новую игру со смертью?

А что? Он сыграл бы.

И тут действительно шанс такой ему снова представился. Расчищая себе путь автоматным огнем, подоспели другие бойцы и командир группы Сорокин.

— Гриша! — прокричал он. — Надо на крыше его установить, а то нас не поймут! Не видно! Всем не видно!

Надо значит надо. Стремительно переместились к противоположной от центрального входа части здания — там плотность огня была значительно меньше. По дороге Гриша обратил внимание на пару свисавших с потолка массивных люстр, которые каким-то чудом уцелели в этом кромешном аду.

Шли поначалу под огнем, автоматчики прикрывали, каждый шаг давался с боем. Сумели заблокировать в одном из подвалов прятавшийся там батальон фрицев, иначе было бы не пройти. Крики, стоны, разрывы, автоматные очереди и крепкие словечки — все сливалось в один нестройный хор штурма. Сорокин, Булатов, Провоторов, Лысенко, Орешкин, Пачковский, Габидуллин деловито продвигались наверх, словно машины, заученными движениями, прикрывая друг друга, очищая путь гранатами, меняя автоматные диски и магазины, они шли вперед и… дошли.

Рванулись на крышу, по дороге почти не встретили никакого сопротивления — лестница была во многих местах разрушена, — карабкались как могли, на крыше уже осторожно ступали по осколкам битого стекла, стараясь не свалиться вниз, в зияющие бреши. Нельзя было и думать о водружении знамени на куполе, поскольку купол состоял из двух-трехметровых стекол, частично разбитых, да еще и огонь бушевал вокруг. Булатов вместе со старшим сержантом Провоторовым решили укрепить флаг на конной статуе Вильгельма Первого, что располагалась на восточной стороне крыши здания, слева. На часах было четырнадцать часов двадцать пять минут по московскому времени.

И вот флаг на статуе Вильгельма, точнее, на шее его лошади, высоко, насколько это было возможно. Тогда Григорий, конечно, не знал, что это Вильгельм, да еще и Первый, и кто он такой, он вообще не думал ни о чем лишнем. Требовалось закрепить флаг — и закрепили, заготовленными заранее веревками привязали, в общем, сделали все как надо. Бывший немецкий пододеяльник, прошитый у древка черными солдатскими нитками, гордо заколыхался над ненавистным и уже обреченным городом. Здесь все еще шла жестокая и кровавая жатва, но конец был уже близок — красное знамя реяло над рейхстагом!

Сколько же народу мечтало об этом мгновении и сколько их уже никогда не узнают, что оно настало! Это было сделано и во имя памяти павших миллионов, не доживших до победы, и знамя, как символ пролитой народной крови, символизировало начало конца страданиям и завершение тысячеверстной, недавно еще казавшейся бесконечной, грязной, кровавой, жестокой и славной дороги войны.

Укрепив флаг, бойцы стремительно устремились на выход. Штурм продолжался, и здание все еще находилось в руках гитлеровцев.

Оказавшись внизу, Булатов вдруг понял: все, дождался! Счастьем наполнялась грудь! Вот она, выстраданная победа! Грохотала полковая артиллерия, завывали, разрывая воздух, реактивные снаряды, пикировали самолеты, трещали пулеметы и автоматы, сеявшие боль и смерть, а он уже почувствовал — все кончилось. Так смерч, теряя силу, забирает остаток дани, уходит, постепенно растворяется где-то вдали, и ясно уже, что небольшое волнение моря или ветер, лишь отдаленно напоминающие о его свирепствовании, скоро улягутся, все стихнет и выглянет солнышко.

И среди всех этих бойцов, закопченных лиц, седых и черноволосых, так ему сейчас родных и любимых, он — особенный, потому что это именно он, Гришка Булатов, простой русский парень в телогрейке, почти мальчишка, ушедший на войну с Урала, прикрутил к голове Рейха красное знамя Победы. Ура!

— Братцы, родные мои, родственнички мои! — закричал он, что было сил. — Победа! Победа, земляки-и-и-и!

Кто-то незнакомый в недоумении поглядел на него, пробегая мимо с винтовкой наперевес.

«Какая победа?»

Вокруг него все еще шла война, и в последние свои дни, испуская дух, это чудовище все так же больно ранило и столь же безжалостно убивало, как и все четыре года своего кровавого шествия, но для Гришки все кончилось именно в этот день. Он это знал точно.

Лейтенант Сорокин, чье сердце готово было выскочить из груди от переполнявших его волнения и гордости, преодолев со своими бойцами смертельно опасные три сотни метров, буквально ворвался на командный пункт 756-го полка, попросил телефониста срочно соединить его с командиром своего полка Плеходановым, что и было незамедлительно исполнено.

— Алло, алло, товарищ командир полка, Алексей Дмитриевич! Докладываю: ваш приказ выполнен! Знамя Победы над рейхстагом установлено. Штурмовая группа нашего полка ворвалась в здание! Отличились…

В этот момент произошло невероятное: услышав доклад, полковник Зинченко вырвал у Сорокина трубку из рук и ударил ею лейтенанта в лоб. Ситуация сложилась, мягко говоря, крайне необычная. Присутствовавшие на КП младшие чины затихли. Сорокин, еще не оправившийся от раны головы, скривился от боли. Связь с Плеходановым прервалась. Глядя прямо в глаза командиру 756-го стрелкового, Сорокин сжал в руках ППШ. Зинченко побледнел.

— Лейтенант, смирно! — скомандовал он. — Ты соображаешь, что ты делаешь? Какое знамя установлено? Ты еще скажи, что рейхстаг взят…

Побледнев, Сорокин начал терять сознание, видимо, от боли. Люди Сорокина подхватили его и увели.

Через пять минут на командном пункте зазвонил телефон. Телефонист передал трубку Зинченко.

— Товарищ комполка — из Военсовета.

Кто-то что-то долго говорил, после чего полковник четко поставленным голосом отрапортовал:

— Так точно: Знамя Победы установлено… — он бросил короткий взгляд на Сорокина. — Именно по моему приказу, в 14:25. Мои подразделения и подразделения 674-го полка отличились и проводят очистку здания от оставшихся там гитлеровцев. Что? Вас понял. Есть очистить в кратчайшие сроки!

Бросив трубку, Зинченко нервно расстегнул верхний крючок на кителе.

— Ну, Сорокин… Молодец. Теперь начнется…

Глава четвертая

…На прием в Кремль Булатов шел с волнением, которого не испытывал и в первой своей атаке. Хотя трудно так сразу определить, что более волнительно. В Кремле, чай, не так страшно, тут не убивают. Проходя Спасские ворота, уже после тщательной проверки, он сильно запереживал, что некому его запечатлеть сейчас на память на фоне этих дорогих сердцу каждого советского человека башен и зубцов. Как турист, с открытым ртом, глядел он на этот многовековой символ мощи и красоты государства. И думал в тот момент про то, как красива его родина, как великолепна Москва, как величественен Кремль и как уродлив Берлин и вообще вся эта проклятая Германия. Даже ухоженность ее и порядок, который он встречал повсюду, бесили его, потому что были они ему чужды, и при всем его достаточно юном возрасте Булатов врожденным чутьем ощущал какую-то чудовищную неискренность этого порядка. Посмотрите, какой ровный штакетник и горшки на подоконниках, полы ровные, прибрано все… Ну да. А когда заходили с разведчиками в лагерь смерти, которым управляли вот такие же чистюли, не хотелось, чтобы война закончилась до того, как изведут последнего ирода из тех, что могли сотворить подобное.

На подходе к Большому Кремлевскому дворцу Гриша захотел все-таки хоть краем глаза успеть взглянуть на легендарные Царь-пушку и Царь-колокол. Так странно и чудно было все. Мечтал сызмальства посмотреть Москву, а попал сюда впервые по приглашению самого Сталина! Любуясь Кремлем, Гриша вспоминал Берлин, рейхстаг, черный от копоти поверженный Рейх, испуганные глаза немецких детей, которых он с бойцами вытаскивал из полуразрушенных подвалов, а бывало, что и не успевал вытаскивать, вынужденно наблюдая за тем, как огонь уничтожал будущее этой страны, горы мертвых человеческих тел, убитый скот вдоль дорог, от первого освобожденного села и до столицы Германии. А здесь, в сердце Советской страны, этой только вчера закончившейся войны совсем не чувствовалось. Словно и не было ее никогда. Разве что военных бродило по городу немало, но больше сновали гражданские, одетые не в гимнастерки и сапоги, нарядные и веселые девушки в туфельках, отовсюду звучала музыка, а красивые афиши зазывали посмотреть кино. Нужно было непременно и подробно рассказать всем и каждому, какой она была, эта война, и какой герой сейчас шествует тут, по Красной площади.

От этой мысли ему стало еще лучше. Улыбаясь, он разглядывал прохожих и почему-то думал, что, вероятно, вот так же, когда-то очень давно, и сам товарищ Ленин бродил по улицам Москвы или Петрограда. И ведь никто и предположить не мог в те времена, что его положат навечно в центре Москвы в мавзолей, а город трех революций переименуют в Ленинград.

Прогнав от себя фантастическую аналогию с Лениным, Григорий, вдохновленный и счастливый, был неожиданно остановлен двумя товарищами в костюмах одинакового покроя и цвета. Один из них, высокорослый, которого Булатов тут же в уме окрестил «длинным», обратился к нему:

— Товарищ Булатов?

Он удивился.

— Так точно.

— Пройдите с нами, пожалуйста.

— Куда это? Нет, мне нельзя с вами, мне на прием в Кремль, к… Не, товарищи, я не могу.

Двое в костюмах переглянулись.

— Товарищ Булатов, мы вас проводим туда, куда вам надо, не беспокойтесь.

Для убедительности длинный продемонстрировал соответствующую красную книжечку.

Григорий вздохнул, понимая, что товарищи имеют право, но, все же, улыбнувшись дружелюбно, решился поинтересоваться:

— Товарищи, а можно сначала на Царь-пушку и Царь-колокол взглянуть? У меня еще есть целых полчаса.

Один из них, тот, что был пониже ростом, что-то процедил сквозь зубы, но Булатов не расслышал, что.

— Проследуйте с нами, товарищ Булатов, пожалуйста. Пушка и колокол — это все потом.

…Войдя в кабинет Сталина, откуда только что вышел красноармеец Григорий Булатов, народный комиссар госбезопасности Лаврентий Берия поздоровался с вождем. Поправив пенсне, он открыл принесенную им папку.

— Лаврентий, — сказал он. — Садись.

Берия сел за стол.

— Отправьте его домой, пускай не появляется в Москве. А еще лучше — обратно в Берлинский гарнизон. И поговорите с ним, чтоб не болтал лишнего и не шумел. Парень дерзкий. Может дров наломать. Приходится за вас делать всю работу, почему так, а, Лаврентий?

Берия ничего не ответил.

— Ты чего, уснул? — удивленно спросил Сталин. — Тоже загордился, как маршалы Победы?

— Товарищ Сталин, извините, конечно, нет, никогда, — ответил Берия, поправляя воротник. — Задача предельно ясна. Но разрешите действовать по обстановке.

— Я тебя иногда не понимаю, Лаврентий, по какой обстановке? Чего ты там еще напридумывал?

— Товарищ Сталин… — Берия замешкался.

— Ну, ладно, хрен с тобой, — в нетерпении бросил вождь. — Действуй как хочешь, — приказал Сталин. — Сами прохлопали, сами решайте.

Берия кивнул.

— Что у тебя?

— Коба, у меня доклад по Манхэттенскому проекту.

— Так давай, докладывай, чего ты голову мне морочишь про свою обстановку? С этим нашим Булатовым я почти забыл про атомную бомбу. И, кстати, Лаврентий, ты мне еще потом доложи, найди время, про рейхстаг в подробностях. Что-то я не понимаю, как умудрилось командование и лично Жуков допустить такую путаницу. Вы хоть мне дайте точные сведения, когда и кто и, главное, в котором часу. Ясно тебе?

— Предельно ясно. Все выясню. Виновные будут наказаны.

— Да не надо — наказаны! — Сталин взорвался. — Выясни и доложи. Ты кого наказывать собираешься? Маршала победы? Или командира 79-го корпуса? Лаврентий, без самодеятельности. И парню этому несчастному тоже не вреди.

Григория Булатова и еще нескольких героев Берлинской операции пригласили на закрытый прием на одной из дач МГБ. Усадили за большой стол, говорили речи. В один момент появился даже сам товарищ Абакумов, начальник контрразведки «Смерш», произнес тост. Приглашенные дивились умению генерала точно подбирать слова и лихо опрокидывать стопки. Правда, мало кто знал, что Абакумов водку на таких собраниях не пил — в стопки ему наливали воду.

Застолье было в разгаре, Булатов окончательно отошел от шока, испытанного на встрече с Иосифом Виссарионовичем. Многие выходили покурить на веранду, чистую, с красивыми колоннами. Погода стояла чудная, легкий ветерок трепал волосы, от впечатлений и водки Григорий почувствовал себя самым счастливым человеком в СССР. Мимо, слегка коснувшись его локтем, прошла молодая, красивая официантка, которая уже час с лишним обстреливала героя глазами.

— Извините, — промолвила она в смущении.

Он улыбнулся в ответ и, проводив взглядом ее ладную фигурку, мечтательно вздохнул.

Гости хмелели, а хозяева, похоже, не собирались никого ограничивать и торопить.

В наступивших сумерках Булатов живописно делился с каким-то офицером госбезопасности воспоминаниями о последних днях Рейха, умалчивая, однако, о своей роли в деле водружения знамени над рейхстагом. Офицер покачивал головой, дивился смекалке и подвигам Григория и его товарищей, угощал солдата сигаретами. Водка лилась словно из рога изобилия, Булатов даже приблизительно не смог бы определить, сколько он ее выпил за этот день. На фронте он почти не прикладывался к спирту, впервые по-настоящему выпил, только когда ему вручили первую награду.

Постепенно дача пустела, гостей, пожелавших покинуть мероприятие, организованно отправляли в Москву. Но про Булатова, казалось, забыли. На веранде, где он курил очередную сигаретку, возникла та самая официантка.

— Может быть, хотите чайку? — спросила она и коснулась пальцами его плеча.

Сам не понимая, что делает, Булатов приобнял ее за талию и с благодарностью в голосе сказал:

— Спасибо, сестричка. Как зовут тебя, красавица?

Она только улыбнулась, не ответив. Словно сквозь туман видел он ее большие глаза, почувствовал дыхание и пьянящий похлеще спирта запах каких-то духов. Девушка вежливо, но уверенно сняла со своей талии его руку и прошептала на ухо:

— Погоди, не здесь же…

Она знаком поманила его в дом. Следуя на расстоянии от нее, оглядываясь, Булатов несколько удивился отсутствию гостей и обслуги. Девушка вошла в одну из комнат, примыкающих к кухне, и прикрыла за собой дверь.

Несмотря на изрядное опьянение, солдат замешкался. Вряд ли на правительственных дачах было принято… вот так сразу с девушками. Нет, он был готов тут же броситься с ней в омут с головой. Да что там с ней? С этой красавицей это было проще простого. Он всю войну, когда между боями молодость и жизнь брали свое, мечтал о любви и ласках, о томных объятиях любой девушки, которая согласилась бы полежать с ним в стогу сена.

Но одно дело — деревня, все свои. А тут… Несмотря на хмель, что-то Гришке очень сильно не нравилось в происходящем вокруг, казалось подозрительным и совсем не нормальным. Но, с другой стороны, чего опасаться, особенно если ты только сегодня пожимал руку самому Сталину? И что, если в этих высших сферах действуют совершенно иные правила? Да и вообще… Он — герой войны, брал рейхстаг, установил на нем знамя… Впрочем, ведь про это нельзя говорить, и об этом никто не знает. Герой окончательно запутался.

— Стой, Гриша, прибери вожжи, равняйсь, смирно! — обратился он сам к себе. — Не было никакого знамени. Не было. Ты же обещал самому Сталину.

Но, с другой стороны, коли не было, раз его подвигу по приказу самого Сталина суждено временное забвение, нечего тут церемониться. Он хоть и теперь секретный, но все же герой. А героям полагается награда. Тем более когда девчонка сама… того.

Булатов решительно открыл дверь и вошел в комнату.

— Иди ко мне, — услышал он шепот, и нежные руки привлекли его к неровно дышащей груди.

В этот самый момент в комнате зажегся свет. Он ударил бойцу в глаза, мгновенно отрезвил, ввел в предельную степень тревоги. Девушки с силой оттолкнула его от себя, больно поцарапав ногтями левую руку.

— Ты что же, падла такая, творишь?! — услыхал он чей-то голос и тут же получил могучий тычок «в душу». В глазах помутнело. — Секачев, Копылов! Крутите его!

Прежде чем мощные удары лишили Булатова чувств, он сумел расслышать испуганный голос официантки:

— Силой затащил меня, пытался блузку разорвать, насильничал. А я что? Я слабая. Хорошо хоть вы подоспели-то… Говорил, что герой…

И очень натурально разрыдалась.

«Наверное, от угрызений совести», — подумал Булатов и потерял сознание.

…В кабинете у Берии Абакумов, не сумев справиться с любопытством, поинтересовался:

— Зачем столько сложностей, товарищ народный комиссар, с этим рядовым? Не таких ведь ломали.

Берия, усмехнувшись, ответил:

— Ты, Абакумов, не только редкая свинья, но и дурак. Не надо морщиться, потому что так оно и есть. Как ты себе это представляешь — без сложностей? Про этого парня в мае писали газеты. Его Роман Кармен снял на кинокамеру, по всему миру кино и фотокарточки разлетелись. Да, подправили, как могли. Но… Ты хочешь, чтобы мы без пяти минут Героя Советского Союза, солдата, которого сам товарищ Сталин принимал у себя в кабинете, вот так вот просто, без обвинений, взяли и отправили на Колыму?

Абакумов склонил голову, побагровев от обиды, стыда и накатившего на него животного страха. Но Лаврентий Павлович вдруг смягчился, похлопав его по плечу, добавил уже совсем другим тоном, будто бы и не было никаких оскорблений:

— Ладно, не падай в обморок. Он сам оступился, дорогой. На бабу позарился. Герои так себя не ведут. Коммунисты не путаются с кем попало, тем более не насильничают, к тому же на объектах МГБ. Булатов не оправдал высокого доверия партии и народа и самого товарища Сталина. Был герой, да весь вышел.

Абакумов поднял глаза, пристально посмотрел на главу карательного аппарата СССР. «Да мы же сами его подставили, Лаврентий Палыч! — будто бы говорили его глаза. — После такого количества водки и в такой ситуации никто бы не устоял, даже сам товарищ Карл Маркс».

— Ты не стреляй глазами, Абакумов. Я понимаю, что ты хочешь сказать. Подстроили сами? Нет. Произвели проверку. Это его выбор. Надо было головой думать, а не одним местом, — продолжил Берия. — По-человечески мне этого Булатова жалко. Я бы проявил сострадание. Надо уметь прощать, ты это понимаешь? Но интересы государства превыше этой жалости. А вот тебе не жалко, не пытайся даже врать. Поэтому ты, Абакумов, никогда не сумеешь понять, насколько тяжела эта ноша — принимать государственные решения и казнить, когда очень хочется миловать.

Глава пятая

Лишь только запели птицы, Антон встал с кровати, завернулся в пуховое одеяло и собрался выйти на веранду. Когда под ногами заскрипел деревянный пол, он замер, но будить здесь было некого. В старинном городе Морицбурге, что затерялся в полях и лесах Саксонии, в этот утренний час спать могли разве что туристы. Но откуда им взяться здесь, в этом городке, в начале ноября?

Многое здесь напоминало о его малой родине в Калужской области, или, как по старинке говорила много-много лет назад его бабушка, — в Калужской губернии. Такой же перелесок справа, широкое поле перед ним и слева тревожно шумящий лес. Так же пахнет сеном и еле слышен «аромат» навоза. Отличия как будто бы совсем не принципиальные, но они существуют: тебя совсем никто не кусает — так, пролетит иногда мимо нечто похожее на осу, совершит посадку на деликатном расстоянии, посидит, да и улетит по своим делам. И навоз пахнет как-то терпимо, нормально, по-европейски. Можно дышать.

Впрочем, хоть это была и Европа, в сущности, Морицбург представлял собой обычную деревню, а точнее поселок городского типа. Не считая пары брошенных строений и уцелевших в войну старинных каменных построек с толстенными стенами добротной кладки, вокруг были скромные, но ухоженные дома, цветы повсюду, где только можно, — на подоконниках, стенах, плетнях, у дверей, глиняные тролли и гномы в маленьких огородах, два пивных ресторана, вечно закрытый супермаркет. Бесконечно стабильная немецкая глубинка — скромно, чинно, рай для пенсионеров. Сиди себе целыми днями и ругай правительство.

Антон подумал, что здесь совершенно невозможно долго не пить. Но такой привычки у местных он не замечал. Можно было бы предположить, что пьют немцы в одиночестве по домам, прячась от внимательных соседских глаз. Но ведь и дома у них особенно не разгуляешься. Окна низенькие, занавесок или вообще нет, или они прозрачные. Если повесишь глухую портьеру, доверия тебе не будет, а при самом неприятном развитии событий может и полиция заявиться. Тогда где пить? В погребе? Как-то это все не по-немецки.

Антон уже давно привык к интересным поворотам судьбы, однако если что-то необычное начинало происходить с ним в Германии, он настораживался.

После случая с поиском деда его немецкого друга Ральфа, сгинувшего в войну на Восточном фронте, он пообещал себе с немцами больше не связываться. Усугубляла ситуацию страстная, яркая, но быстро закончившаяся любовь с немецкой девушкой Ритой из Мюнхена, девушкой красивой и умной, но слишком практичной, да еще и работающей в германской спецслужбе.

Если данный факт носил лишь экзотический характер и даже добавлял пикантности отношениям в начале нового тысячелетия и даже ближе к концу его первого десятилетия, в середине второго десятилетия дружба и тем более любовь к разведчице из страны, вновь превратившейся в потенциального противника, выглядела дико и подозрительно.

В номере зазвонил телефон.

— Герр Ушаков? К вам гость.

— Хорошо, спускаюсь.

В холле гостиницы, если можно было назвать так «предбанник» перед стойкой регистрации, Антона ждал Клаус, его немецкий приятель, с которым они познакомились совершенно случайно и при очень необычных обстоятельствах.

До этой встречи Антон даже в теории не мог представить себе, что подружится с человеком, который успел немного повоевать против наших в Берлине весной 1945 года. Да не просто подружиться, а в какой-то момент достичь такого уровня отношений, что Клаус однажды назвал Антона своим сыном. Он не очень любил распространяться на данную тему, ведь мало кто способен был понять такую странную дружбу. Он и сам порой дивился причудливости жизненного пути человека.

Однако же ранний уход близких родственников старшего возраста и тот факт, что он в своей жизни так и не увидел ни одного из двух своих дедушек, отдавших жизни и здоровье своей прекрасной, но некогда до выдающейся степени неблагодарной стране, привело к тому, что Клаус стал для него кем-то вроде дедушки. Да, немецкого дедушки, воевавшего против нас, но все же человека доброго, мудрого, люто ненавидящего войну и в частности фашизм и глубоко влюбленного в Россию.

А началась эта история с пива и празднования победы. Нашей Победы.

Антон случайно познакомился с ветераном Великой Отечественной, человеком, принимавшим участие в Берлинской операции, побывавшем в рейхстаге, когда в его подвалах все еще скрывались полки эсэсовцев, огрызаясь огнем и тревожа наших дерзкими вылазками. Они встретили его вместе с Клаусом, опять же, по воле обстоятельств. И вот втроем, немец и двое русских, начали собирать летопись штурма рейхстага. Казалось бы, все давно было написано про Берлинскую операцию, самоубийство Гитлера и взятие бывшего германского парламента. Вокруг этих событий ходило немало легенд и домыслов: достаточно вспомнить про бесчисленные истории спасения фюрера, его бегство за океан и безбедную жизнь в окружении латиноамериканских джунглей… Но их интересовали не столько версии, реальные итоги войны и значение ее ключевых событий, сколько люди, стоявшие за ними, настоящие герои, часто несправедливо забытые.

Антон с энтузиазмом включился в работу, так как совершенно искренне посчитал, что в такой стране, как Россия, снова начавшей представляться другим державам в качестве великой, ни один истинный подвиг не должен навсегда кануть в Лету.

Клаус, как всегда одетый так, словно собирался на важный прием, встретил его радушно. Они обнялись. Тот проводил его к столу, где был накрыт типичный европейский завтрак. Единственным отличием было то, что на столе стояла уже открытая баночка черной икры, привезенная накануне Антоном из Москвы в качестве подарка, наряду с майкой с изображением президента в форме морского офицера и надписью «Самый вежливый президент».

— Клаус! — воскликнул Антон по-русски. — Зачем ты икру-то открыл? Это ведь подарок тебе.

Клаус великолепно говорил по-русски, помог плен, да и после войны он долго работал переводчиком. Попав в плен, он прошел через все трудности, которые сваливались на его голову, и в итоге волею доброй судьбы и благодаря благосклонности одной надзирательницы оказался в довольно-таки либеральном подмосковном лагере, откуда по прошествии нескольких лет был выпущен на свободу и вернулся домой ярым антифашистом и безусловным «фанатом» России и всего русского.

— Я же не могу кушать икру в одно рыло, — отвечал Клаус весело.

В разговоре у него постоянно проскальзывали народные словечки и фразы, что делало общение с ним невероятно забавным, поскольку в целом его речь была поразительно точной, грамотной и интеллигентной.

Он аккуратно намазал икру на хлеб и, попробовав, одобрительно закивал.

— Хорошая? — поинтересовался Антон.

— Да, — ответил Клаус. — Интересно, что первый раз я попробовал черную икру в качестве военнопленного,