Анатолий Георгиев

Мажоры СССР

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 82-94

ББК 63.3(2)633/634

Г36

Изображения на обложке с ресурса Shutterstock.com

Автор:

Георгиев А. В.

Анатолий Георгиев — бывший студент одного из ведущих вузов Советского Союза — делится воспоминаниями о своих студенческих годах в 1980-е. Книга погружает читателя в атмосферу того времени, когда молодое поколение искало свое место в быстро меняющемся мире. Через личные истории автор передает дух эпохи, рассказывая о надеждах, мечтах и разочарованиях своих сверстников.

УДК 82-94

ББК 63.3(2)633/634

© Георгиев А. В., 2024

© Оформление. ООО «Проспект», 2024

ОТ АВТОРА

Хочу поблагодарить всех студентов истфака МГУ имени М. В. Ломоносова выпуска 1981—1986 и особенно Рауфа, Костю и Леху за то, что вы были в моей жизни. Многих лет жизни всем!

Особая благодарность моим коллегам-писателям, Дмитрию Ромову, автору серии «Цеховик», и Михаилу Владимировичу Иванову по кличке Артур Болен. Первый терпеливо полгода выслушивал мои рассказики с воспоминаниями о Москве восьмидесятых, пока их не собралось столько, что я подумал: а не сделать ли мне книгу? Второй написал свой роман-исповедь «Лестница в небеса», я прочел и понял: а ведь так можно! После его благословления я решился приступить к работе. В общем, без Дмитрия и Михаила этой книги бы не было. Теперь дело за малым: пусть читатель решит, стоило ли мне их благодарить.

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

Я не ангел и не бес, я обычный человек, которому довелось прожить в двух — быть может, в трех — эпохах. Я совершил множество ошибок и даже вещей, которых стоит стыдиться, и часто помогал близким, заслужив, надеюсь, их благодарность. Я добивался успехов и терпел поражения, вырастил сына и трио дочерей, построил не один дом и посадил десятки деревьев. И теперь я хочу рассказать немного о пережитом, о том, что может быть интересно читателю. О том, как я был мажором в СССР.

Перед вами не исповедь. Исповедь — жанр сложный и не каждому взявшемуся за перо доступный. Она есть чувствописание, и я, увы, не готов к подобному. Не потому, что не хочу каяться, а потому, что элементарно не помню свои эмоции, тревоги и сомнения, дурные или светлые мысли в тот или иной момент моего прошлого, тридцать-сорок лет назад. Но я готов к честному рассказу, без утайки и увиливаний.

И еще. Мой личный компас совести всегда — и в юности, и в зрелости, и на пороге старости — всегда указывал одно направление: быть порядочным человеком. А все прочее — рост, вес, статус, пайки, деньги, звания и чины — было и остается второстепенным. Я так думаю!

А КТО Я ЕСТЬ, Я ЕСТЬ СОВЕТСКИЙ ПАРЕНЬ…

Мое детство было наполнено глубоким символизмом. Пусть меня упрекнут в излишней склонности к притянутым за уши ассоциациям, но было так. Мое первое воспоминание как вспышка слайда на стене: я сижу на подоконнике и с интересом разглядываю гигантский плац дивизии МВД, что на Красноказарменной улице. Потом я немного подрос и переехал на Юго-Запад, на улицу имени великого академика, где, вывешиваясь из окна, смотрел на большое футбольное поле. Там, за окном, с утра до вечера гоняли мяч, а вдали в яркий солнечный день сверкал шпиль на высотке МГУ.

Чем не символ? Первая часть детства прошла под знаком марширующих строем колонн, вторая — под знаком свободного самовыражения, которое дарят футбол и научный поиск. Точно так же и вся моя жизнь разделилась на две неравные части: в первой я, скованный одной цепью, живя в «красной казарме», ходил в колоннах на демонстрации и жил в счастливой уверенности, что вокруг все прекрасно, что мне всегда помогут; во второй — самостоятельно выгребал против течения, пихался локтями во имя личного успеха, ежесекундно ожидая подножки или толчка в спину, и развивал свой разум, освободившись от навязанных штампов и идеологем.

Там, в самой ранней части моего детства, мне было тепло, уютно и безопасно, мне не нужно было думать о куске хлеба и кружке молока, я был уверен, что меня все любят, и понятие зла было отвлеченной книжной абстракцией. Точно так же было со мной, пока я жил в Советском Союзе.

В своем раннем детстве, в семье, где рождались одни девки, я был пупом земли, и мои еще не повзрослевшие тетки считали меня мажором, завидуя моему положению в семейной табели о рангах. Точно так же смотрели на меня окружающие, когда я оканчивал школу и когда был студентом-аспирантом, ибо мой отец десять лет отработал на серьезном посту в ЦК КПСС, инструктором в Отделе науки и учебных заведений, и потом на дипломатическом поприще, а в моей большой многопоколенной семье было не счесть лауреатов всех уровней премий СССР, профессоров и «небожителей», не вылезавших из-за границы, что по тем временам считалось суперкруто.

Да, я был мажором, но мажором советского разлива! По крайней мере, с точки зрения советского обывателя.

Ему, этому измученному постоянным дефицитом вечному «доставале», казалось, что за заборами государственных дач спрятан рог изобилия, изливающий свои дары избранным непонятно за какие заслуги. Когда под закат перестройки развернулась борьба с привилегиями, в Кремлевском дворце съездов депутатов лишили знаменитых сосисок из спеццеха при Управлении делами ЦК КПСС. Народные избранники были крайне раздосадованы. Вот такой сосиской, пока ее не запретил Горбачев, награждала наша партия моего отца, пересчитывавшего трупы убитых в Сумгаите и стоявшего перед разъяренной толпой в Нагорном Карабахе. Готовы ли были поменяться с ним местами журналист-«правдоруб» или обезумевший «демократ», вопивший на митингующих площадях о зажравшейся партократии?!

Уже пуп земли, но еще не мажор (фото из семейного архива)

Сразу предвижу упреки в лакировке действительности. Ну что ж, попробую честно рассказать, как оно было.

У нашей семьи была трехкомнатная квартира и личное авто. Достойный уровень по тем временам. Вот только все эти блага были приобретены задолго до возвышения отца. Скромные молодые преподаватели, они удачно распорядились доставшимся наследством, помогли родители, и сами многого добились. Отец накануне перехода в ЦК КПСС из МГУ, где преподавал, получил премию Ленинского комсомола за научный труд — монографию о восточном вопросе во внешней политике царской России, а не восхвалявшую ВЛКСМ, как в труде его конкурента на соискание награды. Только в середине восьмидесятых отцу удалось выбить для себя и жены небольшую двухкомнатную квартиру в Царском Селе на Новых Черемушках в хорошем кирпичном доме от ЦК, когда семья увеличилась до пяти человек и всерьез обсуждалось новое прибавление¹.

Машины отец от партии не получил: мы так и ездили все десять лет его работы на Старой площади на скромной «копейке», пока я ее не угробил окончательно, оторвав кулису. Считалось, что инструкторам и консультантам аппарата ЦК КПСС для разъездов достаточно машин по вызову из ведомственного гаража, а для нерабочего времени есть общественный транспорт. Так отец и ездил на метро на работу, когда переехал в новую квартиру. Готов побиться об заклад, что многие мне не поверят, но так все и было.

Слышали ли вы о кулинарии при столовой ЦК (ныне комбинат питания Кремлевский) в Никитниковом переулке? О, это было намоленное место, куда к вечеру стекались родственники и знакомые ответственных работников Аппарата. Оттуда эти святые люди выносили говяжью и свиную вырезку, печенку, те самые знаменитые сосиски и замороженные рыбные и картофельные котлеты, естественно, не забывая про свои семьи. Никаких деликатесов и банок с икрой. Кое-что из этого списка можно было обнаружить в праздничных заказах.

Нескромно по тем временам? Даже спорить с этим не буду: на фоне очередей на отоварку талонов на сливочное масло и позеленевшую колбасу где-нибудь в Магнитогорске подобное изобилие выглядело вызывающим. Когда с высоких трибун кричат о социальном равенстве, все в первую очередь вспоминают почему-то про желудок.

В том же здании, где была столовая с кулинарией, бок о бок с Троицкой церковью находился клуб, в котором время от времени устраивали закрытые показы зарубежных фильмов. Там я впервые посмотрел «Унесенных ветром» — уже раскрашенный черно-белый фильм, имевший в свое время такой оглушительный успех, что публика на премьере в Атланте разгромила кинотеатр. Об этом нам рассказал Виталий Вульф, будущий ведущий «Серебряного шара» и блистательный лектор. Зачем его выступления предваряли показы? Все просто: даже верхушка партаппарата соблюдала приличия и ими же установленные правила. Кинопоказы были не обычными сеансами, а просветительскими мероприятиями с демонстрацией фильма. Именно этой уловкой впоследствии воспользуются первые видеосалоны под крышей комсомола в конце восьмидесятых.

Неплохо у высшего партийного и государственного руководства и их семей было с медицинским обслуживанием. Повзрослевшим детям не стоило торопиться с браком. Женился или вышла замуж — все, отрезанный ломоть, не член семьи, на медобслуживание больше не рассчитывай. Исключением были студенты — вроде как иждивенцы. Гуманно!

Серьезные болезни лечили в ЦКБ, за здоровьем наблюдали в поликлинике на Сивцевом Вражке, затерявшемся в арбатских переулках. Лакированные полы, по которым посетители передвигались в войлочных музейных тапочках, красивая мягкая кожаная мебель, пневмопочта между кабинетами, чтобы секретная информация из карточек высокопоставленных больных не досталась врагу, вежливый медицинский персонал. «Полы паркетные — врачи анкетные», как шутили в медицинских кругах. Это как раз про Сивцев Вражек. Зато в стоматологии применяли «заморозку», в то время как в обычной поликлинике новокаин хранился у хирургов, и обычному терапевту просто не хотелось ноги бить и запросы писать. Кто жил — тот помнит! Удаление нерва без анестезии — бррр!

Наконец, отдых. К услугам государственных и партийных чиновников были многочисленные пансионаты и санатории ЦК КПСС — на кавказском побережье, в Крыму, в Подмосковье. Про заграничные поездки услышал лишь раз, когда родители собирались в Венгрию, куда так и не попали: накануне отпуска отца отравили в Армении во время командировки². Они предпочитали речные круизы по Волге, и лишь однажды отец организовал семье автомобильный тур через Киев на Западную Украину и в Закарпатье. Принимали нас хлебосольно, везде встречали сопровождающие, на турбазах нас ждали люксы, а кое-где и накрытые за счет ОРСов³ поляны.

Потом, анализируя это путешествие, я понял, что отец за десять лет лишь раз воспользовался своим положением. И ни разу не взял ни меня, ни мать в свои многочисленные командировки по стране, которую он облетел вдоль и поперек. И никогда не рассказывал, что в таких поездках участвовал чей-то сын или внук. Зато делился со мной, как приходилось отбиваться от коробок с подарками, особенно на Кавказе. Местные порою устраивали настоящий экшн, чтобы проявить свое гостеприимство.

Отец во главе или в составе межведомственных комиссий часто выезжал в Баку, и каждый раз принимающая сторона пыталась всучить подарки в конце поездки. Отец и сам не брал, и другим запрещал. Тогда руководство Азербайджана пошло на хитрость. Красивые плетеные корзины с дарами загрузили в самолет и выделили сопровождающего. Когда шло получение багажа пассажирами в Москве, он неожиданно обратился к делегации, указывая на транспортерную ленту:

— Товарищи, это ваше! Тут на каждой корзине ваши фамилии.

Что делать, не устраивать же скандал прямо в аэропорту? Пришлось брать.

Дело было накануне Нового года, и черная икра, орехи, фрукты и восточные сладости пришлись весьма кстати. Особенно поразил коньяк «Азербайджан» — лучший коньяк из тех, что я пробовал, ему в подметки не годился и знаменитый «Луи Кэнс». Когда бутылку открыли, над столом повис дивный аромат: можно было не пить, а просто вдыхать. Потом, после развала Союза, мне рассказали, что местные нувориши растащили бочки из-под этого коньяка и понаделали себе паркет. Беда!

За все эти годы я у моря побывал всего дважды, под Сочи. Жил в пансионате в так называемых бочках, как Диоген. Странная полукруглой формы металлическая конструкция на четыре кровати, накалявшаяся днем. Моими соседями кто только не был: и нефтяник из Сибири, учивший нас пить спирт, и какие-то мутные ребята из Питера, непонятно какими путями пробравшиеся в привилегированный, в принципе, пансионат. Молодежи вообще было много, и никто не козырял положением своих родителей: понты были не в почете. Это вообще была табуированная тема. Нас больше занимали вопросы, как с девчонками познакомиться, где разжиться дешевым винишком и кого позвать на пикник у кромки моря с мидиями, собранными своими руками и поджаренными на костре на ржавом листе, случайно подобранном в кустах, — обычные курортные радости, доступные всем без исключения.

Эта атмосфера демократизма, этот антигламур нам прививались с детства — не в обычных пионерских, а в спортивно-трудовых лагерях для школьников, где вместе проводили смену дети и ответработников, и так называемой обслуги. Я ездил в такой, в «Звенигородку», пока не вырос.

Я в разных лагерях успел побывать. «Звенигородка» выделялась среди обычных пионерских разве что уровнем комфорта (палаты на четыре-пять человек), чистотой, порядком и ухоженностью территории, разнообразием развлечений (у нас даже были уроки вождения и соревнования на лодках на Москве-реке) и плотной опекой вожатых, среди которых далеко не все были толковыми педагогами. Зато они жестко пресекали разговоры, кто чей отец, брат или дед.

Подобная атмосфера царила и на моей любимой «Клязьме», цековском пансионате на берегу одноименного водохранилища, о котором я по сей день вспоминаю со счастливой улыбкой, где я играл в футбол с Кареном Шахназаровым, сыном замзав Международного отдела, а позднее помощника Горбачева, и уступал в теннисном поединке шестилетней Ане Курниковой, чья бабушка работала в ЦК. Мы с отцом шутили: «Нас обыгрывают все, даже старики и дети», — не подозревая, с кем нам довелось скрестить ракетки.

Как-то зимой накануне Олимпиады мы с дядей, который тогда был юн и строен, предавались любимому развлечению — пинали друг другу мяч на асфальтовом теннисном корте, засыпанном снегом. Мимо проходили два мужика пенсионного возраста, слегка навеселе после хорошего обеда. Видимо, это обстоятельство сподвигло их предложить нам сыграть двое на двое. Игра надолго не затянулась, потому как одному игроку-сопернику кто-то из нас заехал локтем в глаз.

— Вы совсем спятили? — шипел на нас отец, чтобы никто посторонний не услышал. Я редко его видел в такой ярости.

— Да что мы сделали?

— Вы хоть знаете, кого приложили, два балбеса? Вы Трапезникову, моему шефу, глаз подбили!

К чести Сергея Павловича, заведующего Отделом науки ЦК, члена ЦК КПСС и депутата четырех созывов Верховного Совета СССР, никаких последствий инцидент не имел. Хотя от его научных трудов хотелось схватиться за парабеллум и футболист из него был никакой, мужиком он оказался не злопамятным.

Мы жили на «Клязьме» все три летних месяца плюс сентябрь. В остальное время она и подобные пансионаты («Сосны», «Поляна», «Горки» и другие), работали только в выходные, и любой заезд — и летний, и зимний — стоил немалых денег. В нашем распоряжении был двухкомнатный номер без особых излишеств: с ванной и холодильником, но без кухни (на этаже была общая кухня с четырьмя электроплитами и гладильная комната). Питались мы в столовой, где все стояли в одной очереди в кассу и на раздачу без каких-либо скидок на ранги, как и в буфете, где можно было увести из-под носа солидного партчиновника последнюю бутылку чешского пива.

Кстати, о пиве и других горячительных «излишествах». Вопреки расхожему мнению, буфет не ломился от зарубежных напитков — их вообще не было, кроме слабоалкогольных. То же чешское пиво («Пльзень» или «Золотой фазан») «выбрасывали» редко, из вина — только грузинское (постоянно были лишь «Цинандали» и «Мукузани», все остальное, включая любимое нами «Лыхны», — время от времени), водка — только «Столичная», коньяк — только грузинский, три и пять звездочек. Рассказы о забитых «Наполеоном» балконах — это смешная байка из знаменитой студенческой песни.

Питание в столовой было разнообразным, скорее диетическим, чем с изюминкой. И уж точно не было ни деликатесов, ни каких-либо изысканных блюд. Самое дорогое и топовое блюдо — вырезка в яйце за 56 копеек. Для нас с женой и маленьким ребенком, живших на стипендию, оно было не по карману, и мы ждали родителей на выходные, чтобы полакомиться.

Представляю, как у многих из старшего поколения сейчас подгорит: вот, мол, буржуи! Небось и рябчиков едали с ананасами?!

Были рябчики, были, правда, без ананасов, но с куропатками. В магазине «Дары природы» мы регулярно этих птичек приобретали и готовили на мой день рождения. Стоили они совсем недорого. Было две проблемы: как их аккуратно ощипать и, главное, как съесть так, чтоб не сломать зуб о мелкую дробь. Иногда попадалась.

Как-то раз я пригласил своего клязьминского друга Андрея с женой в только открывшийся после реконструкции ресторан «Пекин». Смотрим меню, ничего не понимаем. Спрашиваем официанта:

— Что посоветуете?

— Возьмите вырезку!

— Извините, но мы ею на даче уже наелись, может, еще что-то предложите оригинальное?

— Ну, не знаю, где вы там наелись. Тогда возьмите баранину, — хмыкнул официант и обсчитал нас под занавес на десять процентов.

Но вернемся на «Клязьму». Из Никитникова переулка каждый вечер летом и в сентябре в конце рабочего дня периодически выезжают комфортабельные автобусы. Едем быстро, по «зеленой волне», по улице Горького, потом по Ленинградке до окружной; короткий отрезок до Дмитровского шоссе, куда сворачиваем, и напротив прудов за поселком Северный снова поворот направо в неприметное ответвление, где в конце пути нужно проехать под «кирпич», чтобы добраться до «Клязьмы» и стоящего напротив через речушку пансионата Министерства обороны.

Подъезжаем к главному входу одноэтажного здания общего назначения с оригинальной системой дневного света. Сверху крыша смотрится странно — как большое поле, усыпанное детскими куличиками-колпаками из прозрачного пластика. Здесь и столовая с буфетом, и кинозал, где Карен Шахназаров под овации публики представит свои первые фильмы, и большая бильярдная с огромными, в пол, панорамными окнами, где мною сыграны сотни партий и выкурены тысячи сигарет. Налево и направо, как огромные крылья, раскинулись пятиэтажные жилые корпуса. Чуть в стороне стоят две отдельные небольшие трехэтажные виллы квартирного типа: там живет народ повыше в должности, чем обычные инструктора, но и не в роскоши.

Вокруг корпусов все вылизано: ровный газон, цветники, чистые прогулочные дорожки, петляющие между аккуратно постриженных деревьев. Футбольное поле, пять теннисных кортов, площадки под бадминтон и городки, лодочная станция и даже уличный кегельбан к концу восьмидесятых — партия следит за здоровьем своих комиссаров в непыльных шлемах. Говорили, это место выбрал лично Хрущев, когда приезжал сюда ловить рыбу.

На футбольном поле сражаются между собой команды пансионатов, на кортах, ярко залитых вечером прожекторами, не умолкает стук мячей и громкие крики болельщиков. Рыбакам — раздолье, рядом большая вода. Грибники прочесывают близлежащий лес, любители пеших прогулок через тот же лес могут добраться до большого вольера с ланями. Одним словом, живи и радуйся, наслаждайся природой, спортом, компанией единомышленников или просто любителей «расписать пулю» или сыграть партию в шахматы.

Но есть одно большое «но». Дары эти заемные, на пенсию или при переводе на другую работу в кармане не унесешь. А захочешь соломки на будущее подстелить — жди неприятностей.

Когда моя бабушка решила переоформить свою дачу на маму — у стариков уже не хватало ни сил, ни средств, — мы, естественно, не отказались, но это была тайна тайн, даже по телефону, который прослушивался (я это точно знаю), говорить на эту тему — портить бате нервную систему. Нам он поведал о драме своего коллеги, случившейся как раз из-за дачного вопроса.

— Вызвали его в партком, как узнали про его дачку, и говорят: или сдай государству, или пиши заявление по собственному.

— И что он, сдал? — ахнули мы с мамой хором.

— Заявление написал! — грустно усмехнулся папа.

Вход в главный корпус оздоровительного комплекса «Клязьма»

Переход между корпусами

Игра в городки

Современный вид (фото из архива оздоровительного комплекса «Клязьма» Управления делами Президента РФ)

Вот такие нравы царили в высшей партийной среде. Все слышали, как выпихивали из квартир и госдач кремлевских неудачников. Горбачев тоже не избежит сей печальной участи, когда придет его черед. Но и второй эшелон бойцов партийного фронта находился под прицелом. Рассуждение было простое: дали тебе две комнаты в цековском пансионате, что тебе еще нужно, товарищ?

Конечно, я далек от мысли, что подобный опыт — вообще все, что я описал выше, — служил примером республиканскому, краевому и областному начальству. На том уровне порою хапали без разбора — взятками, услугами, дефицитом, закатывали пиры Валтасаровы, набивали подвалы и бидоны из-под молока золотом и брильянтами, прятали наворованное по родственникам, позабыв, что в гробу карманов нет. Кое-что прорывалось на общественное обозрение — как результат дворцовых интриг, а не в порядке партийного самобичевания.

Так вышло, например, с сочинско-краснодарским делом.

Из протокольной записи заседания секретариата ЦК 29 марта 1983 года, составленной Клавдием Богомоловым, первым замом заведующего Общим отделом ЦК КПСС. Выступает Иван Густов от КПК:

«Взяточничеством были поражены многие работники крайкома, горкомов, исполкомов местных Советов. Бывший секретарь крайкома партии Тарада за счет взяток и злоупотреблений скопил ценностей на один миллион рублей. Эти ценности были спрятаны в канистрах в гараже его водителя на территории Краснодарского края…».

Расследование, на результаты которого опирался докладчик, привело к аресту полутора тысяч ответственных работников разного уровня, более пяти тысяч были исключены из партии. Беда в том, что эта чистка, по масштабам сопоставимая со сталинской, имела целью не оздоровление обстановки (скорее она парализовала край, многие, испугавшись, просто бежали, как был вынужден сделать создатель «Краснодарского чая» Устим Штейман), а устранение потенциального соперника, уже «сбитого летчика» Сергея Медунова.

Можно подумать, что где-то было лучше. Наверное, где-то и было, а где-то было намного хуже: в Узбекистане и Азербайджане точно был советский феодализм, где за взятки решался любой вопрос и была своя такса на любую госдолжность.

И в самой столице далеко не так было гладко, как мне тогда представлялось при виде идиллической клязьминской жизни. Уже упомянутый Богомолов получал колоссальные гонорары за откровенную халтуру от государственных издательств — за сборники партдокументов, публикация которых входила в его служебные обязанности. На даче Михаила Георгадзе нашли при обыске несколько десятков миллионов в рублях и валюте и… золотые унитазы. Николай Щелоков, которого ныне стало модно защищать, не смог оправдаться на том же заседании секретариата, где пороли Медунова.

Из выступления Николая Савинкина, заведующего Отделом административных органов ЦК КПСС:

«Щелоков действительно присвоил без наличия на то соответствующего разрешения три подаренных ему машины “Мерседес”. Одну машину он записал на сына, вторую — на жену, третью — на дочь. Только под серьезным нажимом он сдал две из этих машин, а третья так и осталась у его сына. За счет Министерства внутренних дел Щелоков начал строить дачу для своего сына на Соколиной горе. Дача, которую он построил в Калининграде для тестя, после смерти тестя была передана жене Щелокова. О том, что Щелоков признает наличие этих злоупотреблений, говорит уже тот факт, что он после разбирательства вернул государству сто шестнадцать тысяч рублей»⁴.

Эти наследники Сталина, которые, наконец-то вздохнув свободно после смерти Вождя, стали жрать в три горла, превратившись в коллективного инженера Корейко, набивая канистры сотенными купюрами, чтобы потом, предав всех и вся, дать возможность своим детям разграбить то, что было создано трудом миллионов и ценой жизней миллионов!

Но пока эти детишки в основной массе из-под плинтуса не высовываются: не гоняют наперегонки по центру столице на иномарках, не устраивают кутежи в ресторанах с битьем посуды и мазаньем официантов горчицей, не бахвалятся друг перед другом неправедно нажитым богатством. Стоит им проколоться — и суровая машина КПК возьмет за жабры дурных отцов. Тут не спасут ни депутатская неприкосновенность, ни инструкции по наружному наблюдению, осуществляемому органами государственной безопасности СССР (утверждены приказами № 0015 от 2 марта 1973 и № 0035 от 7 марта 1987 года), выводящие из-под надзора КГБ руководителей партийного и советского аппарата, начиная с уровня председателя поселкового или сельского советов народных депутатов и секретаря райкома комсомола. «Черные кабинеты», Двенадцатый отдел КГБ СССР (прослушка) бдят круглые сутки и информируют кого надо о любых грешках. Попадешься, положишь партбилет на стол — и адью.

Хоть убейте, в толк не возьму, зачем им все эти богатства были нужны, неужели заранее готовились к приходу Бориса Ельцина, к прихватизации? Тратить, по сути, было не на что: банкеты оплачивали подчиненные, машина служебная, квартиры детям можно было через местный исполком устроить. Подобное, чего скрывать, было повсеместно.

Но богатый дом не возведешь — и сложно из-за тотального дефицита, и внимание привлекает… Я роскошные дворцы видел только в Закарпатье: отделанные мрамором, с белыми колоннами у входа, с заборами из листов нержавеющей стали, по которым шли причудливые узоры. Местные нас уверяли, смущаясь и пряча глаза, что виллы эти понастроили шабашники, что по всему Союзу мотались, что у них на каждый гвоздь квитанция. Ага, на фондируемый материал, ну-ну... Почему-то слабо верится, что руководство области и правоохранители в стороне остались.

Зато я верю, что не один мой отец был настоящим коммунистом и патриотом, что стяжательством и конформизмом страдали далеко не все партийцы. В девяносто первом им пришлось пройти нелегкую проверку на прочность⁵. И я верю, что тысячи моих сверстников, чьи отцы занимали ответственные посты, были нормальными и порядочными людьми и семья прививала им здоровый взгляд на действительность, правильные моральные устои.

Конечно, встречались на моем пути и зазнайки, и пижоны, и сложно четко определить, из какой среды, чьих кровей. Но так заведено в мире еще со времен египетских: всегда в толпе серых куриц найдется свой павлин. Не благодаря, а вопреки, ибо шагать в ногу со временем не так уж сложно — так было, так есть и так будет. Не очень сложно было подчиняться простым правилам: скромность украшает, лишнего не болтай, не нужно выпендриваться — сколько раз мы слышали подобное от родителей.

Вот мы и помалкивали. Лишь через много лет я узнал, с детьми каких непростых людей меня сводила судьба — в школе, на отдыхе, в МГУ, в военных лагерях. Сколько интересного можно было узнать! Помощник Андропова, важный чин во внешней разведке, руководители из Секретариата Верховного Совета и Совмина, видные дипломаты, куратор от КГБ Академии наук… С дочкой последнего вообще получилось забавно, ведь наши отцы работали, по сути, бок о бок. А я и не знал, и она то ли не ведала, то ли постеснялась сказать, то ли в ее семье было принято за правило языком о работе отца не трепать.

Быть может, ответ насчет устоев и нравов гораздо проще, чем я себе вообразил. Нашел я как-то на Ютубе любительский фильм про клязьминскую жизнь в девяностом году (там можно своими глазами увидеть все то, что я описал) и был поражен и поведением молодежи, и их разговорами. Импортные сигареты, болтовня про баксы… Выходит: какое время, такие и детки. О tempora! О mores! Грустно.

А в мои студенческие годы была популярна такая веселая песенка, часто звучавшая в компаниях:

А кто я есть?
Я есть советский парень,
Простой советский дипломат.
Меня туда устроил брат.

Там было много куплетов — про осетрину из собственного пруда, про девчонку из ЦК, где нужна своя рука, и много других (при желании найдете текст в интернете). Заканчивалась она так:

А с кем я пью?
Я пью с простым соседом.
С простым соседом со двора,
Он с партбилетом номер два.

Эта песня — не злая сатира, а шуточная, ее пели, не опасаясь каких-либо последствий. И меня в шутку звали порой мажором, зная, где работает мой отец, но и видя мои растоптанные туфли. Я был как все: обычный советский парень, с которым хоть в пивнушку-автомат на улицу Строителей, хоть на университетском Большом Сачке лекцию прогулять⁶.

Как тут разберешься, кто есть кто, когда мы на овощебазе перебираем гнилую капусту? (фото из личного архива О. Олейникова)

А здесь с первого взгляда понятно, кто мажор? (фото из личного архива Н. Чувичкиной)

Каково же было мое удивление, когда в последнее время мне стали попадаться на глаза современные статьи про советских мажоров. Набор классических штампов: престижный вуз, выгодное распределение после окончания, шмотки-«фирма́», иномарки, поездки на заграничные курорты, вечеринки на номенклатурных дачах (интересно, куда смотрела охрана из «девятки», управления охраны КГБ СССР?), кутежи в «Арагви» и «Праге», «Мальборо» и рок-н-ролл…

Ребята, вы ничего не перепутали? Трудно спорить с историями про образование и дальнейшую карьеру (а какой родитель не желает подобного своему чаду?). Но откуда денежки на роскошную жизнь, из тайной кубышки отца сперли? Я могу допустить, что «золотые мальчики» из семей торговой мафии или «цеховиков» могли пускаться во все тяжкие, но дети партийных и советских работников? Три раза ха-ха!

Неужто эти сказки доморощенные писаки и прочие любители посмаковать светские сплетни ушедших времен вытащили из пыльных подшивок газет конца восьмидесятых? Чей заказ выполняете? Если вы верите в свою писанину, обратитесь к мозгоправу, у вас проблема. Если решили заработать на хайпе, есть темы поинтереснее. Если ваша задача любыми путями очернить наше прошлое, тогда понятно и очень знакомо: «прощай, немытая Россия», квасной патриотизм, а вот на Западе… Плавали — знаем.

Правда, некоторые «эксперты» по сладкой жизни эпохи застоя и сумбурных годов перестройки подводят иногда к следующему заключению: трудно сегодняшнему читателю понять мажористость того поколения «золотых мальчиков», ибо на фоне «подвигов» современной элиты мажоры СССР выглядят нелепо и странно. А как они должны выглядеть, если вы рисуете карикатуру, используя в качестве источника обложку «Крокодила»?

Расскажу такую историю.

Руководство «Клязьмы» заботилось о своих постояльцах. Два раза за сезон семьям выдавались скромные продуктовые заказы, которые включали в себя, помимо гречки и сыра «Виола» (считались бешеным дефицитом), два килограмма воблы. О, я был крутым парнем в своей компании в Москве, со мной было классно пойти попить пивка под рыбку! Нереальный дефицит, однако!

Если бы кто-то решил в то время нарисовать на меня дружеский шарж, он бы изобразил меня так: на груди надпись «Мажор», в одной руке вобла, в другой — оторванная ручка переключения скоростей — мои скипетр и держава, на голове треуголка из газеты, а на ногах стоптанные башмаки на высоком каблуке. Дальше я расскажу, отчего я вижу себя именно таким, но сперва постараюсь объяснить, почему только в СССР мог родиться столь противоречивый типаж.

МАЖОРЫ БЫВАЮТ РАЗНЫЕ

Прежде чем отдать в издательство рукопись этой книги, я показал ее своим друзьям, чьи имена звучат на ее страницах. Было бы непорядочно публиковаться без их согласия.

К моему удивлению, я услышал: все твое описание сейчас — это попытка оправдаться и извиниться за «золотую ложку» во рту. Это твое заблуждение, что тебя все вокруг оценивают не по твоим делам и заслугам, а считают, что все тебе досталось легко и непринужденно из-за твоих блестящих предков. Мол, у тебя была такая стартовая площадка, что...

Мой студенческий друг Костя выразился резче: «Да, ты родился с серебряной ложкой во рту. А когда тебе было пятнадцать, получил еще одну. Прекрасно. Отличная стартовая площадка.

А ты — ракета на этой площадке. И эту ракету твои предки долго строили, перед тем как запустить в полет. Так вот, Толя, какая бы выдающаяся ни была стартовая площадка, да хоть вся в брильянтах и золоте, если в ракету было бы залито не то топливо или в ней были бы вопиющие конструктивные недостатки — хер бы она взлетела! Или бы, взлетев, тут же на старте и взорвалась. Или даже если бы взлетела, то полетела бы не вверх, а куда-нибудь вбок, по дороге все и всех круша и убивая. Печальная картина.

Да, тебя правильно выстроили и влили правильное топливо. Но! Но! Это не только заслуга твоих предков. Потому что, пока ты рос, ты должен был, образно говоря, не жрать дерьмо, чтобы не портить чистоту топлива. Ты не должен был молотком бить по опорам конструкции и так далее. Да, у тебя были пайки и ”Клязьма”. Но ты не только ел эти пайки и играл в теннис с Курниковой. Ты вообще-то книжки читал, учился и окончил с красным дипломом истфак. Ты кандидатскую защитил у значительного ученого, которому было по барабану, чей ты сын. И защитил ты ее, потому что была хорошая диссертация. А вот если бы написал херь, то, уверен, тебе бы припомнили фамилию, в том смысле, что ты ее позоришь. И это большой груз, который ты выдержал».

Ок, выдержал, ай, молодца! С чего бы мне оправдываться? Разве я пишу исповедь с целью извиниться за батон тонкой докторской колбасы, которую приносил отец с работы? Наоборот, я пишу обо всем, что было в молодости, с сарказмом там, где пишу про кремлевские дары, ибо выглядели они убого, — и с иронией там, где просто рассказываю о своей жизни, ибо я готов ее вспоминать лишь с улыбкой. Никакого покаяния: «не лучше ли… быть приличным человеком» — мое кредо, как завещал нам Владимир Высоцкий.

И другая история Кости, в которой я по его просьбе убрал некоторые имена и географические привязки, это мое утверждение лишь подтверждает:

«В начале девяностых на Рублевке снимался фильм, действие которого происходит в одном из дачных поселков. Выбрали одну из стоящих в ряд трех дач, подаренных в свое время Сталиным академикам-атомщикам, — дом с историей, который арендовали за приличные деньги.

В разгар съемок неожиданно заявился сын хозяйки лет двадцати. Походил с брезгливым видом. Уселся в гостиной, где мы готовились снять очередную сцену.

Гостиная, как ты понимаешь, огромная, с полагающимися камином и картинами по стенам, среди которых — обязательный Айвазовский и прочие подлинники совсем не Васей Пупкиных. Сцену нужно было снять с помощью кран-стрелки. То есть камера не на штативе, а на специальном приспособлении парой метров в длину, что позволяло чуть подняться или подвигаться из стороны в сторону.

Оператор забирается на кран, его начинают поднимать. И вдруг этот гаденыш заявляет:

— Заденете хоть чуток стены или картины — вам хана!

Малость оторопев, мы, как ты догадываешься, предложили во избежание подобного казуса картины эти на время съемки снять. Этот молокосос расплывается в паскудной улыбке и запрещает:

— Нет, нельзя.

Я вскипел моментально. Просто помню, что в мгновение, плюнув на все обязательные ужасающие последствия, рванулся, чтобы дать ему в харю. Слава богу, наш директор перехватил меня и вытолкал взашей, поручив раздобыть телевизор-плейбэк взамен вышедшего из строя.

Я отправился на поиски по поселку, где набрел на дом сына академика Сахарова. Познакомились, выпили, договорились насчет телевизора.

Вскоре к нам присоединился внук Брежнева, сосед и закадычный друг хозяина дома, предложивший, в свою очередь, и свой телевизор, если первый не подойдет.

Я сидел с ними и офигевал: мало того, что дед одного гонял сына другого, а они дружат, невзирая на прошлое, так еще и оказались вполне свойскими мужиками, без чванства и готовыми помочь.

В это время вся группа в дичайшем напряжении снимала пару-тройку часов нужную сцену. А этот малолетка так и не сдвинулся с места. Сидел, наблюдал, не переставая улыбаться.

Закончили! Выдохнули! Не тут-то было! Этот паскудник заявляет, что режиссер и оператор должны остаться с ним выпить, иначе дальнейших съемок ни завтра, ни в другие дни не будет! И взрослые именитые дядьки были вынуждены остаться и пить с ним, чтобы в процессе услышать: с вами можно и посидеть, но не с остальной съемочной группой. Вы — элита, они — челядь!

К чему я это все, Толя? К тому, что у этого гаденыша стартовая площадка была не чета твоей, в разы похлеще, а вырос совершеннейший ублюдок и гондон. И таких историй тьма, не мне тебе говорить».

Что тут скажешь, Советский Союз, громогласно трубивший про социальное равенство, порождал такую гремучую смесь типажей, что и Шекспиру не снилось. Очень странная это была страна — планета СССР.

ПЛАНЕТА СССР

Я родился и почти тридцать лет прожил в Советском Союзе. Я не застал полет Гагарина и не видел ликующих улиц наших городов, но четверть века я жил с ощущением гордости за свою родину и в уверенности, что живу в лучшей стране на свете. Потом, при Горбачеве, все посыпалось. Сперва участились катастрофы, и в народе зашептали про генсека: «меченый»; следом взбесившаяся от вседозволенности армия отрицания прошлого, как назвал журналистский пул один из его участников, начала наполнять наш комфортный информационный вакуум грязными помоями. И большинство повелось, не осознавая последствий, — плюс превратился в минус, стремительно, всего за пару лет. Вместо созидательной работы, вместо серьезных реформ, способных вытолкнуть СССР на новый виток, получили очернение всего и вся, старт разграбления страны и предательство элит, разложивших изнутри партию, народы и весь Союз.

В 1978 году в СССР прибыла с визитом советолог с мировым именем Элен Каррер Д’Анкосс, элегантная шарман, истинная парижанка и француженка во всем, хоть и урожденная Зурабишвили. Она приехала к нам в гости и поразила тем, что с удовольствием лопала гречку⁷. Еще большее удивление вызвали ее слова:

— Я уверена, что Союз через десять лет распадется!

Мы дружно посмеялись: страна только что приняла новую Конституцию и готовилась к Олимпиаде — локомотив СССР гордо несся вперед, и ничто не предвещало беды. Правильно гласит русская пословица: в своем глазу бревна не увидать.

Еще она позабавила нас своим наблюдением:

— У вас в магазинах шаром покати. А придешь в гости — столы ломятся от еды. Как так?

Как, как — вот так. Все крутились, кто как может, и жили неплохо, очень пьяно, дружно и весело, с уверенностью в завтрашнем дне, в достойной жизни пенсионера, в предсказуемых обстоятельствах — в уютном мещанском мирке с его мелкими радостями и бедами, с засоренными идеологическими штампами мозгами («советский человек — это звучит гордо»), в повседневной беготне «чтоб все было, как у людей» — унизительной, если разобраться. Кто-то устраивал личный достаток, забивая квартиры как символом достатка коврами, хрусталем и ненужными книгами, которые годами пылились на полках. Кто-то двигал науку и прогресс человечества, используя возможности государства сосредоточивать на нужном направлении серьезные силы и средства. По крайней мере, так объяснял мне мой дед, сыгравший не последнюю роль в создании ТУ-144 и ТУ-154 (закрытая Ленинская премия 1980 года).

Вражьи голоса источали свой яд, пытаясь «открыть нам глаза». Большинству — не без оснований — монотонный бубнеж из радиоприемника под скрипы глушилок казался происками империалистов. Куда больше в озлоблении народа, в его отвращении от клятых коммуняк наделала антиалкогольная кампания Лигачева, превратившая спокойных людей в озверевшую толпу у входа в винный магазин.

Сегодня я далек от обожествления «совка». Да-да, я использую это презрительное название, потому что отчетливо вижу коренные недостатки, глубинные противоречия и порою звериную сущность социалистической системы. Я верю ныне в частную собственность, мощный потенциал рыночной экономики и преимущества ссудного капитала. Да что там говорить — не слепо верю, а давно на собственной шкуре проверил и убедился в этих столпах капитализма. Но я одновременно стараюсь быть объективным и признаю многие достижения СССР.

Союз Советских Социалистических Республик — это целый мир, цивилизация. Особая экономическая система, которую целенаправленно разрушал Госплан⁸, и он же стимулировал стройку таких объектов, которые до сих пор нас кормят, поят, греют, возят и освещают; своя надстройка со вставшими на ремонт социальными лифтами в эпоху застоя; своя идеология, превращенная с тяжелой руки Иосифа Сталина в веру, которую требовалось принять не умом, а сердцем; своя культура, подарившая нам убогие книги, пылившиеся в магазинах, фильмы, провалившиеся в прокате, и музыку, от которой не было спасения, но и нетленные шедевры и великие имена, которыми гордимся и мы, и будут гордиться наши дети.

СССР — это страна тотальных запретов. Запрет — оружие труса. Конечно, запрет запрету рознь, общество не способно самоорганизоваться без ограничений. Но принцип «все, что не разрешено, запрещено» — последнее прибежище слабака. Не можешь победить — запрети! Когда Горбачев с подачи Александра Яковлева провозгласил: «Все, что не запрещено, разрешено», — общественный мозг взорвался. Правда можно? И нам за это ничего не будет?

Кругом реяли красные флаги, огромные транспаранты перекрывали половину окон в домах на центральных проспектах, а на подъезде к Новодевичьему кладбищу нас приветствовал с билборда Ленин: «Верной дорогой идете, товарищи!». Степень окружающего абсурда зашкаливала до той степени, что воспринималась как норма. Громкие лозунги и формульные славословия с трибун вызывали усмешку. В колонны строились по привычке, а не по зову души, на партсобрания ходили, как повинность отбывали, в Сибирь ехали не за туманом, а за длинным рублем. Если нужно было кого-то обличить, осудить, вывести на чистую воду, делали это на автомате, без прежнего огонька и ярости, как было, когда громили генетиков или топтали Бориса Пастернака. Одним словом — застой.

Не успел я поступить в МГУ, как меня тут же припахали к участию в ноябрьской демонстрации как вожака растерянной кучки студентов. Провели со скрипом и стонами пару репетиций на огромной асфальтовой площадке в Лужниках за Ярмаркой, худо-бедно научили держать строй, правильно поворачивать, где нужно, и кричать, когда скажут. Потом был генеральный прогон на вечерней Красной площади. Весело не было, было нудно-тоскливо, а порой противно: мне приходилось стращать моих «овечек» карами комсомольскими.

Накануне седьмого ноября я отправился к своему дядьке на дачу. Веселый и беззаботный, редкая душа компании, Мишук постоянно собирал у себя народ, чтобы славно напиться. Его кредо — «лечу к тебе на крылышках любви», звучавшее, стоило ему услышать, что у кого-то завелась бутылочка горячительного. Мы считали друг друга (и считаем до сих пор) братьями, разрыв в возрасте позволял: он окончил истфак МГУ накануне моего поступления. Как обычно, было много портвейна и мало еды, и я крепко набрался, хотя и пытался спасти положение, приготовив тазик оливье на всю компанию.

Утро главного праздника страны выдалось хмурым, под стать моему настроению и состоянию. Чудом не проспав, я добрался до подземного перехода, где был выход в Александровский сад и где была назначена точка встречи. И так бледный, я натурально позеленел, когда группа меня встретила оглушающим известием:

— Все в сборе, но у нас замена: вместо двух наших девчонок из общаги приехали их соседки-немки.

Когда на демонстрацию ходили как на праздник. Дед Черемухин Г. А. с мамой, Первомай – 1949 (фото из семейного архива)

Истфак МГУ на демонстрации (из личного архива О. Олейникова)

Истфак МГУ не любил США (из личного архива О. Олейникова)

Дружными рядами, вперед, к победе коммунизма. Не дошли… (из личного архива О. Олейникова)

Увидев гримасу боли на моем лице, та, кто представилась Хельгой, меня успокоила:

— Не волнуйся, мы из ГДР! Ну что тебе стоит? Для нас это такое событие — пройти по Красной площади!

Что мне стоит?! Да всего мне это будет стоить! Иностранки в моей группе, провокация — и вперед на Севера, куда Макар телят не гонял. Ну, здравствуй, северный олень!

Я отошел от группы в тяжких раздумьях. Тут меня под локоть подхватил неприметный мужик в сером костюме.

— Проблемы?

Ну, все, приплыли, подумал я, окончательно превратившись в гоблина цветом лица и раздумывая, сразу сдаваться или включить дурака. Только я собрался на чистосердечное, сглотнул, кэгэбешник огорошил:

— Держись, парень! Выйди на свежий воздух, подыши — сейчас полегчает!

Я вышел в Александровский сад. Ночью подморозило, по земле мела легкая поземка, ледяной воздух охлаждал горящее лицо и прочищал мозги.

Кто я такой, чтобы спорить с органами? Сказано: держись! Значит, будем держаться, авось пронесет. В конце концов, что хуже, точно получить по шапке за разведенный бардак с отягчающими последствиями в виде моего выхлопа или провести группу в полном составе и заслужить благодарность комитета комсомола?

Провел! Не подвел русский авось!

Был такой деятель в брежневские времена, Михаил Суслов, главный идеолог, второй человек в стране и любитель цитат Маркса, Энгельса, Ленина, из трудов которых он этих цитат понадергал на целую картотеку (эта картотека, кстати, открыла ему дорогу во власть еще при Сталине). Он, помимо всего прочего, чуть не угробил ГУМ: какое торжище напротив Мавзолея?! Спасибо дедушке Лене, что вовремя вмешался!

Невероятный начетчик, Суслов не был первопроходцем в превращении марксизма в убогий Новый Завет под названием «марксизм-ленинизм», который был жив, потому что верен (парадокс: слово «вера» в устах атеиста). Но он довел это поклонение до абсурда, выхолостив живую мысль до примитивных формул. Вторым его достижением стало создание армии «сусликов», которые держали за горло всех, кто так или иначе был связан с идеологией, включая деятелей культуры, и десятилетиями мучили студентов любого заборостроительного или шапкозакидательского института своей новой Троицей — диаматом, истматом и политэкономией.

У этой армии не было бы проблем, если бы СССР превратился в планету, летящую в безбрежной пустоте к победе коммунизма. Но СССР жил не в космическом вакууме, кругом были враги, сравнение с жизнью которых было не в пользу нашей страны. И это была проблема проблем.

Суслов и его «суслики» не придумали ничего лучше, как начать запрещать и обличать как пороки элементарные вещи и явления, призванные служить человеку. В 1978 году я поехал в свой первый зимний молодежный лагерь от ЦК. Новый год мы встретили очень весело, под живую музыку — рок-н-ролл, который исполняла какая-то группа, чуть ли не «Машина времени»⁹. В дальнейшем подобных концертов не было: Брежнев все больше болел¹⁰, и Суслов на пару с Черненко прибрали власть к рукам со всеми вытекающими последствиями, в том числе покончив с рок-н-роллом в цековских стенах раз и навсегда.

Этот человек в футляре (о нем так и вспоминали знавшие его лично) чем-то неуловимо напоминал Аракчеева с его любовью к порядку и воинскому строю: все должно быть по формуле, утвержденной в ЦК и подкрепленной соответствующей цитатой из классиков. Сказано вам: человек произошел от обезьяны. Отставить вольнодумство! Равняйсь — смирно!

Как-то раз через много лет, не то в Тае, не то на Гоа, в местечке у водопада, где живут дикие обезьяны, столкнулся с мартышкой. Она сидела под деревом, внимательно за мною наблюдая, и… дрочила задней лапой. Не помню, пришли ли мне в голову какие-либо аналогии, зато моя спутница презрительно буркнула:

— Все вы, мужики, козлы и хамы!

У нее, окончившей торговый техникум, сомнений в теории Дарвина не было, а вот я колебался. Мне было сложно представить, как такое сложное существо, как человек, может эволюционировать из примата, из этой бесстыдницы-мартышки, и наличия противопоставленного большого пальца недостаточно, чтобы изменить целый мир. Впрочем, ответ Церкви о «венце божьего творения» меня не устраивал в равной степени, ибо что же это за венец такой, что тысячелетиями мучает и уничтожает миллионы себе подобных?

У многих в СССР зрели и вопросы, и сомнения, и раздражение от начетничества. Страна-победитель, страна, покорившая космос, на моих глазах превращалась в Зазеркалье, наполненное не смыслами, а символами — гротескными, кафкианскими. Что сделали «суслики», чтобы убогий хрусталь не превратился в символ богатства; чтобы принятие Продовольственной программы приводило к изобилию, а не к введению талонов на сливочное масло; чтобы отрицание бога с помощью «Мелодий и ритмов зарубежной эстрады» в ночь пасхального крестного хода не приобретало гротескные черты подмены символа веры Манифестом Коммунистической партии?

Да и была ли вера в утопию, о которой без устали твердили большевики?¹¹ В этом вопросе официальная пропаганда добилась обратного: все уяснили, что есть символы, в которые верить не нужно, но поклоняться им необходимо. Патриотизм советского человека — это «давайте по телевизору парад посмотрим», а идейность — «давайте выпьем за Первомай». В итоге возникла удивительная форма коллективного сознания — презрение к общественной морали, скрытое у обывателя и открыто исповедуемое миром криминальным¹².

Как вам комсомольский рок-н-ролл в митрополичьих палатах в исполнении сотрудников ЦК ВЛКСМ? Думаете, гротеск, злая шутка? Тогда давайте перенесемся в ростовский Кремль образца семидесятых-восьмидесятых годов, в котором Гайдай снимал «Ивана Васильевича».

Вопреки расхожему мнению, заслуги комсомола в его реконструкции были равны нулю, если не сказать больше: обещанных школы и библиотеки город не дождался, и тем не менее ЦК ВЛКСМ отхватил-таки себе этот лакомый кусок. Видимо, основную роль сыграл патронаж комсомольским «Спутником» маршрутов «Золотого кольца», в котором Ростов Великий стал одним из бриллиантов. А сама гостиница, козырно расположенная в митрополичьих палатах, ответработникам ЦК ВЛКСМ весьма приглянулась, невзирая на некую идеологическую двусмысленность. Но в 1967 году Суслов, который через десять лет с радостью отправит молодежь в пешее (лыжное) неэротическое путешествие на Северный полюс, в силу еще не вошел, а потому возражать не стал, закрыв глаза на медвежьи шкуры в люксах и реки медовухи, текущие по устам лидеров передового отряда партии.

Обычная фотография из 80-х никого бы тогда не удивила. Мы даже не понимали происходящего абсурда. На этом фото под сотню студентов-иностранцев, которые три дня подряд зачитывали свои доклады в рамках Ленинских чтений. Три дня… сто докладов… о В.И. Ленине! Как у всех мозги только не вскипели? Кстати, иностранцам понравилось. Загадка (фото из архива Н. Чувичкиной)

А самим молодежным вожакам, умудрявшимся с высокой трибуны сообщать, что они спят в обнимку с «Комсомолкой» или «многое вынесли из этих стен», имея в виду знаменитое здание на Маросейке, к двусмысленности было не привыкать, ибо даже зарплату с командировочными получали в храме Николы в Кленниках, где располагалась бухгалтерия ЦК ВЛКСМ. Единственным фиговым листком стало само название, потому как комплекс допетровских зданий на озере Неро никаким кремлем не являлся. Но не говорить же борцам за идеологическую чистоту: поехали на выходные к митрополиту? И наоборот, «поехали в Кремль» звучало мощно, по-государственному. А при чужих можно было сказать: поехали в молодежный международный (с намеком на элитарность) лагерь «Спутник».

Не отправлять же своих коллег по ЦК в дремучие леса Вологодчины в Ферапонтов монастырь, где туристическая инфраструктура являла собой печальное зрелище?¹³ В Ростове же все было живенько и атмосферно, включая ресторан в бывшей трапезной и лавки с сундуками в номерах, а также вечерние дискотеки с рок-н-роллом под древними сводами при ярко включенном свете. Довелось лично наблюдать это безобразие — угнетающе скучное. А вот почувствовать себя Жоржем Милославским было прикольно.

Тот самый Ферапонтов монастырь, студенты на экскурсии (фото из личного архива Н. Чувичкиной)

Человек — существо с невероятной приспосабливаемостью к внешним раздражителям (вспомним вопросы к старику Дарвину). Ответ советского — в смысле гражданства, а не придуманного Федором Бурлацким образа — человека сводился к простым формулам: будь ты хоть поэтом, изволь быть трудоустроен; следи за языком, но можешь ругать советскую власть в курилках и на кухне; заливай рефлексию «Слезой комсомолки»¹⁴; тащи в дом все, что не приколочено; толпой и батьку бить легче; семья и друзья всегда помогут. Вот в это верили свято!

В начале нулевых встретился в Вене с человеком, сбежавшим из СССР накануне ГКЧП.

— Устал от Австрии, домой хочу. Здесь от местной воды волосы выпадают и ногти слоятся. И люди не те, малахольные, без огонька.

— Да что же ты дома, в Москве, будешь делать?

— Не знаю. А стоит ли гадать? Приеду — друзья помогут.

Я сперва хмыкнул скептически, потом задумался. На меня от этого простого ответа дыхнуло таким ностальжи, такой верой в утерянное, давно забытое и выброшенное, как использованная салфетка! Этот потерявшийся во времени, уже постаревший и облысевший мужик все еще верил в идеалы своей юности, в то коллективное бессознательное, что мы создавали в противовес «сусликам». Они тоже твердили о силе коллектива, вот только наше и их понимание товарищества кардинально отличалось: им нужно было управляемое стадо, как их натаскивали в Высшей партийной школе, а нам — крепкий локоть друга, который не предаст в трудную минуту. Как тогда шутили: «Не имей сто рублей, а имей сто друзей». Ведь правда имели! Глупый ответ: «Каждый даст два рубля, будет двести у тебя» — это от жлобов и ресторанных халдеев, мы на деле так не думали.

Об этом товариществе, которому учила не партия, а улица, Оруэлл не написал в своем «Скотном дворе» — наверное, не знал подробностей или, что больше похоже на правду, другие задачи перед собой ставил. Зато написал Ремарк, четко разложив все по полочкам.

Стоит отдать должное «сусликам»: в некоторых вопросах они действовали не во вред, а во благо. Когда пропаганда — отлаженный и четкий механизм, опять же таки подчиненный раз и навсегда утвержденным формулам, — занималась не превознесением великих целей и верности Учению, а прозаическими, практическими вопросами государственного строительства, тем, что мы сегодня называем хорошим словом «скрепы», у нее получалось очень недурственно. Почему? Да потому, что уровень лжи здесь опускался до минимальных значений¹⁵.

Воспитание патриотизма подрастающего поколения? Да! Патриотизм в наше поколение вколочен гвоздями, причем правильный, здоровый патриотизм, хотя в семье не без урода. Мы искренне гордились своей страной, сжечь или порвать советский паспорт нам бы в голову не пришло.

Уважение к старшим, к ветеранам войны? Да! А как иначе? Из старого мира перенесенное понятие многопоколенной семьи в Советском Союзе приобрело новое звучание: старшие помогают младшим, потом младшие помогают старшим, но мы чтим стариков за их подвиг, иначе нас просто бы не было.

Будь проклята эта война! Мы выросли на книгах и фильмах о войне, в редкой семье не было медалей. Большая беда народа цинично эксплуатировалась «сусликами», большинство из которых сами хлебнули лиха, но в сухом остатке как минимум мы, молодые и избежавшие того ужаса, имели уважение к пережившим.

А самой системе на конкретного человека было наплевать, даже на прошедшего войну. Помню, заполнял анкету на выезд по турвизе и встретил там вопросики. О, от них разило смрадом, казалось бы, ушедших времен: был ли под оккупацией, есть ли родственники за границей? Ну, был, ну, имею, что докопались? Все, невыездной?

Стабильность? Да! Твердые цены, с голода не умрешь, карьерная предсказуемость — по любой линии, хоть по партийной, хоть по хозяйственной, производственной или гуманитарной. Жизнь казалась асфальтовой дорожкой в лесу, хотя к закату социализма она запетляла, как звериная тропа. И старикам в СССР не приходилось бутылки собирать, чтобы выжить.

Вбитая в общественное сознание идея ценности образования, чистой непыльной работы. Стране были нужны научные кадры, «суслики» помнили о том, что войны выигрываются за школьной партой. Тысячи вузов, миллионная армия студентов. И эти рассадники вольнодумства, традиционно самая взрывоопасная страта, контролировались жестко, пассионарность молодежи даже в позднем СССР оказалась бесплодной.

Мониторили настроения студентов постоянно — с выдумкой, но туповато. Сейчас мелькают на экранах отдельные политики, учат нас, как правильно жить. А в начале восьмидесятых один из них, будущий депутат Госдумы, пришел в общагу и на студенческом сабантуе, произнеся тост за дорогого Леонида Ильича, внимательно проверил реакцию.

Ощущение безопасности? Да! Почему пишу не просто «безопасность», а именно «ощущение»? Да нет¹⁶ безопасности в этом мире — ни сейчас, ни в СССР, ни в прочих заграницах. Возьмем, к примеру, не самый горячий в плане происшествий восемьдесят первый год. Одиннадцать попыток самосожжения на Красной площади. Гибель командования Тихоокеанским флотом в авиакатастрофе в Пушкино и еще более пятидесяти авиапроисшествий с многочисленными жертвами, среди которых столкновение пассажирского самолета с ракетоносцем, когда был поставлен «рекорд» несмертельного падения