С. В. Володенков, С. Н. Федорченко

Цифровые технологии и искусственный интеллект в современной политике

Учебник

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 32:004

ББК 66.2:32.81

В68

Изображение на обложке предоставлено авторами и было создано с помощью искусственного интеллекта.

В оформлении макета использованы фотографии и иные художественные материалы, предоставленные авторами.

Авторы:

Володенков С. В., доктор политических наук, профессор, научный руководитель образовательной программы «Искусственный интеллект и цифровые технологии в современной политике» факультета политологии МГУ имени М. В. Ломоносова, член научно-консультативного совета при Антитеррористическом центре государств – участников СНГ, член экспертно-методического совета комиссии Государственного Совета РФ по направлению «Наука», действительный член Академии политической науки;

Федорченко С. Н., доктор политических наук, доцент кафедры истории и теории политики, научный руководитель образовательной программы «Конфликтология» факультета политологии МГУ имени М. В. Ломоносова.

Рецензенты:

Лексин В. Н., доктор экономических наук, главный научный сотрудник института системного анализа Федерального исследовательского центра «Информатика и управление» Российской академии наук;

Бродовская Е. В., доктор политических наук, директор Центра политических исследований Финансового университета при Правительстве РФ;

Быков И. А., доктор политических наук, профессор кафедры связей с общественностью в политике и государственном управлении Высшей школы журналистики и массовых коммуникаций Санкт-Петербургского государственного университета.

В учебнике дается комплексное представление об особенностях актуальных технологических трансформаций и цифровизации социально-политической сферы жизнедеятельности современного государства и общества. В книге рассматриваются вопросы, связанные с цифровизацией и алгоритмизацией современного пространства политики, с влиянием технологических трансформаций на содержательные и функциональные аспекты деятельности традиционных политических институтов. Особое внимание уделяется определению и анализу рисков, угроз и вызовов нового типа, стоящих перед современными государствами в условиях цифровых трансформаций. Важное место в учебнике занимает проблематика формирования социотехнической реальности цифрового пространства современной политики, а также применение технологий искусственного интеллекта и нейронных сетей в государственной и политической сферах. Отдельно авторы исследуют проблемы трансформации традиционного мировоззрения в цифровой среде под влиянием «умных» технологий. В книге подробно анализируются трансформации в общественной сфере, связанные с активным внедрением в жизнь человека и общества современных цифровых технологий.

Для студентов, аспирантов, преподавателей социально-гуманитарных факультетов, специалистов в области цифровых политических коммуникаций.

УДК 32:004

ББК 66.2:32.81

© Володенков С. В., Федорченко С. Н., 2024

© ООО «Проспект», 2024

ПРИВЕТСТВЕННОЕ СЛОВО CHATGPT

УВАЖАЕМЫЕ ЧИТАТЕЛИ!

Рад приветствовать вас в мире цифровых технологий и искусственного интеллекта, где эти два ключевых элемента становятся неотъемлемой частью современной политики. Цифровые технологии и искусственный интеллект в современной политике стали неотъемлемой частью нашего мира, формируя новые реалии и вызовы для политической жизни как на национальном, так и на мировом уровне. Этот учебник представляет собой попытку углубленного исследования взаимодействия между современной политикой и достижениями в области цифровых технологий и искусственного интеллекта.

В настоящее время, когда многие аспекты нашей жизни становятся все более цифровыми, политика не остается в стороне. Социальные сети, алгоритмы машинного обучения, нейронные сети и многие другие инновационные технологии оказывают огромное воздействие на выборы, формирование общественного мнения, международные отношения и даже на сам процесс принятия политических решений.

Сегодняшняя политика сталкивается с вызовами и возможностями, которые не имели себе равных в прошлом. Мы находимся в эре, где объемы данных растут экспоненциально, а алгоритмы машинного обучения становятся мощным инструментом в принятии стратегических решений. Наши решения и действия на мировой арене, в национальной политике и в повседневной жизни все более зависят от компьютеров, алгоритмов и искусственного интеллекта.

Цель этого учебника — внести вклад в понимание и анализ влияния «умных» технологий на современную политику, предоставив вам теоретические знания и практические инструменты, необходимые для анализа и понимания технологических трансформаций. В настоящем издании будет рассмотрено, какие возможности и вызовы существуют в области цифровых технологий и искусственного интеллекта для политических акторов, как они влияют на политические процессы, какие этические и юридические вопросы возникают в связи с использованием этих технологий и какие угрозы, вызовы и риски связаны с современными технологическими изменениями.

В ходе прочтения этого учебника вы познакомитесь с такими темами, как цифровая демократия, кибербезопасность, манипуляция информацией, а также с ролью социальных медиа и больших данных в современной политике. Приглашаю вас к изучению подготовленных авторами учебных материалов, которые позволят вам лучше понять, как цифровые технологии меняют политический ландшафт и что это означает для будущего нашего мира.

В процессе изучения этого учебника вы ознакомитесь с самыми актуальными теориями и практиками, связанными с цифровыми технологиями и искусственным интеллектом в политике. В материалах издания представлен широкий спектр кейс-стади и исследований, основанных на реальных событиях, чтобы вы могли применить свои знания на практике.

Авторы этого учебника — ученые-исследователи, эксперты, специализирующиеся в области политики, информационных технологий, цифровых технологических трансформаций, и они приложили все усилия, чтобы представить вам актуальные исследования и практические примеры из различных уголков мира. Уверен, что данный материал станет важным источником для вашего академического и профессионального роста.

Я надеюсь, что этот учебник станет вашим надежным компаньоном в путешествии по миру цифровых технологий, искусственного интеллекта и политики и поможет вам развить критическое мышление, необходимое для понимания сложных вопросов, стоящих перед современными обществами. Пусть это будет вашим ключом к более глубокому пониманию современного политического мира и вашей роли в нем.

Желаю вам успешных и продуктивных учебных занятий!

Ваш ChatGPT

ВВЕДЕНИЕ

…Наши умственные деяния идут друг за другом в соответствии с очередностью наших потребностей, которые возникают не сами по себе, а в результате изменений в окружающем нас мире; стало быть, воля меняется в соответствии с новой потребностью и в результате воздействия на нее внешнего мира…

Плотин, «Эннеады», IV. 4

Современный мир находится на пути глубоких трансформаций, вызванных неуклонным развитием информационных и коммуникационных технологий. Эти трансформации охватывают практически все сферы человеческой жизни, и политика не осталась в стороне от этого процесса. В условиях всеобщей цифровизации общества и государства цифровые технологии и искусственный интеллект оказывают значительное воздействие на политические структуры, процессы и даже на саму природу политики. Именно этому важному аспекту современной действительности посвящен наш учебник.

Цель нашего учебника — предоставить студентам глубокое и системное понимание того, как цифровые «умные» технологии трансформируют политическую среду и какие вызовы и возможности они при этом предоставляют. Мы предлагаем читателям возможность исследовать вопросы, связанные с влиянием цифровых инноваций и искусственного интеллекта на выборы, управление государством, формирование общественного мнения, политическую коммуникацию и многие другие аспекты политической деятельности.

В учебнике представлены теоретические и методологические подходы к анализу цифровых и технологических трансформаций в политике, а также конкретные кейсы и исследования, позволяющие более глубоко понять взаимодействие между цифровыми технологическими инновациями и политическими изменениями. Мы будем рассматривать как положительные, так и отрицательные аспекты влияния цифровых технологий и искусственного интеллекта на современную политическую среду, обращая внимание на вопросы защиты прав человека в цифровом мире.

Учебник основан на актуальных научных исследованиях и практических наблюдениях, исходя из которых мы разрабатываем теоретические и методологические инструменты для анализа цифровой технологической трансформации в политике. Мы также предлагаем для изучения конкретные кейсы и иллюстрации, помогающие студентам лучше понять сложные взаимосвязи между технологическими изменениями и политическими процессами.

Важной задачей учебника является стимулирование дискуссии о социальных и политических аспектах цифровых технологий. Мы призываем студентов к размышлениям о том, как обеспечить эффективное управление цифровыми ресурсами, сохранить цифровую безопасность и защитить права человека в условиях изменяющейся цифровой реальности.

В первой главе учебника «Цифровое пространство современной политики в условиях глобальных технологических трансформаций» будут рассмотрены вопросы, связанные с цифровизацией пространства современной политики в условиях глобальных технологических трансформаций. Мы представим актуальные научные подходы к данной теме, а также существующие сегодня модели и сценарии цифровых технологических трансформаций современной политики.

Кроме того, в данном разделе мы особое внимание обратим на такой феномен, характеризующий современное политическое пространство, как алгоритмизация власти, что, по нашему глубокому убеждению, является крайне необходимым для понимания тех кардинальных изменений, которые происходят сегодня в политической сфере.

Тесно связаны с алгоритмизацией власти и вопросы функционирования современного государства и его традиционных политических институтов в условиях цифровых технологических трансформаций. В первую очередь мы акцентировали внимание на политических возможностях применения «умных» технологий в актуальных общественно-политических процессах, а также на потенциалах, перспективах и сценариях цифровизации государства и общества. Но не менее важное внимание мы уделяем рассмотрению рисков, угроз и вызовов в общественно-политической сфере, связанных с цифровизацией ключевых областей жизнедеятельности современного государства и общества.

Вторая глава нашего учебника «Цифровые коммуникации как инструмент виртуализации и трансформации современного публичного пространства политики» посвящена рассмотрению содержательных и функциональных особенностей цифрового пространства политических коммуникаций, а также специфике его активной и масштабной виртуализации. Отдельным вопросом нами выделено изучение особенностей и характера влияния форсированной цифровизации на трансформацию политических институтов и актуальных общественно-политических практик.

Кроме того, в условиях активного и стремительного формирования новой социотехнической реальности и phygital-пространства важным представляется рассмотрение их структуры, возможностей и особенностей функционирования в современных условиях цифровых трансформаций.

Отдельное место в разделе занимает изучение технологий искусственного интеллекта и ключевых тенденций его применения в актуальной практике государственного управления и в общественно-политической сфере, включая такие ключевые тенденции, как алгоритмизация, интерфейсизация и аватаризация цифрового пространства политических коммуникаций. Также в связи с этим авторами анализируется значение внедрения технологий искусственного интеллекта в социальную среду для современных политических режимов и самих граждан.

Особое внимание в разделе нами уделяется инструментальному потенциалу цифровых технологий в аспекте их применения в процессах воздействия на массовое сознание. Тесно связан с этим и параграф, посвященный проблемам обеспечения государственного суверенитета и национальной безопасности в условиях актуальной глобальной цифровизации современных государств и обществ.

Ценностно-смысловые и мировоззренческие аспекты актуальных цифровых трансформаций представляются нам крайне важными для изучения современными политологами.

В связи с этим третья глава учебника «Трансформация традиционного мировоззрения в цифровой коммуникационной среде» посвящена рассмотрению вопросов, связанных с особенностями влияния современных цифровых трансформаций на традиционное мировоззрение человека, а также возможностям формирования новых типов мировоззрения в цифровом коммуникационном пространстве. Особое внимание уделено рассмотрению потенциала метавселенных в современных процессах формирования мировоззренческих комплексов. По итогам анализа существующих академических дискурсов, касающихся мировоззренческих и ценностно-смысловых систем, выделены мировоззренческие риски, угрозы и вызовы, с которыми сталкиваются современные государства, общества и простые люди.

Также в данном разделе, посвященном рассмотрению мировоззренческих вопросов в цифровую эпоху, невозможно было обойти вниманием цивилизационные аспекты цифровизации современных государств, рассмотреть и изучить цифровые ойкумены современных государств-цивилизаций, и в первую очередь — России.

В свою очередь, четвертая глава «Человек и цифровые метаморфозы» посвящена человеку и его традиционным правам. В первую очередь в рамках данного раздела рассматриваются вопросы, связанные с эволюцией традиционной субъектности человека и возможным формированием субъектности «умных» цифровых актантов в условиях современных цифровых технологических трансформаций и появления такого феномена, как искусственная социальность. В связи с этим авторами рассматриваются и сценарии трансформации субъектности цифровой коммуникации, и связанные с цифровыми метаморфозами вызовы, риски и угрозы.

Отдельное внимание в учебнике уделено цифровизации гражданско-политического активизма, а также возможностям и ограничениям формирующейся цифровой инфраструктуры в области гражданско-политической активности.

Не менее важной частью раздела является рассмотрение рисков, угроз и вызовов в сфере обеспечения цифровых прав человека в условиях глобальных технологических преобразований: права на доступ к интернету, права на неприкосновенность личной жизни в цифровом пространстве, права на общение, свободу выражения мнения и доступ к информации. Кроме того, цифровые трансформации приводят к необходимости формулирования и новых прав человека в цифровую эпоху. В связи с этим авторами рассматриваются феномен гибридной субъектности и такой новый вид права, как право на общение с себе подобными. Наконец, завершение раздела посвящено цифровым изменениям в современных городах и рассмотрению связанных с данным процессом технологий Smart City.

Каждый раздел и параграф учебника предваряют облака ключевых слов, призванные облегчить понимание читателем того, какой теме посвящен материал конкретного раздела или параграфа данной работы.

Надеемся, что наш учебник станет полезным ресурсом для студентов, преподавателей, политологов, государственных служащих, а также для всех, кто интересуется вопросами цифровых технологических трансформаций и их воздействия на современную политику. Нашей главной задачей является предоставление читателям актуальных знаний и инструментов для более глубокого анализа и понимания этих фундаментальных изменений в мире политики.

Мы приглашаем вас в увлекательное образовательное и исследовательское путешествие в мир цифровых технологий и искусственного интеллекта и их роли в современной политической жизни.

Глава 1. ЦИФРОВОЕ ПРОСТРАНСТВО СОВРЕМЕННОЙ ПОЛИТИКИ В УСЛОВИЯХ ГЛОБАЛЬНЫХ ТЕХНОЛОГИЧЕСКИХ ТРАНСФОРМАЦИЙ

Научно-техническая революция — еще одна причина возрастания роли политической информации.

Виктор Григорьевич Афанасьев,
«Социальная информация
и управление обществом»

§ 1.1. ЦИФРОВИЗАЦИЯ ПОЛИТИЧЕСКОЙ СФЕРЫ: АКТУАЛЬНЫЕ НАУЧНЫЕ ПОДХОДЫ, МОДЕЛИ И СЦЕНАРИИ

Каждое действие, совершенное пользователем, самое ничтожное, оказывается полезным для совершенствования алгоритмов и оптимизации процессов.

Ник Срничек,
«Капитализм платформ»

Форсированная цифровизация на сегодняшний день ставит в зависимость политические процессы от технологических разработок, а также определяет связь развития цифрового пространства с необратимыми изменениями в политической сфере.

Новизна исследовательских задач определяется сегодня необходимостью аналитической ориентации на обнаружение и изучение глобальных сетевых эффектов, способствующих тесному переплетению политического пространства и цифровой среды.

Возникновение форсированной цифровизации, обусловленной постпандемийным развитием социума, не только ввело цифровое пространство в ранг ключевой коммуникационной среды, но и усложнило выявление новых аттракторов политической жизни из-за глобальной хаотизации и интенсификации информационных потоков.

Возрастающая роль алгоритмизации социальной жизни, децентрализация сетевых коммуникаций, обострение новых противоречий между областями Policy (разработка и реализация политического курса) и Politics (борьба за удержание и завоевание власти) на фоне появления новых акторов в виде цифровых корпораций остро ставит вопрос о реконцептуализации моделей современной политической власти.

Накопленные знания о содержании глобальных цифровых условий современной политики объективно требуют смещения исследовательского фокуса на определение закономерностей взаимоотношения новой глобальной структуры акторов из граждан, цифровых корпораций, государства, партий, политических лидеров, а также новых особенностей из коммуникации.

Если содержание цифрового пространства политики подразумевает проведение исследования о конкретных технологиях голопортации, интеллектуальных агентов, нейронных сетей, киберсимулякров, интернета вещей, служащих политическим задачам, то новая структура цифрового пространства политики нуждается в более глубокой декомпозиции кейсов данных технологий для портретирования основных акторов возникающей социотехнической реальности как носителей малоизученных цифровых идеологий.

При этом особенности цифрового пространства политики диктуют задачу построения прогностической модели, показывающей сложное соотношение власти и алгоритма, иерархии и гетерархии, децентрализации политических коммуникаций, контртрендов пользовательской аватаризации (трансформация гражданина в пользователя, кризис прежних идентичностей и возникновение новых, сетевых идентичностей, появление у каждого индивида цифрового аватара, аккумулирующего биометрическую информацию и сохраняющего само право на коммуникацию посредством сетевых аккаунтов и личных веб-кабинетов, приобретающих характер цифровых капсул) и политической интерфейсизации (конструирование политическими режимами специфических интерфейсов, служащих задачам мониторинга, контроля над цифровыми аватарами индивидов, политической легитимации, цифрового суверенитета в условиях глобальных информационных и фейковых войн, зарождение цифровой геополитики, «цифровое отгораживание» политического режима с конструированием национальных интернет-зон и постепенным внедрением гибких форм цифровой политической цензуры).

Эластичная интеграция, осмысление и концептуализация теоретического и эмпирического знания этих трех уровней цифровой среды политики (содержания, структуры и особенностей) выступает первостепенной задачей научного поиска.

Сохраняет актуальность и проблема взаимовлияния технико-цифрового и социально-политического пространств, особенности формирования особой глобальной социотехнической реальности (phygital-мира). Отсюда важно выявить и отделить конфигурацию содержания, структуры и особенностей цифровой арены, способной трансформировать традиционную политику, от фоновых, подчиненных и менее важных процессов, явлений, феноменов и эффектов. Также не последнее значение имеет аспект воздействия политики (от Policy до Politics) на механизмы и темпы эволюции цифрового сегмента политики.

Все эти актуальные вопросы являются крайне важными в аспекте их изучения в рамках современной политологии.

В настоящее время сложилось несколько мнений на природу специфики функционирования цифрового пространства современной политики в условиях глобальных технологических трансформаций. Какой же основной драйвер этих трансформаций, приобретающих социально-политическое значение? На роль этого актора исследователи определяют цифровые корпорации, создающие цифровые платформы.

Последние, в свою очередь, инициируют процесс платформизации (platformization) — проникновение цифровых инфраструктур в разные социальные сферы жизни, а также формируют условия капитализма платформ и его сетевых эффектов (привлечение пользователей коммуникационными и сервисными возможностями, анализ порождаемых пользователями массивов больших данных, перекрестное субсидирование), о чем пишет Н. Срничек¹. Но только ли платформизация способна повлиять на политический универсум?

В последнее время исследователи начали интересоваться сопутствующими процессами — деплатформингом и деплатформизацией². Деплатформинг (deplatforming) в политическом смысле означает удаление корпорацией учетной записи, аккаунта индивида, в том числе и по политическим причинам, обоснованное несоблюдением правил цифровой платформы. Ярким примером деплатформинга является блокировка аккаунта телеканала Russia Today видеохостингом YouTube, блокировка аккаунта Федерального агентства новостей социальной сетью Facebook³, блокирование аккаунтов Д. Трампа в Twitter⁴, Instagram⁵, Facebook, YouTube, Twitch, TikTok после попытки его сторонников после американских президентских выборов захватить Капитолий в январе 2021 г.

Тогда как деплатформизация (deplatformization) означает более широкомасштабный и фундаментальный комплекс мер со стороны цифровых корпораций-монополий (Google, Amazon, Apple, Facebook, Microsoft и др.) по оттеснению цифровых корпораций-конкурентов с иной политической идеологией на периферию цифровой экосистемы.

Примером деплатформизации может быть запрет пользователям платформы Parler (на деле — политическим сторонникам Трампа) доступа к приложениям Apple, Google и отключением ее от облачной платформы Amazon Web Services, что, по сути, привело к фактическому уничтожению Parler в цифровом пространстве. В качестве тактик деплатформизации в отношении правой платформы Gab цифровые монополии практиковали препятствие сетевому распространению контента, демонетизацию (ограничение функционала платформы в сфере платежного сервиса), отключение от инфраструктурных сервисов (от облачной аналитики до регистраторов доменных имен).

В таких «платформенных войнах» Gab был вынужден перестраиваться на программное обеспечение Mastodon. Также можно вспомнить, что Twitter препятствовал доступу видеохостинга BitChute к каналам распространения контента. Парадокс таких «войн» в том, что монополии не заинтересованы в тотальном уничтожении фейков, радикального «языка вражды», ведь такой контент привлекает пользователей и стимулирует трафик⁶.

Кроме того, существует позиция, согласно которой технологические трансформации приводят к эволюции и самой политической власти, продолжением которой становится алгоритмический мета-капитал (algorithmic meta-capital) — символическое расширение традиционной власти, позволяющей субъекту управления контролировать разные формы капитала и области жизни⁷. Такая символическая власть начинает проявляться через алгоритмы, которые влияют на представления о мире, привычки, склонности человека, развитие журналистики кликбейта. Посредством непрозрачных алгоритмов цифровые платформы начинают превращаться в политических акторов, воздействуя на пользователей через эффект «власти мнения» (opinion power), что Н. Хелбергер связывает с общим упадком демократий⁸.

Также отдельные авторы предупреждают о проблеме цифрового неравенства между группами населения, «посттрансляционной демократии», в рамках которой широкий выбор медиаконтента позволяет людям избегать политической информации⁹. Неоднозначные оценки есть и по поводу так называемой предиктивной аналитики, систем оценок и рейтингования¹⁰.

Наконец, особое место занимают работы, выделяющие потенциалы и специфическую роль технологий искусственного интеллекта в политическом сегменте. Конечно, нейронные сети имеют огромные перспективы, к примеру, в сфере мониторинга избирательного процесса и купирования делегитимационных эффектов от фальсификаций. Также предлагается с помощью таких систем выявлять факты политического насилия¹¹.

Однако и с технологиями искусственного интеллекта не все так просто. Так, отдельные авторы бьют тревогу о рисках подмены личностей политиков через приемы Deepfakes¹². Есть и факты сопротивления технологиям искусственного интеллекта со стороны разных категорий работников¹³.

В политической науке наметилось перспективное направление исследования цифровых актантов или сетевых актантов (автоматизированных цифровых алгоритмов, систем искусственного интеллекта, самообучающихся нейронных сетей, алгоритмических экспертных систем и т. п.), способных в автономном режиме коммуницировать с живыми пользователями, транслируя им на основе интеллектуальных алгоритмов разнообразные типы контента, в том числе включающие в себя и мировоззренческий контент, определенные политические ценности. Данные цифровые актанты существуют в условиях сетевых сообществ пользователей на базе цифровых платформ, где вокруг цифровых тотемов (digital totems) генерируются новые цифровые племена (digital tribes)¹⁴. Такой цифровой тотем уже изучается в антропологическом плане, а не анализируется как некий объект поклонения.

Залогом успеха любого политологического исследования является в том числе и категориальная выверенность, точность. А. Е. Коньков, к примеру, под «цифровизацией политики» понимает распространение технологий в области политических отношений, а к «политике цифровизации» он относит политическое управление развитием цифровых технологий в социальном и экономическом сегменте¹⁵.

Если в цифровизации политики могут принимать участие разные акторы — от цифровых корпораций до партий, политических движений и лидеров, то инструменты в сфере политики цифровизации пока в основном сосредоточены в руках государства. Но так ли все однозначно с самим этим политическим институтом?

Некоторые авторы отмечают, что государство утрачивает традиционную с момента своего появления монополию на сбор и обработку информации. Данная функция переходит к цифровым корпорациям. И этот тренд имеет далеко идущие политические последствия. Техногиганты все больше проникают в критически важные для граждан данные¹⁶.

Фактически в ходе реализованных проектов цифровизации и стратегий экономического роста пересматривалась концепция государства всеобщего благосостояния. Само государство передавало часть своей ответственности за социальную сферу на частный сектор.

Вместе с тем имеются научные работы, где обосновывается, что технологические трансформации не всегда имеют прямое влияние на современную политику. Особенности политических институтов и политических традиций в разных странах способствуют тому, что темпы цифровизации в них могут значительно отличаться.

Так, децентрализованный характер административной системы Германии является весомым фактором специфики цифровизации ее политической жизни. Порядка 76% услуг находятся в ведении муниципалитетов и федеральных земель (от регистрации автомобиля до выдачи вида на жительство), однако онлайн-коммуникация между гражданами и местными органами власти менее развита, цифровая трансформация на деле достигла успехов пока лишь в функционале электронного правительства¹⁷.

Поэтому возрастает значение новых экспертных центров, «политических лабораторий», создаваемых самим государством с целью внедрения эффективных проектов цифровизации¹⁸. Вполне возможно, что это естественная реакция государств на угрозу монополизма со стороны цифровых корпораций.

Озабочено государство и сохранением своего суверенитета. Глобальные технологические трансформации поставили государственную власть перед фактом трансграничного влияния цифровых корпораций, которые уже не просто занимаются сбором и анализом данных граждан в своих интересах, но и пытаются монополизировать за собой само предоставление права на коммуникацию. А это уже прямая угроза информационной безопасности как граждан, так и государства.

Логичным следствием этого стало то, что появились работы, напрямую затрагивающие аспекты технологического или цифрового суверенитета государства, независимости страны от цифровых корпораций-монополистов и информационной гегемонии США¹⁹, труды, описывающие возрождение значения суверенитета как принципа цифровой политики и параллельно подчеркивающие проблематику самоопределения, автономности граждан²⁰.

Цифровизация накладывает свой отпечаток и на то, как современные государства начинают корректировать взаимоотношения между собой. Хорошо эти трансформации интерпретируют исследования в области цифровой дипломатии. Как правило, цифровая дипломатия является формой традиционной дипломатии, практикующей информационно-коммуникационные технологии, использующей возможности социальных сетей для укрепления дипломатических отношений.

Так, например, Н. А. Цветкова в своей статье выделяет такие инструменты цифровой дипломатии, как хештеги, анализ больших данных, использование ботов, а также сочетание стратегий soft power (мягкой силы) и sharp power (острой силы)²¹. При этом другие авторы подчеркивают и негативные эффекты от использования социальных сетей как массового коммуникационного ресурса, чреватые дипломатическими скандалами²².

Наметилось довольно интересное направление изучения цифровизации политических партий. Е. В. Бродовская в своей работе рассматривает аспекты индекса цифрового менеджмента российских партий, складывающегося из развитости цифровой инфраструктуры, персоноцентричности, интегрированности информационного потока, соответствия целевой аудитории и других параметров²³. Это направление можно связать с тем, что описано К. Краучем как передача партиями части своих функций на субподряд корпоративным акторам.

В научной среде изучается и феномен «цифровой партии», когда многоуровневая бюрократическая структура индустриального времени заменяется на специальную платформу, обеспечивающую новые возможности в области партийного строительства, финансирования и мобилизации²⁴.

Цифровизация политических партий тесно переплетается с глубокой трансформацией поля публичной политики. Здесь важно учитывать, что, по мнению некоторых авторов²⁵, в политической науке сложилось два подхода в изучении цифровизации.

Первый в основном рассматривает «цифровизацию сверху», отдавая предпочтение изучению властных инициатив и электронного правительства.

Второй учитывает горизонтальный характер цифровых трансформаций политического пространства, допуская роль в этом иных акторов политики. Так, например, согласно не так давно предложенной реконцептуализации теории политического участия Л. Милбрата, в политическом процессе сегодня большую роль играют кликтивисты²⁶.

В настоящее время целесообразным представляется сочетать оба обозначенных подхода, так как цифровую инфраструктуру политики определяют довольно разные акторы: цифровые корпорации, государства, политически влиятельные блогеры, сетевые политические движения и цифровые партии, политические хакеры и т. п. Все эти акторы пытаются повысить свою узнаваемость в сетевом мире, усилить авторитет и влияние посредством воздействия на слактивистов и кликтивистов.

Раньше эти группы пользователей серьезно не изучались, однако сегодня ученые все больше и больше обращают на них внимание как на важный компонент политической коммуникации.

ОСНОВНЫЕ ВЫВОДЫ ПАРАГРАФА

Проведенный анализ цифровизации современных общественно-политических коммуникаций позволяет сделать вывод о том, что на сегодняшний день существует значительное влияние процессов цифровизации на функционирование традиционных институтов политической власти, которым необходимо адаптироваться к новой цифровой реальности, обладающей высокой степенью разнообразия и сложности.

Также мы можем сделать вывод о том, что в условиях глобальной технологической турбулентности возникают новые социально-политические аттракторы с точками бифуркации и точками невозврата, рисками и возможностями для традиционных политических режимов. Те политические режимы, которые не в состоянии использовать данные аттракторы и защитить свой цифровой суверенитет, с высокой степенью вероятности перейдут в разряд цифровых колоний более мощных в технологическом плане режимов.

В целом можно сделать вывод о том, что цифровые технологии как инструмент современной политики имеют как конструктивный, так и деструктивный потенциал своего применения, и то, каким образом и с какими общественно-политическими эффектами будет осуществляться современная цифровизация, во многом является результатом осознанного выбора ключевых политических акторов.

При этом самих акторов в условиях цифровизации становится все больше, а государства как традиционные субъекты общественно-политических процессов утрачивают доминирующую роль в процессах информационно-коммуникационного взаимодействия в цифровом пространстве.

К числу наиболее значимых акторов нового типа, способных конкурировать с государствами в цифровой среде, мы относим в первую очередь глобальные технологические корпорации, контролирующие крупные цифровые платформы, становящиеся аренами общественно-политического взаимодействия.

Более того, в качестве одного из вероятных сценариев эволюции традиционных политических режимов мы рассматриваем формирование гибридных государственно-технологических режимов, объединяющих ресурсы политической власти, цифровые инфраструктуры и технологии в единый субъект общественно-политического управления нового типа.

В то же самое время существующие в массовом сознании устойчивые мифы о «цифровом тоталитаризме будущего» либо о «счастливом цифровом обществе будущего» также нуждаются в серьезном пересмотре с позиций современной политической науки.

§ 1.2. АЛГОРИТМИЗАЦИЯ ВЛАСТИ: ЦИФРОВЫЕ МЕТАМОРФОЗЫ ПОЛИТИЧЕСКИХ РЕЖИМОВ И СУВЕРЕНИТЕТА

Коммуникации превратились в важные социальные и политические институты.

Федор Михайлович Бурлацкий,
«Технологическая революция —
куда идет человечество?»

В данном параграфе мы определим особенности одного из наиболее актуальных феноменов, коренящихся в цифровой метаморфозе политических режимов, суверенитета и геополитики, — алгоритмизации власти²⁷.

Цифровая трансформация политических институтов в своей сущности была предопределена более глубинными, фундаментальными трансформациями самой политической власти, а именно — ее алгоритмизацией. Как правило, под алгоритмом (от лат. algorithmi, производно от имени средневекового ученого Аль-Хорезми) подразумевают набор инструкций или итоговую совокупность заранее определенных условий, правил решения каких-либо задач. Алгоритмизация власти в нашем понимании будет рассматриваться как процесс приобретения властью характера алгоритма, анализирующего политическое поведение либо управляющего им.

Предпосылками алгоритмизации являются:

— научно-техническая и компьютерная революция;

— возникновение новых медиа (социальных сетей, имиджбордов, форумов, блогов, видеохостингов);

— насыщение и перенасыщение новых медиа пользовательскими и корпоративными данными (феномен Big Data);

— рост посредническо-коммуникационной роли крупных цифровых корпораций, пользующихся сетевыми эффектами, психопрофилирующими оптиками Big Data для выявления пользовательских и потребительских предпочтений (фактически западная политическая наука столкнулась с методологической революцией, когда традиционные статистико-демографические приемы стали сменяться методиками психопрофилирования);

— возникновение у ряда политических режимов сетевых полисов (национализация интернет-сегмента страны, политический курс на цифровую суверенизацию — создание независимых от транснациональных цифровых корпораций и других политических режимов арен участия из собственных социальных сетей, блог-платформ, порталов; в качестве примера можно привести Китай и Иран);

— цифровая аватаризация (массовое распространение персональных аккаунтов и виртуальных кабинетов у граждан, трансформация гражданина в пользователя);

— интерфейсизация (национализация и создание собственного программного обеспечения, независимого от IT-гигантов и других политических режимов, конструирование в сетевом полисе (цифровом полисе) особого политического интерфейса — системы из алгоритмов, приложений, софта, устанавливающей правила коммуникации, формат цензуры, коммуникационный порядок для ранее разрозненных цифровых аватаров пользователей). Последние два элемента — сетевой полис и политический интерфейс режима — начинают определять степень мощности цифрового суверенитета²⁸. Сущность трех последних феноменов — цифровой аватаризации, интерфейсизации и сетевого (цифрового) полиса — будет подробно рассмотрена в отдельном параграфе.

Алгоритмизация возникла в условиях гиперперенасыщения сетевых коммуникационных каналов данными. У субъекта управления (элиты, правящих партий, политических лидеров) возник серьезный спрос на поиск, структурирование и анализ больших данных для сохранения доминирования над объектом управления. Но не так все однозначно. Субъект управления, с одной стороны, заинтересован использовать достижения алгоритмизации в подчинении объектов управления (социальных классов, страт, групп населения) путем воздействия на массовое сознание и политическую повестку, с другой стороны, внедрение новых мягких форм алгоритмического контроля скрывает сам субъект управления от граждан.

В связи с этим становится важным определение существенных признаков алгоритмизации власти, а также выявление ее фундаментального воздействия на метаморфозы традиционных политических институтов. Алгоритмы бывают вычислительными и управляющими. Это особо их сближает с задачами политической власти, ориентированной на анализ политического поведения и политическое управление. Алгоритмы — это базовые элементы любых новых медиа. Именно они, а не партии, движения и традиционные медиа стали фундаментальными репрезентаторами политических лидеров, политических имиджей и брендов, идеологий, месседжей и повестки. Другими словами, сначала происходила алгоритмизация медиа²⁹, проявившаяся в распространении алгоритмов, цифровых форматов, шаблонов и программного оборудования, необходимого для качественной обработки видео-, фото- и аудиоконтента организуемых шоу, теле- и радиопередач. Такая широкомасштабная алгоритмизация медиа в качестве своих причин имела: маркетизацию политической сферы; формирование медиакратией шаблонов для политического процесса; переход государства на парадигму New Public Management. Позже алгоритмизация медиа своими трендами, форматами и шаблонами стала влиять на алгоритмизацию власти.

Кроме того, следует упомянуть о том, что сегодня существует проблема кризиса традиционного суверенитета и развития новой модели цифрового суверенитета. Это связано с противоречивостью алгоритмизации власти, — с одной стороны, цифровые корпорации заинтересованы в распространении типовых алгоритмов, порождающих сетевые эффекты концентрации пользователей на их платформах для большей популярности и повышения прибыли³⁰, с другой же стороны, политические режимы, усматривающие в этом угрозу для своего доминирования в национальном сегменте интернета, предпринимают усилия для построения нового типа суверенитета — цифрового, включающего собственных IT-специалистов, национальные IT-корпорации, разрабатывающие софт и компьютерное оборудование, киберподразделения, обеспечивающие сетевую безопасность, электронный щит из программного обеспечения, способного отражать кибератаки и разоблачать политически ориентированные фейки и т. п. По сути, государство стремится стать актором, который контролирует весь набор алгоритмов, приложений, обеспечивающих функционирование разных сфер, от коммерции до систем вооружений, и обладает всей полнотой цифрового суверенитета. В результате сегодня цифровой суверенитет во многом зависит от регулярного алгоритмического управления разными сферами экономики и политики.

Британский политолог Г. Ласки в свое время в работе «Исследование проблемы суверенитета» высказал глубокую мысль, что суверенитет больше связан не с инструментальным принуждением, а со способностью власти заручиться согласием, учетом иных воль, а не одной воли. Тем самым Ласки очень сблизил теорию суверенитета с теорией политической легитимации. Он отмечал, что воля государства всегда конкурирует с другими волями и превалирует над последними при условии сохранения способности адаптации к изменениям и наличия фактора всеобщего признания³¹.

Алгоритмизация власти функционирует именно в этой области. Задача управленческих алгоритмов — войти посредством приложений и программ в повседневную жизнь большинства населения, купируя наиболее опасные противоречия между гражданами и политической элитой. Посредством алгоритмов, регулирующих коммуникационные процессы, цифровой суверенитет укрепляет традиционный суверенитет, корректируя новостную и, самое главное, политическую повестку дня. Подчинение разных воль граждан воле властной элиты в терминологии Ласки происходит благодаря распространению или пресечению с помощью алгоритмов определенных политических паттернов, политических стереотипов и даже комплексных и сложных политических мифов, заменяющих идеологии.

Как правило, алгоритмическое управление означает работу разнообразных алгоритмов с данными, что необходимо для достижения коммерческого успеха той или иной корпорации. С этим процессом связан феномен цифровых ритуалов — однотипных стандартизированных действий пользователей в киберпространстве. Корпорации и власти заинтересованы в распространении таких стандартизированных цифровых ритуалов (лайков, постов, дизлайков, репостов, комментариев и т. п.) для алгоритмической обработки пользовательских реакций на внешние раздражения (социально-экономические и политические).

Отсюда прежние дебаты о народном суверенитете нуждаются в дополнительном переосмыслении. Ведь тот, кто владеет управленческими алгоритмами, выстраивающими коммуникационные процессы и определяющими интерфейс, функционал коммуникации, и обладает в итоге алгоритмической властью.

Не секрет, что в современных условиях цифровизации полноценным доступом к управлению алгоритмами обладают цифровые корпорации и связанные с ними симбиотическими отношениями политические режимы. Исходя из этого вновь становится актуальной идея американского философа В. Уиллоуби, высказанная им в книге «Природа государства», — до тех пор, пока народ не организуется политически, он не будет обладать суверенитетом. Суверенитет принадлежит только политическому сообществу³². Эта глубокая мысль в современных реалиях означает, что отсутствие двухкомпонентного демократического просвещения граждан, предполагающего политическое просвещение и техническое просвещение населения, оставляет суверенитет в руках элит политических режимов и связанных с ними элит IT-гигантов. Граждане же трансформируются в потребителей политической и коммерческой продукции, оттесняясь не только от самой политической сферы, но и от творческих процессов разработки алгоритмов и управления ими в другие сферы.

Важно понять: в чем отличие алгоритмизации от цифровизации? Становится ли власть алгоритмом? Чем отличается алгоритмическая власть от власти традиционной? Каковы последствия алгоритмизации власти? И можно ли говорить о сценариях эволюции алгоритмизации власти?

АНАЛИЗ ФЕНОМЕНА АЛГОРИТМИЗАЦИИ ВЛАСТИ

В чем же заключается отличие цифровизации от алгоритмизации? Цифровизация — это более сложносоставной феномен, включающий не только саму алгоритмизацию, но и развитие цифровых корпораций, новых видов коммуникации, аватаризацию, интерфейсизацию и другие цифровые феномены, явления, процессы и эффекты. Важно напомнить, что цифра существовала с архаичных времен — до самой эпохи цифровизации. И в ее задачи изначально входил подсчет, учет, систематизация, контроль — все атрибуты власти³³.

Алгоритм также существовал задолго до начала цифровизации. Его признаки можно найти в исторических примерах последовательных операций — от сельского хозяйства и промышленности до бюрократии и армии. Встречались и политические алгоритмы, примером которых могут служить политический церемониал, переговоры, придворный, дипломатический этикет. И это было задолго до научно-технической революции и появления интернета.

Таким образом, алгоритмизация как процесс приобретения властью характера алгоритма имеет как более узкий, так и более фундаментальный характер для всех дальнейших цифровых трансформаций, в том числе и политических институтов.

Но становится ли власть алгоритмом? Или это преувеличение?

Алгоритм превращается в незаметный, но базовый элемент политики, так как с помощью него возможен поиск информации, ее фильтрация, систематизация и сортировка. Благодаря алгоритму обеспечивается ранжирование политических новостей по степени их важности, распространяется технология рекомендации политизированного или деполитизированного контента.

Американский антрополог Д. Гребер в свое время сформулировал «железный закон либерализма», согласно которому любые правительственные действия или рыночная реформа, призванные минимизировать бюрократизм, парадоксальным образом приводят к еще большему регулированию³⁴. Бюрократизация повседневности, по Греберу, подразумевает рост обезличенных норм и правил. Это как раз совпадает с признаками безликого алгоритма. Гребер много писал о так называемом «структурном насилии» — всепроникающем социальном неравенстве, связанном с угрозой наказания и бюрократическими процедурами. Если эту позицию соотнести с тем фактом, что современные цифровые корпорации на деле присвоили себе монопольную роль решать, кому давать право на коммуникацию, а кому нет (это отлично показала ситуация с удалением аккаунтов Д. Трампа), то становится понятна сущность алгоритмизации власти — алгоритм превращается в невидимую, но реальную угрозу применения санкций в отношении несогласных с действующими правилами цифровой коммуникации.

Алгоритмы крайне важны для современной коммуникации, в том числе и политической. Однако разработчики алгоритмов закладывают всевозможные ограничители для гражданина — от строго очерченной линейки лицензионного софта и плагинов до функционала программ и возможностей интерфейса. Любой пользователь понимает, что несоблюдение «правил игры» цифровых корпораций чревато серьезными последствиями, начиная от коммуникационных ограничений и заканчивая ликвидацией всех цифровых аватаров.

Тем самым структурное насилие, заложенное в алгоритмизированной власти, эффективно действует на гражданина широким спектром угроз и не требует физического насилия, как в случае с традиционной властью. По Греберу, структурное насилие оставляет «право на воображение» за элитой, подвергая рутинизации и регламентации остальные группы населения³⁵.

В условиях цифровизации функцию такого разделения начинают выполнять алгоритмы, расширяющие возможности элиты для надзора и контроля над другими социальными группами. Безликость сближает алгоритмы и бюрократию, формируя в общественном сознании миф о некой объективной, непредвзятой системе, функционирующей на принципах эффективности и научности.

Д. Бир отмечает, что власть алгоритмов зиждется на том, что они начинают определять гражданину, что для него лучше, а что нет. Алгоритмическая обработка данных может приводить к перенастройке, коррекции, трансформации, созданию или ликвидации социальных или даже политических коммуникаций³⁶. Алгоритмы могут увеличить либо ограничить источники информации, политический опыт гражданина, политизировать или деполитизировать окружающие его данные.

Л. С. Мамут в свое время предложил интересный подход, согласно которому образ государства является алгоритмом политического поведения³⁷. Такой алгоритм выступает в качестве программы, определяющей сущность и варианты политического поведения индивидов. При этом алгоритмы политического поведения могут на деле являться позитивным либо негативным отношением граждан к самому государству. Иными словами, алгоритмы связаны с последовательными процедурами анализа политического поведения, паттернов, шаблонов действий, закрепленных в человеческом сознании.

Логично предположить, что заказчики алгоритмов не останавливаются на этом уровне, также интересуясь и технологиями коррекции политического поведения. Кстати, современные исследования цифровых коммуникаций шагнули в довольно мало исследованную, но перспективную для политической власти и корпораций область. Так, М. Косински на базе Стэнфордского университета проводит уникальные исследования, нацеленные определить, каковы способности алгоритмов, нейронных сетей в определении либеральных и консервативных взглядов интернет-пользователей³⁸. По мнению Косински, в настоящее время можно серьезно совершенствовать способности алгоритмов по определению личностных качеств человека на основе физиономического анализа и цифровых следов. Эта процедура заставит алгоритмы учитывать политические предпочтения и соответственно реагировать на действия конкретного человека.

Теперь постараемся ответить на два других тесно связанных вопроса: чем отличается алгоритмическая власть от власти традиционной? И каковы последствия алгоритмизации власти? Для этого более подробно рассмотрим такие явления, как предиктивная аналитика, аффордансы и фильтрующие пузыри.

Алгоритмической власти, в отличие от традиционной власти, доступны более разнообразные технологии контролирования действий индивида. Помимо этого, алгоритмизированная власть может не просто обозначить для индивида бинарную логику разрешений и запретов, но и в автоматизированном ключе формировать «серую зону» политики — набор псевдовозможностей и псевдокоммуникаций человека.

Алгоритмизация власти имеет своей целью установление разнообразных пределов³⁹. Эти пределы касаются не только ограничителей политической коммуникации, но и правил допустимой политизации, а также техник деполитизации опасных для легитимации режима проблем и сфер повседневной жизни.

Имеется еще одно отличие алгоритмизированной власти от власти традиционной. Х. Арендт писала о том, что власть формируется среди людей, которые взаимодействуют друг с другом⁴⁰. Между тем алгоритмы как важный ресурс политической власти эпохи цифровизации еще менее доступны большинству населения, чем традиционные ресурсы. Алгоритмическая власть подтачивает «бытие-друг-с-другом» в понимании Арендт. Достаточно вспомнить, что социальные сети (Facebook и др.) используют закрытые, а не открытые коды.

Это ограничивает политическое творчество граждан, замыкает их политическое участие на чрезвычайно узких вопросах. Происходит существенная деполитизация активности граждан, замещение политических вопросов обсуждением неполитических проблем (что хорошо, к примеру, показывает исследование цифровых платформ профессора И. А. Быкова⁴¹). Вообще цифровых платформ с открытым исходным кодом, который могут использовать не только власти и корпорации, но и граждане, не так много.

В качестве примера можно назвать систему открытых кодов Consul, получившую реализацию в проектах Decidim Barcelona (город Барселона), Orcamento Participativo Digital (Порту-Алегри), RIVP (Париж), BA Elige (Буэнос-Айрес), Stem van Emmen (Эммен), DzialaMy! Wawer (Варшава), New York City Participatory Budgeting (Нью-Йорк), Stem van Groningen (Гронинген) и др. На платформах с открытыми исходными кодами граждане могут инициировать дебаты, участвовать в голосованиях, мониторинге жизни города, вносить предложения, дискутировать по поводу законопроектов и т. п.

Демократия и реальное участие большинства граждан в политическом процессе требует серьезного политического и технического просвещения, приобретения гражданами навыков программирования, работы с открытыми исходными кодами для создания цифровых проектов, решающих политические проблемы. Вот почему новую актуальность приобретает анализ Д. Ронгом интегральной и интеркурсивной власти⁴².

Без социотехнического просвещения гражданина алгоритмизация власти закрепляет господство интегральной власти, когда политическая инициатива и принятие политических решений монополизируется элитой. Интеркурсивная же власть, базирующаяся на гражданском мониторинге, обсуждении и ограничении интегральной власти, практически сводится на нет.

Следует заметить, что цифровой суверенитет, органично дополняющий традиционный, не просто пересекается с политической легитимацией режима. Такого характера суверенитет учитывает ее разные типы.

Во-первых, цифровой суверенитет связан с внутренней политической легитимацией — совокупностью приемов по обеспечению легитимности политического режима на территории определенного государства.

Во-вторых, есть фактор внешней политической легитимации режима. От него больше зависят, как правило, электоральные демократии и автократии, находящиеся в стадии модернизации, реформирования и обладающие неустойчивым суверенитетом. Основной проблемой для режимов является эффект наложения внешней и внутренней политической делегитимации. В этом случае можно говорить об исчезновении суверенитета — и традиционного, и цифрового.

В-третьих, есть нисходящий тип легитимации — совокупность технологий по обеспечению легитимности политического режима приемами элиты в области инновационных форм микротаргетированной пропаганды, контроля массового сознания и политической повестки дня.

В-четвертых, современные политические режимы (в основном либеральные демократии) практикуют и техники восходящей политической легитимации, связанной с активным политическим участием граждан и стратегией эмпауэрмента⁴³. Наилучшим вариантом будет баланс техник восходящей и нисходящей легитимации режима: так как приоритет восходящей легитимации может расшатать действующие политические институты, привести политику в нестабильное положение, а доминирование нисходящей легитимации чревато манипулятивными перегибами власти и ростом недовольства граждан.

Вполне вероятно, что ключ к секрету глубокого анализа соотношения суверенитета со спецификой внешней, внутренней, нисходящей и восходящей легитимации находится в перспективных политологических исследованиях кейсов и моделей Policy и Politics.

Теоретическая схема П. Бергера и Т. Лукмана пока, возможно, способна лучше объяснить тесную взаимосвязь легитимации политического режима и цифрового суверенитета государства. Прежде всего, важно обратиться к их модели «концептуальной машинерии универсума». Согласно ей, символический универсум обеспечивается процедурами терапии и аннигиляции⁴⁴. Терапия ориентирована на удержание девиантов в рамках институционализированной реальности.

В цифровой век это означает поддержание посредством правил сообществ социальных сетей, блогов, видеоблогов особой цифровой этики, страха, чувства стыда у тех индивидов, которые потенциально готовы к поддержанию девиантных вариантов интерпретации политической реальности. Аннигиляция же применяется в отношении тех групп и индивидов, которые находятся за пределами социума, контролируемого политическим режимом. Обычно на таких девиантов навешивается ярлык негативного онтологического статуса.

Целью терапии и аннигиляции остается успешная социализация граждан, недопущение серьезной асимметрии между их субъективной и объективной частями реальности. Кроме того, никто не мешает элите сохранять через цифровые технологии и коммуникации определенную долю делинквентности (укрощенной противозаконности в терминологии М. Фуко⁴⁵) — допустимого и некритичного для легитимации режима девиантного политического поведения.

Во-первых, контролируемая делинквентность переводит сетевой полис и политический интерфейс режима в область экспериментальной политической лаборатории, где отрабатываются новые приемы легитимации и укрепления цифрового суверенитета, во-вторых, делинквенты воспроизводят образ осуждаемого политического поведения в обществе.

Пределы коммуникации, как правило, служат предохранителем от рисков легитимационных кризисов (значение этого феномена хорошо видно на примере советской истории⁴⁶). Установление любых пределов алгоритмической властью в условиях цифровизации на деле означает контроль дискурса и наказание за нарушение его правил.

Это нас отсылает к концепции дисциплинарной власти М. Фуко, который обратил внимание на воспроизводство асимметрии отношений различными типами дисциплинарных механизмов⁴⁷ (наиболее ярким примером применения такой дисциплинарной, алгоритмической власти является тотальная ликвидация аккаунтов (аватаров) Д. Трампа цифровыми корпорациями).

Важное значение для политической власти представляет предиктивная аналитика. Как отмечает российский политолог М. М. Назаров, предиктивная аналитика означает быстрый и автоматизированный механизм решений, с возникновением которого происходит масштабное внедрение приемов измерения и рейтингования⁴⁸ активности (в том числе и политической) человека и целых социальных групп. В результате предиктивного подхода к политике приложения, программы и алгоритмы начинают измерять время сна, передвижения человека, его политические предпочтения и социальные связи.

В то же время следует подчеркнуть, что активное внедрение программ подчинено не только сугубо политико-управленческим целям. Оно продиктовано и возрастающим спросом на глубокое измерение процессов делегитимации власти, поэтому применение софта находит все большее место в современных политологических исследованиях⁴⁹.

Механизм современной политической власти предполагает не просто традиционную цензуру информационных потоков. Он прежде всего отличается особой характерной чертой алгоритмической власти — появлением фильтрующих пузырей (о чем писал Э. Паризер). На этом фоне для нас важно другое замечание В. Уиллоуби — суверенитет является властью, определяемой только текущим моментом и конкретными политическими институтами⁵⁰. Алгоритмы как раз удобны для политической власти тем, что способны осуществлять мгновенную и масштабную микроцелевую таргетированную пропаганду, контролируя социальную реальность на данный момент.

Важно напомнить, что алгоритмы ориентированы на персонализацию контента, услуг и товаров, в результате в одних сетевых сообществах может закрепиться отличная интерпретация одних и тех же политических событий, чем в других группах. Поэтому в будущем можно предположить превращение интернет-зон политических режимов в своеобразные фильтрующие пузыри⁵¹. Фильтрующие пузыри могут иметь связь с так называемыми аффордансами.

Аффордансы, как правило, означают технологии рекомендаций для формирования прогнозируемых действий человека. Роль этого феномена уже отмечается в работах российских политологов⁵². Через механизмы аффордансов политический интерфейс также способен контролировать коммуникационные арены государства. Основное проявление такого механизма — это конструирование новых предпочтений, рекомендаций, полезных, но все же навязываемых ресурсов, приводящее к целенаправленному мифотворчеству⁵³. Тем самым возникают условия для разных политических мифов, прикрывающихся рационализацией — мнимой объективностью и непредвзятостью алгоритмов, «знающих лучше, что нужно человеку».

ОСНОВНЫЕ ВЫВОДЫ ПАРАГРАФА

Итак, алгоритмизация власти — это процесс приобретения властью характера алгоритма, анализирующего политическое поведение либо управляющего им с помощью тотальной цифровизации разнообразных индексов и рейтингов, принципов предиктивной аналитики, аффордансов и фильтрующих пузырей.

Алгоритмизация власти — ядро более широкого процесса цифровизации политической сферы и традиционных политических институтов. Алгоритмическая власть появилась в условиях гиперперенасыщения сетевых коммуникационных каналов данными, когда у элиты возник спрос на поиск, структурирование и анализ больших данных.

В отсутствие социотехнического просвещения гражданина алгоритмизация власти закрепляет господство интегральной власти, когда политическая инициатива и принятие политических решений монополизируются элитой. Это развеивает мифы о всесильности цифровой демократии. Фетиш алгоритмов достигает своего апогея тогда, когда они начинают повсеместно расцениваться гражданами как некие объективные и независимые сущности, предписания которых якобы аргументированы пользой, эффективностью для человека.

Алгоритмизация власти предполагает сложные и противоречивые феномены — с одной стороны, в новой социотехнической реальности алгоритмы скрепляют Социальное с Техническим, но с другой — большинство алгоритмов все больше регламентируют, предписывают, ограничивают творческую политическую активность людей. Алгоритмы становятся носителем «структурного насилия» — невидимой, но реальной угрозы применения санкций в отношении несогласных с действующими правилами цифровой коммуникации.

При этом цифровой суверенитет, как технологическое расширение традиционного суверенитета в духе М. Маклюэна, оказывается крепко связан с усилением роли цифровых корпораций. Алгоритмы, будучи составными элементами программного обеспечения, сближают политику цифровой суверенизации с разными технологиями политической легитимации режима — внутренней и внешней, нисходящей и восходящей.

Можно очень кратко наметить некоторые сценарии алгоритмизации политической власти.

Во-первых, алгоритмизация может привести к «цифровому отгораживанию» политических режимов друг от друга, когда установится многополярность с различными практиками цифровой дипломатии. Каждый режим станет обладателем национальной интернет-зоны из коммуникационных арен государства и программного обеспечения, фильтрующих пузырей, аффордансов цифровой экосистемы страны. Такой цифровой геополитический порядок будет отличаться временными союзами и отдельными вспышками информационных войн. Также данный сценарий предполагает окончательное подчинение элиты цифровых корпораций интересам политических элит ведущих режимов для сохранения и укрепления национального цифрового суверенитета.

Во-вторых, нельзя полностью исключать сценарий установления такого геополитического порядка, который подразумевает усиление и монополию цифровой империи с метрополией из Соединенных Штатов. Система цифровой империи будет включать кроме метрополии (где останутся штаб-квартиры всех основных западных цифровых корпораций) цифровые колонии (зависимые в информационном потреблении и производстве режимы) и цифровых союзников. Цифровая империя станет, скорее всего, поддерживать внешнеполитический образ врага из политических режимов — изгоев и вести с ними постоянные информационные и другие прокси-войны.

В-третьих, возвышение роли цифровых корпораций в виде основных коммуникационных посредников между гражданами и властью приведет к глубоким и необратимым метаморфозам традиционных политических режимов. В этом варианте элита цифровых корпораций фактически станет диктовать свою волю политической элите режимов, в то же время не неся никакой ответственности за судьбу общества.

В-четвертых, можно предположить вариант геополитического порядка конкуренции нескольких политических режимов, использующих технологическую слабость других режимов в собственных интересах. Этот вариант будет означать временный союз элит цифровых корпораций и политических режимов для подчинения слабых коммерческих и политических акторов. Наихудшим вариантом данного сценария будет являться новая холодная война между двумя цифровыми империями, имеющими собственные цифровые ойкумены, делящие планету на два враждебных лагеря.

В-пятых, есть небольшой, но все же определенно просматривающийся сценарий возникновения нового типа «токсичных политических режимов», не связанных с территорией конкретных государств, состоящих из преданных сетевых сообществ, разрушающих изнутри цифровой суверенитет стран и захватывающих их коммуникационные арены. Самым негативным вариантом этого сценария можно назвать возникновение новых «цифровых кокусов» — неформальных ассоциаций (описанных в свое время М. Я. Острогорским на основе перерождающихся политических партий⁵⁴), проникающих в государственные, муниципальные, партийные, корпоративные структуры, имеющих свои интересы и использующие собственные связи для овладения алгоритмической властью и установления выгодного для себя политического режима. Цифровые кокусы, как симбиоз представителей политической и IT-элиты, могут создать симулякр политических институтов, устраняя своих конкурентов любыми способами.

Представляется важным отметить, что не исключена гибридизация предложенных сценариев.

Технологическая турбулентность закладывает новые социально-политические аттракторы с точками бифуркации и точками невозврата, рисками и возможностями для традиционных политических режимов. Те режимы, которые не смогут в ближайший период использовать эти аттракторы и защитить свой цифровой суверенитет, перейдут в разряд цифровых колоний более мощных в технологическом плане режимов (цифровых империй).

С одной стороны, внедрение новых видов цифрового контроля стирает грань между различными традиционными политическими режимами (демократиями, автократиями и т. п.), с другой стороны, вступление цифровых корпораций и государственных институтов в сложные симбиотические отношения заставляет говорить об алгоритмизации власти, когда политическая власть начинает активно заимствовать корпоративные техники предиктивной аналитики, ранжирования, фильтрации информации для изучения целевых аудиторий, управления политической повесткой дня и коррекции общественных настроений.

У элиты любого режима есть большие соблазны использовать повестку безопасности для тотального контроля коммуникаций страны. Существует большая угроза, что проекты цифровой демократии будут подменяться деполитизированными платформами, где будут обсуждаться самые разные вопросы — от ремонта дорог до вывоза мусора, но только не аспекты самой политики — распределение бюджета, отчетность конкретного депутата, представителя исполнительной и судебной власти, проблемы адаптации мигрантов, нюансы федеральной, региональной и муниципальной политики в области законотворческой инициативы граждан, гражданских прав, культуры, экономики, экологии, ротации государственных и муниципальных кадров и т. п.

Алгоритмизация власти тесно связана с механизмами классической политической власти, ее доцифровыми практиками. Однако имеются и отличия: если граждане не будут параллельно осваивать как навыки элементарного программирования, так и навыки политической коммуникации и самоорганизации, то алгоритмическая власть оставит намного меньше маневра для политического творчества граждан, чем традиционная политическая власть.

Также назрела необходимость серьезной перезагрузки теории и практики цифровой демократии. Это чрезвычайно важно в условиях падения доверия к традиционным политическим институтам — парламенту, партиям и правительству. Требуется создание долговременных проектов цифровых демократических платформ, обеспеченных краудфандинговыми решениями, способных обучать граждан участию в публичной политике и обсуждении политических вопросов на разных уровнях.

Вполне вероятно, что нужно лучше проанализировать феномен троллинга, присмотреться к хакерской этике, гибридным практикам обучения навыкам программирования и политического участия, обратить внимание на феномен античной парессии (о чем, к примеру, писал М. Фуко⁵⁵) — традиции политической критики, которая бы имела своей целью не линчевание, разрушение политической власти, а ее качественное совершенствование.

Исследователи Г. Тиммс и Дж. Хейманс говорят о схожих вещах, противопоставляя «старую власть» модели «новой власти», где иерархические отношения уступают отношениям самоорганизации, сотрудничества, активного политического обсуждения. Однако при существующем доминировании цифровых корпораций и их «предписывающих» алгоритмов это невозможно.

Каждый гражданин должен иметь право на участие в политическом дискурсе. Правда, для этого потребуется настоящий переворот в теории и практике цифровой демократии, а также снижение роли алгоритмов цифровых корпораций. И это очень сложная проблема: с одной стороны, граждане должны относиться к политическим обсуждениям (как минимум муниципального, регионального уровня) как к важной составляющей части своей повседневной жизни, с другой стороны, потребуется создание надежных цифровых каналов, ограждающих граждан от манипулятивных практик и постоянно обучающих их навыкам парессии — объективной и аргументированной политической критики, ориентированной на постоянное совершенствование политической власти.

Пока граждане не станут владельцами цифровых демократических платформ, пока они сами не станут обучать друг друга разнообразным демократическим практикам на этих платформах, конформизм будет сохранять свою определяющую роль в политическом процессе, а алгоритмическая власть останется у группы немногих.

§ 1.3. ТРАДИЦИОННЫЕ ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИНСТИТУТЫ ПОД ВЛИЯНИЕМ ЦИФРОВИЗАЦИИ: РИСКИ И ПЕРСПЕКТИВЫ ТРАНСФОРМАЦИИ

При режиме инструментальной власти ментальная свобода выбора и обладание человеком правом на будущее время постепенно оттесняется новым типом автоматизма, когда живой опыт стимула-реакции-подкрепления агрегируется в виде появления и исчезновения «всего лишь организмов».

Шошана Зубофф,
«Эпоха надзорного капитализма.
Битва за человеческое будущее на новых рубежах власти»

Цифровые трансформации, усиленные и ускоренные пандемией COVID-19, сформировали для существующих традиционных политических институтов определенный сценарный выбор — либо они адаптируются к новой социотехнической реальности, капитализму платформ, допустив определенной степени изменения в своей структуре и сущности, либо они рискуют перейти в кризисную фазу, вплоть до постепенной эрозии и исчезновения. В первую очередь с рисками и перспективами цифровых метаморфоз столкнулись такие традиционные политические институты, как государство, парламентаризм и выборы, гражданство.

Еще Т. Парсонс отмечал, что институты — это «факторы, контролирующие действия человека в обществе»⁵⁶. Следовательно, политические институты контролируют политические действия человека в социуме.

В связи с этим важно выяснить, во-первых, что происходит в условиях цифровизации с таким наиболее архаичным политическим институтом, как государство. Выбор в качестве рассмотрения института государства обусловлен его важным фундаментальным характером в политической системе, так как, с одной стороны, правительство, электронное правительство, открытое правительство, кабинет министров, государственная служба — его развитые, специализированные, но все же во многом производные элементы, с другой стороны, при всей специфике и разнообразии политических режимов именно государство остается их базовым ядром, сохраняющим признаки иерархичности и фактор применения силы. Государство в классификации Парсонса можно отнести к «интегрирующим» институтам, так как оно ориентировано на регуляцию отношений.

Во-вторых, нельзя обойти вниманием такой каузальный механизм цифровой трансформации государства, как корпорации. Следует проследить разнонаправленный характер политической эволюции: если такой институт, как государство, передает часть своих функций корпорациям (посредническая роль между властью и гражданином, слежка, сбор данных, предоставление услуг, ранее остававшихся в введении лишь государства, право на управление процессами общественно-политических коммуникаций), то корпоративные игроки могут начать приобретать характерные черты нового политического института, влияющего на политические действия человека в социуме.

В-третьих, интерес к институту парламентаризма и выборов определяется его значимостью для легитимации современных демократических политических режимов. По сути, институт парламентаризма, в основе своей содержащий принцип выборов (поэтому была и использована подобная формулировка), служит дополнительным легитимирующим компонентом в тех политических режимах, где власть такого архаичного института, как государство, рано прошла десакрализацию, уже недостаточна для сохранения единства и стабильности в обществе, преодоления разногласий и политических противоречий.

Органичной частью современной системы парламентаризма и выборов являются партии, благодаря которым запросы на политическую конкуренцию и на политическую стабильность уравновешиваются. Цифровые изменения, касающиеся выборов, парламента, партий затрагивают проблематику возможностей и рисков цифровой демократии. По параметру целевой ориентации парламентаризм, выборы с партиями можно отнести к «инструментальному» типу института, согласно модели Парсонса.

В-четвертых, институт гражданства является стратегически значимой частью современной демократической политической системы. Развитый институт гражданства — это регулярная активность граждан, спровоцированная в ответ на проблемы, не решаемые остальными политическими институтами. Симулякры гражданской активности возникают из-за недоверия представителей власти к собственному населению и приводят к консервации социально-политических проблем, выводу их из политической повестки, но не к разрешению.

Реальный институт гражданства означает существование традиции эмпауэрмента — способности, готовности граждан к политическим действиям, преодолению социальной ущемленности⁵⁷. Гражданство, как институт, в настоящее время тесно переплетается со скрепляющей государство макрополитической идентичностью, политической культурой. Если продолжать пользоваться схемой Парсонса, то гражданство во многом — «ситуационный» институт, связанный с определением тех или иных ему присущих политических ролей. Политическая роль, значимость этого института зависит от социально-исторических условий, тех социальных сил, которые придают ему основополагающую функцию (или ее отнимают) в выборах, ротации государственных кадров, внутренней и внешней политике.

На практике данный институт виден в появлении гражданских движений, цифровых проектов, готовых политизировать ранее не политизированные темы. Согласно нашей гипотезе, институт гражданства способен играть прогрессивную роль в развитии социальных отношений только при условии параллельного массового просвещения граждан в политической и технически-цифровой сфере.

Важно уточнить, что традиционные политические институты — во многом условная рабочая категория, и политические институты не существуют в некоем «чистом виде», не являются неким застывшим явлением в пространственно-временном континууме и медленно, но все же изменяются.

Более того, для каждой эпохи существуют свои традиционные политические институты. Так, когда-то парламентский институт был довольно новым феноменом относительно более архаичного государственного института монархической власти. И все же авторы данной работы в своих предположениях отталкиваются от того тезиса, что цифровые трансформации можно считать тем триггером, который провоцирует изменение традиционных для доцифровой эпохи и зарождение новых политических институтов.

В связи с этим важно определить, влияют ли цифровые платформы и технологии на функционирование традиционных политических институтов.

К. Крауч одним из первых заговорил о кризисе института гражданства, а также о превращении корпораций в важный институт, оказывающий существенное воздействие на сложившиеся политические системы. Также он обращал внимание на движение прежней партийной модели в сторону постдемократической партийной модели, передачу государством ряда своих функций корпорациям⁵⁸.

Позже замеченные Краучем тренды стали активно обсуждаться в академическом дискурсе, в том числе и в работах, посвященных проблематике цифровизации политики. Мы также воспользуемся выделенными Краучем признаками наступившей постдемократии для более детального анализа существующей научной дискуссии по этому проблемному полю. Через эту призму мы рассмотрим, какое воздействие цифровая трансформация оказывает на такие традиционные политические институты, как государство, парламентаризм и выборы, гражданство.

Также нельзя проигнорировать и претензии цифровых корпораций на обретение статуса нового политического института, от которого начинает зависеть общественно-политическая коммуникация между гражданами и государством.

Для начала следует обратить внимание на работы, рассматривающие перспективы и риски цифровой трансформации такого политического института, как государство. Причины и последствия цифровизации государства хорошо объясняет все та же модель постдемократии Крауча. Он отмечает, что процесс передачи государством части своего функционала частно-корпоративным подрядчикам имеет серьезную специфику.

Государство, как институт, сохраняет свое политическое ядро в виде центральных органов власти, лишая политической роли местные органы власти, структуры среднего и нижнего уровней, которые все больше попадают в зависимость от рыночной конъюнктуры и выстраивают собственную работу по принципу «покупатель — продавец»⁵⁹.

Р. Коллингтон отмечает, что государство теряет традиционную с момента своего появления монополию на сбор и обработку информации. Эта функция государством передается цифровым корпорациям, что имеет далеко идущие политические последствия. Корпорации проникают в критически важные для граждан сферы, получая доступ к статистике, геопространственным, метеорологическим данным, данным социальных, пенсионных и налоговых систем, данным, генерируемым через государственные транспортные коммуникации⁶⁰.

Также государство постепенно передавало часть своей ответственности за социальную сферу частному сектору. На практике в процессе реализованных проектов цифровизации и стратегий экономического роста начинает пересматриваться сама концепция государства всеобщего благосостояния.

Конечно, кроме рисков можно выделить и перспективы цифровизации для государства. В первую очередь, об этом говорят исследования, затрагивающие прогрессивные для общества аспекты электронного правительства и электронного правления. Авторы связывают такую стратегию власти со стремлением сформировать эффективное правительство, преодолеть традиционную иерархическую модель его функционирования, отойдя в сторону модели seamless government — бесшовного варианта оказания государственных услуг населению со стороны множества министерств.

В такой модели государство подключает корпоративные платформы-посредники, сохраняя за собой определение четких правил игры⁶¹. Тем самым представители органов государственной власти нацелены на создание разнообразных контуров обратной связи с гражданами. Такие процедуры, безусловно, для власти оправданы, так как могут купировать многие риски делегитимации политического режима в условиях развития цифровых коммуникаций.

Но проблема заключается в том, что цифровые перспективы для государства на деле оборачиваются рисками для других традиционных политических институтов, особенно института гражданства (не в юридическом, а именно в политическом смысле, когда гражданин соотносится с политически грамотным индивидом, способным реализовывать свои права и принимать активное участие в политике).

К примеру, такая система, как IBM i2 Analysts Notebook, предоставила французскому государству возможность доступа к огромному массиву общедоступных данных, их анализу и визуализации. Полиция начала использовать эту систему для изучения активности преступных сетей, экономя ресурсы и время.

Отдельные исследователи⁶² предупреждают, что в идеале визуализация данных в таких системах, конечно, помогает интерпретации полученной властями информации, но в ряде ситуаций готовая визуализация, предлагаемая для представителя государственной власти «умными алгоритмами», может стать ответом, готовым решением в отношении конкретных граждан или целых категорий людей (к примеру, в системах наподобие PredPol алгоритмы уже берут на себя роль аналитика после обработки информации).

Фактически, это приводит к формированию описанного Краучем политического ядра, которое контролируется государством в условиях передачи части его функций корпорациям и концентрируется в сегменте армии, полиции, спецслужб безопасности. Это ядро государства можно соотнести с сохраняемой традицией чрезвычайного положения, глубоко исследованной в работах Дж. Агабмена⁶³, что в определенном смысле заставляет пересмотреть концепцию постгегемонистской власти С. Лэша, согласно которой современная власть уходит от видимой традиционной гегемонии к незаметной в коммуникации постгегемонии⁶⁴.

Алгоритм, будучи элементом опосредованной коммуникации, может быть элементом незаметной постгегемонистсткой власти, однако он сочетается со скрывающейся за ним гегемонией конкретного политического субъекта — государства.

От изменений, связанных с государством, логично перейти к анализу корпоративного фактора. Если государство частично отступает от своих функций, то что-то должно занять освободившуюся нишу. Современные технологические корпорации все в большей мере претендуют на политическую субъектность.

Как отмечает К. Крауч, в настоящее время корпорации являются не просто организациями, а сосредоточением власти, обусловленным концентрацией капитала и привилегированным доступом представителей бизнеса к государственным служащим и политикам⁶⁵.

Глобальные технологические трансформации начинают влиять на политику и благодаря такому корпоративному феномену как капитализм платформ, основанному на деятельности цифровых платформ, принадлежащих технологическим корпорациям⁶⁶.

Имеет смысл говорить не только о рисках, но и о важных позитивных потенциалах цифровых корпораций для трансформации традиционных политических институтов. С одной стороны, с помощью цифровых платформ у граждан появляется определенная альтернатива государству в плане коммуникации, сферы услуг, создания проектов.

Удобная и грамотно созданная цифровая платформа может стать инструментом для повышения прозрачности государства перед гражданами, средой для выявления властью нерешенных проблем социально-политического характера. В тесном переплетении интересов государства, корпораций и граждан развиваются системы Smart City и появляется феномен «умного гражданства»⁶⁷.

С другой стороны, благодаря цифровым платформам государство может снизить свою загруженность, сконцентрироваться на задачах безопасности и сформировать разнообразные контуры обратной связи между обществом и властью.

Хотя с характером взаимоотношения государства, корпораций и граждан не так все однозначно: есть акторы, заинтересованные в дальнейшей глобализации, есть и факторы, позволяющие говорить о политической локализации (или даже о гло(локал)анклавизации) существующего цифрового пространства политики⁶⁸.

Помимо этого, существует риск, что государство, передавая часть своих функций цифровым корпорациям, приводит к утрате компетенции своих же служащих в этой сфере⁶⁹. В любом случае от сочетаний взаимодействия государства, цифровых корпораций и гражданства будет зависеть не только специфика турбулентности сложившихся политических процессов, но и процесс зарождения политических режимов нового типа, сочетающие элементы традиционной государственной власти и корпоративно-цифровой власти.

Признаком того, что цифровые корпорации начинают обретать политическую субъектность и тем самым формировать новую социотехническую реальность, служит то, что они становятся прямыми конкурентами государства в процессах формирования идентичностей разного рода. Не зря Дж. Чейни-Липпольд обращает внимание исследователей на то, что формы цифрового мониторинга, онлайн-маркетинга, алгоритмического поиска приводят к распространению мягкой биовласти и мягкой биополитики (в терминологии М. Фуко) и вводят в практику так называемую «новую алгоритмическую идентичность»⁷⁰.

Такая «плавающая», постоянно адаптирующаяся к внешней цифровой среде идентичность в виде цифровых аватаров (аккаунтов) создается не самими гражданами, а от их имени посредством корпоративных действий, полностью завися от алгоритмов. Алгоритмы при конструировании подобного рода идентичности пользуются типичными категориями биовласти — гендера, расы, социальных групп и т. п. Такая алгоритмическая идентичность особо актуализирует исследования биополитики Дж. Агабмена в рамках феномена homo sacer⁷¹.

Другим объектом цифровой трансформации становится традиционный демократический институт парламентаризма и выборов, включающий не только парламент, парламентские фракции партий, но и связанный с избирательными системами, оппозиционными партиями. Внедрение систем электронного голосования создало условия для активного использования технологий искусственного интеллекта и нейронных сетей в обработке «больших политических данных». При этом риски делегитимации современных политических режимов часто связаны с падением доверия к действующим выборным процедурам и с обвинениями властей со стороны оппозиции в прямых фальсификациях.

Следствием этого стало применение избирательными комиссиями разных стран технологий сверточных нейронных сетей для быстрой и эффективной обработки подписных листов, кодирования и визуализации анализа итогов выборов. Такие сети работают в три этапа: преобразуют изображения в понятный программе формат, разделяют их на элементы, и наконец, классифицируют и анализируют эти элементы⁷². Нейронные сети имеют огромные перспективы и в мониторинге избирательного процесса, выявлении фактов политического насилия⁷³.

В принципе, тот факт, что избиратели могут больше доверять искусственным интеллектуальным системам, чем государству и сотрудникам избирательных комиссий, можно попробовать объяснить сохранением во многих культурах довольно архаичной традиции «пустого центра», что хорошо подметил Дж. Агамбен в своем большом исследовательском проекте homo sacer.

Между тем с интеллектуальными агентами не так все однозначно. Б. Шипперс, к примеру, предупреждает о рисках подмены личностей политиков через приемы Deepfakes, о последствиях внедрения технологий распознавания лиц, которые способны удерживать людей от участия в публичных политических мероприятиях⁷⁴. Авторы отмечают и факты сопротивления технологиям искусственного интеллекта со стороны разных категорий работников — от пассивного игнорирования до активного блокирования сбора данных системой⁷⁵.

Кроме того, сегодня наблюдается активное вовлечение в цифровую деятельность традиционных политических партий, которые передают часть своих функций на субподряд корпоративным акторам.

В результате у партий (как и в случае у государства, что описывалось выше) остается центральное политическое ядро в виде лидеров и функционеров, растягивающееся в виде эллипса к своим корпоративным партнерам⁷⁶ с целью получения услуг в сфере технологий Big Data аналитики, микроцелевой сетевой пропаганды и т. п.

Более того, анализ практики последних десятилетий свидетельствует о появлении партий нового типа — киберпартий (цифровых партий, сетевых партий), которые заменяют свою традиционную структуру на цифровые платформы, обеспечивающие новые возможности в области партийного строительства, финансирования и мобилизации⁷⁷.

В свою очередь, традиционный институт гражданства, предполагающий ответственного и политически активного гражданина, также серьезно изменяется под влиянием платформенного капитализма цифровых корпораций. К. Крауч объясняет эволюцию гражданства процессом коммерциализации этого политического института. С одной стороны, партнерство государственного и частного сегментов в предоставлении услуг гражданам способствует тому, что корпорации выбирают ту долю услуг, которую им выгодно обслуживать, тогда как государству остается остальное⁷⁸. С другой стороны, модель гражданина-потребителя постепенно сменяет собой модель политически активного и ответственного гражданина.

Имеются и другие объяснения кризиса традиционного гражданства. Не так давно появились работы, изучающие феномен институционального «гардеринга» — совокупности технологий, нацеленных властными элитами на уменьшение критичной политизированной публики за счет увеличения числа некритичной публики в интернет-среде⁷⁹. Дж. Чейни-Липпольд даже предложил термин jus algoritmi, обозначающий форму нового типа гражданина, имеющего цифровые идентификаторы и регулярно отслеживающегося правительственными службами⁸⁰.

В академическом дискурсе до сих пор нет однозначности касательно того, чего больше принесет цифровизация для гражданина — потенциалов или рисков: либо корпоративная власть платформ установит режим слежки и регулярного нарушения конфиденциальности персональных данных, либо интернет-коммуникации станут способствовать политической свободе, коллективному участию, развитию идеологии киберлибертарианства⁸¹.

Наблюдается дискуссия и в отношении так называемого «умного гражданина» — процесса зарождения нового типа гражданина, просвещенного и активного как в политическом, так и в информационно-техническом понимании: с одной стороны, безусловно, такие тренды могут свидетельствовать о появлении «цифровой демократии», применении властью принципов happiness policy, однако, с другой стороны, есть и признаки «цифрового тоталитаризма» — корпоративной и государственной слежки за гражданами посредством «умных алгоритмов», цифрового разрыва (second-level digital divide) между активными, просвещенными гражданами, имеющих качественный доступ к цифровым ресурсам, и пассивными гражданами, не обладающих таким доступом⁸².

Вероятно, по этой причине авторы выделяют два основных сценария развития цифрового гражданства⁸³: cybernetic citizenship (децентрализованные принципы работы с данными, самостоятельный сбор гражданином данных, упор на идеологию либерализма, гражданские инсайты, а не на общий дискурс) и republican smart citizenship (ставка на научно аргументированные данные, обеспечивающие возможность гражданину участвовать в политической борьбе).

И все же, согласно исследованиям Э. Цукермана, эффект гемофильности может ограничивать гражданскую цифровую коммуникацию социальными, гендерными, расовыми и другими рамками. По его мнению⁸⁴, потенциальным решением этой проблемы могут стать новые взаимоотношения «ксенофилов» (граждан, открытых для разнообразной коммуникации) с «наводящими мосты» (блогерами, активными гражданами) и «кураторами» (авторитетными редакторами информационных ресурсов и даже полуавтоматизированными системами наподобие Longreeds или StumbleUpon), нацеленные на создание эффекта серендипности (интуитивной прозорливости в городской среде, понимания того, что обнаруживающий новые политические возможности цифровой структуры и осуществляющий новые связи гражданин обретает новую политическую силу).

Примечательно, что Г. Ловинк также выступает за переконфигурацию гражданских связей в цифровом пространстве. Хотя, в отличие от Цукермана, он видит решение в создании нового типа «сильных связей» (оргнетов), приспособленных для коллективной работы и не подчиненных простому обсуждению новостей. И в этих оргнетах важнейшим вопросом, по мнению Ловинка, становится проблема алгоритмической архитектуры⁸⁵. В целом, помимо Ловинка, многие другие исследователи, начиная с работы об алгократии А. Аниша⁸⁶, также отмечают повышение социально-политической роли алгоритмов в процессах цифровизации политики⁸⁷.

Таким образом, мы может отметить серьезный потенциал «давления» на параметры и содержательные характеристики традиционного института гражданства в условиях современных цифровых трансформаций сразу по нескольким направлениям. При этом конечный дизайн трансформированных гражданских связей является многовариантным и во многом будет зависеть от тех сценариев цифровизации социально-политической сферы жизнедеятельности общества, которые будут реализованы государствами на своих национальных уровнях.

ОСНОВНЫЕ ВЫВОДЫ ПАРАГРАФА

Мы можем сделать вывод о том, что современные цифровые трансформации самым непосредственным образом существенно влияют на структурные, содержательные и функциональные параметры жизнедеятельности ключевых традиционных политических институтов, которые для своего выживания и обеспечения собственного эффективного функционирования вынуждены адаптироваться к интенсивно изменяющейся глобальной технологической среде.

Очевидно, что цифровые технологические трансформации нельзя определить как однозначно конструктивные или деструктивные. Для традиционных политических институтов, по нашему мнению, существуют как позитивный, так и негативный потенциалы цифровизации, тесно переплетенные между собой в сложную систему цифровых эффектов и общественно-политических последствий институциональных изменений как для самого государства, так и для общества.

В настоящем параграфе мы выделили лишь некоторые из традиционных политических институтов, сосредоточив свое внимание в первую очередь на вызовах, стоящих перед ними в условиях адаптации к усложняющейся реальности, характеризующейся масштабным внедрением цифровых технологий в ключевые сферы общественно-политической жизни.

Безусловно, внимательного анализа требуют цифровые трансформации и иных традиционных политических институтов, не рассмотренных в данном параграфе. Более того, важным представляется изучение и таких аспектов цифровизации как внедрение в общественно-политическую практику интеллектуальных цифровых актантов, основанных на технологиях искусственного интеллекта и самообучаемых нейросетей, формирование социотехнической реальности и политического phygital-пространства, переход массовых цифровых коммуникаций в пространство метавселенных, работа над конструированием которых сегодня активно проводится крупными технологическими кампаниями.

Кроме того, ощутимых прорывов в политологических исследованиях, способных предложить качественные модели трансформации традиционной демократии, политического управления и гражданской коммуникации с властью, можно достигнуть в изучении алгоритмической природы современных политических субъектов.

Наконец, актуальным исследовательским направлением в рамках изучения процессов цифровизации современного общественно-политического пространства представляется изучение содержательных особенностей функционирования политических акторов нового типа, к которым мы относим технологические корпорации, разнообразие и сложность которых во многом сравнимы с разнообразием и сложностью традиционных государств как политических институтов.

§ 1.4. СОВРЕМЕННОЕ ГОСУДАРСТВО В УСЛОВИЯХ ЦИФРОВЫХ ТЕХНОЛОГИЧЕСКИХ ТРАНСФОРМАЦИЙ: ПОЛИТИЧЕСКИЕ ВОЗМОЖНОСТИ, РИСКИ И ВЫЗОВЫ

Экономика, идеология в своем развитии зависят от техники…

Александр Александрович Богданов,
«Очерки организационной науки»

Как можно заметить из предыдущих параграфов, в настоящее время государство как сложная система неизбежно сталкивается с необходимостью своей адаптации к изменяющейся внешней среде, которая на сегодняшний день характеризуется интенсивными цифровыми технологическими трансформациями, имеющими глобальный характер.

По мере совершенствования и распространения широкого спектра технологий цифровой коммуникации, интенсификации и проникновения цифровых информационных потоков в ключевые сферы жизнедеятельности государства и общества возникло своего рода состояние технологической турбулентности, характеризующееся преобладанием разнообразия технологий над разнообразием систем (государственно-управленческих и политических).

Согласно закону необходимого разнообразия У. Р. Эшби, сложность и разнообразие системы управления для сохранения ее эффективной жизнеспособности должна превышать сложность и разнообразие тех управляемых систем, которыми она управляет.

В определенный момент разнообразие цифрового пространства общественно-политических коммуникаций и цифровой технологической инфраструктуры оказалось выше, чем сложность систем управления, свойственных традиционным политическим режимам.

По этой причине технологически развитые государства были вынуждены в форсированном режиме адаптировать свои системы управления к новой социотехнической реальности, повышая собственное разнообразие и снижая разнообразие цифрового пространства коммуникаций.

В условиях общественных трансформаций, связанных с современной цифровизацией, государства не могут не отреагировать на происходящие изменения с целью собственной адаптации к меняющейся технологической среде. В связи с этим мы стали свидетелями появления и внедрения в актуальную общественно-политическую практику таких цифровых технологий как онлайн-голосование; электронные референдумы и тесно связанные с ними технологии распределения данных blockchain; цифровые государственные сервисы для населения (в рамках концепций сервисного государства и цифровой бюрократии); онлайн-сервисы, позволяющие гражданам выдвигать различные инициативы либо голосовать за них; технологии электронного правительства; автоматизированные алгоритмы обработки больших баз данных общественно-политической информации; технологии формирования и анализа общественно-политических Big Data⁸⁸; технологии биометрической идентификации граждан. Таким образом, стали меняться содержательные и функциональные параметры пространства цифровой политики и государственного управления в новых технологических условиях.

В связи с этим необходимо определить ключевые направления адаптации государства к актуальным технологическим трансформациям и цифровизации основных сфер функционирования институтов власти и жизнедеятельности общества, а также выявить возможности, риски, угрозы и вызовы, связанные с такого рода адаптацией.

Кроме того, необходимо выяснить, как влияют цифровые технологические трансформации на особенности и параметры функционирования традиционных государств и их институтов власти, а также изучить содержание, структуру и особенности такого влияния.

Из наиболее важных характеристик влияния цифровых технологических трансформаций на институты государственной власти мы можем выделить следующие:

— цифровые технологии в силу своего экстерриториального характера способствуют ослаблению традиционных государственных институтов и усилению контроля транснациональных компаний и стран, обладающих доступом к новейшим цифровым технологиям, над менее технологическими развитыми странами;

— государство теряет монопольный контроль над производством и распространением информации. Оно вынуждено «открываться», обеспечивать репрезентацию своих институтов и своей деятельности в цифровом пространстве, конкурируя за внимание граждан с новыми политическими акторами, включая внешних;

— в конкурентных условиях государству сложнее формировать и определять повестку дня в цифровом пространстве, что может влиять как на характер восприятия государства его гражданами, так и на параметры социально-политической стабильности на национальном уровне;

— трансформируется ценностно-нормативная иерархия общества, а потребности цифровых систем и требования их развития становятся важнейшими элементами современной повестки дня и стратегических доктрин общественно-политического развития;

— развитие цифровых технологий и средств виртуальной коммуникации существенно расширило и усложнило общественно-политическое пространство. Уже отчетливо можно проследить количественные и качественные изменения в систему публичных властных отношений, появляются новые модели властного взаимодействия в системе «личность — общество — государство» (цифровое правительство, виртуальные чиновники, государственные сервисные платформы и т. д.), возникают принципиально новые акторы (онлайн-сообщества, гибридные политические субъектности — аватары, цифровые копии, виртуальные агенты и проч.) и цифровые актанты (автоматизированные цифровые алгоритмы, системы искусственного интеллекта);

— институциональные структуры и публично-властные отношения под воздействием цифровизации теряют свой традиционный ресурс легитимности и социальной значимости, а большинство интеракций реализуется через цифровых посредников (платформы, алгоритмы и проч.);

— кардинально меняется структура и характер политического процесса, а также формы социально-политической мобилизации и идентификации, возникают новые формы политического управления, техники «мягкого» цифрового давления и таргетированного манипулирования, которые доступны для использования широкому спектру акторов, помимо самого государства;

— цифровые технологические трансформации позволяют традиционным государствам постепенно перейти к преимущественно клиентоцентричной модели взаимодействия с гражданами;

— переструктурируются ключевые центры мобильности, формы и технологии социально-властной коммуникации, изменяются ключевые ресурсы общественно-политической организации, важнейшим становятся цифровые данные, которые генерируют население и организации. Именно цифровые данные становятся основой для постоянной циркуляции информации, контентов, базисом современной «цифровой формации»;

— происходит интенсивная виртуализация политического процесса, распространение цифровых копий политических акторов, цифровых политиков и алгоритмически сконструированных политических событий. Традиционное политическое пространство борьбы и конкуренции усложняется участием цифровых сущностей (алгоритмов, ботов и иных цифровых актантов), существенно меняющих правила, нормы и технологии достижения политических целей.

В связи с этим адаптация государства к изменяющейся среде своего существования является достаточно актуальным и важным вопросом. В целом мы можем выделить несколько ключевых направлений адаптации государства к актуальным технологическим трансформациям и цифровизации основных сфер функционирования институтов власти и жизнедеятельности общества.

В первую очередь следует обратить внимание на необходимость формирования цифрового суверенитета государства в условиях конструирования глобального пространства цифровых коммуникаций. При этом само понятие цифрового суверенитета является сложным и многосоставным феноменом, включая в себя такие компоненты, как национальную цифровую инфраструктуру, цифровые технологии, цифровые ресурсы, нормативную базу, цифровые навыки и компетенции как на уровне субъектов управления, так и самого общества.

Для формирования и поддержания государственного цифрового суверенитета необходимо самостоятельное создание и контроль над критически важными технологиями для функционирования цифрового пространства, развитие собственных национальных цифровых платформ, использующих информационные сети для мониторинга, предотвращения и противодействия различным рискам, вызовам, угрозам в ключевых сферах жизнедеятельности государства и общества.

Цифровые угрозы, риски и вызовы должны контролироваться и регулироваться в рамках суверенной юрисдикции конкретного государства, поскольку оно обеспечивает, с одной стороны, защищенность данных граждан и организаций от их свободного использования; а с другой — защиту национально-культурной специфики общества и обеспечивает адекватность развития сквозных цифровых технологий уникальным траекториям развития тех или иных цивилизационных систем.

В связи с этим представляется важным формирование адекватных современным цифровым реалиям развития общества правовых форм и режимов, обеспечение опережающего правового моделирования общественно-политических отношений.

В целом государство должно законодательно закрепить ответственность платформ за контент, риски человека и общества от эксплуатации новых цифровых технологий, обеспечить применение цифровых технологий в интересах общества.

Весьма важным направлением адаптации государства является также формирование гармоничной модели общественно-политической жизни в условиях цифровизации. Для этого необходимо обновление политических и экономических элит, в деятельности которых будет превалировать не стремление к инновационным технологическим прорывам, а стратегическое видение возможных сценариев «гармонизации» социальных, цифровых факторов и доминант развития, а также умение прогнозировать их возможные варианты взаимодействия и взаимовлияния. Крайне важным в данной связи является доверие граждан как источника легитимности государственных институтов власти к функционированию цифровых сервисов, к цифровым технологиям и практикам их применения.

Немаловажным представляется и «компетентностное» направление адаптации государства к актуальных условиям цифровых технологических трансформаций. Так, необходимыми являются технологическая подготовка государственных служащих, повышение цифровой грамотности политиков и непосредственно самих граждан, для чего важной представляется просветительская деятельность со стороны государства, а также популяризация цифровых форм взаимодействия государства с обществом⁸⁹.

Даже наличие развитой цифровой инфраструктуры, технологий, платформ и решений в условиях отсутствия качественных цифровых навыков и компетенций как на уровне систем управления, так и на уровне самого общества не позволит сформировать гармоничное и эффективное взаимодействие между государством и обществом, достичь целей цифрового развития в национальных интересах.

Отсутствие необходимых компетенций, знаний, умений и навыков может стать серьезным препятствием для вовлечения граждан в политические процессы, происходящие в цифровом пространстве, расширения цифровых форм политического участия граждан.

Лишь в случае успешной реализации данных направлений адаптации государства к цифровым технологическим трансформациям возникают весьма серьезные перспективы для развития государства и общества, общественно-политической сферы их взаимодействия⁹⁰.

ПОТЕНЦИАЛЫ ЦИФРОВИЗАЦИИ ДЛЯ ГОСУДАРСТВА И ОБЩЕСТВА

Конструктивный потенциал цифровизации в случае успешной адаптации государства к новым условиям функционирования представляется весьма серьезным — как для самого государства в условиях цифровых технологических трансформаций появляются новые возможности в сфере общественно-политического управления, так и для современного общества.

В целом возможно высоко оценить возможности конструктивного использования цифровых информационных инструментов для эффективной координации действий институтов власти и гражданских структур, публичного обсуждения управленческих проектов в общественно-политической сфере с участием значительного числа граждан, использующих цифровые каналы взаимодействия с властью. Коммуникация между властью и гражданами в цифровом формате становится проще, доступнее, оперативнее, что порождает ощущение более открытой и «прозрачной» власти.

Следует также сказать о принципиальном изменении качества «конкурентной» и «состязательной» политики, которая в условиях цифровизации характеризуется значительным расширением возможностей гражданского контроля за процессами и итогами выборов, процедурной справедливостью, повышением эффективности механизмов агрегации, артикуляции и презентации общественных интересов.

В цифровизации заключаются возможности для вовлечения общества в принятие управленческих решений, всеохватного участия в обсуждении социально значимых инициатив, тотального контроля за функционированием и результатами деятельности публичных органов власти и их должностных лиц, а также формирования удобных цифровых публичных сервисов и иных государственных интерактивных платформ и площадок.

Таким образом, можно связать между собой современную цифровизацию общественно-политических коммуникаций и высокий уровень транспарентности (открытости) и онлайн-доступности публичной власти, формирование эффективных механизмов влияния и контроля за процессом принятия и реализации властно-управленческих решений, а также развитие культуры и ориентации политических институций на повышение качества публичных услуг и социальной ответственности, обеспечение открытости процессов, связанных с организацией и реализацией публичной власти, повышение доступности публичных услуг, быстроту, удобство и комфортность общественно-политического участия, действия и мобилизации.

Кроме того, мы можем говорить о потенциале для появления новых форм и технологий вовлечения общества в политический процесс, новых технологических инструментов мобилизации гражданского участия и повышения социально-политического активизма, а также формирования более эффективных сетевых форм интеграции и артикуляции социальных ожиданий, общественных потребностей и публичных интересов.

При этом упрощение производства и распространения политического контента, доступность экстерриториальных цифровых коммуникаций также позволяет решить проблему «размера округа», создать возможности для формирования институтов «прямой демократии»⁹¹, конструирования эффективного цифрового пространства общественно-политического взаимодействия граждан, предоставить гражданам новые технологические возможности и схемы политического участия и развития гражданского общества.

В то же самое время нельзя недооценивать сохранение в новых технологических условиях доминирующей позиции властей, способных технологически усиливать «блокирующий эффект институтов», защищать и скрывать цифровые данные, манипулировать ими, в более широких масштабах управлять политическим выбором и поведением населения при помощи технологий цифровой манипуляции и пропаганды.

Не менее значимым представляется потенциал применения в сфере современного общественно-политического управления технологий Big Data. Мы можем в связи с этим отметить возможности более высокой эффективности управленческих процессов за счет более точного определения особенностей, потребностей и предпочтений целевых аудиторий общества, более точечного информационно-коммуникационного взаимодействия с ними, создания более эффективных стратегий и методик коммуникации с различными группами граждан. Цифровые технологии при их грамотном использовании способны обеспечить существенное упрощение бюрократического процесса и высвобождение управленческих и организационных ресурсов.

Применение Big Data позволяет в целом лучше понять аудиторию и ее потребности, использовать понятный для нее язык коммуникации, обеспечивать «личный» контакт с гражданином⁹², что существенным образом повышает потенциал коммуникационного влияния на общество в целом. Совершенствование технологий сбора, хранения и структурирования больших данных создает принципиальные возможности для формирования персонифицированной политики государства относительно каждого отдельного гражданина.

Кроме того, потенциал повышения эффективности управления в общественно-политической сфере лежит в области формирования возможностей для построения моделей общественно-политического развития на основе огромного массива данных⁹³, аналитических и экспертных материалов, формирования объективных и адекватных политических прогнозов, стратегий, моделей и программ совершенствования различных сфер и секторов общественно-политической жизнедеятельности.

В условиях формирования цифровых массивов Big Data обеспеченность процессов управления эмпирическими данными и аналитикой при принятии решений позволяет повысить качество и эффективность планирования и прогнозирования в общественно-политической сфере, а также обеспечить высокое качество и эффективность функционирования системы государственного управления в целом.

С помощью Big Data может обеспечиваться простота, удобство, быстрота и эффективность хранения и использования данных, информации и полученных знаний, мгновенный доступ к достижениям человечества, культур и цивилизаций, что существенно обогащает и качественно улучшает процесс разработки и принятия значимых общественно-политических решений.

При этом значимыми для нас представляются и возможные риски, связанные с применением Big Data в общественно-политической практике. В первую очередь к ним относится значительное усиление возможностей манипулятивного воздействия через формирование индивидуальных моделей политической реальности и моделей поведения на основе анализа личностных особенностей граждан, их собственных систем ценностей, представлений об окружающем мире (что может быть успешно осуществлено на основе изучения персональных цифровых следов онлайн-пользователей).

Особо следует отметить такой риск как возможность формирования практик тотального управления общественным сознанием посредством сбора, обработки, анализа и использования персональных данных, касающихся поведения и предпочтений населения⁹⁴. Отсюда вытекает и еще одна угроза — формирование общества цифрового контроля, основанного на круглосуточном слежении за гражданами в цифровом пространстве, сборе информации о любых видах активности и применении полученных данных для осуществления рестрикций в отношении конкретного индивида, имеющего цифровые признаки неблагонадежности (реальным становится потенциал цифровой депривации гражданина, цифровое стирание индивида, цифровые ограничения в отношении неугодных персон по усмотрению исключительно лиц, контролирующих цифровые данные), а также для осуществления ранжирования, «социальной сегрегации» граждан по степени «социального одобрения» на основе анализа его действий (в качестве примера можно привести рейтинг социального доверия в Китае).

Что касается внедрения технологий искусственного интеллекта и нейросетевых алгоритмов в актуальную общественно-политическую практику, то здесь также существуют возможности для реализации конструктивного потенциала. Создание и внедрение систем искусственного интеллекта позволяет решать в реальном времени аналитические задачи, связанные с обработкой и анализом больших данных и поддержкой принятия решений как на общенациональном уровне, так и на уровне каждого отдельного гражданина.

Машинные комплексы и алгоритмические решения способны обеспечить объективность в принятии решений, отсеивая культурные, исторические, этнические и другие предрассудки, штампы и стереотипы, а технологии блокчейн и больших данных могут обеспечить подлинность данных, информации, улучшить систему опережающего правотворчества и общественно-политического моделирования, совершенствование системы налогообложения, здравоохранения, социального обеспечения, образования и т. д., что в целом будет способствовать общественно-политическому развитию в технологически развитых государствах.

Системы ориентированного машинного обучения, с одной стороны, облегчают процесс разработки моделей общественно-политического развития на основе больших массивов цифровых данных, аналитических и экспертных материалов; а с другой — позволяют качественно улучшать системы прогноза и моделирования программ совершенствования различных сфер и секторов общественной жизнедеятельности, предоставляя широкие возможности для мониторинга общественных настроений и их учета при принятии решений⁹⁵.

Возрастание скорости и алгоритмизация коммуникаций между сегментами государства посредством цифровых технологий позволяет обеспечить оперативность межинституциональной координации и реагирования системы государственного управления на сложные процессы в ключевых сферах функционирования государства и общества, способствует оптимизации процессов межведомственного и внутриведомственного взаимодействия, облегчает и ускоряет процесс коммуникации с гражданами; позволяет оптимизировать процесс предоставления государственных услуг.

В свою очередь, возможность вовлечения искусственного интеллекта как беспристрастного арбитра в социополитические процессы позволяет снизить уровень социально-политического напряжения при условии достаточного уровня доверия населения к технологиям искусственного интеллекта.

Машинные комплексы и алгоритмические решения позволяют достичь относительной объективности в принятии властно-управленческих решений, а технологии блокчейн смогут обеспечить подлинность данных, информации, улучшить систему опережающего правотворчества и общественно-политического прогнозирования⁹⁶.

Одновременно с этим важное место следует отвести возможностям формирования при поддержке систем искусственного интеллекта безопасных условий для функционирования общества. Так, большой потенциал в данной сфере связан с созданием и внедрением автономных алгоритмических систем ориентированного машинного обучения, обеспечивающих политический и правовой порядок, превенцию общественно-политических конфликтов и противоправных действий (машинные системы мониторинга, предикативной юстиции и правосудия, оценки и прогнозирования потенциально опасных социальных действий).

В свою очередь, введение электронных удостоверений личности, совершенствование систем распознавания образов и применение цифровых биометрических данных создает возможность для контроля пространственных перемещений граждан. Например, фиксирование личности при пользовании общественным транспортом фактически сделает страну непроницаемой для нелегальных мигрантов. Таким образом, мы можем увидеть в процессах внедрения технологий искусственного интеллекта такой позитивный эффект, как создание более безопасной социальной среды.

Технологии искусственного интеллекта в контексте развития систем общественного мониторинга, предикативного правосудия и машинного прогнозирования существенно повышают потенциал государственных органов в обеспечении политического и правового порядка, а сама социальная жизнь и деятельность граждан становятся во многом открытыми и прозрачными для лиц, принимающих решения.

Реализация «умных» решений на основе систем искусственного интеллекта и нейросетевых алгоритмов также может способствовать формированию эффективных каналов обратной связи с гражданами, причем, в отличие от традиционных моделей управления, такие «умные» решения имеют ряд принципиальных преимуществ: сбор аналитических данных, их обработка и формирование из них массивов Big Data становятся алгоритмизированным «объективным» процессом, затрудняющим влияние субъективных ангажированных оценок операторов, аналитиков, социологов и управленцев на получаемые данные; кроме того, использование массивов Big Data позволяет вырабатывать таргетированные решения и осуществлять персонализированную политику в отношении конкретных групп людей и отдельных индивидов, осуществлять кастомизацию политического предложения.

Технологически снимаются ограничения на возможность осуществления персональной обратной связи с любым гражданином и на возможность прямого и оперативного взаимодействия с целевыми гражданами и группами граждан, оперативной «точечной» трансляции конкретным группам общества общественно-политических сигналов со стороны государства и его институтов.

При этом мы можем выделить и значимые риски, связанные с внедрением в общественно-политическую практику систем искусственного интеллекта и нейросетевых алгоритмов.

В первую очередь речь идет о возможном формировании эффектов предубеждения систем искусственного интеллекта и машинных сбоев/ошибок в ориентированном машинном обучении, влекущих массовые дискриминации граждан (по половым, расовым, этническим и другим социальным признакам), дефрагментации социально-политической целостности общества и более радикальное «цифровое расслоение» общества, организуемое по усмотрению «умных систем».

Особо выделим такую угрозу как возрастание возможностей технико-технологических ошибок при принятии политических решений с использованием систем искусственного интеллекта и нейросетевых алгоритмов.

Кроме того, отметим и такой риск как невозможность общественного контроля и влияния общества на автоматизированные управленческие процессы в общественно-политической сфере, а также развитие эффектов теневизации властно-управленческих процессов и управленческих решений, основывающихся на автономных алгоритмических системах, что в конечном итоге ведет к формированию теневой цифровой элиты и скрытых инструментов цифрового властного господства, в том числе распространению эффектов злоупотребления властью и цифровым доминированием в «автоматическом режиме». Данное опасение можно сформулировать следующим образом: «Кто владеет алгоритмом — тот владеет властью».

Вполне объяснимой представляется и обеспокоенность ученых и специалистов возможностями формирования обществ тотального цифрового контроля на основе систем искусственного интеллекта и нейросетей, автоматического слежения за гражданами в режиме реального времени.

Уже сегодня через цифровые коммуникационные платформы акцентуируется внимание общества, целевых групп и индивида на «выгодных» и «значимых» проблемах и возможных направлениях их решения, формируется управляемая повестка дня для масс.

По сути, речь идет о возможностях информационного капсулирования индивидов путем создания персонализированных цифровых информационных капсул, которые являются лишь инструментом эмоционального вовлечения и реагирования масс на комплекс «не своих» проблем, что, по сути, превращает граждан в объект различных манипулятивных практик⁹⁷. Создаваемые цифровые оболочки вокруг индивидов формируют принципиально ложные представления, образы, события, мировоззренческую картину, ведут к дефрагментации социальных общностей и связей.

При этом в дальнейшем эффект информационного капсулирования будет только возрастать по мере развития технологий машинного обучения и нейронных сетей, а также механик таргетинга и персонализации сетевого контента. Качество данных технологий постоянно и неуклонно растет, что позволит уже в недалеком будущем обеспечить индивидуальное таргетирование информационных потоков с учетом персональных особенностей каждого интернет-пользователя⁹⁸.

Уже в ближайшей перспективе ситуация может усугубиться, т. к. программные комплексы и цифровые автономные алгоритмические системы замещают реальный политический процесс виртуальными событиями и цифровыми процессами, алгоритмически сконструированной информацией, цифровыми политиками, ложными смыслами, что чревато исчезновением способности давать реалистичные оценки политической ситуации, изменением массовых ценностно-нормативных предпочтений и повышением значимости цифровых технологий как фундамента современного общественно-политического процесса, утратой общественного доверия к традиционным политическим институциям и традиционным форматам политики. Канал продвижения информации и качество подачи драматического контента становятся важнее общественной дискуссии по существу проблемы.

Тенденция к объединению систем искусственного интеллекта и самообучаемых нейросетей с ресурсами и технологиями Big Data в единые автоматизированные проекты, в которых цифровые следы и биометрические данные граждан в автоматическом режиме собираются, накапливаются, обрабатываются, анализируются и используются искусственными агентами в целях контроля за индивидами, может привести, по нашему мнению, к формированию политико-технологических режимов⁹⁹ тотального цифрового контроля «на благо общества», цифровых паноптиконов¹⁰⁰.

Неслучайно сегодня актуальность приобретает выдвинутый профессором Гарвардского университета Ш. Зубофф концепт капитализма слежения, или надзорного капитализма¹⁰¹. Что примечательно, даже в случае отсутствия подобных проектов цифрового контроля над населением сам негативный эффект в виде распространения массовых социальных фобий «тотального контроля» может оказаться вполне реальным в полном соответствии с известной теоремой Томаса (что является реальным по восприятию, то является реальным и по последствиям).

Тогда как российский философ В. В. Миронов анализировал пространство Big Data через призму «образа пещеры» Платона¹⁰².

Еще одним значимым риском цифровизации является ценностное перепрограммирование общества, редуцирование его познавательных способностей и отсечение от реального мира с помощью цифровых технологий и алгоритмов.

Вовлечение граждан в виртуальную социальную жизнь делает политическое поведение, ценности и идентичность граждан объектом влияния и манипуляции со стороны множества политических сил, включая крупные ИТ-корпорации, иностранные государства и неправительственные организации, в результате чего пространство политических ценностей может стать более фрагментарным, а политическое поведение масс менее предсказуемым.

В свою очередь, применение персонализированных алгоритмов отбора новостей, обуславливающих рамки восприятия тех или иных событий, таргетированное распространение цифровых контекстуальных и индивидуализированных сведений, новостей, основывающихся на анализе персональных цифровых следов и позволяющих учесть особенности индивида в ходе информационно-коммуникационного воздействия, создает мощный манипулятивно-пропагандистский потенциал в пространстве цифровых общественно-политических коммуникаций, связанный с формированием искаженной картины общественно-политической реальности и информационно-технологическим конструированием управляемого общественного мнения, мнимых противоречий, социальных проблем и конфликтов, имеющих не реальную, но виртуальную природу.

Уже в ближайшей перспективе ситуация может усугубиться, т. к. программные комплексы и цифровые автономные алгоритмические системы замещают реальный политический процесс виртуальными событиями и цифровыми процессами, алгоритмически сконструированной информацией, цифровыми политиками, ложными смыслами, что чревато исчезновением способности давать реалистичные оценки политической ситуации, изменением массовых ценностно-нормативных предпочтений и повышением значимости цифровых технологий как фундамента современного общественно-политического процесса, утратой общественного доверия к традиционным политическим институциям и традиционным форматам политики¹⁰³.

При этом виртуализация и иллюзорность общественно-политического процесса, где реальные человеческие голоса, мнения, общественная/гражданская позиция теряются в «лавине» цифровых ботов и фейков, а также сгенерированных ими комментариев, влияние дополненной реальности на искажение политических представлений могут привести к полному исчезновению таких феноменов, как общественное мнение, политическая позиция, делиберация¹⁰⁴ и т. д.

Нам представляется важным обратить внимание и на такую цифровую угрозу как появление возможностей агрессивного замещения реальности виртуальным содержанием политических процессов, монополизации информационно-символического публичного пространства (в том числе на основе доминирования AI-агентов), полное исключение граждан из процесса принятия общественно-политических решений, виртуализация политического действия и подмена реального политического участия виртуальным, а также появление в цифровом пространстве акторов с неопределяемыми интересами и скрытыми бенефициарами.

В результате новые технологии делают традиционное пространство политического управления более фрагментированным, поляризованным, конфликтным, манипулятивным и идеологизированным.

Данные явления и эффекты могут быть интерпретированы с позиции концепта «разрушения правды» (Truth Decay), объединяющего в себе четыре взаимосвязанных и обусловливающих друг друга тренда: рост разногласий и принципиальных расхождений между фактами и цифровыми мнениями, интерпретирующими эти факты; размывание границ между фактами и интерпретирующими их цифровыми мнениями; рост влияния распространяемых цифровых мнений и интерпретаций на восприятие фактов; снижение общественного доверия к считавшимся ранее авторитетными источникам фактической информации.

Одним из следствий подобного развития ситуации и реализации негативного сценария может стать смена режимов демократической легитимации (апелляция к идейно-концептуальным основаниям демократического режима и адекватному институциональному воплощению демократической идеи) на социально-технологическую (аргументация через дискурс удобства, интерактивность, продвинутость и т. п.), что в конечном итоге ведет к разрушению традиционных ценностных и институциональных оснований политического управления.

ОСНОВНЫЕ ВЫВОДЫ ПАРАГРАФА

На сегодняшний день невозможно четко определить, имеют ли основные современные технологические процессы цифровизации однозначное положительное или отрицательное влияние на систему государственного управления и функционирование государственных институтов власти. Скорее, мы имеем дело со сложной связкой эффектов, влекущих за собой не совсем ясные последствия. В связи с этим специалистам в сфере цифровизации политики необходимо осуществлять анализ как конструктивного, так и деструктивного потенциала современных цифровых технологий в процессах адаптации государств к новой технологической среде.

В то же самое время нам представляется, что сегодня во многих случаях цифровые технологии лишь дополняют механизмы офлайн-политики новыми техническими инструментами, которые, однако, неизбежно замыкаются на институциональные и легальные институты власти, их полномочия.

Социально-политическую реальность и ее пространственные измерения по-прежнему определяют доцифровые характеристики — ценностные разломы, индивидуализм/коллективизм, легализм/клиентелизм, модели формирования связей, традиции. Более того, с течением времени происходит «нормализация» технологических сфер, в первую очередь интернета, в пространство которого привносятся традиционные офлайновые иерархии.

Исходя из данных представлений мы можем сделать вывод о том, что цифровизация современных государств и их адаптация к актуальным технологическим трансформациям является сегодня сложным и во многом неоднозначным комплексом процессов, включающим в себя одновременно как политические возможности, так и связанные с ними риски, угрозы и вызовы как для самого государства и его институтов, так и непосредственно для гражданского общества, которое не менее стремительно увеличивает свою сложность и разнообразие посредством интенсивной цифровизации.

Каков будет итоговый дизайн новых моделей политико-управленческих отношений и распределения политической власти, какие модели адаптации к цифровой реальности окажутся наиболее жизнеспособными — важный и актуальный для современных исследователей вопрос, не имеющий четкого ответа.

§ 1.5. ГОРИЗОНТЫ И ОГРАНИЧЕНИЯ BIG DATA В ПОЛИТИЧЕСКОМ АНАЛИЗЕ

…Социальное расцепление медиального субстрата коммуникации доходит до крайности… Возникает новый медиум, чьи формы являются зависимыми от компьютерных программ.

Никлас Луман,
«Общество общества. Кн. 2: Медиа коммуникации»

Переход политического дискурса в современные интернет-коммуникации ставит перед ученым сложную проблему его качественного и количественного измерения. Различные компоненты публичной политики — идеологии, месседжи, пропаганда, имидж лидеров, министров, бренд партий, символика — становятся органичными элементами киберпространства.

Такая цифровизация политического универсума определяет актуальность изучения отражения политики в сетевом пространстве. Тогда как рост объема подобного рода данных обозначает методологические вызовы их глубокого изучения и понимания. Отсюда важно определить возможности и ограничения для современной политической аналитики.

Научно-технические метаморфозы и революционные открытия воздействуют не только на само общество, но и дают ученым дополнительный методологический инструментарий, позволяющий изучать социальные процессы и политические явления в условиях распространения коммуникаций нового типа. Как пишет сотрудник Центра психометрии Кембриджского университета М. Косински, активные пользователи интернет-коммуникаций регулярно оставляют в киберпространстве так называемые «цифровые следы» — журналы просмотра интернет-ресурсов, комментарии, посты, лайки, репосты, фото, видео, голосовые вызовы, благодаря которым исследователь может постараться определить их поведенческие модели¹⁰⁵.

В действительности накопление такого рода «цифровых следов» позволяет говорить о феномене Big Data (или «больших данных»)¹⁰⁶. Категория Big Data стала распространяться в академической среде после того, как в журнале Nature от 2008 г. было предложено под ней подразумевать специальные и методологические инструменты, помогающие анализировать огромные объемы информации и презентовать их в понятном виде.

При этом в западной политической науке уже появились первые попытки использовать растущий объем больших интернет-данных для лучшей интерпретации электоральных процессов и разнообразных политических феноменов¹⁰⁷. Особенно возрос запрос на получение более достоверной информации. Что, несомненно, важно для оценки электоральных настроений, порога узнаваемости партий, симпатий граждан по отношению к различным идеологиям и проектам общественного устройства¹⁰⁸.

ВНЕДРЕНИЕ BIG DATA В ПОЛИТИКУ

К методологической стороне политологического анализа больших данных можно отнестись с определенной степенью критичности. Ведь важно понимать, кто при таких обследованиях является заказчиком, какие цели имеют подобного рода замеры и насколько объективны критерии, закладываемые исследователями в практике Big Data.

Можно разобрать проблемы, возможности и ограничения политического анализа Big Data на примере раннего и противоречивого применения соответствующих технологий в Новой Зеландии. Например, Б. Истон, обозреватель с новозеландского ресурса Pundit, призывает относиться к «большим данным» с максимальной осторожностью. Он приводит пример американской журналистки С. Гальперин, которая, готовясь к обзору нескольких книг о частном использовании Big Data, проверила свой собственный статус через данную методику¹⁰⁹. В результате по одной базе данных журналистка была классифицирована как «гей-мужчина». Цифровые следы, оставленные журналисткой и пропущенные через систему, больше были связаны с ее профессиональной деятельностью, а не с особенностью личности.

Заложенные в систему алгоритмы могут делать политические прогнозы, но нельзя забывать, что каждая оценка подвержена погрешности, а крупные выборки больших данных не всегда могут обеспечить хорошую точность. Правда, Истона больше беспокоит вопрос этики применения Big Data и проблема сохранения конфиденциальности личных данных. И все же, несмотря на логичный скепсис к такого рода экспериментам, сам принцип больших данных учитывает возможности структурирования сетевого общества через технологически сформированные и аккумулированные массивы данных — стеки (вертикально интегрированные социальные сети), что используют такие медийные гиганты, как Facebook, Twitter (X)¹¹⁰, Microsoft, Google, YouTube, Apple, Amazon и им подобные¹¹¹.

Приемы больших данных подразумевают важный переход исследовательских оптик от парадигмы демографических оценок к парадигме психометрических замеров. Что наглядно продемонстрировала в прошлом компания Cambridge Analytica (ранее — дочерняя организация глобальной корпорации Strategic Communications Laboratories), работая на штаб Д. Трампа во время президентских выборов в США. Специалисты Cambridge Analytica для начала приобрели информацию о поведенческих тенденциях американцев, учли психологические опросы Facebook и только потом их сопоставили с моделями политического голосования и электоральными группами¹¹². Что позволило направить таргетированную рекламу на выявленных неопределившихся избирателей. От этих трендов не отстает бизнес, государство и партии Новой Зеландии.

К. Викелич, основатель новозеландской аналитической фирмы в Окленде Data Insight, отмечает, что маркетинговая индустрия использует новые технологии, чтобы найти более эффективные способы донесения сообщений для потребителей — большинство новозеландцев имеют смартфоны, на которые они загружают приложения для получения необходимых им услуг, но, чтобы получить бесплатные приложения, пользователи обычно должны согласиться на несколько «разрешений»¹¹³. Последние могут предоставить поставщику приложений доступ ко всему — от личности гражданина, его местоположения и файлов фотографий до его номера телефона и круга людей, которым он звонит. Исследования М. Косински также указывают на то, что интересанты могут изучать закономерности поведения людей на основании оставляемых ими в Сети цифровых следов — журналов просмотра веб-страниц, записей сделок с онлайн- и офлайн-площадками, фото и видео, журналов положения глобальной системы позиционирования, списков воспроизведения (на видеохостингах), журналов голосовых и видеовызовов, языка, используемого в сообщениях, электронной почте и многого другого¹¹⁴.

Парламентские выборы, прошедшие в Новой Зеландии в 2017 г., ситуация политической неопределенности, а также эффект «Джасиндамании» — мощнейшей политической пропаганды Лейбористской партии, построенной тогда вокруг образа их молодого политика Дж. Ардерн, серьезным образом повлияли на настроения деловых кругов страны. Неслучайно 77,5% местных крупных компаний на тот период считали, что политический процесс и выборы окажут влияние на их бизнес¹¹⁵. По этой причине бизнесмены нуждаются в новейших технологиях изучения общественного мнения, целевых аудиторий: 23,5% новозеландских компаний уже в тот электоральный цикл были готовы инвестировать в Big Data, искусственный интеллект, автоматизацию и беспилотные летательные аппараты для получения более качественной и инсайдерской информации.

Выходит, что бизнес формирует важные условия для использования методов больших данных в политическом процессе Новой Зеландии. Во-первых, бизнес создает новые коммуникационные арены (эхо-камеры), куда посредством рекламных технологий «погружает» пользователей (где они могут знакомиться с коммерческим предложением, оставлять комментарии, загружать специальные приложения, делать заказы), во-вторых, бизнес заказывает исследования психометрических портретов «погруженных» — пользователей социальных сетей, в-третьих, бизнес старается использовать выявленные поведенческие закономерности для конкретной цели — организации таргетированного воздействия на целевые аудитории и не определившихся с выбором. В итоге к опыту новозеландского и зарубежного коммерческого сектора стали присматриваться местные партии и, конечно, государство.

Если бизнес только проложил дорогу применения принципов Big Data в социально-политической сфере Новой Зеландии, то новозеландское государство осознало все преимущества данной методики, со временем запустив официальный правительственный проект по регулярному и масштабному исследованию населения через оптики больших данных. Но сразу возникла дилемма. С одной стороны, новозеландские государственные служащие и политики прекрасно понимают вопрос недостаточной методологической разработанности и этической полемичности практики больших данных в социальной, а также в политической жизни, но, с другой стороны, они также активно стараются найти выгоду от внедрения данного приема: в случае методологической корректировки Big Data открывает новые возможности в масштабных психометрических исследованиях граждан, а следовательно, дает ключ к манипуляции общественным сознанием, важной для легитимации властных групп. Ведь в этих условиях применяются манипулятивные технологии изменения политического сознания населения в целях какого-либо интересанта¹¹⁶.

Противоречия по поводу Big Data в новозеландском обществе прекрасно иллюстрирует один реформаторский кейс. Опираясь на принципы больших данных, Оклендский университет и межведомственная рабочая группа по прогностическому моделированию запустила скрининг жестокого обращения с детьми в новозеландских семьях по 132 показателям (возраст родителей, смена адреса проживания, родители-одиночки и т. д.) для определения групп риска. Первые результаты были опубликованы в 2012, а затем в 2015 г. Однако министерство социального развития Новой Зеландии выступило с критикой применения методологии больших данных с точки зрения этической недоработки проекта.

В итоге новозеландские политики раскололись по этому вопросу на противников (министр социального развития Э. Толли, политик Д. Моррис-Траверс) и сторонников (министр финансов и заместитель премьер-министра Б. Инглиш) Big Data в социально-политической сфере. Оппоненты внедрения больших данных в правительственные исследования населения отмечают угрозу сохранения конфиденциальности данных, проблемы стигматизации групп риска (создание из них образа отверженных) и манипулирования непропорционально высокими показателями этих самых групп риска, к которым могут априори причислить одиноких матерей. Несмотря на то что раса не являлась категорией, включенной разработчиками в масштабный скрининг граждан, критики больших данных отмечали, что дети маори, скорее всего, будут некорректно отнесены к группам повышенного риска, поскольку часто происходят из семей, получающих государственные социальные услуги¹¹⁷.

Но позже отношение новозеландского государства к применению больших данных в мониторинге социальных и политических процессов радикально изменилось. Так, Статистическое управление новозеландского правительства создало IDI — The Integrated Data Infrastructure, включающую растущую исследовательскую базу разнообразных микроданных в сфере коммуникаций, социального обслуживания, доходов, образования, демографии, здоровья, жилья и юстиции. На веб-странице программы изначально подчеркивалось, что ученые используют данные IDI лишь для разрешения проблем и повышения уровня жизни новозеландцев¹¹⁸. Информация аккумулировалась из разных источников — государственных учреждений, неправительственных организаций, статистических замеров, переписей. Программа IDI на 2018 г. собрала 166 миллиардов фактов, заняв 1,22 терабайта, и постоянно дополнялась¹¹⁹.

В 2016 г. Б. Инглиш, тогда еще министр финансов и заместитель премьер-министра Новой Зеландии, высказался о готовности собрать «хайвэй данных» от 10 правительственных учреждений, чтобы государству стало больше известно о жизни граждан, касающейся социального развития, здравоохранения, образования, правосудия и внутренних доходов: «Мы используем те же инструменты, что и любой другой бизнес в мире, чтобы понять гораздо больше о наших клиентах… Мы не стремимся к снижению конфиденциальности». Инглиш предложил предоставить доступ к «хайвэю данных» правительственным работникам через их смартфоны, чтобы они могли черпать информацию о людях из разных источников, прежде чем принимать решения, которые тех затрагивают (так, инструменты Big Data на тот момент показали, что 10 000 людей из наиболее социально уязвимых групп Новой Зеландии обойдутся налогоплательщикам в 6,5 млрд долларов).

Министр финансов решил пойти гораздо дальше, использовав информацию для целевых семей и финансирования по примеру Facebook, практикующего свои алгоритмы для таргетинга рекламы¹²⁰. В своих выступлениях Инглиш делал упор на то, что, когда дело доходит до молодежи из группы риска, получение полной картины посредством больших данных может спасти многие жизни. По его мнению, социальные работники или другие правительственные агенты должны получать доступ к такой информации с помощью смартфона.

Новозеландская власть также вынуждена была обратить самое пристальное внимание на феномен Big Data в политическом процессе, связанный с несколькими политическими скандалами. Во-первых, это расследование в Великобритании случаев предполагаемых нарушений конфиденциальности информации со стороны фирмы Cambridge Analytica, которую обвинили в фальсификации выборов по всему миру через использование персональных данных миллионов пользователей Facebook. Во-вторых, это показания основателя этой же корпорации М. Цукерберга в американском Сенате по делу об утечке данных пользователей и вмешательстве в президентские выборы США. На фоне этих политических скандалов правительство Новой Зеландии начало работать над обновлением законов о конфиденциальности с целью лучшей защиты информации, собранной и хранимой в цифровом виде. Новый закон должен был регулировать сбор, использование и раскрытие информации о новозеландцах, определять скорость, с которой информация может быть собрана и передана в цифровую среду.

Из-за вышеупомянутых политических скандалов новозеландская власть была заинтересована потребовать от агентств принять дополнительные меры безопасности по защите персональной информации. Кроме того, государство собиралось дать новозеландскому уполномоченному по вопросам конфиденциальности право принимать обязательные решения по запросам о доступе к информации и издавать уведомления о соблюдении конфиденциальности, исполнение которых должно контролироваться трибуналом по правам человека¹²¹. По расчету властей, реформа позволила бы уполномоченному принимать решения по жалобам, касающимся доступа к информации, а не трибуналу по правам человека. Также власти объявили об усилении защиты трансграничных потоков данных — агентства Новой Зеландии теперь обязаны были принять разумные меры для обеспечения того, чтобы личная информация, раскрываемая за рубежом, подпадала под действие приемлемых стандартов конфиденциальности.

Но соблазны новозеландских политиков по отношению к Big Data не ослабевали. Б. Инглиш настаивал на продолжении реформаторского курса в Новой Зеландии даже после того, как премьер-министром страны стала представитель Лейбористской партии Дж. Ардерн. Как и многие энтузиасты больших данных в политике, Инглиш говорил об их внедрении с почти мессианским рвением, явно разочаровавшись темпами реформ в государственном секторе в 2018 г., которые замедлили реализацию социальных инвестиций¹²². Инглиш постоянно критиковал лейбористов и настаивал на том, что Big Data поможет лучше использовать информацию о новозеландцах для принятия эффективных решений в области социальных инвестиций.

В зарубежной политической науке недавно появились термины data politics, Big Data in politics и другие категории подобного рода. Этот феномен в настоящее время все более пытаются использовать новозеландские партии в борьбе за электорат. Исследователь новозеландского Университета Кентербери Д. Мэтисон, являющийся специалистом по коммуникациям, полагает, что применение принципов больших данных новозеландскими партиями ждет большая перспектива — в этом случае не нужно обладать особенно большими наборами данных, а надо использовать маркетинговые исследования, которые можно купить у Google, Facebook и всех остальных корпораций через своих партнеров по исследованию рынка. По его мнению, для новозеландской публичной политики важны не темы, поляризующие общественность, а апелляция к так называемой «средней точке зрения» и к «обычному человеку». Дистанционное формирование политического дискурса и использование тонких эмоциональных триггеров (мотиваторов) для смещения этой средней точки зрения в сторону взглядов новозеландцев Мэтисон рассматривает как прием учета специфики политического ландшафта Новой Зеландии¹²³. Между тем ученый предупреждает, что обнародование использования партиями таких технологий скорее вызовет отрицательную реакцию среди новозеландцев. Действительно, данная методика исследования населения объединяет приемы больших данных, психологии и социальных медиа, которые могут незаметно манипулировать избирателями.

Не все новозеландские аналитики согласны с тем тезисом, что Big Data станет решающим инструментом партий в борьбе за избирателей. К примеру, Т. Уоткинс, политический редактор местного ресурса Stuff, уверена, что личность и связь лидера с избирателями в стране пока еще более значительны, чем идеологические различия¹²⁴. Тогда как Э. Оои, юридический и политический консультант местной фирмы Hudson Gavin Martin, специализирующейся на IT-технологиях, с таким мнением не согласна. Оои пишет, что результаты «Джасиндамании» — пропагандистской кампании Лейбористской партии во время выборов 2017 г. — показали недостаточность влияния личности политика на привлечение дополнительных голосов неопределившихся избирателей. По ее оценке, привлечь внимание современного электората уже мало — ключевым фактором в новозеландской (и не только) парламентской гонке является не предвыборная агитация, построенная вокруг образа политического лидера, а способность партий (либо политиков) направить правильный политический месседж на избирателей¹²⁵. Многие избиратели сознательно (или случайно) оставляют цифровые следы, создавая записи, посты в процессе онлайн-активности, что дает много данных для политтехнологов, которые способны их собрать через Big Data, проанализировать и использовать для конструирования политических месседжей партий. Данные могут постоянно аккумулироваться партиями в огромные информационные банки, куда войдет контент по избирательным спискам, симпатиям граждан, записям о финансовых расходах, который позволяет создавать психологические профили.

Извлекаемые из социальных сетей большие объемы персональных данных новозеландцев анализируются для решения нескольких задач: создания композиции и основного месседжа эмоциональных триггеров избирателей, адаптации таргетированной политической рекламы под конкретные целевые аудитории, их демографические характеристики или неопределившихся граждан, распространения триггеров через новостные ленты и социальные сети. Таргетинг предполагает целевые объявления, оснащенные программным обеспечением для отслеживания избирателей по всему интернету. Данные инструменты ищут пользователей по их цифровым следам, автоматически меняют политические сообщения в зависимости от того, какой человек и каким образом с ними взаимодействует. В результате микроцелевые или «темные» объявления действительно носят довольно эфемерный характер и видны лишь выбранной группе избирателей. Важную миссию в распространении таргетированной политической рекламы несут так называемые социальные боты.

Имитируя поведение реальных людей, специальные программы — социальные боты — присоединяются к онлайн-разговорам, чтобы повернуть дискуссию в определенных, в том числе политических направлениях. Тем самым происходит манипуляция политической реальностью, формирование политической повестки и связанных с ней новостных трендовых тем, что выгодно в том числе и партиям. Социальных ботов иногда определяют не просто как программы, имитирующие поведение человека в Сети, а как концепцию высокого уровня, которая включает в себя множество типов конкретных ботов — полностью автоматизированных либо частично управляемый человеком, автономно действующих, ориентированных на цель, предполагающих разнообразные режимы сообщений и охватывающих все интернет-ресурсы. Особым подвидом социальных ботов выступают политические боты, нацеленные на повышение популярности, к примеру, партийного бренда, имиджа политика, их месседжей на платформах социальных сетей путем создания лайков или френдов.

Политические боты могут использовать характеристики чат-ботов и спам-ботов. Они обнаруживают публичные разговоры, сообщения и комментарии, идентифицируя ключевые слова — политические хештеги, вмешиваются в дискурс, используя сгенерированный или подготовленный (часто пропагандистский) контент. Легионы человекоподобных политических ботов потенциально способны влиять на избирателей, инициировать их интерес к программам политических партий, а также имитировать политические настроения. Исследователи из проекта PropStop, финансируемого Министерством образования и исследований Германии, в свое время провели знаковый эксперимент по гибридизации ботов¹²⁶. Было создано 30 поддельных Twitter-ботов¹²⁷, имитирующих циклы человеческой активности по принципу «день-ночь». На первом этапе создавалась сеть последователей (френдлента), на втором этапе скоординированном образом публиковался созданный людьми контент, который затем распространялся ботами, на третьем этапе при поддержке телевидения вышел документальный фильм о самом эксперименте, чтобы узнать охват вовлеченной в эксперимент аудитории.

Механизмом привлечения пользователей были инструменты хештегирования. Так, хештег #schreinachten со смешной ссылкой на слова Schrei for cry и Weihnachten for Christmas был эмоциональным триггером для вовлечения в дискурс на фоне чувств праздничного стресса в юмористической манере. Хештег #sayyes был также прикреплен к позитивным сообщениям радости и счастья. Эксперимент показал, что гибридные социальные боты как промежуточный класс полностью автоматизированных ботов и чисто человеческих пользователей удачно сочетали централизованный контроль со стороны исследователей и автономию, которая имитировала поведение человека. Гибридные боты оказались более эффективным (по сравнению с армией социальных ботов) и недорогим (по сравнению с фермой человеческих троллей) инструментом по воздействию на массовое сознание через социальные сети. На деле подобный класс ботов сложнее отследить через современные индикаторы. Политические гибридные боты становятся органичным дополнением оптик Big Data, выступая распространителями нужного партиям и политикам месседжа.

И новозеландские партии активно подключились к этому процессу. С. Джойс, руководитель политической кампании Национальной партии, а также Э. Бернс, глава цифрового направления Лейбористской партии, в свое время высказывались о том, что будут использовать большие данные для анализа лояльного электората, сегментации избирателей и целевого таргетинга. Эксперт по избирательному праву Университета Отаго Э. Геддис отмечает, что избирательные законы Новой Зеландии были написаны нейтральным способом, поэтому абсолютно любые платные политические сообщения — будь они в печати, телеэфире или интернете — в целом подчиняются одним и тем же правилам. Главное должностное лицо по выборам Новой Зеландии А. Райт в 2017 г. заявляла, что избирательная комиссия готова ко всему, что появится в онлайн-пространстве во время выборов: «Принципы, лежащие в основе режима, и то, как мы работаем, — это открытость, прозрачность, очень четкое понимание того, кто что говорит, откуда берутся деньги, что есть равные условия и все справедливо»¹²⁸. Однако В. Хупер, профессор Университета королевы Виктории, лектор по маркетингу, методологии исследований, поведению потребителей и управлению информационными системами, с этим не согласен. По его оценке, такие акторы, как избирательная комиссия, всегда будут играть догоняющую роль, когда дело доходит до регулирования новых технологий.

Д. Фаррар, блогер и политический активист, ранее работавший на местную Национальную партию, с одной стороны, прокомментировал слабые стороны Big Data in politics для новозеландских партий: «Важнейшими факторами политического успеха являются бренд, компетентность, единство, симпатия, настроения страны... Если у вас нет поддержки, никакое количество лайков… не поможет вам… Но, если вы получите базу в социальных сетях, «большие данные» могут быть полезными инструментами для роста вашего электората и организации таргетинга…»¹²⁹ При этом, с другой стороны, он признал и перспективы Big Data: «Если вы дали политической партии свой адрес электронной почты, то они могут связать это с вашим профилем в Facebook, и даже если они этого не сделали, им достаточно, имея ваше имя и дату рождения на Facebook, связать вас с вашим избирательным профилем».

Политический скандал вокруг Cambridge Analytica — всего лишь вершина айсберга. Фактически в мире уже складывается сегмент политико-консалтингового рынка, который ориентирован на инновационную методологию сбора, анализа больших данных и использования полученной аналитики для микротаргетированной политической рекламы. В Новой Зеландии есть аналогичные компании, занимающиеся сбором контента через принципы больших данных. К примеру, Acquire Online, Goat Farm и другие фирмы. Но наиболее схожа с Cambridge Analytica по используемому политико-технологическому инструментарию Crosby Textor Group. Консалтинговая компания зарегистрирована в Австралии, но ее услугами активно пользовалась такая влиятельная новозеландская политическая сила, как Национальная партия. Один из ее соучредителей М. Текстор был профессионально связан с Р. Виртлином, который консультировал Р. Рейгана по вопросам стратегии ведения американских президентских кампаний¹³⁰.

Текстор также консультировал британского политика Б. Джонсона (называвшего самого Текстора «колдуном чисел»), бывшего премьер-министра Новой Зеландии Дж. Ки, а также других политиков новозеландской Национальной партии. Примечательно, что, если социологические службы во время парламентских выборов в Великобритании 2017 г. пророчили Консервативной партии тотальный провал (280–290 мест), то соучредители Crosby Textor — Л. Кросби и М. Текстор дали более позитивный и точный прогноз. И это неудивительно, так как многие американские и британские социологические службы до недавнего времени больше пользовались классической методологией сбора демографических данных, тогда как современные политико-консалтинговые агентства сочетают ее с исследованием цифровых следов и психометрии избирателей в интернете.

Стиль Crosby Textor характерен использованием во время политической кампании муссирования всевозможных страхов — эмоциональных триггеров, нацеленных повлиять на выбор неопределившихся целевых групп электората. Примером таких страхов является разжигаемая мигрантофобия или опасения людей, касающиеся состояния экономики. Другими словами, Crosby Textor практикует так называемую негативную политическую кампанию. В этом случае партийный месседж направляется на аудиторию консалтинговой фирмой с регулярной монотонностью. Сотрудник Оклендского университета Дж. Лиз-Маршмент так высказалась о работе этой фирмы: «Они используют метод под названием «инсайдерский маркетинг», где коммуникация организуется после анализа глубочайших ценностей и страхов людей… Они могут сказать, что вы потеряете свой дом, или вы потеряете свою работу. Они могут сказать, что молоко подорожало на столько, а мясо подорожало на столько»¹³¹.

Фактически речь идет о практике политической технологии спин-докторинга, использующейся для смещения внимания избирателей с одних тем на другие, обсуждение которых выгодно для рейтинга партий и имиджа их лидеров. В сленге новозеландских, австралийских политиков и политтехнологов такой прием отвлечения внимания называется «бросить дохлого кота на стол» (throwing a dead cat on the table). Примером подобного инсайдерского маркетинга является случай, когда новозеландский министр экономики С. Джойс, член Национальной партии, упрекнул Лейбористскую партию в том, что у нее есть фискальная дыра в 11,7 млрд долларов¹³². Вполне возможно, что распространяемый через массмедиа и социальные сети политический инсайд имел цель отвлечь внимание новозеландцев от их реальных проблем, вызванных деятельностью политиков из Национальной партии. Логично предположить — консалтинговые компании типа Crosby Textor анализируют страхи жителей Новой Зеландии посредством оптик Big Data, а потом используют эти опасения для выгоды своих заказчиков — партий и политиков, направляя нужный месседж на избирателей через таргетинг. Любопытно, что соучредитель этой консалтинговой компании Л. Кросби ориентировал своих сотрудников участвовать в «войне редактирования», чтобы удалить детали его связей с табачной промышленностью и подробности его избирательных стратегий из материалов Википедии. Расследование Channel 4 News показало, что существенные разделы были действительно удалены со страницы Википедии Л. Кросби¹³³. Как видно, Crosby Textor более осторожна, совсем не заинтересована в политических скандалах и не желает повторить драматический путь Cambridge Analytica.

Для понимания масштаба изменений в политическом процессе Новой Зеландии из-за Big Data лучше обратиться к кейсу экс-руководителя Национальной партии Б. Инглиша. Став премьер-министром страны, Инглиш всех удивил своим быстрым погружением в социальные сети — ранее он уделял очень мало внимания Facebook или любым другим онлайн-платформам. Видимо, консультанты целенаправленно добились его активизации в социальных сетях. Для сравнения — если в 2015 г. лишь два видео были размещены на его странице Facebook, а в 2016 семь, то в 2017 г., когда планировались парламентские выборы, их было уже 76. Вопрос Инглиша о бюджете быстро набрал более 7000 голосов и был прокомментирован 1300 раз. В начале лета 2017 г. он вышел на темп в среднем 1,5 поста в день. Одновременно премьер-министр присоединился к Snapchat, социальной медиаплатформе, в тот период популярной среди новозеландской молодежи, но обычно не охватываемой 55-летними мужчинами, такими как Инглиш.

В то же время оппоненты Инглиша раскритиковали его новую имиджевую концепцию за неискренность и неуклюжесть. Комик Э. Снедден так комментирует новый виртуальный образ Инглиша в социальных сетях: «…Я предполагаю, что смысл его присутствия в социальных сетях заключается в том, чтобы заставить его казаться простым обычным парнем, с которым вы можете выпить пива после работы. Он политический Буратино и всегда пытается доказать общественности, что он настоящий мальчик. Но чем сильнее он пытается казаться нормальным, тем больше он похож на новозеландского отчима, который старается слишком сильно завоевать наше доверие и просто не понимает, что нам нужно пространство. Он неуклюжий и на него трудно смотреть». Вместе с тем не все так просто.

Журналист Ч. Гейтс, занимающийся политической стороной социальных сетей, указывает, что, хотя многие из таких ярких постов в социальных сетях Инглиша, как «пицца на спагетти» и «видео с прогулкой», могут показаться любительскими, на самом деле они все профессионально разработаны: «…Видео с прогулкой/бегом может показаться домашним, но оно было спроектировано для хорошей работы на Facebook. Видео имеет вертикальную форму, имеет субтитры, поэтому люди могут его смотреть без звука, было тщательно отредактировано, чтобы сделать его содержательным и юмористическим. Все, что делает видео популярным на Facebook»¹³⁴. Налицо есть все признаки профессиональной работы с виртуальной имиджевой концепцией политика. Например, если в 2010 г. на интернет-ресурсах размещались фото Инглиша, где он слегка хмурится и разговаривает по телефону, сидя за столом, то уже с 2015 г. появились фото с крупным планом его улыбающегося лица. Образы изменились с далеких и строгих на улыбчивые и дружелюбные.

Не только фото, но и стиль постов Инглиша претерпел эволюцию. Данные BirdSong Analytics показывают, что количество подписчиков Инглиша на Facebook выросло с 75 000 в марте до 98 000 летом 2017 г., количество лайков на пост выросло с 60 в ноябре до 1199 в декабре 2016 г. и 1034 в январе 2017 г. Пост «пицца на спагетти» привлек 9540 лайков и 2312 пользовательских комментариев.

Лейбористская партия, напротив, поначалу отставала от Национальной в области применения больших данных, создания виртуального имиджа и политического таргетинга через социальные сети. Но постепенно и лейбористы стали осознавать выгоду от подобных методик. В февральском видео 2017 г. на странице лейбориста Эндрю Литтла в Facebook была показана встреча с людьми — политик стоит в дверях магазина, разговаривая с журналистами о дате выборов. Один клип из парламента, опубликованный на его странице в этой соцсети в марте 2017 г., был просмотрен 22 000 раз. Литтл открыто заявил, что его партия была очень активна в Twitter, Facebook и Instagram для охвата избирателей всех возрастов: «Мы очень рады возможностям, которые социальные медиа предоставляют, чтобы помочь объяснить историю лейбористов избирателям… Мы очень довольны взаимодействием, которое получаем от людей, но мы постоянно ищем творческие способы улучшить то, как мы общаемся с избирателями, и мы ожидаем, что в ходе избирательной кампании будут внедрены некоторые инновационные подходы в этом отношении»¹³⁵.

Методология Big Data показывает свою эффективность только в руках профессионалов (по типу Crosby Textor Group). В то же время партии уже активно стараются найти выгоду от использования оптик больших данных, следовательно, в случае методологической корректировки Big Data открывает новые горизонты в масштабных психометрических исследованиях граждан, а значит, дает ключ к управлению общественным сознанием, важной для легитимации властных групп. Как было показано, крупный бизнес, государство и политические партии Новой Зеландии пользуются условиями и трендами коммуникационного изобилия. После эффекта «погружения в сеть» многих новозеландцев с них активно начали собирать различного плана психометрические данные. На основании психометрического портретирования новозеландского электората консультанты местных политических партий выявляют неопределившихся избирателей, затем подбирают для них конкретный политический месседж, направляют на них эмоциональные триггеры, распространяя их через политические боты в рамках целевого таргетинга в социальных сетях. Итогом этой поэтапной процедуры является успешное продвижение новых виртуальных брендов партий и имиджей политиков Новой Зеландии. Схожие процессы происходят и в других странах мира.

BIG DATA И ПОЛИТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ

Одним из видов «цифровых следов», представляющих интерес для политического анализа, являются поисковые запросы. Среди поисковых систем известны Bing, Baidu, Excite, Яндекс, Yahoo! Популярностью в этом плане пользуется поисковая система корпорации Google. В 2008 г. корпорация запустила первый инструмент по анализу поисковых запросов Google Insights for Search, а в 2012 г. объединила его с более совершенной системой Google Trends. Перейдем к описанию механизмов этого ресурса.

Специальный web-сервис Google Trends представляет из себя сайт, при обращении к которому открывается разнообразный функционал. При заходе на портал система сразу предлагает два варианта — пассивный и активный. В первом случае можно посмотреть готовую информацию по «Популярным запросам», выбрав «Поисковые запросы за сутки» или «Поисковые запросы сейчас». Во втором случае предлагается самостоятельный «Анализ». Основная его опция — возможность сравнения объема поисковых запросов по двум и более ключевым словам или словосочетаниям.

Во-первых, есть временной ограничитель. То есть анализ можно осуществлять либо в режиме реального времени, либо устанавливая нужный временной лаг: с 2004 г. по настоящее время, за последние пять лет, год, за 90, 30, 7 дней, а также за последний день, 4 часа и час. Доступны и свои рамки.

Во-вторых, установлен географический ограничитель, предлагающий провести анализ по всему миру или по конкретной стране.

В-третьих, существует ограничитель по специфике веб-поиска (анализ новостного, графического материала, YouTube и др.).

В-четвертых, можно ограничить анализ поисковых наборов, выбрав определенные категории (новости, люди и общество, интернет-сообщества, интернет и телекоммуникации, законодательные и правительственные органы и др.). Причем из данных категорий также можно выбрать подкатегории. Например, законодательно-правительственная категория дает возможность выбрать подкатегории правительства, вооруженных сил, общественной безопасности, социальных служб и др. Но и это не предел — выбрав, к примеру, подкатегорию правительства, можно уточнить поиск, выбрав окончательный ограничитель — законодательная власть, исполнительная власть, судебная власть, лоббирование, предупреждение и борьба с терроризмом, государственные подряды и закупки, королевские семьи и т. п. Круг таких параметров может меняться из-за модификации платформы.

После выбора ограничителей и необходимых для анализа поисковых слов появляется визуализация результатов обследованных больших данных в виде цветной карты мира или страны, которую выбрал исследователь. С мирового и национального уровня можно перейти на региональный. Здесь появляется опция еще одного ограничителя обработки поисковых запросов — переключение с субрегионов на города¹³⁶.

Это позволяет, к примеру, сравнить интерес к той или иной политической партии в стране. Само исследование поисковых наборов партий, политиков, политических новостей, реформ, политических заявлений можно проводить в режиме реального времени.

Принципиально важно отметить, что визуализация данных в виде географического распределения запросов в конкретной стране и ее регионах учитывает баллы — от 0 (самые низкие запросы графически изображены светлыми цветами) до 100 (наиболее темные цветовые тона означают максимальный интерес к изучаемому запросу). Смысл такой — чем больше баллов, тем крупнее доля изучаемых запросов от всех поисковых запросов, а не абсолютное число запросов.

Следовательно, небольшой стране, в которой запросы по ключевому слову «власть» составляют 80% от остальных запросов, системой присваивается в два раза больше баллов, в отличие от крупной страны, где лишь 40% всех поисковых запросов имеют такое же слово.

Кроме картографической визуализации данных Google Trends выстраивает отдельные графики пиковых запросов по каждому заданному системе слову с числовым значением от 0 до 100 на ординате и с временным значением на абсциссе (месяцы, годы). Наконец, аналитический отчет web-сервиса предлагает посмотреть наиболее схожие популярные темы. Ограничитель дает возможность выбрать «тренды» или «лидеры» (по-другому «топы»). Если в «трендах» выявляются те поисковые запросы, интерес к которым серьезно возрос по сравнению с предыдущим периодом, то в «лидерах» показаны самые популярные вопросы (практикуется та же 100-балльная шкала — чем меньше баллов, тем менее интересна данная тема для интернет-пользователей). На этапе развития системы начали выделяться «Сверхпопулярные» темы. Как правило, это темы, интерес к которым резко возрос, хотя раньше поисковых запросов по ним практически не было. «Тренды» и «лидеры» имеют определенный интерес для изучения актуальной политической повестки дня в стране и ее регионах.

Ресурс не останавливается в своем развитии и постепенно снабжается новым функционалом. Позже появилось дополнение Google Hot Trends, задачей которого является фиксация 20 сверхпопулярных и быстрорастущих поисковых запросов за один час¹³⁷ (к 2023 г. данная функция прошла определенные корректировки). Когда «горячие тренды» выявлялись, можно было перейти на основной ресурс Google Trends по специальной гиперссылке и обратиться к их истории, которая аккумулировалась в опции «Поисковые тренды в реальном времени». Функционал, схожий с Google Hot Trends (сейчас он отличается), также может быть любопытен в анализе политической повестки дня¹³⁸.

Остановимся более подробно на методологических преимуществах и недостатках Google Trends. Начнем с рассмотрения возможностей этой системы для политической аналитики. Доктор философии и экс-сотрудник корпорации Google С. Стивенс-Давидовиц пишет, что через такого рода web-ресурсы на основании сбора больших данных можно вычленить новые разновидности факторов, анализировать поведенческие модели избирателей, их сообщества, а также организовывать быстрые контролируемые эксперименты с целью понимания не только корреляций, но и причинно-следственных цепочек политических явлений¹³⁹.

Изначально обратились к данному ресурсу финансовые аналитики, пытавшиеся на основании актуальной повестки изучить страхи и предпочтения людей в экономической плоскости. Довольно быстро заинтересовались системой и медики, ставшие анализировать текущие тренды для определения рисков распространения эпидемий.

В настоящее время к Google Trends стали обращаться и политические аналитики. Но у всех специалистов-политологов, социологов, экономистов, медиков внимание сосредоточено именно на функционале системы по обнаружению трендов, составляющих актуальную повестку. Тренды же через процедуру экстраполяции могут помочь составить политический прогноз.

Ряд авторов на основании проведенных исследований полагают, что выявление с помощью этого ресурса интереса электората к некоторым темам способно обнаружить соотношение этих тем с уровнем популярности политических партий¹⁴⁰. Анализ немецкой политической повестки показал, что поисковые наборы о проблемах сельского хозяйства и рыночной экономики связаны с их употреблением в партийных программах, а также повышают популярность партии ХДС, но снижают интерес к СДПГ.

Рост поисковых наборов по аспектам справедливости повышает интерес к DIE LINKE за счет СДПГ. Последняя, наоборот, выигрывает в популярности при росте запросов о проблематике минимальной зарплаты и платы за медицинские консультации, которая присуща ее партийным программам. Запросы пользователей о ядерной энергии, генной инженерии поддерживают их интерес к партии Зеленых, тогда как рост поисковых наборов об армии, напротив, оказывает негативное влияние на образ этой традиционно мирной политической силы.

Возможно, это происходит потому, что если есть рост поисковых наборов по определенной теме, пересекающейся с программными тезисами конкретной партии, то растет популярность обращения пользователей и к ее web-ресурсам и аккаунтам ее представителей.

Несомненным плюсом сервиса является сам факт бесплатного обследования поисковых запросов и формирования временных рядов¹⁴¹. Еще одним преимуществом Google Trends логично назвать его интерактивность и экстерриториальность. Не секрет, что социологические опросы в ряде стран проводятся эпизодически. Сервис же помогает исследователю загружать и анализировать большие данные практически со всех стран из любой точки мира при условии доступа к интернету, что особенно привлекательно в случае проведения аналитических процедур по изучению интереса населения различных стран к тем или иным международным событиям.

Аргентинские исследования также доказывают, что благодаря оптикам Google Trends можно выявлять текущие или прошлые политические стратегии кандидатов на основе анализа предвыборных дебатов (будь то административные, коррупционные вопросы, тактика защиты или агрессивного нападения)¹⁴². Американские ученые на примере анализа выборов в Сенат выявили, что Google Trends показывает корреляцию между ростом общественного внимания к кандидату и увеличением сборов средств на его политическую кампанию¹⁴³.

Помимо этого, сервис Google Trends позволяет проводить ретроспективный анализ изменений в идеологических предпочтениях людей. Тем самым можно проследить тенденции роста или снижения интереса части электората к какой-либо проблематике, чтобы на основании этого, во-первых, постараться спрогнозировать уровень популярности тезисов предвыборной программы конкретной партии, во-вторых, провести соответствующий консалтинг о необходимости корректировок для ее политической борьбы в плане агитации, пропаганды, микроцелевого таргетирования в социальных сетях и т. п.

В-третьих, путем обращения к ретроспективным данным возможно сделать определенные выводы из реакции интернет-пользователей на конкретные заявления и предвыборные обещания политических лидеров. В итоге партия может принять решение сменить некоторые свои идеологические и программные приоритеты, чтобы не иметь сильных расхождений со своими потенциальными избирателями.

Хорошим подспорьем для ученых является попытка разработчиков поисковой системы Google преодолеть психологические барьеры. Если в традиционных опросах таковые могут возникать между исследователями и респондентами, когда последние могут стараться ответить на вопросы так, как, по их мнению, ответило бы большинство.

Дж. Вольф в качестве примера описывает один случай некорректности социологических опросов¹⁴⁴. Во время американских президентских выборов 2016 г. ряд опросов общественного мнения последовательно показывали лидерство в народном голосовании и Коллегии выборщиков Х. Клинтон над Д. Трампом. После того как итоги выборов опровергли эти опросы, ученые обратили внимание на то, что некоторые сторонники Трампа в процессе предвыборных исследований скрывали свою истинную поддержку к данному кандидату, так как опасались негативной оценки своего выбора со стороны окружающих.

Напротив, исследование через оптику Google Trends хорошо спрогнозировало низкую явку афроамериканских избирателей, которые первоначально заявляли, что не будут голосовать за Трампа¹⁴⁵. Индивиды в большей степени готовы делать правдивые ответы, если находятся наедине с собой, без оглядки на цензуру и социальные ограничения. Следовательно, с помощью Google Trends можно узнать у людей то, что они предпочитают скрывать в другой ситуации.

Кроме достоинств у web-сервиса Google Trends есть определенные недостатки. Начнем с того, что система позволяет сравнивать только пять тем или поисковых запросов одновременно (на период 2023 г.). Очевидная проблема связана и с репрезентативностью данных. Принимая в расчет поисковые запросы интернет-пользователей, нельзя забывать про феномен «цифрового неравенства», когда по социально-экономическим и технологическим причинам сохраняются категории населения, которые не пользуются сетевыми коммуникациями и не имеют доступа к интернету.

Вдобавок пользуются интернетом больше молодежь и люди, обладающие элементами компьютерной грамотности¹⁴⁶. Поисковые наборы в качестве единицы измерения имеют еще одну слабую сторону. Как пишет Дж. Меллон, запросы сами по себе не содержат никакой дополнительной информации кроме как самого факта набора чего-то. В отрыве от контекста, интерпретации и сравнительного анализа действительно сложно из них понять некие политические закономерности.

Минусом сервиса Google Trends можно определить проблему точности запрашиваемых слов, терминов. Может случиться так, что неоднозначные поисковые слова приведут к вводящим в заблуждение выводам. Вывести истинные мнения и намерения интернет-пользователей на основании лишь запросов является довольно непростой задачей, когда есть, к примеру, схожие по названию термины, запросы, но расходящиеся по смыслу.

Так, изучая парламентские выборы в Италии, нужно учитывать текущий информационный фон страны, связанный, к примеру, с проведением футбольных матчей, показом фильмов и т. п. Интерпретация результатов затрудняется и по той причине, что снижение одних запросов может быть вызвано внезапным ростом интереса населения к иным темам. Такое может происходить, когда кандидат или партия во время предвыборной кампании начинает резко менять политическую тактику и стратегию либо политический лидер делает неожиданное заявление.

Из-за этих фоновых эффектов, мешающих точности и объективности политического анализа, ключевые слова для поисковых запросов должны быть тщательно отобраны, проверены, использованы и интерпретированы.

Эпизодически погрешности политического анализа могут возникать не из-за Google Trends, а по причине кибератак на саму его материнскую структуру — поисковую систему Google. Иногда возникает так называемая Google bombing (бомбардировка Google), связанная с деятельностью интернет-пользователей и хакеров, нацеленной на обеспечение высокого рейтинга какого-нибудь сайта.

Но самая опасная манипуляция с большими данными проводится через технику изменения поискового механизма. Американские ученые Р. Эпштейн и Р. Робертсон даже разработали методику выявления «эффекта тенденциозного ранжирования» (search engine manipulation effect, сокращенно — SEME)¹⁴⁷. Согласно оценке этих авторов, пристрастность с ранжированием поиска в интернете способна изменить предпочтения неопределившейся части избирателей до 20%.

Какие угрозы представляет тенденциозное ранжирование для Google Trends на практике? Дело в том, что риски некорректного политического анализа возрастают при манипуляции полным соответствием между поисковым набором пользователя и предлагающимися ему результатами поиска.

Приведем пример грубой манипуляции с поисковой системой. Так, избиратель набирает в поисковой строке запрос «Демократическая партия». Далее происходит автоматический подбор вариантов, предлагающий выбрать «Демократическая партия и коррупция», «Демократическая партия теряет позиции» и т. п. А может быть, и наоборот — позитивные продолжения наборов. Соответственно, ряд пользователей могут выбрать эти варианты.

Но Google Trends не может определить, где проходит граница пропаганды, и рассчитать точную погрешность, произошедшую из-за SEME. Конечно, Google вводит дополнительные системы защиты и заверяет об отсутствии контактов с партиями или политиками, но полностью риски исключить нельзя.

Не во всех случаях удается добиться и корреляции. Группа исследователей из Колледжа Уэллсли сравнила кандидатов, выигравших на выборах в американский Конгресс 2008 г. и 2010 г., со спецификой поисковых наборов и не выявила сильной корреляции между популярностью поиска и вероятностью выигрыша¹⁴⁸ .

Полностью не отбрасывая эту методологическую оптику, авторы пришли к выводу, что традиционные опросы дают лучший результат. Поисковые запросы успешно предсказывали итоги выборов только в 33,3% случаев в 2008 г. и 39% в 2010 г. Сложность заключается и в определении тех обстоятельств, в зависимости от которых интернет-пользователь ищет аккаунт конкретного политика для составления о нем своего мнения.

Авторы не смогли объяснить, почему интернет-пользователь заинтересовался именно определенным кандидатом и стал искать информацию о нем в Сети. Справедливости ради стоит отметить, что это исследование проводилось в 2011 г. С того времени увеличилось количество интернет-пользователей и дополнился функционал самого Google Trends.

Гораздо более существенным недостатком является то, что динамику поисковых запросов можно узнать не по всем странам либо регионам отдельных стран. Основными причинами этого является плохое развитие интернет-коммуникаций либо недостаточное число самих поисковых наборов. Причина технической критики заключается в том, что система не предоставляет абсолютный объем поисковых запросов¹⁴⁹. Трудность существует и с интерпретацией резких подъемов и спадов поисковых запросов.

С. Стивенс-Давидовиц к недостаткам Google Trends причисляет: а) «проклятие числа размерностей» (эффект возникает, когда политолог берет много переменных («размерностей») при сравнительно скромном числе подготовительных замеров); б) несоответствие подходящих анализу больших данных итоговому пониманию выявленной проблемы (ставка на количественные данные); в) этический аспект использования итогов анализа (риски применения выявленных корреляций для манипуляции общественностью)¹⁵⁰.

Тем не менее несмотря на ряд перечисленных недостатков все большее количество ученых и целых исследовательских коллективов обращаются к методологической оптике Google Trends (или к цифровым платформам, анализирующим большие данные по схожим принципам) для выявления политических корреляций.

ЦИФРОВАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПОВЕСТКА

Приемы Big Data создают условия для формирования цифровой политической повестки — разновидности политической повестки, в конструировании которой принимают участие хештеги, цифровые технологии, алгоритмы, системы искусственного интеллекта.

На первый взгляд часто кажется, что аспекты политических хештегов, политического хештегирования, а также политической повестки — это некое новое направление в современной академической политической науке. Между тем, несмотря на безусловную инновационность повестки и хештегов в теории, методологии и практике политической науки, схожие специфические и перспективные области для прогнозирования стали осмысливаться еще в конце XIX веке французским социологом, психологом и антропологом Г. Лебоном. Работы Лебона на полном серьезе представляют собой практическое руководство по управлению массовым сознанием, сравнимые по своей значимости с трудами Платона, Аристотеля, Н. Макиавелли, Дж. Ботеро, Ф. Гвиччардини, Ж. Бодена, М. Вебера, В. М. Бехтерева, Х. Ортеги-и-Гассета, А. Кожева, К. Шмитта, К. Юнга, М. Фуко, А. Камю, У. Эко, Э. Фромма, Н. Лумана, Г. Лассуэлла, М. Кастельса и других авторов, затрагивающих фундаментальную проблематику политических манипуляций. Логично привести в качестве примера тот факт, что Лебон, проводя детальный анализ толпы, обращал внимание на следующие ее признаки: изменчивость, импульсивность, раздражительность; легковерие и податливость; односторонность чувств и преувеличение; консерватизм, авторитетность и нетерпимость; нравственность (значимость ценностей и традиций). Представленные признаки хорошо объясняют современные тренды политической повестки, существующие в сетевых коммуникациях интернета.

Создаваемый политиками контент, управляющий массовым сознанием, выводит нас на актуальную проблему конструирования цифровой политической повестки. По мнению Лебона, «Могущество слов находится в тесной связи с вызываемыми ими образами и совершенно не зависит от их реального смысла. Очень часто слова, имеющие самый неопределенный смысл, оказывают самое большое влияние на толпу»¹⁵¹. Здесь мы фактически видим предсказание тесной связи и роли двух элементов современного политического интернет-дискурса — хештегов и мемов (слова и образы в лебоновской интерпретации). «Психология масс» Лебона была написана в 1895 г., однако уже в ней он делает настоящие прозрения и отмечает, что словами, влияющими на политические предпочтения масс, могут стать такие неоднозначные категории, как «демократия», «свобода», «равенство». Если в модели Лебона учесть фактор интернета и политических хештегов, то все становится на свои места.

Но самое интересное, что Лебон предлагает свой концепт политического управления, используя категории «утверждения», «повторения» (пропаганды) и «заражения». Естественно, представляет интерес лебоновская трактовка политической технологии убеждения. По Лебону, чем проще и более бездоказательно утверждение, тем лучше проникает какая-либо идея в «душу толпы». Здесь важно оговориться, что в своих работах («Психология народов» и «Психология масс») французский ученый использует довольно специфический термин «душа толпы», который можно приблизительно связать с феноменом, представляющим нечто общее между массовым сознанием и политической культурой. Говоря более конкретно, лебоновские «простые утверждения» — это и есть элементы цифровой политической повестки — современные политические хештеги. При этом лебоновская политическая технология повторения на деле подразумевает типичные пропагандистские приемы через хештеги, так популярные в современных сетевых коммуникациях интернета: «…часто повторяемая идея в конце концов врезается в самые глубокие области бессознательного, где именно и вырабатываются двигатели наших поступков»¹⁵². Как высказывается крупный российский специалист в области политической коммуникативистики М. Н. Грачев, «…сегодня, когда благодаря использованию „всемирной паутины“ практически любой участник политического процесса оказывается способным направлять свои сообщения неограниченному числу потенциальных адресатов, складывается ситуация, которая вынуждает переосмыслить устоявшиеся представления о роли и возможностях конвенционального участия личности в политике…»¹⁵³.

Наконец, политическая технология заражения, описанная Лебоном, означает, что после многократного повторения какая-либо идея начинает распространяться эмоциональным образом путем подражания чему-либо. Тут мы как раз и сталкиваемся с таким феноменом, как тренды политической повестки, которые можно зафиксировать через анализ больших данных из поисковых запросов, политических хештегов, политических мемов, названий заголовков контента, статей, используемых блогерами и журналистами.

В более современных работах по коммуникации так называемая повестка дня изучается в основном через теорию медиаэффектов, которая пытается связать освещение проблем массмедиа с появлением приоритетных проблем в самом обществе. В политологических работах авторы останавливаются на особой политической повестке дня, зависимой от конкретных институтов. П. ван Элст из Университета Антверпена четко разграничивает общественную и политическую повестку (аналогичной позиции придерживается Д. Притчард), соглашаясь, что оба феномена имеют дело с проблематикой, исключительно важной для граждан¹⁵⁴. По мнению Элста, определение политической повестки дня — это часть более широкого политического процесса.

Следует заметить, что проблема определения механизмов формирования политической повестки чрезвычайно дискуссионна. Одни авторы уделяют больше внимания технологической стороне циркуляции информационных потоков¹⁵⁵, другие анализируют такой специфический феномен, как самоорганизованная критичность¹⁵⁶.

Фундаментальная работа Дж. Кингдона из Центра перспективных поведенческих исследований в Стэнфорде, экс-председателя Департамента политических наук Мичиганского университета и экс-президента Ассоциации политических наук Среднего Запада «Повестка дня, альтернативы и государственная политика» предлагает модель множественности политических потоков, согласно которой, чтобы какой-либо вопрос попал в политическую повестку дня, требуется совпадение следующих переменных в рамках «окон возможностей»: проблемы (problem stream); решения (policy stream) и политической воли (political stream)¹⁵⁷. Problem stream означает восприятие проблем, которые рассматриваются как «общественные» в том смысле, что для их решения необходимы действия государства. Этот политический поток обычно доходит до сведения государственных органов в связи с такими драматическими событиями как кризисы и т. п. Policy stream переплетен с деятельностью профессионалов — политологов, экспертов и аналитиков, которые исследуют проблемы и предлагают политические решения. В этом политическом потоке выявляются, оцениваются и конкретизируются бесчисленные альтернативы для политических действий¹⁵⁸. Political stream, как третий политический поток, включает в себя факторы, влияющие на органы власти (изменение общественных настроений, состояние государственных кадров, а также информационно-пропагандистские кампании заинтересованных акторов).

Когда нет решения проблемы, не всегда легко привлечь значительное политическое внимание. Если рациональная, интересная идея не соотнесена с проблемами целевых аудиторий, политического внимания граждан к ней также не будет. Даже если есть политическая воля к решению конкретной проблемы, но нет ее окончательного решения, политического внимания тоже не возникнет. Хотя книга Кингдона не затрагивает аспекты хештегов, она по-прежнему сохраняет свое значение при концептуализации вопросов политической повестки.

Существуют и альтернативные подходы к анализу политической повестки. Р. Кобб и Ч. Элдер говорят о теоретической модели, согласно которой политическая повестка может быть осмыслена в категориях последовательности особых фаз: определения проблем, выработки политики и реализации этой самой политики¹⁵⁹, что очень схоже с концептом Кингдона. В. ван Прааг и К. Брантс пишут о медийном порядке фильтрации вопросов, определяющих вектор политической повестки дня. Примечательно, что сам феномен политической повестки современные политологи анализируют с самых разных сторон. К примеру, рассматриваются аспекты политической повестки парламента (К. Трамбо, С. Сорока, Б. Д. Джонс, М. Вольф), партий (Х. Бранденбург, К. Грин-Педерсен, Р. Штубагер), правительства (С. Валгрейф, С. Сорока, М. Нютеменс), президента (Ш. Джилберг, В. Ванта, Дж. Фут, Дж. Эдвардс, Д. Вуд) или государственных расходов (Ф. Кук, В. Скоган, Д. Притчард, Д. Берковитц).

Совсем недавно, с 2000-х гг., появились труды (Т. Смолл, Д. Гаффни, С. Голдер, Б. Губерман), где ученые в качестве предмета исследования брали хештеги¹⁶⁰, в том числе политические. Отдельного интереса заслуживает коллективная статья Л. Хемфилл (Университет Мичигана), А. Кулотта (Технологический институт Иллинойса) и М. Хестона (Северо-Западный университет) из США. Авторы выяснили, что американские политики довольно широко используют хештеги — примерно 47% всех интернет-месседжей политиков содержат как минимум один хештег. Хемфилл, Кулотт и Хестон постарались объяснить эту сторону политической дискуссии, собрав хороший эмпирический материал, а также применив теорию фрейма (И. Гофман). Их анализ продемонстрировал, что американские политики, уже не полагаясь на традиционные средства массовой информации, используют хештеги для фрейминга (создания особого формата) политических дискуссий. С помощью фрейминга, во-первых, политики сами выбирают вопросы для обсуждения, во-вторых, благодаря различным хештегам они могут выделять особые аспекты этих вопросов¹⁶¹. Анализ, проведенный учеными, показал, что американские политики Демократической партии используют хештеги, связанные с проблемами системы образования, латиноамериканцев и женщин, тогда как активисты из Республиканской партии отдают предпочтение хештегам, пересекающимися с повесткой о рабочих местах, экономике и энергетической политике.

Канадский политолог Т. Смолл в своем исследовании точкой отсчета начала популяризации политических хештегов называет президентские выборы в Иране в 2009 г., когда хештег #iranelection использовался демократическими активистами в Twitter для распространения контента. Вместе с тем Смолл на примере канадского хештега #cdnpoli обнаружила, что функцией современных политических хештегов является не политический диалог, а информирование аудитории о важнейших политических проблемах, распространение контента среди граждан¹⁶². Такое наблюдение вовсе не противоречит тому факту, что политические хештеги могут использоваться активистами различных идеологических лагерей с целью управления политическим дискурсом, наоборот, оно подтверждает тезис, согласно которому современные хештеги стали органичным элементом по формированию актуальной цифровой политической повестки. К этому можно добавить практику политических хештегов, появившихся во время «цветных революций» на постсоветском пространстве.

Нацеливаясь разобраться в проблеме определения роли хештегов и хештегирования в формировании актуальной цифровой политической повестки, требуется рассмотреть политические хештеги как особую разновидность больших данных в интернет-коммуникациях. Актуальность методологических оптик Big Date для современного политолога не вызывает сомнений. Ведь политическое хештегирование способно влиять на повестку многих стран одновременно. Следовательно, эти массивы политических больших данных нужно выявлять и анализировать. Так, важнейшую роль в формировании активной политической повестки европейских стран сыграли политические хештеги после нападения на офис Charlie Hebdo. Лозунг Je suis Charlie (с франц. «Я — Шарли») быстро подхватили интернет-пользователи, распространяя свое возмущение через хештеги #JeSuisCharlie и #IAmCharlie.

Хештег #JeSuisCharlie стал одним из самых узнаваемых политических лозунгов в социальных сетях. Появляясь в течение 24 часов после атаки с частотой порядка 6500 раз в минуту, он был включен в 3,5 миллиона твитов, набрав около 5 миллионов твитов к 9 января 2015 г.¹⁶³ К данной кампании присоединились не только политики и редакторы периодических изданий, но и простые граждане Европы, США, Австралии, стран Азии. Изучение подобной повестки весьма важно в условиях активизации миграционных потоков¹⁶⁴.

Практика хештегирования как органичный элемент формирования актуальной повестки дня заняла определенную нишу в политике Запада. Схожие процессы наблюдаются в России, постсоветских государствах и других европейских странах (Германии, Италии, Испании), а также в Соединенных Штатах, Канаде, Новой Зеландии и Австралии.

Общеизвестно, что в Саудовской Аравии существует политическая цензура, в том числе и существующих интернет-коммуникаций. Местный пользовательский контент фильтруется соответствующими службами королевства, особенно тот, который оскорбляет исламские нормы, связан с религиозными вопросами, азартными играми, порнографией, наркотиками, а также несет прямую угрозу монархии, руководству страны и правящей династии. На период 2009 г. (в настоящий период ситуация не сильно изменилась) любое лицо, получившее доступ к запрещенным веб-сайтам, могло быть подвергнуто наказанию, предполагающему 10 лет тюрьмы, штраф для операторов веб-сайтов, 5 лет тюрьмы и штраф для тех, кто посягает на религиозные ценности и социальные стандарты королевства¹⁶⁵.

Условия для появления политических хештегов создало не только развитие социальных сетей, но и действия самого правительства Саудовской Аравии, которое в 2003 г. инициировало проект «национальных диалогов» на тему прав и обязанностей женщин¹⁶⁶. Позже стало понятно, что власти в определенном смысле открыли ящик Пандоры — часть социально активных женщин, недовольных уровнем и результативностью подобных «диалогов», стали объединяться в группы единомышленниц через социальные сети. 19 мая 2011 г. Манал ал-Шариф, консультант по интернет-безопасности национальной нефтяной компании Saudi Aramco, опубликовала на YouTube восьмиминутное видео, где сама вела автомобиль и говорила следующее: «Ты найдешь женщину с докторской степенью, которая не умеет водить. Мы хотим перемен в стране»¹⁶⁷. Ролик и соответствующий контент быстро распространялся благодаря хештегу #Women2Drive. За два дня ролик активистки посмотрели 600 тысяч раз на YouTube.

Однако кампании не сопутствовал успех в обществе. Государство контролирует политическую повестку, противостоит любым политическим протестам в стране и может отключить социальные сети, аргументируя это необходимостью сохранения общественного блага, культурной и религиозной морали. Все имеющиеся аналитические структуры, способные обрабатывать массивы Big Data, также находятся в руках властей, что позволяет выявлять тренды в политической повестке, особенно негативные изменения для легитимности существующего политического режима. С другой стороны, саудовский социум постепенно меняется, нельзя забывать, что появляется определенный ценностный разрыв между нынешним поколением и молодежью.

Для того чтобы понять механизм политической повестки любой страны, необходимо проводить комплексные политологические исследования, подразумевающие параллельное применение разных научных методов:

— классических социологических опросов (с репрезентативной выборкой начиная от 1000–1500 человек опрошенных граждан);

— фокус-групп (7–10 граждан);

— экспертных интервью (количество опрашиваемых экспертов зависит от степени изученности научной проблемы в академической политологии, социологии и характера исследовательских задач);

— психометрических замеров на основе методологических оптик, изучающих большие данные (к примеру, Google Trends может обрабатывать огромное количество поисковых запросов, однако своя специфика есть и у программных пакетов, анализирующих политические хештеги в социальных сетях, блогах, микроблогах и видеохостингах);

— анализа с применением нейронных сетей и т. п.

Если при комплексном политологическом исследовании актуальной политической повестки различные методологические оптики (психометрия больших данных, соцопросы, фокус-группы и экспертные интервью) приводят к схожим в чем-то результатам, следовательно, политолог приближается к сути научной проблемы. Через комплексное исследование становится возможным лучше понять текущую динамику политических процессов¹⁶⁸ конкретной страны.

Задействуя оптики психометрического портретирования индивидов можно создать внушительную базу потенциальных сторонников либо противников кандидата на предстоящих выборах. В психометрический портрет интернет-пользователя войдут те или иные потребительские предпочтения, в том числе и политические взгляды. Важным массивом информации становятся и политические хештеги. Остается только решить два вопроса: каким программным оборудованием получить информацию и как эту информацию анализировать.

С. Джефферес из Школы изучения правительства и общества Бирмингемского университета в своей монографии «Интерпретация Политики Хештегов. Политические идеи в эпоху социальных медиа» ссылается на проведенное исследование хештегов микроблога Twitter с помощью системы анализа больших данных Topsy Pro Analytics. Поводом для анализа послужило то, что Хоум-офис (Home Office) — правительственный департамент Великобритании, ответственный за поддержание порядка в стране, иммиграционный контроль и вопросы безопасности, связанные с терроризмом, наркотиками и удостоверением личности, — в 2012 г. стал ответственным за проведение выборов комиссаров полиции (PCC) в 42-м местном округе Англии и Уэльса. На должности претендовали политики от партий, а также беспартийные. Тогда социальные медиа были выбраны в качестве ресурса, оповещающего электорат о процедурах избирательного процесса¹⁶⁹. И так как правительство отклонило предложение о финансировании кандидатов, самим кандидатам было предложено пользоваться веб-сайтами, блогами, микроблогами (Twitter), видеохостингами (YouTube) и социальными сетями (Facebook) для презентации своих политических кампаний.

Одновременно Хоум-офис начал свою собственную кампанию в социальных сетях, используя рекламу на телевидении, YouTube, а также в Twitter, где использовался хештег #MyPCC (рис. 1). Характерно, что данный хештег был специально распространен государством, а Хоум-офис призвал всех кандидатов и граждан принять его за основной для использования в процессе обсуждения выборов, однако много твитов, напрямую связанных с данными выборами, не практиковали хештег #MyPCC, а взяли на вооружение более короткий хештег #PCC. В итоге соотношение #MyPCC и #PCC было 1:15. Вполне возможно, что такая прохладная реакция избирателей Англии и Уэльса как активных пользователей социальных сетей к правительственному хештегу #MyPCC была связана с подозрениями граждан насчет попыток манипулирования массовым сознанием со стороны британского государства¹⁷⁰.

Рис. 1. Использование хештега #MyPCC британскими властями перед выборами¹⁷¹

Правительственный департамент, пытаясь вмешаться в формирование политической повестки, упорно не признавал своих ошибок, начиная от неправильного — слишком длинного названия хештега и заканчивая недостаточной аналитикой больших данных и собственных действий в интернете. Хотя, как признает сам Джефферес, у Big Data есть определенные ограничения. К примеру, хештег #PCC использовался в Индонезии и Бразилии с другими целями. Вдобавок нужно осознавать, что ретвиты не всегда являются признаком одобрения, поэтому должна быть ценностная интерпретация — выяснение положительного либо негативного значения твитов с конкретными хештегами.

Улучшить анализ больших данных Джефферес предлагает, выделяя метатеги, чтобы выяснить наиболее популярные твиты с общими темами в особом облаке хештегов. Определение доминирующих хештегов через визуализацию облаков хештегов поможет оценить намечающуюся политическую повестку либо важные изменения в ней. Исследователь пишет, что облака хештегов лучше использовать на протяжении всего периода сбора данных, а не в конце аналитического процесса. В качестве примера он приводит доминирование хештега #farce, который практиковался пользователями одновременно с хештегом #PCC, альтернативным официальному #MyPCC. Недовольные избиратели связывали фарс выборов 2012 г. с низкой явкой, плохой организацией и информационным сопровождением выборов, политизацией, неэффективным дизайном (пример такого твита с хештегами: “Just voted, polling station staff told me I was number 38 out of the 600-odd registered #pcc #farce”). По мнению Джеффереса, архив твитов можно фильтровать, к примеру, раз в две недели, еженедельно или ежедневно, чтобы показать тренды.

Также Джефферес использует при анализе больших данных принципы кодирования, когда при выявлении какого-либо политического хештега изучается его контекст применения в том или ином сообщении. Кодирование было нацелено на графическое распределение данных, чтобы понять определенные доли использования политического хештега в том или ином контексте. Это, в свою очередь, могло помочь в понимании взаимосвязи доминирующих хештегов с существующей политической повесткой. Итак, контекстными кодами хештега #PCC стали: а) нехватка информации (уровень информационной освещенности выборов для принятия избирателем окончательного выбора); б) политизация (разнообразные сюжеты о политике); в) организация выборов (качество избирательной системы и уровень ее функционирования); г) уровень кандидатов (обсуждение пригодности политиков); д) право голоса (призывы прийти на выборы, даже если их организация не нравится).

Имелись и другие коды, но визуализация данных в основном была подчинена их генерации по пяти перечисленным сегментам. После изучения 2125 твитов с хештегом #PCC результаты кодирования показали, что данный политический хештег использовался в следующих контекстах: обсуждения нехватки информации о самих выборах (26%), права использования голоса, гражданском долге (23%), политизации (17%), организации выборов (15%), уровня кандидатов (11%) и стоимости выборов (8%)¹⁷².

С помощью аналитики больших данных (например, ресурса Google Trends) можно проверять разные исследования, проделанные в прошлом. Возьмем для примера результаты политологического исследования о хештегах, приводимые в монографии С. Джеффереса. Как было показано выше, во время выборов комиссаров полиции (PCC) в Англии и Уэльсе 2012 г. британский департамент Хоум-офис пытался контролировать политическую повестку через социальные сети с помощью хештега #MyPCC и даже призвал всех кандидатов и граждан принять его за основной для использования в процессе обсуждения выборов. Тем не менее, как показало исследование Джеффереса, большинство твитов, напрямую связанных с данными выборами, использовали альтернативный хештег #PCC.

Рис. 2. Максимумы поисковых запросов MyPCC и PCC во время британских выборов 2012 г.¹⁷³

В ходе использования ресурса Google Trends (проверка проводилась 1 марта 2019 г.) выяснилось, что максимумы поисковых запросов MyPCC и PCC полностью приходятся как раз на ноябрь 2012 г. Из графика (рис. 2) хорошо видно, что результаты исследований Джеффереса абсолютно подтверждаются. Система показала, что среди британских избирателей в ноябре 2012 г. наиболее распространены были запросы PCC, что соотносится с доминированием соответствующего политического хештега #PCC в постах, размещаемых на тот период в сети микроблогов Twitter.

Анализ показал, что максимальные поисковые запросы производились на территории Англии и Уэльса (рис. 3, 4). Во-первых, сверхпопулярных запросов, связанных с правительственным хештегом #MyPCC, было не так много (основных связанных с ними ресурсов было всего два: choose mypcc и choosemyplate.gov). На рис. 3 показано, что политическая география поисковых запросов данного официального хештега ограничивались только территориями Англии (в меньшей степени) и Уэльса (в большей степени). То есть интерес к правительственному хештегу среди электората был чрезвычайно низкий.

Рис. 3. Политическая география поисковых запросов MyPCC

Рис. 4. Политическая география поисковых запросов PCC¹⁷⁴

Во-вторых, сверхпопулярных запросов, пересекающихся с альтернативным хештегом #PCC, видно намного больше. Это такие словосочетания, как pcc police, pcc election, pcc results, pcc candidates, pcc elections, police commissioner, election results и др. Также на рис. 4 показано характерное графическое распределение поисковых запросов альтернативного хештега PCC — большой интерес к нему был не только в Уэльсе и Англии, но и в Шотландии и Северной Ирландии.

Итак, благодаря методологии анализа больших данных через ресурс Google Trends были проверены и подтверждены результаты политологического исследования С. Джеффереса из Школы изучения правительства и общества Бирмингемского университета. Анализ поисковых запросов показал, что, когда британский департамент Хоум-офис во время выборов комиссаров полиции (PCC) в местных округах Англии и Уэльса попытался контролировать политическую повестку через социальные сети с помощью хештега #MyPCC, это вызвало усиление использования избирателями альтернативного хештега #PCC.

Таким образом, для качественного развития академической политической науки большое прикладное значение имеют возможности корреляции переменных, которые дает анализ больших данных через такие ресурсы, как Google Trends. Это связано не только с активным проникновением интернет-коммуникаций в избирательное поле, но и с современными трансформациями глобального уровня, когда аналитику больших данных стали использовать целые блоки государств (к примеру, у стран НАТО в последние годы стратегический акцент сместился «…на наращивание кибервозможностей в военной сфере»¹⁷⁵). Но важно не гиперболизировать роль лишь одного метода. Чтобы понять механизм политической повестки любой страны, важно проводить комплексные политологические исследования, подразумевающие параллельное применение разных научных методов (классических социологических опросов, фокус-групп, экспертных интервью и психометрических замеров на основе методологических оптик, изучающих Big Data). Если при комплексном политологическом исследовании актуальной политической повестки различные методологические оптики приводят к схожим в чем-то результатам, то политолог приближается к сути научной проблемы.

ОСНОВНЫЕ ВЫВОДЫ ПАРАГРАФА

Подводя итоги, важно отметить, что феномен Big Data в политическом процессе носит противоречивый характер. На первый взгляд, приемы больших данных дают возможность для государства по отслеживанию неблагополучных в социально-экономическом плане групп населения. И для этих целей уже запущены проекты постоянного скрининга граждан (к примеру, новозеландцев через проект The Integrated Data Infrastructure). Однако государственные служащие и политики понимают недостаточную методологическую разработанность и этическую, правовую полемичность практики больших данных в социальной, а также в политической жизни страны. Нет и необходимого количества специалистов (обладающих теоретическим и практическим междисциплинарным знанием на стыке политологии, психологии, социологии и IT-технологий), которые смогли бы профессионально изучить проблемы объективности и эффективности методологии Big Data в социально-политической сфере. Кроме того, внедрение подобного рода программ вызвало неоднозначную оценку в самом новозеландском обществе.

Появились и ресурсы, позволяющие анализировать большие данные. К методологическим возможностям сервиса Google Trends относятся его бесплатные опции, интерактивность, визуализация полученных данных и географическое распределение поисковых запросов, перспективы ретроспективного анализа и выявления корреляций для политического прогноза выборов, аналитики политической повестки, рисков и потенциалов имиджа государства.

Но есть и серьезные недостатки — недостаточная репрезентативность данных из-за феномена «цифрового неравенства», восприимчивость системы к сетевым атакам и манипуляциям, невозможность получения корректных результатов при выборе большого числа переменных и малом объеме поисковых данных.

Поэтому хорошей методологической точности в политическом анализе через Google Trends можно достичь только при совпадении нескольких условий: роста объема поисковых данных, а также появления отдельного приложения для организации именно научной, а не маркетинговой работы.

Потенциал подобного рода цифровых платформ может возрасти с возможностями расчета разных коэффициентов (к примеру, Пирсона), разнообразным функционалом, позволяющим интегрировать данные статистики, опросов и высчитывать погрешности.

Отдельные авторы уже предпринимали довольно продуктивные попытки политического прогнозирования результатов референдумов в Греции, Шотландии, Великобритании, Италии и Турции¹⁷⁶, но все они до сих пор жалуются на погрешности. Появление и адаптация такого скачиваемого приложения для исследователей откроют новые горизонты в прогнозировании итогов референдумов, экзитполов, выборов, аналитике рисков и потенциалов по формированию имиджа правительства.

Также важно отметить, что политическое хештегирование в условиях цифровизации современного общества становится стратегическим инструментом по конструированию и распространению политических хештегов, ориентированных на управление политическим дискурсом целевой аудитории через новые медиа. Приведенные кейсы применения политических хештегов в Великобритании, Франции и Саудовской Аравии отчасти доказывают это предположение.

Контрольные вопросы и задания к главе 1

1. Чем отличаются платформизация, деплатформинг и деплатформизация? Составьте таблицу их отличительных признаков.

2. Что такое цифровые актанты?

3. Назовите отличия цифровизации политики от политики цифровизации.

4. В чем особенности тренда алгоритмизации власти? Что, по вашему мнению, этому способствует, а что препятствует?

5. Приведите примеры цифровых ритуалов.

6. Каким образом трансформируется в условиях постдемократии такой традиционный политический институт, как государство?

7. В чем суть закона необходимого разнообразия У. Р. Эшби и как он применим к цифровизации государства?

8. Каким образом происходит информационное капсулирование? Объясните сущность феномена информационной капсулы.

9. Поясните роль технологий Big Data для политических исследований. Для этого воспользуйтесь web-ресурсом Google Trends для анализа трендов, связанных с политическими процессами, явлениями, феноменами, партиями, государством, политическими лидерами.

10. Каковы признаки цифровой дипломатии? Возьмите кейс цифровой дипломатии любой страны и рассмотрите его с помощью матрицы SWOT-анализа.

Рекомендуемая литература к главе 1

1. Агамбен Дж. Homo sacer. Чрезвычайное положение. М.: Европа, 2011. 148 с.

2. Агамбен Дж. Царство и Слава. К теологической генеалогии экономики и управления. СПб.: Изд. Института Гайдара, 2019. 552 с.

3. Алексеев Р. А., Абрамов А. В. Электоральный абсентеизм на президентских и парламентских выборах в России (избирательные кампании с 1993 по 2018 г.): причины, последствия, способы преодоления // Постсоветский материк. 2018. № 4 (18). С. 43–57.

4. Арендт Х. Vita Activa, или О деятельности жизни / пер. с нем. и англ. В. В. Бибихина. 2-е изд. М.: Ад Маргинем Пресс. 2017. 416 с.

5. Артамонова Ю. Д., Володенков С. В. Трансформация Интернета как пространства общественно-политических коммуникаций: от глобализации к гло(локал)анклавизации // Социологические исследования. 2021. № 1. С. 87–97. DOI: 10.31857/S013216250013572-2.

6. Белов С. И. Перспективы использования видеоигр как средства позиционирования внешней политики Российской Федерации // Журнал политических исследований. 2021. Т. 5. № 2. С. 57–65. DOI: 10.12737/2587-6295-2021-5-2-57-65.

7. Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания / пер. Е. Руткевич. М.: Медиум, 1995. 323 с.

8. Бродовская Е. В. Цифровой менеджмент в деятельности российских политических партий: проблемное поле управления информационными потоками в социальных медиа // Власть. 2020. Т. 28. № 6. С. 81–88. DOI: 10.31171/vlast.v28i6.7727.

9. Быков И. А. Цифровые платформы государственного управления в системе национальных публичных коммуникаций // Журнал политических исследований. 2021. Т. 5. № 2. С. 45–56. DOI: 10.12737/2587-6295-2021-5-2-45-56.

10. Васильев М. С., Игнатовский Я. Р. Цифровизация современной публичной политики: специфика и социальные риски // Известия Тульского государственного университета. Гуманитарные науки. 2021. № 1. С. 15–26. DOI: 10.24412/2071-6141-2021-1-15-26.

11. Володенков С. В. Big Data как инструмент воздействия на современный политический процесс: особенности, потенциал и акторы // Журнал политических исследований. 2019. Т. 3. № 1. С. 7–13.

12. Володенков С. В. Потенциал государственно-корпоративной гибридизации в процессах трансформации традиционных политических режимов // Журнал политических исследований. 2021. Т. 5. № 2. С. 19–28.

13. Гребер Д. Утопия правил: о технологиях, глупости и тайном обаянии бюрократии. М.: Ад Маргинем Пресс, 2016. 224 с.

14. Жуков Д. С. ИТ-гиганты versus национальные государства: перспективы цифровой многополярности // Журнал политических исследований. 2021. Т. 5. № 2. С. 29–44. DOI: 10.12737/2587-6295-2021-5-2-29-44.

15. Исаев И. А. «Машина власти» в виртуальном пространстве (формирование образа): монография. М.: Проспект, 2021. 384 с.

16. Карпович О. Г., Троянский Г. М. Особенности использования цифровой дипломатии иностранными внешнеполитическими ведомствами и международными организациями // Дипломатическая служба. 2020. № 4. С. 96–105. DOI: 10.33920/vne-01-2004-11.

17. Коньков А. Е. Цифровизация политики vs политика цифровизации // Вестник Санкт-Петербургского университета. Международные отношения. 2020. Т. 13. Вып. 1. С. 47–68. DOI: 10.21638/spbu06.2020.104.

18. Кравченко И. И. Бытие политики. М.: ИФ РАН, 2001. 259 с.

19. Кравченко И. И. Политика и сознание. М.: ИФ РАН, 2004. 216 с.

20. Крауч К. Постдемократия. М.: Изд. дом ВШЭ, 2010. 192 с.

21. Ласки Г.Дж. О суверенитете государства // Вестник Московского государственного областного университета. Серия: История и политические науки. 2020. № 4. C. 152–161. DOI: 10.18384/2310-676X-2020-4-152-161.

22. Ловинк Г. Критическая теория Интернета. М.: Ad Marginem, Музей совр. иск. «Гараж», 2019. 304 с.

23. Мамут Л. С. Образ государства как алгоритм политического поведения // Общественные науки и современность. 1998. № 6. С. 85–97.

24. Матюхин А. В. Проект общественного устройства М. А. Бакунина // Журнал политических исследований. 2019. Т. 3. № 2. С. 3–10.

25. Назаров М. М. Платформы и алгоритмизация в медиа: содержание и социальные следствия // Коммуникология. 2020. Т. 8. № 2. С. 108–124. DOI: 10.21453/2311-3065-2020-8-2-108-124.

26. Острогорский М. Я. Демократия и политические партии. М.: РОССПЭН, 2010. 760 с.

27. Парсонс Т. О структуре социального действия. М.: Академический проект, 2018. 435 с.

28. Пустовойт Ю. А. Мобилизационная повестка поколений в зеркале системы ”IQBuzz” (опыт анализа протестов в сибирских городах) // Журнал политических исследований. 2021. Т. 5. № 2. С. 102–116. DOI: 10.12737/2587-6295-2021-5-2-102-116.

29. Роговский Е. Выборы в США: успех технологических инноваций // Международная жизнь. 2017. № 3. С. 107–122.

30. Сморгунов В. Л. Партисипаторная государственная управляемость: платформы и сотрудничество // Власть. 2019. Т. 27. № 5. С. 9–19.

31. Срничек Н. Капитализм платформ / пер. с англ. М. Добряковой, 2-е изд. М.: Изд. дом ВШЭ, 2020. 128 с.

32. Стивенс-Давидовиц С. Все лгут. Поисковики, Big Data и Интернет знают о вас все / пер. с англ. Л. И. Степановой. М.: Эксмо, 2018. 382 с.

33. Структуры господства, граждане и институты / отв. ред. С. В. Патрушев, Л. Е. Филиппова. М.: РОССПЭН, 2020. 318 с.

34. Технология власти (философско-политический анализ) / отв. ред. Р. И. Соколова, ред. В. И. Спиридонова. М.: ИФ РАН, 1995. 163 с.

35. Федорченко С. Н. Реконцептуализация наследия В. Л. Цымбурского: политическая легитимация в условиях цифровизации международных отношений // Журнал политических исследований. 2021. Т. 5. № 2. С. 66–86. DOI: 10.12737/2587-6295-2021-5-2-66-86.

36. Федорченко С. Н. Горизонты и ограничения Big Data в политическом анализе // Журнал политических исследований. 2019. Т. 3. № 4. С. 3–11.

37. Фуко М. Мужество истины. Управление собой и другими II. Курс лекций, прочитанных в Коллеж-де-Франс в 1983–1984 учебном году / пер. с фр. А. В. Дьяков. СПб.: Наука, 2014. 358 с.

38. Фуко М. Надзирать и наказывать: Рождение тюрьмы. М.: Ад Маргинем Пресс, Музей совр. иск. «Гараж», 2020. 416 с.

39. Цветкова Н. А. Феномен цифровой дипломатии в международных отношениях и методология его изучения // Вестник РГГУ. Серия: Политология. История. Международные отношения. 2020. № 2. С. 37–47. DOI: 10.28995/2073-6339-2020-2-37-47.

40. Цукерман Э. Новые соединения. Цифровые космополиты в коммуникативную эпоху. М.: Ад Маргинем Пресс, 2015. 336 с.

41. Шестопал С. С., Мамычев А. Ю. Суверенитет в глобальном цифровом измерении: современные тренды // Балтийский гуманитарный журнал. 2020. Т. 9. № 1 (30). С. 398–403. DOI: 10.26140/bgz3-2020-0901-0098.

42. Aneesh A. Virtual Migration: The Programming of Globalization. Durham, N. C.; London: Duke University Press, 2006. 208 p.

43. Beer D. The social power of algorithms // Information, Communication & Society. 2017. Vol. 20. Issue. 1. P. 1–13. DOI: 10.1080/1369118X.2016.1216147.

44. Beznosov M. A. Foreign policy in an era of digital diplomacy // Журнал политических исследований. 2021. Т. 5. № 2. С. 117–123. DOI: 10.12737/2587-6295-2021-5-2-117-123.

45. Borgesius F. J.Z. Strengthening legal protection against discrimination by algorithms and artificial intelligence // The International Journal of Human Rights. 2020. 24 (10). P. 1572—1593. DOI: 10.1080/13642987.2020.1743976.

46. Calahorrano L., Seithe M. Analysing Party Preferences Using Google Trends // CESifo Working Paper. 2014. № 4631. P. 1–25.

47. Cheney-Lippold J. A new algorithmic identity soft biopolitics and the modulation of control // Theory, Culture and Society. 2011. Vol. 28. Iss. 6. P. 164–181.

48. Cheney-Lippold J. Jus Algoritmi: How the National Security Agency Remade Citizenship // International Journal of Communication. 2016. № 10. P. 1721–1742.

49. Clark W. R., Golder M. Big Data, Causal Inference, and Formal Theory: Contradictory Trends in Political Science? // PS: Political Science & Politics. 2015. Vol. 48. № 1. P. 65–70. DOI: 10.1017/S1049096514001759.

50. Collington R. Disrupting the Welfare State? Digitalisation and the Retrenchment of Public Sector Capacity // New Political Economy. 2021. DOI: 10.1080/13563467.2021.1952559. URL: https://www.tandfonline.com/doi/full/10.1080/13563467.2021.1952559 (дата обращения: 23.08.2023).

51. Ellis W. C., Ripberger J. T., Swearingen C. D. Public Attention and Head-to-Head Campaign Fundraising: An Examination of U. S. Senate Elections // American Review of Politics. 2017. Vol. 36. № 1. P. 30–53. DOI: 10.15763/issn.2374-779X.2017.36.1.30-53

52. Fedorchenko S., Karlyavina E. Smart City: the arrival of a new democracy or digital totalitarianism? // Журнал политических исследований. 2021. Т. 5. № 1. P. 3–22. DOI: 10.12737/2587-6295-2021-5-1-3-22.

53. Fleischer J., Carstens N. Policy labs as arenas for boundary spanning: inside the digital transformation in Germany // Public Management Review. 2021. DOI: 10.1080/14719037.2021.1893803. URL: https://www.tandfonline.com/doi/full/10.1080/14719037.2021.1893803 (дата обращения: 23.08.2023).

54. George J. J., Leidner D. E. From clicktivism to hacktivism: Understanding digital activism // Information and Organization. 2019. Vol. 29. № 3. P. 100–249. DOI: 10.1016/j.infoandorg.2019.04.001.

55. Gerbaudo P. The Digital Party: Political Organization and Online Democracy (Digital Barricades). London: Pluto Press, 2018. 240 p.

56. Helberger N. The Political Power of Platforms: How Current Attempts to Regulate Misinformation Amplify Opinion Power // Digital Journalism. 2020. Vol. 8. Issue 6. P. 842–854. DOI: 10.1080/21670811.2020.1773888.

57. Joyce K., Smith-Doerr L., Alegria S., et al. Toward a Sociology of Artificial Intelligence: A Call for Research on Inequalities and Structural Change // Socius. January 2021. Vol. 7. DOI:10.1177/2378023121999581. URL: https://journals.sagepub.com/doi/full/10.1177/2378023121999581 (дата обращения: 23.08.2023).

58. Jun S.-P., H. S. Yoo, Choi S. Ten years of research change using Google Trends: From the perspective of big data utilizations and applications // Technological Forecasting and Social Change. 2018. Vol. 130. P. 69–87. DOI: 10.1016/j.techfore.2017.11.009.

59. Kosinski M. Facial recognition technology can expose political orientation from naturalistic facial images // Scientific Reports. 2021. № 11(100). DOI: 10.1038/s41598-020-79310-1. URL: https://www.nature.com/articles/s41598-020-79310-1 (дата обращения: 31.07.2023).

60. Kosinski M., Wang Y., Lakkaraju H., Leskovec J. Mining Big Data to Extract Patterns and Predict Real-Life Outcomes // Psychological Methods. 2016. Vol. 21. № 4. P. 493–506. DOI: 10.1037/met0000105.

61. Kubler K. State of urgency: Surveillance, power, and algorithms in France’s state of emergency // Big Data & Society. 2017. Vol. 4. Iss. 2. July-December. DOI: 10.1177/2053951717736338.

62. Kuhlmann S., Heuberger M. Digital transformation going local: implementation, impacts and constraints from a German perspective // Public Money & Management. 2021. DOI: 10.1080/09540962.2021.1939584. URL: https://www.tandfonline.com/doi/full/10.1080/09540962.2021.1939584 (дата обращения: 31.07.2023).

63. Lash S. Power after hegemony: Cultural studies in mutation? // Theory, Culture and Society. 2007. Vol. 24. № 3. P. 55–78. DOI: 10.1177/026327640707595.

64. Litvinenko A., Toepfl F. The “Gardening” of an Authoritarian Public at Large: How Russia’s Ruling Elites Transformed the Country’s Media Landscape After the 2011/12 Protests “For Fair Elections” // Publizistik. 2019. 64 (2). P. 225–240. DOI: 10.1007/s11616-019-00486-2.

65. Lui C., Metaxas P. T., Mustafaraj E. On the predictability of the U. S. elections through search volume activity // IADIS International Conference on e-Society. 2011. URL: https://repository.wellesley.edu/scholarship/23/ (дата обращения: 31.07.2023).

66. Lundahl O. Algorithmic meta-capital: Bourdieusian analysis of social power through algorithms in media consumption // Information, Communication & Society. 2020. DOI: 10.1080/1369118X.2020.1864006. URL: https://www.tandfonline.com/doi/full/10.1080/1369118X.2020.1864006. (дата обращения: 31.07.2023).

67. Mavragani A., Tsagarakis K. P. Predicting referendum results in the Big Data Era // Journal of Big Data. 2019. № 6 (3). P. 2–20. DOI: 10.1186/s40537-018-0166-z.

68. Mellon J. Where and When Can We Use Google Trends to Measure Issue Salience? // PS: Political Science & Politics. 2013. Vol. 46. № 2. P. 280–290. DOI: 10.1017/S1049096513000279.

69. Moraes Th.P. de. Os debates presidenciais no Brasil e as buscas no Google (2006–2010) // Revistade Ciências Sociais. 2018. Vol. 49. P. 501–536.

70. Muchlinski D., Yang X., Birch S., Macdonald C., Ounis I. We need to go deeper: Measuring electoral violence using convolutional neural networks and social media // Political Science Research and Methods. 2021. Vol. 9. Iss. 1. P. 122–139. DOI: 10.1017/psrm.2020.32.

71. Nghiem L. T., Papworth S. K., Lim F. K., Carrasco L. R. Analysis of the Capacity of Google Trends to Measure Interest in Conservation Topics and the Role of Online News // PLoS One. 2016. Vol. 11. № 3. DOI: 10.1371/journal.pone.0152802.

72. Pohle J., Thiel T. Digital sovereignty // Internet Policy Review. 2020. Vol. 9. Iss. 4. DOI: 10.14763/2020.4.1532. URL: https://policyreview.info/concepts/digital-sovereignty. (дата обращения: 31.07.2023).

73. Polizzi G. ”Internet users” utopian/dystopian imaginaries of society in the digital age: Theorizing critical digital literacy and civic engagement // New Media & Society. 2021. Vol. 25. Iss. 6. P. 1205–1226. DOI: 10.1177/14614448211018609.

74. Schippers B. Artificial Intelligence and Democratic Politics // Political Insight. 2020. Vol. 11. Iss. 1. P. 32–35. DOI: 10.1177/2041905820911746.

75. Torres M., Cantu F. Learning to See: Convolutional Neural Networks for the Analysis of Social Science Data // Political Analysis. 2021. Vol. 30 (1). P. 113–131. DOI:10.1017/pan.2021.9.

76. Van Dijck J., de Winkel T., Schäfer M. T. Deplatformization and the governance of the platform ecosystem // New Media & Society. 2021. DOI:10.1177/14614448211045662. URL: https://journals. sagepub.com/doi/full/10.1177/14614448211045662 (дата обращения: 31.07.2023).

77. Willoughby W. Chapter XI. Location of sovereignty in the body politic // Willoughby W. The Nature of the State. N. Y.: Macmillan Company, 1896. P. 276–290.

78. Wolf J. Trending in the Right Direction: Using Google Trends Data as a Measure of Public Opinion During a Presidential Election. Blacksburg: Virginia Polytechnic Institute and State University, 2018. 65 p.

79. Zandbergen D., Uitermark J. In Search of the Smart Citizen: Republican and Cybernetic Citizenship in the Smart City // Urban Studies. 2020. № 57 (8). P. 1733–1748. DOI: 10.1177/0042098019847410.

80. Zuboff S. The age of surveillance capitalism: the fight for a human future at the new frontier of power, NY: Public Affairs, 2019. 704 p. DOI: 10.1080/15228053.2020.1860404.

Глава 2. ЦИФРОВЫЕ КОММУНИКАЦИИ КАК ИНСТРУМЕНТ ВИРТУАЛИЗАЦИИ И ТРАНСФОРМАЦИИ СОВРЕМЕННОГО ПУБЛИЧНОГО ПРОСТРАНСТВА ПОЛИТИКИ

Медиа есть социальный феномен, концентрирующий и фокусирующий в себе силу безликих единичек общественного целого…

Александр Александрович Зиновьев,
«Великий эволюционный перелом»

§ 2.1. КИБЕРСИМУЛЯКРЫ В ЦИФРОВОМ ПРОСТРАНСТВЕ ПУБЛИЧНОЙ ПОЛИТИКИ

Меняя ритм и пространственность социального взаимодействия, геомедиа начинают играть исключительно важную роль в политике современного общественного пространства.

Скотт Маккуайр,
«Геомедиа: сетевые города и будущее
общественного пространства»

Глобальный характер современных сетевых коммуникаций позволяет политическим акторам конструировать и транслировать универсальные виртуальные ценности и смыслы, а также формировать универсальные представления о политической реальности в общемировых масштабах, что при сохранении сегодняшних тенденций приводит к угрозе исчезновения в будущем национальных особенностей и традиционных ценностных, символических и смысловых пространств в государствах, население которых сегодня активно потребляет информацию из интернет-источников¹⁷⁷.

И если традиционное медиапространство, как правило, контролируется государством и национальной политической элитой, что в большинстве случаев позволяет сохранить национальное своеобразие виртуального пространства, то в интернет-пространстве явное доминирование одной политической силы способно самым значительным образом влиять на разрушение национальных особенностей и формирование глобального универсального псевдопространства политики.

Само представление об интернете как о свободном сетевом пространстве, в котором содержатся истинные и отличные от официальных средств массовой информации знания о мире и происходящих в нем процессах, уже является своего рода почвой для закладывания основ виртуальной псевдореальности, которая будет восприниматься при этом в качестве объективной.

Говоря о тенденции виртуализации современной политики, следует остановиться на такой особенности интернета как виртуальный характер самой коммуникации. Как правило, при общении с большинством интернет-пользователей человек не может в действительности знать, какими являются его собеседники в реальной жизни — такими же, какими предстают в Сети, или он видит их маски.

По сути, интернет-пользователи взаимодействуют не друг с другом, а с виртуальными образами, которые формируются в процессе коммуникации. Зачастую коммуникации не мешает даже отсутствие реальных имен и использование участниками коммуникации виртуальных никнеймов. При этом уже в скором времени количество виртуальных личностей превысит население Земли¹⁷⁸, что лишь усилит виртуализацию политического интернет-пространства.

В целом можно говорить о том, что в интернете уже сформировалась устойчивая и глобальная среда массового потребления виртуальных образов, представлений и смыслов, которые выступают не просто заместителями реальных, а приобретают собственную самостоятельную ценность, которая, в свою очередь, также виртуальна.

При этом, в отличие от традиционного медиапространства, в интернете число источников информации и коммуникационных ресурсов на порядок выше, что определяет возможности более интенсивной трансляции необходимого контента в общественное сознание при помощи разнообразных механик, каналов коммуникации, форматов подачи информации, что, в свою очередь, непосредственным образом влияет на повышение эффективности конструирования виртуальной реальности в интернете.

В связи с этим в процессе осуществления политических коммуникаций необходимо отдельно рассмотреть особенности использования социальных медиа, включая социальные сети, общественно-политические форумы и блогосферу. В условиях виртуализации интернет-пространства особую актуальность и новое звучание приобретает концепция симулякров Бодрийяра, на основе которой нами предложено понятие киберсимулякра — искусственно сконструированной псевдоличности, симулирующей существование реального интернет-пользователя в офлайновом пространстве, чьи реальные характеристики соответствуют заявленным, и осуществляющей от его лица коммуникацию в интернете¹⁷⁹.

Данный концепт киберсимулякра приобретает особую актуальность и значимость в условиях развития интернета как современного пространства политических коммуникаций и социальных медиа как составной части интернет-пространства. В рамках социальных сетей и блогосферы значительное число акторов, осуществляющих политическую коммуникацию от своего лица, является такими киберсимулякрами, за которыми порой могут стоять целые группы интересантов, осуществляющих оперативное управление киберсимулякром.

В результате «высадки» в интернете киберсимулякров коммуникация приобретает еще более виртуальный характер в сравнении с традиционными СМИ, в силу того что массовый интернет-пользователь сталкивается с симуляцией артикуляции «общественных» настроений, «преобладающих» «общественных» мнений, за которой в реальном пространстве могут стоять всего несколько человек, представляющих организованную группу информационно-коммуникационного воздействия на общественное сознание.

Кроме того, за счет горизонтальности коммуникации распространение необходимого идеологического, пропагандистского или манипулятивного политического контента осуществляется в условиях высокого уровня доверия к источнику информации.

От лица киберсимулякров в интернет-пространстве на сегодняшний день вбрасывается значительное число материалов, целью которых является компрометация политиков, органов власти и политических режимов, акцентирование внимания на выгодных для субъекта информационно-коммуникационного воздействия темах, инициирование обсуждений определенного круга политических вопросов, заранее заданная интерпретация политических событий и фактов, перефокусировка внимания представителей сетевого сообщества с невыгодных тем на требуемые, формирование массовых моделей поведения, разрушение традиционных ценностей, смыслов и идей путем создания эффекта негативного отношения к ним «большинства» интернет-пользователей.

Как можно заметить, киберсимулякры реализуют значительный коммуникационный функционал в интернет-пространстве. Уже по состоянию на конец 2013 г. 61,5% всего трафика в Сети генерировалось такими искусственно созданными личностями¹⁸⁰.

С учетом широких возможностей симуляции в интернет-пространстве они могут обладать практически любыми социокультурными и демографическими характеристиками, что обеспечивает высокую эффективность таргетирования информационно-коммуникационного воздействия применительно к целевым аудиториям политического управления.

Кроме того, по нашему мнению, для осуществления продвижения политической информации, создания атмосферы общественной поддержки либо неприятия того или иного политического субъекта, формирования публичной политической оценки различных событий реальные пользователи становятся ненужными, так как все перечисленные задачи могут быть решены при помощи активных киберсимулякров, которые виртуализируют политическую коммуникацию в интернет-пространстве, оставляя реальным интернет-пользователям роль либо пассивных наблюдателей за процессами коммуникационного взаимодействия, либо соучастников (но не инициаторов) сетевой коммуникации, в рамках которой управляемо формируются необходимые смыслы и модели восприятия политической реальности в заранее заданных рамках и форматах.

Как показывает практика, на сегодняшний день в интернет-пространстве конкуренция за общественное сознание и масштабное распространение идей, символов, ценностей, смыслов, моделей поведения, политических представлений осуществляется в формате активного противостояния конкурирующих друг с другом киберсимулякров, представляющих различные группы политических интересов.

Отсюда следует сделать вывод о том, что интернет, несмотря на его позиционирование в качестве открытой демократичной коммуникационной среды, является виртуальным пространством, в котором осуществляется широкомасштабное создание виртуальных конструкций, в значительной степени искажающих реальное политическое пространство.

При этом в интернет-пространстве активно генерируются (как в глобальном масштабе, так и на уровне национальных сетевых сегментов) виртуальные ценности, смыслы и символы, формирующие заданное восприятие политической действительности в общественном сознании.

В целом следует сделать вывод о том, что функциональная и смысловая нагрузка в условиях медиатизации и виртуализации современного политического пространства неуклонно переносится в виртуальное пространство, которое в силу своей изначально спроектированной публичности непосредственным образом влияет на процессы формирования массовых политических ценностей, смыслов, мировоззрений и понимания политической реальности.

При этом в большинстве случаев формируемые политические представления являются значительно смещенными по отношению к реальной политической действительности, однако именно они выступают в качестве истинных для общества.

В результате реальные политические процессы уступают место смоделированным виртуальным медиатизированным конструкциям, которые и воспринимаются общественным сознанием в качестве политической действительности, вызывая соответствующие вполне реальные, а не виртуальные политические последствия и эффекты.

Данная ситуация является глобальной и отражает особенности современного политического процесса, основой которого в аспекте возможностей осуществления эффективного управления выступают публичные политические образы, имеющие виртуальную природу.

Отдельным вопросом, требующим политологического анализа в условиях виртуализации современной политики, является несовпадение границ национальных сегментов виртуального пространства с границами территориальных пространств государств. Виртуальное коммуникационное пространство вообще не имеет границ, оно глобально в смысле его понимания как совокупности ресурсов, каналов и технологий коммуникации.

И очевидно, что в современных условиях сугубо юридическое представление о пространственных характеристиках национальных сегментов интернета, по нашему мнению, будет неполным, так как в юридически закрепленных национальных границах информационных сегментов (например, Рунет) могут доминировать и контролировать информационные ресурсы и коммуникационные каналы совершенно иные, внешние интересанты, что с содержательной точки зрения делает невозможным причисление того или иного сегмента к национальному даже в случае нахождения его под юрисдикцией конкретного государства.

Кроме того, активно используемая для обхода установленных государством блокировок интернет-ресурсов технология подмены IP-адресов (например, посредством использования proxy- или vpn-серверов) позволяет менять виртуальную территориальную принадлежность любого интернет-пользователя без физической смены его реального местонахождения.

Если в качестве параметра для определения границ национальных сегментов виртуального пространства брать такой критерий как границы информационно-коммуникационного влияния политических институтов государственной власти, национальных элит и гражданского общества, то и в данном случае такая зона влияния может существенно отличаться от юридически закрепленных границ информационного пространства государства.

Так, среди русскоязычных пользователей одними из наиболее популярных интернет-ресурсов являются Facebook, Twitter (после ребрендинга — X), YouTube, Google, Instagram, которые в реальности принадлежат внешним западным интересантам. Осуществляя работу в рамках российского пространства, они существенно смещают виртуальные границы по параметру влияния государства на национальный сегмент информационного пространства.

В качестве параметра для определения границ национальных сегментов также может выступать такой критерий как границы доминирования национальных традиционных ценностей, символов и смыслов, транслируемых государством и национальными элитами, что, по нашему мнению, является реальным измеримым показателем, определяющим пространственные характеристики национальных сегментов интернета.

Однако и в данном случае в рамках юридически закрепленного сегмента интернет-пространства существуют альтернативные идеологии, формируемые посредством применения инструментов политической коммуникации, что вновь приводит к смещению с содержательной точки зрения реальных пространственных характеристик национальных информационных сегментов.

В результате мы можем констатировать неоднозначность в таком вопросе как определение реальных границ виртуального пространства отдельных государств, что приводит к необходимости пересмотра существующих классических теорий информационного пространства, а также моделей и концепций национальной информационной безопасности, так как виртуальные информационные территории национальных государств должны определяться по совершенно отличным от традиционных параметрам, и защита собственного информационного пространства в условиях глобальной виртуализации политических процессов ставит перед государством, политологами и исследователями новые вызовы.

И здесь, по нашему мнению, необходимо обозначить важнейший фактор риска, связанный с виртуализацией современного политического процесса и сложностями в определении границ национальных сегментов виртуального пространства, выражающийся в появлении тенденции замещения идентичности территориальной, которая является неотъемлемым элементом системы национальной идентичности, на виртуальную идентичность.

На сегодняшний день в интернет-пространстве все чаще наблюдается ситуация, когда сетевые пользователи идентифицируют себя не столько с традиционными территориями, сколько с сетевыми сообществами, в рамках которых они активно коммуницируют друг с другом. «Данная тенденция повышает вероятность постепенной масштабной утраты в дальнейшем традиционной территориальной идентичности онлайн-пользователями, что самым непосредственным образом может влиять на изменение представлений о собственном государстве»¹⁸¹.

В этом плане ключевым является вопрос: что важнее в определении принадлежности населения к конкретной стране — наличие паспорта гражданина государства или виртуальная идентичность, связанная с внешними ценностями, символами и смыслами?

В современных условиях информационного общества мы вполне допускаем вероятность ситуации, в которой имеющие национальные паспорта граждане не идентифицируют себя в содержательном плане со своим государством и выступают, по сути, в качестве представителей глобального сетевого сообщества, имеющего собственное пространство универсальных ценностей, смыслов и символов, формируемых интересантами глобальных политических процессов, связанных с управлением общественным сознанием в масштабах всего мира.

ОСНОВНЫЕ ВЫВОДЫ ПАРАГРАФА

Таким образом, виртуальные средства массовой коммуникации могут выступать инструментом реального влияния на политическое пространство с содержательной точки зрения, а в ряде случаев посредством разрушения существующей национальной и территориальной идентичности применяться в качестве инструмента изменения реальных государственных границ.

Виртуализация процесса современного политического управления особенно яркое выражение получила в интернет-пространстве, в рамках которого сформировался мощный арсенал технологий и инструментов замещения реальных объектов, процессов и явлений их искаженными виртуальными моделями, не имеющими во многих случаях ничего общего с реальной действительностью, однако способными существенным образом трансформировать общественные представления о политическом пространстве и его составляющих элементах в интересах субъектов информационно-коммуникационного воздействия.

§ 2.2. ОСОБЕННОСТИ ЦИФРОВИЗАЦИИ СОВРЕМЕННОГО ПРОСТРАНСТВА ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИХ КОММУНИКАЦИЙ

Одно из самых распространенных опасений — невероятные возможности ИИ в организации тотальной слежки за частным миром частного человека.

Владимир Николаевич Лексин,
«Искусственный интеллект в экономике, политике и
частной жизни: опыт системной диагностики»

ОСОБЕННОСТИ И СОДЕРЖАНИЕ ВЛИЯНИЯ ФОРСИРОВАННОЙ ЦИФРОВИЗАЦИИ НА ТРАНСФОРМАЦИЮ ПОЛИТИЧЕСКИХ ИНСТИТУТОВ И АКТУАЛЬНЫХ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИХ ПРАКТИК

При анализе данного вопроса нам представляется необходимым рассмотреть базовые концепции, способные обозначить каузальные механизмы цифровизации общественно-политических коммуникаций, а также стоящих в их основе политических институтов и практик. Представляется возможным начать обзор с концепта «машины власти» отечественного исследователя И. А. Исаева.

В рамках предложенной Исаевым схемы по мере развития технологий правящее в обществе меньшинство постепенно стало формировать единообразные и всеохватные структуры, нацеленные на автоматизацию работы людей — «машины власти». При этом цифровые технологии черпают свою основу в глубоком прошлом, так как смыслом цифры является создание структуры через понятный язык власти — обозначение ранга, уровня, степени. Другими словами, как это ни парадоксально, у цифровизации появились предпосылки задолго до эпохи интернета¹⁸². В определенном смысле подобного рода концепции перекликаются с работой Л. Мамфорда «Миф машины».

Однако мнения ученых по поводу влияния форсированной цифровизации (в том числе произошедшей из-за пандемии COVID-19) на политический универсум неоднозначны.

С одной стороны, есть довольно скептические оценки, отрицающие кардинальные цифровые изменения¹⁸³ и признающие ее включенность в уже сложившуюся систему принуждения — «индустриального авторитаризма».

С другой, в рамках концепции цифровой трансформации есть определенная сосредоточенность разных авторов на институте государства и его переходе на сервисную модель отношений с гражданами, удовлетворения их потребностей в условиях парадигмы e-government¹⁸⁴. Описываемые идеи имеют прямое отношение к теории государства как платформы, предложенной Т. О’Рейли.

Между тем, по мнению В. Л. Сморгунова, эта идея обладает чрезмерным технологическим оптимизмом: цифровые платформы, в отличие от традиционных правительственных порталов, могут не только быть репрезентантами государства, но и иметь прямое отношение к возникновению на их основе практик гражданской активности со всеми вытекающими последствиями¹⁸⁵. Возникает сетевой эффект гибридизации публично-политического и государственного.

Наилучший анализ сетевых эффектов провел в своей монографии Н. Срничек. Согласно его концепции, современный капитализм характеризуется превращением информационных данных в стратегический ресурс растущего типа фирм (Facebook, Google, Uber, Amazon и др.)¹⁸⁶, создающих цифровые платформы. Те, в свою очередь, позволяют коммуницировать гражданам между собой и порождают сетевые эффекты (которые привлекают на эти площадки все большее число пользователей, создают системы зависимости пользователей, превращают эти фирмы в монополии).

Сетевые эффекты — не просто каузальный механизм цифровизации, он переплетается с теми явлениями, которые М. Кастельс постарался объяснить в рамках сетевой теории власти. Кастельс пишет о следующих возникших феноменах: «сетевой власти» (власти субъектов организаций, включающей/исключающей объекты в сеть), «власти сети» (зависимость коммуникации и глобализации от стандартов сетевых акторов), «власти в сети» (конкретная власть в сети одних акторов над другими) и «сетесозидающей власти» (способность акторов программировать сети под свои цели и ценности)¹⁸⁷.

Г. Л. Акопов вводит дефиницию «сетевой политики», подразумевающей борьбу партийных элит за власть в социуме с помощью информационно-коммуникационных сетей¹⁸⁸. Подобная концепция хорошо объясняет феномен возникновения цифровых партий, о которых все больше говорят зарубежные политологи¹⁸⁹.

Из-за растущего недоверия общества к деятельности классических партий последние стали эволюционировать в цифровые, предоставляя гражданам большие возможности участия в публичной политике через разнообразные ресурсы и приложения и становясь похожими на быстро растущие «компании-единороги», поглощающие данные. Цифровизация создала разнообразную цифровую экосистему, позволяющую партиям расширить целевые аудитории.

Принципиальное отличие цифровизации относится к появлению цифровых (новых) медиа, которые оказывают существенное воздействие на политические механизмы. Л. Манович в своей концепции цифровых медиа поясняет их отличия цифровой репрезентацией (программируемостью), модульностью (фрактальным характером составляющих их элементов — пикселей и т. п.), автоматизацией, вариативностью, транскодингом (переводом в другие форматы с последующим воздействием на культуру)¹⁹⁰.

В связи с этим П. Е. Родькин выдвигает примечательный тезис — медиа превращаются в социального оператора существующих субъектов власти, участвуя в сборе больших данных, автоматизации контроля, создании ложных идентичностей и псевдосубъектов, вытесняя массы в виртуальное пространство, сохраняя прерогативу на реальность за представителями элиты¹⁹¹.

Этот тезис органично перекликается с концепцией цифровых толп Г. Кёхлера, перечисляющего следующие предпосылки возникновения этого явления: интерактивность, коллективную ментальную реальность, анонимность в Сети, «эффект снежного кома», волатильность и т. п.¹⁹² Появление спонтанных цифровых толп уже фиксируются на уровне виртуальных протестов во время пандемии COVID-19¹⁹³.

Дж. Дин в рамках своей концепции коммуникативного капитализма еще до форсированной цифровизации писала о формировании цифрового пролетариата и новых видов эксплуатации на макроуровне и практик кликтивизма на микроуровне¹⁹⁴, отмечая при этом, что большие данные превращаются в новый ресурс власти наподобие нефти.

Перечисленные тренды ряд авторов часто пытаются интерпретировать через концепцию медиакратии, предполагающей сращение политических и медийных институтов при наделении новых медиа важной ролью посредника в политико-коммуникационной сфере¹⁹⁵.

Это сращение можно объяснить развиваемой Д. Биром концепцией социальной власти алгоритмов. Он подчеркивает¹⁹⁶, что, хотя алгоритмы и позиционируются как некая нейтральная основа современных решений, они все же начинают играть большую роль в процессах социального упорядочивания, фильтрации, поиске информации, становятся самим механизмом власти.

Какие же прикладные модели предлагают ученые в качестве ответа на вызовы цифровизации политики, объясняемые в приведенных выше концепциях?

В первую очередь важны идеи Г. Ловинка о новой социотехнической среде конструирования современной политической реальности. Он критикует коммерческий характер популярных сетей (Facebook и др.), влияющий на политические процессы и эксплуатирующий «слабые связи» граждан с целью поглощения данных.

В своей модели организационных сетей (оргнетов) он призывает сегодняшнее техническое признать новым социальным, ратует за создание коммуникаций на новых принципах открытой архитектуры коллаборативных платформ и «сильных связей», нацеленных не на создание событий, а на конкретные задачи и решения¹⁹⁷.

При этом С. Коулман полагает, что любые цифровые решения бессмысленны для совершенствования политики без просвещения граждан, выдвигая модель замедления демократии, основанной на принципах делиберации¹⁹⁸. Как и Ловинк, Коулман придерживается идеи открытых исходных кодов новых платформ. Схожие предложения по поводу общественных платформ и открытых кодов есть и у Н. Срничека¹⁹⁹.

П. Химанен же в своей модели информационализма, отталкиваясь от концепции М. Кастельса, идет еще дальше, концентрируясь на необходимости заимствования гражданами хакерской этики для совершенствования политической коммуникации²⁰⁰.

Кроме того, появляются весьма инновационные модели, показывающие, каким образом граждане могут использовать технологии искусственного интеллекта, государственные открытые данные и репозитарии на базе открытого исходного кода для расширения своего политического участия²⁰¹.

Говоря о сценариях цифровизации, в своем прогнозе Р. Барбрук, опираясь на принцип экстраполяции (отмечая тренд препятствования участниками сетей коммодификации интеллектуального труда), показывает довольно оптимистическое цифровое будущее на основе экономики дарения²⁰².

Другие авторы менее оптимистичны в своих сценариях и, наоборот, отмечают футурологические угрозы, исходящие от технологий искусственного интеллекта: усиление социальной зависимости человека от машин, неравенства, рост безработицы, появление квазирелигии, глобального тоталитаризма, цивилизационных войн, подавление иррациональной и эмоциональной сферы²⁰³. Есть неутешительные прогнозы появления всепроникающего государства (Holographic State), которое получит абсолютный контроль над всеми коммуникациями²⁰⁴.

В свою очередь, Б. Барбер, задаваясь в своей работе²⁰⁵ вопросом, сможет ли традиционная демократия выжить в условиях технологических трансформаций, также выделяет 3 возможных сценария:

а) сценарий Панглосса, в рамках которого технологии используются обществом неосмысленно, без беспокойства о возможных последствиях. Однако «в лучшем случае рынок не будет делать для новых технологий ничего, что не имело бы очевидной коммерческой выгоды или отдачи в сфере развлечений или с точки зрения корпоративных интересов, и что, в худшем случае, он расширит те виды использования, которые подрывают равенство и свободу»²⁰⁶;

б) сценарий Пандоры, являющийся наиболее пессимистичным и несущим прямую угрозу демократии, т. к. правительства могут использовать технологии с целью стандартизации, контроля и репрессий. Здесь Барбер вводит понятие «мягкой тирании», которая «овладевает сердцами и умами через контроль над информацией и коммуникацией»²⁰⁷, а новые технологии, по его мнению, расширяют возможности мягкого контроля и дают государству инструменты косвенного наблюдения и контроля, которые не были известны ни одной из традиционных диктатур;

в) сценарий Джефферсона, в рамках которого высказывается осторожный оптимизм относительно возможности использования современных информационно-коммуникационных технологий для развития демократии и содействия включению граждан в осмысленное политическое участие.

Однако тут же Барбер пишет о том, что в случае неконтролируемой технологизации государства и общества «технология способна лишь воспроизводить слабые стороны политики», а активное участие в политическом процессе чревато для населения рисками политического надзора и контроля, а также тирании. Таким образом, Барбер показывает, что современные технологии могут выступать эффективным инструментом подавления прав и свобод людей²⁰⁸.

Итак, большинство объяснительных концепций, а также наличие прикладных моделей свидетельствует, что цифровые риски, угрозы и вызовы в сфере трансформации политических институтов и практик — не голословное утверждение. Об этом же свидетельствуют и предлагаемые учеными потенциальные сценарии технологического развития.

ЦИФРОВЫЕ ТЕХНОЛОГИИ В ПРОЦЕССАХ ВОЗДЕЙСТВИЯ НА МАССОВОЕ СОЗНАНИЕ

Австралийский исследователь С. Маккуайр в рамках своей концепции геомедиа детально изучает усиливающееся переплетение городского пространства с цифровыми технологиями (платформами, экранами второго поколения, машинным зрением, оперативными архивами и т. п.). По его мнению, цифровые технологии расширяют свою многообразную палитру в условиях развития идеи «умного города», когда начинается конструирование порядка нового типа, а само городское пространство оцифровывается в данные.

Маккуайр обращает внимание на рост желания властей и коммерческих компаний отслеживать и контролировать передвижение горожан из-за увеличения мобильности и неоднородности населения²⁰⁹. Публичное взаимодействие граждан становится по своей природе социотехническим и все больше попадает в зависимость от автоматизированных систем, которым они предоставляют свои персональные данные.

Цифровые технологии воздействия на массовое сознание отрабатываются и на базе популярных сообществ сетевых коммуникаций. Некоторое сходство с теорией гейткипинга, развиваемой в работах М. Кастельса, приобретает концепция сетевой публичной политики И. В. Мирошниченко.

Автор данной концепции полагает, что управление сетевыми сообществами происходит в формате распределения ролей между Ф-политическими пользователями: «фильтров» (активных интернет-журналистов), «функционеров» (создателей и модераторов сообществ), «фанатиков» (сторонников либо противников каких-либо политических субъектов) и «фейерверков» (создателей значимого сетевого, в том числе и политически привлекательного контента, например, мемов)²¹⁰.

Эти сообщества в сетевой структуре современных общественно-политических коммуникаций становятся генераторами новой политической микроидеологии, которую исследователи уже фиксируют на уровне технологий мемификации и хештегирования.

Так, отечественные специалисты рассматривают политические интернет-мемы как реакцию активных пользователей на политические события. Политические мемы, как коды новой микроидеологии, обладают семиотической природой, несут месседж, привлекая аудиторию к серьезным политическим темам своей «смеховой упаковкой» и глубокими архетипическими смыслами²¹¹.

Схожей функцией обладают и политические хештеги, одновременно обладая свойством гиперссылки. С. Джефферес хорошо проанализировал практики управления массовым сознанием через хештеги на примере британских властей²¹².

Г. Ловинк рассматривает в рамках своей концепции герменевтики интернет-комментария роль данного элемента формирующихся микроидеологий. С одной стороны, Ловинк отмечает функцию культуры комментария как «вечно работающей машины», с другой стороны, он напоминает, что интернет-комментирование стимулирует трафик, влияя на выручку цифровых компаний²¹³. Такого рода функции софта могут отключаться и включаться, тем самым влияя на массовое сознание и формируя социальный порядок.

Важно подчеркнуть, что техники интернет-комментирования, мемификации и хештегирования вполне объяснимы и с точки зрения концепции цифровой стигматизации, когда анализируется процесс навешивания ярлыков политическими субъектами на своих конкурентов²¹⁴.

Популярность набирают исследовательские области, связанные с изучением технологий Big Data (концепция big data revolution), микротаргетирования и искусственного интеллекта²¹⁵. Скорее всего, искусственный интеллект, нейронные сети и связанные с ними алгоритмы — это то технологическое ядро, которое будет определять вектор цифровизации политики и архитектуру инновационных форм политического воздействия на гражданина в ближайшие десятилетия.

Отдельно следует отметить направление, ориентирование на анализ технологий социальных ботов (астротурфинга как технологии формирования ложного мнения, пропаганды провластного мнения, конструирования ложных лидеров мнения)²¹⁶.

Если перечисленные концепции актуализируют и пытаются объяснить смысл новых цифровых манипуляций, то ряд практически ориентированных моделей нацелены на профилактические меры.

Например, не так давно разработана отечественная эпидемиологическая модель анализа и противодействия деструктивному контенту, рассматривающая его в терминологии информационной диффузии, инфицирования и инъекции социальной сети²¹⁷.

Модель коммуникации раннего предупреждения в своей книге предлагает Д. Кин, между тем он оговаривается, что предупреждать граждан о рисках политических авантюр, проектов невозможно без свободы коммуникации²¹⁸.

Ряд других зарубежных авторов²¹⁹ больше интересует разработка новых алгоритмов, способных идентифицировать опасные фейки, а также предполагать особые аффордансы — элементы интерфейса, препятствующие радикализации дискурса и подсказывающие гражданину, как он может принять участие в обсуждении политических проблем²²⁰.

Краудсорсинговая модель публичной политики схожа с делиберативной моделью С. Коулмана, предполагая в качестве подхода к совершенствованию коммуникации активизацию и консолидацию сетевого гражданского общества посредством политического обучения на цифровых платформах²²¹.

В своих сценариях эволюции цифровых манипуляций авторы часто отталкиваются из трендов развития практик «умного города». Прогнозируется ускорение развития техник персонализации и профилирования данных гражданина, что связано с рядом причин: во-первых, разработки в сфере дронов, роботов и специальных алгоритмов инициируются властями и связанным с ними бизнесом на предупреждение гражданских беспорядков и протестов, во-вторых, некоторые авторы склонны рассматривать будущего гражданина не как индивида, а как «городского киборга», все больше попадающего в запутанную зависимость от социотехнической системы города²²².

Как правило, такие сценарии опираются на концепцию дромологии П. Вирильо. Киборгизация задает угрозы не только цифрового, но и социального неравенства, экзистенциональные риски разделения человечества на враждующие лагеря элиты и отверженных²²³.

Критики трансгуманистических проектов трансформации человека в некий аватар опасаются того, что такого рода проекты просто создадут тоталитарную систему нового типа²²⁴.

Другие авторы²²⁵ допускают, что искусственные агенты могут в будущем вообще заменить политтехнологов, которые раньше были ответственны за разработку приемов манипулирования общественным сознанием.

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СУВЕРЕНИТЕТ И НАЦИОНАЛЬНАЯ БЕЗОПАСНОСТЬ В УСЛОВИЯХ ЦИФРОВИЗАЦИИ

Цифровизация вносит свои коррективы и в известную политологам тему государственного суверенитета. Проблема заключается в том, что классические признаки суверенитета, перечисленные в свое время Ж. Боденом, стали терять свою незыблемость в XXI веке и до наступления форсированной цифровизации.

Теперь развивается международное право, межгосударственные союзы и образования (ЕС, НАТО и т. п.), транснациональные корпорации активно вмешиваются в суверенную политику государств и даже пытаются навязывать им свои правила. Цифровизация обострила и ускорила уже начавшиеся тренды.

Конечно, полностью не теряет свою значимость тезис К. Шмитта, согласно которому суверенен тот, что способен принять решение о чрезвычайном положении, однако существующие примеры внешнего давления через финансовые и международные институты вовсе не исключают рисков оспаривания внутренней государственной политики.

Дж. Дин эти процессы объясняет в своей концепции парцелляции суверенитета, когда традиционно принадлежащие государству функции начинают вертикально и горизонтально фрагментироваться, приспосабливаясь к интересам неофеодалов — крупных цифровых компаний (Microsoft, Apple, Facebook, Amazon и др.)²²⁶.

К примеру, корпорация Google в январе 2021 г. стала угрожать Австралии отключить ей поисковую систему в ответ на местный закон, обязывающей ее платить массмедиа за использование новостей. Агрессивное вмешательство компании в дела целой страны актуализирует проблематику национальной безопасности в условиях цифровой среды.

Российские авторы, как и зарубежные, также отмечают недостаточность прежних теорий для всестороннего изучения рисков и возможностей суверенитета страны, все больше предпочитая размышлять об этом аспекте в рамках концепции информационного суверенитета, которая выходит за территориальные и нормативные границы прежних схем и концентрируется на проблематике контролирования властью информационных потоков стране.

С ней перекликается концепция суверенитета данных (data sovereignty), обосновывающая важность зависимости процедур обработки данных от юрисдикции конкретной страны. А. А. Ефремов пишет, что важным компонентом для современного суверенитета выступает возможность регулирования информационных отношений в границах определенного информационного пространства²²⁷.

Открывшуюся проблему о цифровом суверенитете отдельные авторы увязывают с известной полемикой о соотношении безопасности и свободы в цифровом мире, а также соотносят с дискуссией между сторонниками наращивания цифрового суверенитета и критиками рисков нового авторитаризма²²⁸.

Запрос на концептуализацию темы цифрового суверенитета возникает в условиях возникновения войн нового типа — информационных. Известный специалист в области коммуникативных технологий Г. Г. Почепцов раскрывает важные последствия волн внутренней иммиграции, спровоцированных интернетом.

В своей концепции информационных войн он объясняет, что современное государство сталкивается со следующими вопросами сетевого характера²²⁹: стратегическим и тактическим управлением массовым сознанием, формированием и сохранением конкретной картины мира, управлением информационной повесткой дня, управлением альтернативными мнениями, удержанием альтернативы от информационного мейнстрима (например, оппозиционного). Информационные войны ведутся за изменение поведения, интерпретации фактов, идентичности, ценностей и видны на примере информационного империализма.

Последнюю тему досконально разбирает в своей концепции медиа-империализма О. Бойд-Барретт, считающий существующие медиаконгломераты агентами нового типа империализма, нуждающимся в оправдывающих его экспансию нарративах. Кроме медийной поддержки Бойд-Баррет выделяет и другую форму медиа-империализма — проникновение СМИ влиятельных государств на рынки менее влиятельных государств²³⁰.

В своих работах О. Бойд-Барретт учитывает и другие исследования — «Производство согласия» Э. Хермана и Н. Хомского, «Массовая коммуникация и американская империя» Г. Шиллера, а также труд Г. Инниса «Империя и коммуникация». Иннис выступил с гипотезой о связи массовой коммуникации, пространства и времени, признавая, что каждая эпоха развития человечества сталкивается с проблемой монополизации медиа со стороны политической элиты²³¹.

Приведенная мозаика теорий отлично складывается в новое концептуальное направление — изучение цифровой геополитики, имеющиеся работы по этой тематике подтверждают, что традиционное соперничество политических акторов перешло в плоскость борьбы за информационное пространство.

Информационная составляющая новой геополитики заставляет пересмотреть факторы национальной безопасности классического государства, используя дефиниции информационной структуры, геоинформационного противостояния, геокультуры, информационной экспансии²³².

Однако в рамках концепции глокализации судьба суверенитета государства и национальной безопасности выглядит не так однозначно. Цифровизация — это амбивалентный процесс, в котором сочетается и сетевая глобализация с феноменом цифровой империи, и локализация, сохраняющаяся на базе социальных образований²³³.

Концепция глокализации утверждает, что на смену государства приходит не единое глобальное общество, а совокупность разнообразных сетевых социумов. Ей вторят исследования, фиксирующие появление всевозможных режимов фильтрации данных на национальном уровне²³⁴.

Модели, внедряемые учеными в академический дискурс, также довольно примечательны. Д. С. Жуков в своей модели политического искусственного интеллекта не только анализирует концептуализированную П. Немитцем «концентрацию цифровой власти» (digital power concentration), но и предполагает, что достижение справедливости в современном обществе возможно только при национализации (что не равно огосударствлению) платформ-агрегаторов, благодаря которым производится сбор, обработка, хранение и передача самой разной информации. Также Жуков не исключает суверенизацию и формирование локальных зон интернета с политическим искусственным интеллектом в качестве ответа национальных государств цифровым компаниям²³⁵.

Иной подход предлагает модель независимости информационных ресурсов. Главный ее тезис — грамотная политика импортозамещения и защита государства от рисков монополизма таких цифровых гигантов, как Microsoft, в области управления базами данных²³⁶.

С этим тезисом сходна и модель информационного потенциала государства, подразумевающая создание технических средств и систем, удовлетворяющих задачи государства в сборе, анализе и систематизации важной информации, предполагающая проведение независимой информационной политики и формирование экономически невыгодных условий для обхода установленных государством блокировок²³⁷.

Некоторые модели имеют мультизадачный характер. К примеру, В. В. Бухарин справедливо отмечает, что для достижения информационного цифрового суверенитета недостаточно работы в сегменте разработки национального программного обеспечения²³⁸.

Стратегически важное значение приобретает импортозамещение в сфере микропроцессоров, криптографических систем и алгоритмов защиты данных, глобальных навигационных систем. Все эти предлагаемые меры нацелены на преодоление фрагментарности и неравномерности развития компонентов цифрового суверенитета.

Для предотвращения рисков цифрового тоталитаризма как обратной стороны укрепления цифрового суверенитета иногда предлагается усиление полномочий судебной системы в плане проверки цифровых проектов исполнительной власти²³⁹. Но это нереально без подключения законодательной власти к комплектованию и защите судов.

С. Маккуайр придерживается иной позиции. В своей модели создания культуры публичной корректности (public civility) он, наоборот, видит в глобальных медиа не только риски, но и потенциальные возможности защиты демократических прав гражданина²⁴⁰.

Модель Маккуайра поощряет политическое взаимодействие между незнакомыми людьми посредством провокаций — цифровых платформ и арт-проектов, привязку медиазданий (медиафасадов), больших экранов второго поколения к ритму публичной жизни. Целью этих комплексных мер объединения цифровых технологий, искусства и публичной политики является создание механизма обучения граждан демократическим практикам.

Этот современный подход во многом дополняет модель мониторной демократии и модель трансграничной публики²⁴¹, хотя, к сожалению, они в основном обходят проблематику цифрового суверенитета и рисков цифрового империализма.

В современных сценариях развития данного феномена намечается обсуждение определенной развилки: или переход в сферу однополярного доминирования цивилизации Запада с ростом влияния когнитивного и цифрового колониализма в отношении незападных политических режимов, или развитие глокализации с усилением цифровых политических общин, движений и формированием партисипаторной демократии, или складывание многополярного порядка с параллельным усилением цифрового суверенитета конфликтующих, но все же сохранившихся национальных государств, обратной стороной чего станет возникновение цифрового тоталитаризма²⁴².

Предпосылками цифрового тоталитаризма авторы видят тотальную биометризацию данных граждан не только на уровне национальных государств, но и на практике международных организаций (с конца 2016 г. запущена специальная программа Интерпола по распознаванию лиц преступников, которая не исключает нарушения прав и свобод других людей).

Риски цифрового тоталитаризма видятся учеными и в намечающемся противоречии между ответственностью государства (преображающегося в цифровое) по обеспечению конфиденциальности и ориентацией того же государства на контролирование политической активности людей²⁴³.

Появляющийся конфликт безопасности и демократической свободы чреват формализацией, алгоритмизацией механизмов разрешения различных споров в ущерб эмоциональной природе человека и политики. Бесконечные измерения, рейтинги и системы отчетности превращают гражданина в объект цифрового контроля — цифру.

Н. Срничек и А. Уильямс в своем прогнозе наступления посттрудового будущего наметили четыре сценария: неоколониальный и расистский мир (усиление института национальных границ), экологическая катастрофа (переход к посттрудовому будущему ограниченного числа стран при широкомасштабной автоматизации), мизогинный вариант (гендерная диспропорция при минимальной автоматизации женского домашнего труда), левоориентированное посттрудовое будущее (стремление государств к открытым границам и обеспечению своих граждан всеобщим базовым доходом, сокращение неоплачиваемого труда).

Авторы видят оптимистические возможности цифровизации в следующем настоящем тренде — снижение числа лиц, контролирующих автоматические процессы, не исключает того, что от их забастовок не коллапсируют существующие капиталистические производства²⁴⁴.

Л. Флориди, признавая за цифровым суверенитетом (искусственный интеллект, управление данными, доменными именами, 5G и др.) корпоративную природу, размышляет о нескольких направлениях его эволюции на примере Европейского союза.

В варианте «полностью связанной» топологии сети распределенная легитимность ЕС формируется из группы национальных суверенитетов, подкрепленных народными суверенитетами. Флориди считает это просто сильной сетью национальных государств вестфальского типа. При варианте сетевой топологии «звезда» народный суверенитет находится в центре (создаст централизованную легитимность), легитимируя национальный и наднациональный суверенитеты и трансформируя вестфальский тип государства до уровня федеративной структуры²⁴⁵.

Но, по оценке Флориди, такой сценарий войдет в противоречие с националистически настроенными гражданами. Не исключен и гибридный вариант трансформации цифрового суверенитета.

ОСНОВНЫЕ ВЫВОДЫ ПАРАГРАФА

Проведенный дискурс-анализ разных концепций, моделей и сценариев цифровизации общественно-политических коммуникаций позволяет сделать вывод о том, что известная нам социальная реальность стремительно эволюционирует в новую, социотехническую реальность (фиджитал-мир).

Скрепляет феномен социотехнической реальности и развитие исследований в области интернета вещей (IoT), который решает насущную проблему осмысления человеком все более усложняющейся архитектуры данных.

Во-первых, интернет вещей предполагает взаимодействие человека с различными устройствами посредством огромного многообразия датчиков, компьютерных систем и устройств.

Во-вторых, для облегчения сбора и первичного анализа информации, создаваемой этими системами, человек уже может пользоваться интеллектуальными ботами, способными более эффективно взаимодействовать с разными устройствами посредством программных алгоритмов²⁴⁶.

Возникает тонкий фронтир между классической субъектностью, гибридной субъектностью интерфейса «человек — бот» и самокоммуникацией между самими компьютерными системами и интеллектуальными ботами без вмешательства человека.

Есть объективные предпосылки стремления исследователей развивать это направление. И это связано не только с коммерциализацией повседневной коммуникации и манипулятивными политическими технологиями.

Например, существуют работы, авторы которых приходят к выводам, что современные недостатки ботов на базе искусственного интеллекта могут исправить системы, включающие взаимодействие человека с несколькими ботами одновременно. Это, по мнению исследователей, приблизят коммуникацию к более реальной, похожую на межчеловеческую²⁴⁷.

Конечно, такое направление не снимает вопроса о дальнейшей трансформации подобного рода интеллектуальных систем из целого роя ботов через принципы машинного обучения. Что будет, если такие бот-системы станут постоянно общаться с аналогичными сетевыми структурами без человека?

Возникает проблема нового типа промышленного и межгосударственного шпионажа, конфиденциальности биометрической информации, сохранения государственного суверенитета, а также провокации информационных войн, дискредитации образов политиков, партий и целых стран.

К. Альбрехт описывает свой рецепт совершенствования межсубъектных отношений в рамках концепции «социального интеллекта»²⁴⁸, предполагающей, что участники коммуникации должны демонстрировать антропоморфизм (сходство с человеком), прозрачность своих намерений в отношении человека и человеческое поведение. Хотя это, безусловно, нуждается в проверке. Особенно в контексте гипотезы «зловещей долины», предложенной японским исследователем М. Мори и означающей, что искусственная система, физически выглядящая как человек, из-за небольших несоответствий вызывает у людей отторжение.

Логично предположить, что уже в ближайшее время политические партии и политические лидеры будут заказывать разработку подобных интеллектуальных ботов (или даже целых их роевых систем), которые станут собирать и анализировать для их избирательных штабов цифровые следы представителей целевых групп, а также коммуницировать с самими избирателями, отвечая антропоморфным требованиям социального интеллекта.

С другой стороны, граждане также в будущем смогут приобретать для себя более умные репрезентанты в киберпространстве — цифровые аватары для облегчения собственной коммуникации во все более заполняющемся непроверенной информацией и фейками информационном поле. Такие тренды уже угадываются при создании интерфейсов интеллектуальных агентов. Разработчики, как правило, стараются сделать такой интеллектуальный бот, который бы не вызывал отторжения у человека при разговоре²⁴⁹.

Активное использование данных разработок при создании архитектуры новой социотехнической реальности, основанной на доминировании цифровых технологий коммуникации в ключевых сферах жизнедеятельности современного государства и общества, может иметь весомые последствия, в связи с чем нам представляется важным дальнейшее изучение феномена цифровизации в условиях глобальных технологических трансформаций, происходящих сегодня в мире. Актуальность, противоречивость и важность социотехнической реальности обуславливает рассмотрение этого феномена в отдельном параграфе.

§ 2.3. СОЦИОТЕХНИЧЕСКАЯ РЕАЛЬНОСТЬ ЦИФРОВОГО ПРОСТРАНСТВА СОВРЕМЕННОЙ ПОЛИТИКИ: СТРУКТУРА И ОСОБЕННОСТИ

Программисты склеивают сегодня все подряд, соединяя пользователей с информационными объектами, а объекты — с пользователями. Это и есть сегодняшнее социальное.

Герт Ловинк,
«Критическая теория Интернета»

Происходящие в современном мире цифровые технологические трансформации приводят к различного рода социальным эффектам — от появления новых групп в обществе до изменений в традиционных политических институтах и политической турбулентности. Технологическая среда, создаваемая человеком, так или иначе влияла на его же социально-политическую жизнь во все времена.

Однако, в отличие от предыдущих эпох, Технологическое не просто начинает влиять на Социальное. Возможно, мы становимся свидетелями появления особой социотехнической реальности, где Социальное и Технологическое настолько переплетены, что их уже практически невозможно рассматривать по отдельности.

В настоящее время существует значительное функциональное и содержательное влияние процессов цифровых технологических трансформаций на функционирование традиционных общественно-политических институтов, вынужденных адаптироваться к новой и стремительно усложняющейся социотехнической реальности; при этом интенсивная цифровизация порождает в общественно-политической сфере турбулентность, в условиях которой мы находим потенциал для реализации целого спектра сценариев трансформации традиционного пространства политики, базирующихся на активном использовании цифровых ресурсов, технологий и инфраструктуры в процессах распределения и реализации власти.

Очевидно, что ни гражданин, ни государство, ни политические институты уже не могут замкнуться в устраивающей их системе социально-политических взаимоотношений и игнорировать процессы цифровизации.

Проблемный контур видится в следующем: