Е. А. Фролова

Философия права в России:
неокантианство
(вторая половина XIX –
первая половина XX века)

Монография

Издание второе,
переработанное и дополненное

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 340.12

ББК 67.0

Ф91

Автор:

Фролова Е. А., доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой теории государства и права и политологии юридического факультета Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова.

Рецензенты:

Корнев В. Н., доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой теории права, государства и судебной власти Российского государственного университета правосудия;

Масленников Д. В., доктор философских наук, профессор, заведующий кафедрой философии, религиоведения и педагогики Русской христианской гуманитарной академии.

В монографии исследуются правовые и политические проблемы с позиции русской неокантианской философии права второй половины XIX – первой половины XX века. На основе обширного круга источников (П. И. Новгородцев, Б. А. Кистяковский, В. А. Савальский, Е. Н. Трубецкой, Е. В. Спекторский, В. М. Хвостов, Н. Н. Алексеев, С. И. Гессен, В. С. Соловьев, Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков и др.) показано влияние философии И. Канта и его школы на методологию изучения права, общества, государства в России.

Книга адресована юристам, философам, социологам, всем интересующимся проблемами теории и философии права.

УДК 340.12

ББК 67.0

© Фролова Е. А., 2019

© Фролова Е. А., 2024, с изменениями

© ООО «Проспект», 2024

ВВЕДЕНИЕ

Значительный вклад в вопросы гносеологии, онтологии, аксиологии права внесли русские представители неокантианства. Их полемика с западноевропейскими юристами и философами свидетельствует о высоком доктринальном уровне правового мышления представителей отечественной юриспруденции.

Задача этой монографии — рассмотреть некоторые проблемы философии права на рубеже XIX–XX веков с точки зрения неокантианской методологии (В. Виндельбанд, Г. Риккерт, Г. Радбрух, Г. Коген, П. Наторп, Р. Штаммлер, Г. Еллинек, П. И. Новгородцев, Б. А. Кистяковский, В. М. Хвостов, В. А. Савальский, Е. Н. Трубецкой, Е. В. Спекторский, Н. Н. Алексеев, С. И. Гессен, В. С. Соловьев, Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков).

Об Иммануиле Канте (1724–1804) и его философии написано много, и оценивалось в XIX–XX веках учение кенигсбергского мыслителя по-разному. Полемика вокруг теории Канта в философии права отражала многообразные подходы: она велась на уровне школ и направлений в философии, между представителями в рамках единой школы, между философами и юристами разных направлений¹. К началу XX века стало необходимостью при ссылках на теорию Канта, особенно в спорных вопросах, обозначать писателя или целую школу, которая выступала с этими идеями, под именем Канта. Неокантианское движение сделало Канта очень сложной категорией, в которую вкладывалось различное до противоположности содержание. Например, различают «исторического Канта» (противник метафизики в «Критике чистого разума» и метафизик в «Критике практического разума»), «традиционного Канта» (категории a priori и др.), «Канта неофихтеанцев» (телеологический критицизм), «Канта Марбургской школы» (освобожденный от метафизики и психологизма»), выделяют «богословского Канта» и др. С. Н. Булгаков выделял «исторического» Канта и Канта эпохи «Критики чистого разума»².

Изложение правовой теории Канта основывалось на обширных комментариях в источниках, содержащихся в различных философско-правовых доктринах, что создает дополнительные трудности для исследователей этой темы. Основная причина многообразия восприятия учения Канта в отечественной юриспруденции связана с тем, что его философия истолковывалась неодинаково по содержанию, по формам и по социальному назначению. Выводы юристов о праве и государстве зависели во многом от их личного осознания философии Канта и его последователей, а сама способность этого восприятия определялась методологическими установками предмета познания, ценностными ориентирами правоведов и внешними условиями эпохи. В этом смысле построения русских правоведов-неокантианцев носят идеологический характер и нацелены на создание идеала (общественного, правового, нравственного, религиозного, государственного и др.).

При определении права как важнейшего социального регулятора неизбежно встает вопрос об оценке этого феномена, что означает привнесение в предмет изучения субъективного момента его восприятия. Как показали представители неокантианства, социальные науки, оперирующие общими понятиями (в отличие от естественных наук), всегда содержат субъективное отношение к исследуемому предмету.

Философия Канта повлияла на исследование вопросов сущности права и государства. Кенигсбергский мыслитель показал сферу эмпирического бытия, в которой человеческий дух зависит от внешних условий, как область условных явлений. Кант не отвергал существование внешних материальных предметов, однако доказывал, что определенный способ их бытия, их существование, как мы его познаем, зависит от нас самих, то есть определяется познающим субъектом. Мы в своем познании присваиваем предметам свойства субстанциональности, причинности и т. д. — все эти свойства, по существу, являются только категориями нашего рассудка. Каков мир независимо от нас, мы не знаем; но тот мир, который мы знаем, есть наше собственное создание, продукт познающего субъекта.

Философы права неокантианского направления подняли на новый теоретический уровень аксиологию и деонтологию. Рецепция этих идей русскими юристами конца XIX — начала XX века оказала влияние на развитие правовой традиции России, однако в силу различных причин влияние это ограничивалось доктринально мыслящими лицами, и до настоящего времени доминирование этой философии в политико-правовом мышлении — задача, скорее, из области желательного. Тем не менее понимание права как культурной составляющей жизни общества прочно соединилось в нашем правовом сознании с учением Канта и последователями его философии.

«Неокантианство» — общее, собирательное обозначение для разнородных философских течений, появившееся первоначально в Германии, сопряженное с учением Канта как типом философствования и усвоением его идей представителями неокантианских школ. В русской философии права с большой долей условности можно выделить ортодоксальных кантианцев, целью исследования которых являлась аутентическая трактовка и популяризация положений философии Канта (А. И. Введенский, И. И. Лапшин, Г. И. Челпанов), и сторонников творческого развития его философии — неокантианцев.

Среди главных причин появления неокантианской философии можно выделить две. Первая — гносеологическая: традиционный немецкий идеализм оказался не в состоянии согласовать свои положения с результатами бурно развивающегося естествознания, что потребовало новых познавательных средств. Вторая — социально-политическая: этика И. Канта, провозглашавшая ценность личности, позволяла обосновать реформистский путь в немецкой социал-демократии. В 1865 году О. Либман призвал: «Назад к Канту!» За основу этого призыва было взято положение, согласно которому истина существует не вне, а внутри нас; она — в конструктивных элементах нашего мышления и в творческих созданиях нашего разума.

Обращение к философии Канта в России было вызвано научными, идеологическими, политическими причинами. После длительного господства в научной среде юридического позитивизма и марксизма возникла потребность противопоставить этим направлениям научно понятый идеализм.

Формально движение неокантианства в России проявилось в количественном росте переводов Канта и сторонников его философии; с точки зрения содержания — все направления социальной мысли этого времени так или иначе выражали свое отношение к философии Канта. В начале XIX века издаются отдельные переводы сочинений Канта; во второй половине XIX века появляются новые переводы произведений немецкого мыслителя. В начале XX века ведется полемика на страницах журналов «Вопросы философии и психологии» и «Логос» (Е. В. Спекторский, П. И. Новгородцев, В. А. Савальский, Е. Н. Трубецкой). П. И. Новгородцев публикует несколько крупных работ по тематике неокантинской методологии и оценке философии И. Канта: «Кант и Гегель в их учениях о праве и государстве. Два типических построения в области философии права» (1901); «Учение Канта о праве и государстве» (1901); «Кант, как моралист» (1905). В. А. Савальский издает крупное и единственное в России исследование Марбургской школы «Основы философии права в научном идеализме. Марбургская школа философии: Коген, Наторп, Штаммлер и др.» (1909); Е. Н. Трубецкой публикует свое сочинение «Метафизические предположения познания. Опыт преодоления Канта и кантианцев» (1917).

Неокантианская философия в основном была представлена Марбургской школой, оформившейся в 70-е годы XIX века (Г. Коген, П. Наторп, Э. Кассирер, А. Риль, Р. Штаммлер, в России — В. А. Савальский, С. Л. Рубинштейн, Б. П. Вышеславцев, отчасти Н. Н. Алексеев и др.), и Баденской школой — в 80-е годы XIX века (В. Виндельбанд, Г. Риккерт, Г. Радбрух, в России — Б. А. Кистяковский, П. И. Новгородцев, С. И. Гессен, В. М. Хвостов, отчасти Ф. А. Степун и др.).

Центральной темой философии неокантианцев являлось учение о научном методе. Различая вслед за Кантом категории сущего и должного, Г. Риккерт, систематизатор и продолжатель идей В. Виндельбанда, считал необходимым заменить традиционное деление наук (естественные науки и науки о духе) на иную классификацию: науки о природе и науки о культуре. «...Природа есть совокупность всего того, что возникло само собой, само родилось и предоставлено собственному росту. Противоположностью природе в этом смысле является культура, как то, что или непосредственно создано человеком, <...> или, если оно уже существовало раньше, по крайней мере, сознательно взлелеяно им ради связанной с ним ценности»³. Все явления культуры в своей основе имеют какую-либо признанную ценность. Ценности содержатся в эмпирическом мире в виде благ (в объекте) и в качестве оценок (в субъекте). Последние сами по себе не существуют, они могут только значить или не иметь значимости. Деление наук, согласно этой классификации, проводилось в зависимости от того, какой метод лежит в основе исследования действительности: описательный, классификационный — для естественных наук и объяснительный, обобщающий — для наук о культуре.

Сторонники Баденской (Фрейбургской, или Юго-западной, или Неофихтеанской) школы неокантианства обращали первостепенное значение на сам процесс познания. Они проводили строгое разграничение между нормами, обязательными в качестве средств познания, и законами познания. В связи с этим Баденское направление обычно в литературе именуют нормативным. Его создателями являются Хр. Зигварт, В. Виндельбанд, Г. Риккерт; к нему примыкают и некоторые другие неокантианцы — Г. Зиммель, Г. Еллинек. Философы этого направления не ограничивались изучением сочинений И. Канта, а ставили задачу распространить принципы его философии на новые области научного знания.

Школы неокантианства различаются главным образом в формулировке предмета логики и ее метода, что влияло и на область правоведения. Представители Марбургской школы утверждали, что предмет логики — это «чистое познание — чистая наука — чистое бытие». Сторонники Баденской школы считали предметом философии, в частности философии права, понятие ценности. Марбуржцы выстраивали логику на фактах науки; сторонники Баденской школы — на суждениях индивидуальной действительности (на восприятии). Сторонники Марбургской школы считали методом логики трансцендентальный метод (метод «чистоты»); представители Баденской школы — телеологический метод (метод отнесения к ценности, к цели). Таким образом, с точки зрения данной методологии перед логикой, философией, правоведением открывались два пути существования: конструировать познание как систему бытия (Марбургская школа) или выстраивать его как систему ценностей (Баденская школа).

Представители Марбургской школы восставали против этизации философских и правовых проблем и склонности к психологизму, которые, по их оценкам, были характерны для их оппонентов. В свою очередь сторонники Баденской школы обвиняли марбуржцев в односторонней ориентированности на процесс познания и стремлении к научному монизму, т. е. недостаточной ясности отличий в используемых ими методах. Однако при всей внешней разности теоретических позиций школ специалисты обращают внимание на внутреннее единство этих направлений. Так, сторонники Марбургской школы конструировали сферы культуры, что было близко науке о культурных ценностях Баденской школы; со стороны последней отмечались также шаги к сближению: например, Риккерт требовал полного освобождения понятия ценности от каких-либо психологических оков; это понятие независимой теоретической ценности сближалось с понятием чистого мышления основоположника Марбургской школы Когена⁴.

Марбургская школа характеризовалась единством тенденции, обоснованностью аргументов, определенностью и ясностью принципов; свою деятельность она обнаружила в двух направлениях: историческом (Кассирер, Кинкель, Гартман, Герланд) и систематическом (Коген, Наторп). Баденскую школу (Виндельбанд, Риккерт, Мюнстерберг, Радбрух, приближался Дильтей) отличало разнообразие стремлений, неустойчивость основоположений и отсутствие четкого метода. По мнению Б. В. Яковенко, «телеологический критицизм» (Баденская школа — Е. Ф.) и к концу XIX века до конца еще не сформировался и только находился на пути к своему установлению. В отличие от своих оппонентов, представители этой школы не замыкались «в тесные рамки суровой школьной дисциплины», а соприкасались с другими течениями социальной мысли⁵.

Рецепция кантианских идей в русскую философию права в конце XIX — начале XX века во многом происходила сквозь призму концепций В. Виндельбанда, Г. Риккерта, Г. Радбруха, Г. Когена, Р. Штаммлера, Г. Еллинека. Особенностью политико-правовых концепций отечественных юристов явилось исследование ими естественно-правовых вопросов как органичного развития кантианских проблем должного в приложении к праву и государству. В отношении типизации неокантианской философии применительно к проблемам права и государства интересна классификация С. А. Львова⁶; он выделяет: неокантианско-ценностное (Б. А. Кистяковский), неокантианско-логическое (В. А. Савальский), смешанное кантианско-гегельянское (П. И. Новгородцев), теологическое (Е. Н. Трубецкой). К последнему следует добавить взгляды С. Н. Булгакова (после 1896 года); кроме того, отметим соединение в политико-правовом учении П. И. Новгородцева не только подходов Канта и Гегеля, а именно восполнение этики Канта учением об объективном духе Гегеля, но и развитие идей философа и теоретика права Марбургской школы Р. Штаммлера о «возрожденном» естественном праве.

КАНТ В РОССИИ

По свидетельствам историков философии⁷, первые сведения о системе Канта проникли в Россию еще при жизни мыслителя — в 80–90-е годы XVIII века. История русского кантианства началась с избрания Канта в 1794 году в Петербургскую академию наук. В 1786 году из Геттингена был приглашен Людвиг Мельман, который стал преподавать (в 1792–1794 учебных годах) критическую философию, но вскоре (1795) был изгнан из России за свои «слишком свободные убеждения»⁸. В 1791 году в одном из «Писем русского путешественника» Н. М. Карамзина рассказывалось о посещении историком Канта 18 июня 1789 года⁹.

С началом XIX века появляются первые переводы сочинений Канта¹⁰, статьи о нем, библиографические обзоры работ немецкого мыслителя и его последователей, читаются лекции о критической философии¹¹. Последователи и комментаторы философии Канта были профессорами немецкого происхождения, работавшими в русских университетах, среди которых особое место занимали профессор Царскосельского лицея, Петербургского педагогического института, преобразованного в Петербургский университет, А. П. Куницын и профессор Казанского университета И. Г. Финке, который в работе «Естественное, частное, публичное и народное право» (Казань, 1818) признавал себя кантианцем¹².

Правовые воззрения А. П. Куницына (1783–1840) изложены в его работах «Изображение взаимной связи государственных сведений» (СПб., 1817) и «Право естественное» (ч. I–II. СПб., 1818–1820). Согласно взглядам ученого, разум человека позволяет ему «действовать независимо от внешних вещей, ибо разум предписывает человеку известный способ деяния, несмотря на то, сообразен ли он с чувственным желанием или нет. Поэтому предписания разума касательно поступков человеческих называются безусловными повелениями»¹³.

Исследователи показали, что в начале XIX века философия Канта оказала плодотворное воздействие на развитие русской философии, и в частности философии права. Однако к середине XIX века складывается критическое отношение к учению кенигсбергского философа — со стороны официальной идеологии в лице архиепископа Феофилакта и со стороны деистически-материалистического направления социальной мысли в России, идейно противостоящей идеалистической школе русского Просвещения¹⁴. Своеобразие отношения русской общественной мысли к философии Канта выразилось в том, что ее представители одновременно с изложением и использованием положений его философии критически оценивали взгляды немецкого теоретика.

Таким образом, в рамках просветительской русской мысли начала — середины XIX века отношение к кантианству было двойственным: с одной стороны, признавались методологические установки философии Канта, с другой стороны, критиковался формализм его системы. Эти оценки можно распространить и на политико-правовую идеологию конца XIX — начала XX века, представители которой в России, во многом заимствуя методологию критической философии, упрекали Канта за формализм категорического императива. В научной литературе нередко замечается, что противоречивость позиций критиков Канта начала XIX века обуславливалась не столько «бестолковостью» его оппонентов, сколько философией немецкого мыслителя, что не мешало даже самым острым критикам кантианской системы искать у Канта аргументацию для своих теорий.

В начале — середине XIX века сочинения Канта в России были уже широко известны¹⁵. В это же время формируется русская кантианская терминология¹⁶. С большей или меньшей степенью восприятия идеи немецкого мыслителя отразились в проектах М. М. Сперанского, курсах по философии права П. Г. Редкина, работах П. Я. Чаадаева, А. И. Герцена, М. А. Бакунина. Однако, как отмечали специалисты, в философии русского Просвещения первой четверти XIX века рецепция немецкого идеализма была представлена не столько кантианством, сколько шеллингианством.

Во второй половине XIX века интерпретации философии Канта получили еще большую глубину, сформировав самостоятельные учения в области теории и философии права. В это время появляются новые переводы сочинений Канта, выполненные М. Владиславлевым и Н. Соколовым. Вместе с тем, справедливости ради, следует отметить, что в виду господства в этот период методологии позитивизма и материализма интерес к идеалистической философии Канта все же снизился.

Крупнейшие русские философы и правоведы глубоко исследовали положения кантовской философии. Так, традиционно в литературе отмечается особый интерес к теме соотношения учений И. Канта и В. Соловьева¹⁷. Философские воззрения П. Флоренского («Столп и утверждение истины», «Космологические антиномии Иммануила Канта») во многом основывались на «Критике чистого разума» Канта. В 1910–1911 годах русский мыслитель выступил с курсом лекций «Философия Канта в связи с философией предшествовавшей и с философией последующей». Столетие со дня смерти Канта было отмечено специальным заседанием Московского психологического общества; сделанные на нем доклады были опубликованы в журнале «Вопросы философии и психологии» (1905, № 76): Л. Лопатин «Учение Канта о познании»; П. И. Новгородцев «Кант, как моралист»; В. Вернадский «Кант и естествознание XVIII столетия»¹⁸.

В конце XIX — начале XX века учение Канта — объект глубоких философских, исторических, юридических исследований. В 1917 году выходит в свет книга кн. Е. Н. Трубецкого «Метафизические предположения познания. Опыт преодоления Канта и кантианцев», в предисловии к которому автор объяснял, что полемика против Канта и кантианства в его работе — не цель, а только средство для обоснования собственных его воззрений. В первом параграфе первой главы («Трансцендентальный метод у Канта. Вперед от Канта и назад к Канту») автор отмечал: «Изучая историю философии после Канта, все время испытываешь впечатление археологической прогулки среди внушительных развалин. Читая Фихте, Шеллинга, Гегеля, удивляешься гениальности строителей и величиною того, что рухнуло. Но именно величие этих развалин периодически наводит панику, — тогда господствующим направлением становится то правоверное кантианство, которое утверждает, что на Канте ничего нельзя строить, что его нужно только правильно истолковать и усвоить... Но „Критика чистого разума“ — не мертвая вещь, а живая мысль, которая растет и развивается...»¹⁹

Феномен «неокантианское движение» понимался в истории философии различно. Как отмечалось, понятием неокантианства обозначали разнородные, первоначально возникшие в Германии в XIX веке течения общественной мысли, связанные с философией Канта и/или типом критической философии. Последнее положение требует уточнения. Дело в том, что неокантианскими называют философские учения, обращающиеся в XIX–XX веках к системе Канта (XVIII век), и те, которые развивают положения неокантианских школ. В связи с этим в интерпретациях русских юристов-неокантианцев следует выделять преимущественное следование ими собственно философии Канта (кантианство) и/или подходов школ этой методологии (неокантианство).

Формально неокантианское движение в России проявилось в увеличении количества переводов работ Канта (например, В. Соловьева, П. Флоренского, Н. Лосского, Б. Кистяковского) и сочинений по этике, философии, теории права и государства Г. Когена, П. Наторпа, В. Виндельбанда, Г. Риккерта, Р. Штаммлера, Г. Радбруха, Г. Еллинека и др. В содержательном плане — большинство направлений русской философии выразили свое отношение к учению Канта и к его западноевропейским сторонникам²⁰. Применительно к этической мысли В. М. Хвостов замечал, что влияние Канта было столь высоко, что «все направления так или иначе вынуждены сводить счеты с Кантом, или вступая в полемику с его основными принципами или же пытаясь в той или иной мере найти в них подкрепление»²¹.

Историки русской философии относят к неокантианству Н. А. Бердяева, С. Н. Булгакова, А-ра И. Введенского, И. И. Лапшина, Г. И. Челпанова, С. И. Гессена, Г. Д. Гурвича, Б. В. Яковенко, Ф. А. Степуна и др. Условный критерий «относимости» мыслителей к неокантианству объясняется не только сложностью самого понятия «неокантианство», но и переменой во взглядах ученых²². Так, известный юрист-социолог, крупный специалист в области философии права, Евгений Васильевич Спекторский (1875–1951), решая проблемы права и государства, только некоторое время находился «под сильным влиянием неокантианства, именно его Марбургского разветвления во главе с Г. Когеном и П. Наторпом»²³.

Русская юридическая школа неокантианства неоднородна. В воззрениях П. Б. Струве, Н. А. Бердяева, С. Н. Булгакова преодоление марксизма произошло на основе методологических идей кантианства. П. И. Новгородцев исследовал вопросы этики и философии права в учении Канта с позиции Баденской школы; защитил докторскую диссертацию «Кант и Гегель в их учениях о праве и государстве. Два типических построения в области философии права» (М., 1901). В. А. Савальский, сторонник идей Г. Когена, в 1909 году опубликовал первую часть своего большого исследования: «Основы философии права в научном идеализме. Марбургская школа философии: Коген, Наторп, Штаммлер и др.» (М., 1909). В 1916 году вышла в свет фундаментальная работа сторонника Баденской школы неокантианства Б. А. Кистяковского «Социальные науки и право: Очерки по методологии социальных наук и общей теории права» (М., 1916), в которой автор внес значительный вклад в решение методологических вопросов права, оказал влияние на область правосознания и разработку темы правового государства. С. И. Гессен исследовал понятие правового государства с позиции неокантианской философии и, полемизируя с П. И. Новгородцевым по поводу судеб социализма, выступил защитником гильдеизма.

Особый вклад в русскую кантиану конца XIX — начала XX века внес Л. И. Петражицкий, выступивший с обстоятельной (постраничной к работам Канта) критикой немецкого мыслителя, подняв изложение методологических и этико-правовых вопросов на новый теоретический уровень.

На протяжении нескольких лет деятельность отечественных представителей критической философии была непосредственным образом связана с международным журналом по философии культуры «Логос», который выходил сначала в Москве, позднее в Петербурге (1910–1914). В состав русской редакции входили С. И. Гессен, Ф. А. Степун, Э. К. Метнер (издатель журнала и владелец книгоиздательства «Мусагет»), Б. В. Яковенко; при участии А. Введенского, Б. Кистяковского, Н. Лосского, П. Струве, С. Франка и др. Журнал был задуман для пропаганды и развития неокантианских идей в России, кроме того, редакторы журнала «Логос» вступили в напряженную полемику с идейно-противостоящей неославянской позицией московского книгоиздательства «Путь» (В. Ф. Эрн, С. Н. Булгаков, Н. А. Бердяев, П. А. Флоренский и др.). Общей целью «Логоса» было соединение русской и западной культур на почве кантианства, суть творческих исканий издательства «Путь» — создание христианской философии (культура — это только внутрицерковная проблема). Одним из ведущих авторов «Логоса» являлся философ, последовательный неокантианец Б. Яковенко, опубликовавший в журнале свои статьи: «Теоретическая философия Германа Когена», «О современном состоянии немецкой философии», «О Логосе», «Что такое философия?», «Путь философского познания», подготовивший аналитические обзоры и библиографические материалы по этой теме. Являясь сторонником Марбургской школы неокантианства, он педантично изложил и проанализировал философскую систему Г. Когена. Основным недостатком его системы отечественный мыслитель считал психологизм, который, по его мнению, проник в одну из центральных логических тем данной школы (предпосылка науки как факта)²⁴. Баденскую школу неокантианства в журнале «Логос» представляли С. И. Гессен²⁵, Ф. А. Степун²⁶, Б. А. Кистяковский.

В советский период продолжалась публикация сочинений Канта, выходили статьи и монографии, посвященные творчеству немецкого мыслителя и его философии; большинство оценок философии Канта в это время имело своим источником ленинскую характеристику взглядов Канта («субъективный идеализм» и «агностицизм»), что было обусловлено господством в социальной философии и юриспруденции марксистско-ленинской идеологии. Тем не менее в этот период были изданы фундаментальные труды: В. Ф. Асмуса «Иммануил Кант» (изд. «Наука», 1973), обобщающая теоретическая работа о Канте (12 статей) «Философия Канта и современность» (изд. «Мысль», 1974), под общ. ред. Т. И. Ойзермана²⁷, «Критические очерки по философии Канта» (Киев, 1975), «Современные зарубежные исследования философии Канта» (М., 1975. Ч. 1–2). В 80–90-е годы XX века опубликованы работы: «Критика чистого разума» Канта и современность» (Рига, 1984), историко-теоретическое исследование «Философия Канта и современный идеализм» (М., 1987), «Этика Канта и современность» (Рига, 1989). Первая в России попытка систематического анализа влияния учения Канта на отечественную философскую мысль предпринята в работе «Кант и философия в России» (М., 1994)²⁸. В 1994 году в серии избранных биографий вышла в свет монография А. А. Гулыги «Кант» (3-е изд. М., 1994). В 2005 году опубликованы крупное философское исследование Э. Ю. Соловьева «Категорический императив нравственности и права» (М., 2005); монография С. А. Нижникова «Философия И. Канта в отечественной мысли» (М., 2005); обширная работа А. Н. Круглова «Философия Канта в России в конце XVIII — первой половине XIX века» (М., 2009). Центром кантоведения стала Академия Кантиана (Academia Kantiana) Балтийского федерального университета имени И. Канта. Большой вклад в исследование кантианы вносится деятельностью и творчеством проф. В. Н. Белова — ведущего отечественного специалиста по истории Марбургской школы неокантианства, истории русского неокантианства, руководителя научной школы по исследованию немецкого и русского неокантианства.

Глава I. МЕТОДОЛОГИЯ

§ 1.1. Различие социальных и естественных наук в концепции Б. А. Кистяковского

Неокантианцы внесли большой вклад в исследование методологии науки. Согласно их подходу, методы социальных наук нацелены на установление социальных законов; как и положения, вырабатываемые естествознанием, они аподиктичны (безусловно необходимы).

Вопросы разграничения социально-научного и естественнонаучного подходов — предмет исследования философа и теоретика права Богдана Александровича Кистяковского (1868–1920). По его оценкам, подъем в социальных науках проявился во второй половине XIX века, когда успехи в области естествознания повлияли на гуманитарную область. Так, открытия в биологии составили научную основу для исследований социальных явлений. Считалось, что борьба за существование, естественный отбор, приспособление и др. начала определяют и социальное развитие. Сторонники этого направления полагали, что они открыли новые естественнонаучные методы исследования применительно к социальным явлениям. Однако, как замечал Кистяковский, «это не было открытием новых каких-то истинно научных методов при исследовании социальных явлений, а довольно грубым и примитивным перенесением понятий, выработанных в одной научной области, в другую, ей чуждую область, т. е. перенесение естественнонаучных понятий в социальные науки»²⁹. Примером этого направления русский юрист предлагал считать органическую теорию общества, сторонники которой проводили аналогию общества с организмом и утверждали, что социальные науки приводят к таким же достоверным результатам, как и естественные науки. В начале XX века интерес к таким исследованиям снизился, но многие естественнонаучные понятия продолжали оказывать влияние на образование социально-научных понятий. Согласно Кистяковскому, причинное объяснение социальных явлений часто неправильно понималось, временами смешиваясь с установлением каких-либо «естественных» причин социального процесса.

На рубеже XIX–XX веков в научной среде наблюдалась неудовлетворенность исследованиями в социальной области — утверждалось, что в ней нет ничего объективного, прочно установленного, неопровержимо доказанного. Напротив, социальное знание образуют противоречивые мнения, домыслы, построения, из которых каждый выбирает те идеи, которые ему больше нравятся. Более того, для социальных наук считается оправданным, когда теоретик, основываясь на субъективных построениях, предлагает построение какого-либо социального идеала, сообразно с которым следует решать все социально-научные проблемы³⁰. Поскольку объективного критерия в социальных науках нет, существуют только групповые интересы и классовые идеалы (на рубеже XIX–XX веков отдельно выделялись буржуазная и пролетарская науки).

Интересен подход к вопросу соотношения социальных и естественных наук, высказанный известным немецким социологом, философом культуры, представителем исторической школы права в экономической теории Вернером Зомбартом (1863–1941). По его мнению, естественные и социальные науки несравнимы: это «две обширные области, на которые распадается наука, состоят из исследования природы и исследования человека; разницу между ними можно также обозначить как исследование тел и исследование душ, так как под исследованием человека подразумеваются, конечно, те науки, предметом которых является человеческая душа, в то время как человеческое тело, несомненно, есть предмет естественнонаучного исследования»³¹. При этом познание в данных науках идет различными путями: изучение природы означает ее описание, сведение наблюдаемых явлений к формулам; познание человека и его действий предполагает объяснение, выявление оснований, о которых мы из самих себя черпаем сведения и которое мы, следовательно, знаем. Иными словами, по мнению немецкого мыслителя, действительное знание существует только в сфере гуманитарных наук; что касается области естествознания, то здесь описываются явления природы, о внутренней связи которых мы ничего не знаем.

В. Зомбарт полагал, что в гуманитарных науках каждое произведение носит личный характер и не занимает определенного места в ряду научных приобретений — в этой области наук не может быть накопления объективного знания. История науки о человеке представляется ему в виде совокупности личных созданий: «Никто, конечно, не захочет утверждать, что наука истории сделала какой-нибудь шаг вперед от Фукидида к Тациту, к Макиавелли, к Моммзену, что наше знание жизни народов за три тысячи лет сколько-нибудь „увеличилось“, не считая незначительных мелочей. Или никто не станет говорить, что наука о государстве сколько-нибудь продвинута „вперед“ со времени Аристотеля или Монтескье»³².

Б. А. Кистяковский не согласен с позицией В. Зомбарта. Конечно, замечает русский правовед, научиться интуиции и дару воспроизведения нельзя. В историческом развитии человечества не происходит никакого усовершенствования; поэтому, если видеть в социально-научных произведениях только интуицию, то ни о каком прогрессе в этой области речь не может идти. Но, аналогично рассуждая, и в математике, и в естествознании также не может быть никаких движений вперед, поскольку индивидуальные открытия и в этих научных областях принципиально значимы: открытия Коперника, Кеплера, Ньютона, Лавуазье и мн. др. имеют личный характер. Однако сами открытия носят объективный характер, а методы их доказательства разработаны согласно с правилами логики, что придает им значение всеобщего научного достояния. В рамках социальных наук учения Макиавелли, Монтескье, Руссо, Канта, Гегеля и др. оцениваются как оригинальные индивидуальные творения, однако все социально-политические идеи следует рассматривать не только как продукт личного творчества мыслителя, но и с позиции общеобязательных приемов методологии³³.

Из этой полемики видно, что В. Зомбарт и Б. А. Кистяковский говорят о разных аспектах социальных наук: немецкий теоретик отстаивает индивидуальный характер гуманитарных наук в методологическом аспекте, Кистяковский подчеркивает объективный характер любых научных результатов. Очевидно, что без логики и создания понятийного аппарата нельзя представить науку, но методологические особенности социальных и естественных наук не менее важны, и их следует учитывать при построении и оценочных характеристиках каждой социально-политической теории.

Научный кризис в социальных науках на рубеже XIX–XX веков заключался в «неустойчивости» социально-научного знания, в неуверенности получения в этой сфере объективных знаний. И если в области естествознания возможны научная разработка и опыты, не затрагивающие проблем гносеологии, то в социальных науках дело обстоит иначе. Факт различных оценок естественнонаучного и социально-научного знания в начале XX века благодаря речам и публикациям Вильгельма Виндельбанда (1848–1915), и особенно сочинениям Генриха Риккерта (1863–1936)³⁴, для специалистов был очевиден; Б. А. Кистяковский называл две причины кризисного состояния в области социальных исследований: 1) социальная наука не отделилась от социальной философии, 2) господство психологизма в социальных науках.

Оценивая соотношение социальной науки и социальной философии, Кистяковский предстает последователем философии Канта и европейских неокантианцев: человек в социальных науках рассматривается и как продукт природы, и как творец, деятель культуры. Поэтому в этих науках одновременно изучаются социальные явления и оценки человеческих целей. В этой связи сложно провести четкую грань между социальной наукой, нацеленной на изучение объективных данных и социальной философией, оценивающей человека, общество, право, государство с точки зрения их смысла и ценностных установок³⁵. Для Кистяковского было принципиально важно не только размежевать области социальной науки и философии, но и доказать научный характер социальных исследований: это не просто собрание материалов и мнений, «социальные науки должны быть выведены на широкую дорогу чисто научного знания…»³⁶

Тема психологизма в социальных науках в начале XX века была также осложнена рядом моментов. Во-первых, социальное знание, как любое знание, имеет психологический характер³⁷, во-вторых, объект социальных наук — человек — рассматривается как психическое существо. Главную опасность психологизма в этих науках Кистяковский связывал с близостью психологии к философии и критически оценивал возможность сведения последней к солипсизму. Для преодоления господства психологизма русский юрист предлагал проводить тщательный, беспристрастный анализ социальных явлений и не сводить всю деятельность в этой сфере к психологическим проявлениям. Он призывал использовать достижения теоретической и описательной психологии в качестве научного инструмента для объективного познания социальных явлений. С целью закрепления научного статуса представителям социальных наук необходимо, по убеждению Кистяковского, большее внимание обратить на разработку логики и методологической части своих исследований, что, в свою очередь, предполагало разработку в этой сфере особых приемов мышления. Прежде всего, речь шла об образовании социально-научных понятий. Для того чтобы сформулировать понятие, следует упростить изначально данную материю. В социальных науках это представляет определенные трудности: поскольку предметы в этих исследованиях сложны и многогранны (общество, народ, право, государство и др.), методологически важно выявить признаки социальных явлений, которые будут сведены в определения научных понятий.

Отдельный вопрос — применимость причинных объяснений к социальным явлениям. С позиции науки социологии ясно, что понятия причинности и закономерности применительно к социальным явлениям играют важную роль; Кистяковский акцентировал внимание на другом: в духе неокантианской философии он считал необходимым показать принципиальную противоположность между общими причинными соотношениями и причинной связью индивидуальных рядов (на уровне отдельных событий)³⁸.

Один из вопросов методологии социальных наук — нормативность. Б. А. Кистяковский указывал на эту тему как на самостоятельную проблему логики социальных исследований. Само по себе нормативное регулирование в социальной области сомнению не подлежит, вопрос заключается только в степени воздействия норм на социальные институты и, главное, с точки зрения неокантианской методологии, — следует уяснить, каким образом норма соотносится с действием причинных соотношений на практике. Сложность в решении этих вопросов добавляет неотъемлемая для неокантианской методологии тема оценок и целей социальных явлений. Согласно Кистяковскому, социальные явления изначально представляются единичными и неповторимыми и в таком виде исследуются историками. Однако на этом научный анализ не останавливается: важно выявить закономерность социальных процессов. Для решения этой задачи должен производиться научный анализ, включающий в себя три стадии: во-первых, необходимо обнаружить в разрозненных социальных явлениях общие черты и сгруппировать их по сходству. Так, с помощью категории общности единичные социальные явления получают статус социально-научного понятия. Во-вторых, следует выявить причинные соотношения, объясняющие возникновение, изменение, исчезновение социальных явлений. При рассмотрении этих вопросов необходимо руководствоваться категорией необходимости: через нее мы рассматриваем то, что в социальной области происходит закономерно — везде и всегда. В-третьих, в научных исследованиях социальных процессов следует учитывать аспект сознательного воздействия человека на социум, и прежде всего установление норм.

Можно заметить, что в этих рассуждениях русский юрист предстает одновременно и социологом, и философом неокантианской направленности: сознание человека формирует понимание того, что определенные действия в социальной среде должны совершаться, а нормы являются выражением этого долженствования. Категория долженствования — самостоятельная категория, с помощью которой возможно, согласно подходу Кистяковского, научное исследование в социальной области. В итоге делается вывод, что социально-научное знание формируется на основе изучения и анализа социальных явлений с точки зрения категорий общности, необходимости, долженствования³⁹. При этом правовед отмечает методологические различия в решении этих вопросов — первые две категории используются как в социальных, так и в естественных науках, а тема долженствования характерна для социальной философии, что следует учитывать в научных исследованиях.

Как отмечалось, в конце XIX — начале XX века социальные науки переживали кризис, выразившийся в ограниченности предметов научного поиска и разочарованиях в его результатах, следствием чего явилось обращение многих исследователей к другим сферам духовной деятельности. На фоне упадочного отношения к научному знанию большее значение приобретают прагматизм и мистицизм. С точки зрения прагматизма высшим критерием научной истины является полезность, понимаемая как изменчивые принципы практической пригодности. Однако этот критерий достаточно субъективен, с его помощью сложно оценивать результаты духовных творений человека. В отношении мистицизма можно отметить, что здесь приоритетными признаются религиозные догматы, а не научные истины. Русские неокантианцы — теоретики права — исследовали эти проблемы исходя из своей методологии.

Б. А. Кистяковский критиковал взгляды Николая Александровича Бердяева (1874–1948), изложенные им в «Философии свободы» (1911). Ограниченному научному знанию, познающему «бессмысленно-логическое» бытие, Н. А. Бердяев, по оценкам сторонника Баденской школы неокантианства, противопоставлял веру. Согласно философии Бердяева, «знание — принудительно, вера — свободна»; «знание носит характер насильственный и безопасный, вера — свободный и опасный»⁴⁰. Он полагал, что только через веру дается истинное знание, «знание высшее и полное, видение всего, безграничности». Б. А. Кистяковский оспаривал саму возможность оценки научного знания при сопоставлении его с религиозной верой. Научное знание и вера — это две совершенно разные сферы душевной жизни человека. Они могут существовать рядом, но не должны оказывать влияния друг на друга, и тем более ни одна из этих областей не должна служить критерием оценки другой. Кроме этого, общеобязательность научной истины нельзя рассматривать как принудительность, противопоставляя ее свободному восприятию веры. В процессе научного поиска ничуть не меньше свободы выбора в виде системы аргументов⁴¹.

В среде отечественных философов были и иные толкования научного знания. Так, ярким сочинением на эту тему явилась книга «Философия хозяйства» (1912) Сергея Николаевича Булгакова (1871–1944), в которой он отстаивал автономию философии по отношению к религии. По оценке Б. А. Кистяковского, эта работа «научна, а не всенаучна, как книга Н. А. Бердяева».

Природа научного знания — предмет изучения теоретиков и философов права. С. Н. Булгаков исследовал природу науки, отстаивая кантианскую идею множественности научного знания. Истина, вслед за Кантом полагал русский философ, составляет «идеал знания»: оно не имеет естественного конца⁴². По его мнению, наука не представляет собой правильной иерархической лестницы восхождения от простого к сложному. Поэтому, несмотря на связанность и даже обусловленность фактического материала, науки нельзя строго классифицировать. Научное знание, размышлял Булгаков, не может «суммироваться ни в какой синтез», растущая специализация есть закон развития науки⁴³. Науки объединяются между собой не содержанием, а своей формальной стороной, формально-логическими способами образования понятий. Следовательно, научная философия должна идти по пути методологического единства наук, но без всеобщего синтеза научных учений.

По оценке С. Н. Булгакова, в разработке научных положений и их обусловленности много сделано представителями неокантианства, которые занимались фактической разработкой наукоучения⁴⁴. Философ разделял идею Канта об объединении наук в трансцендентальном субъекте: «Весь трансцендентальный идеализм, начиная с Канта и кончая Риккертом и Когеном, вскрывает ту истину, что наука построяется человеком...»⁴⁵ Идеализм, полагал Булгаков, «делает одно дело с прагматизмом», т. е. он «очеловечивает знание, подчеркивает значение формально-субъективного фактора научного познания»⁴⁶.

В конце XIX — начале XX века идеализм, во многом благодаря европейским авторам, приобретает в России своих сторонников и становится философским движением, распадающимся на два направления: метафизический и научно-философский идеализм. Б. А. Кистяковский выступил с защитой последнего.

Один из основных вопросов идеализма на рубеже XIX–XX веков — признание самостоятельности этической проблемы, т. е. требований справедливости, вопросов этического долженствования и социального идеала. Самостоятельность этики предполагала решение нравственных вопросов в сфере должного: область этики не подчинена категории необходимости и не может выводиться из нее. Этический вопрос может решаться как в рамках метафизики, с учетом личных переживаний и веры в нравственный миропорядок, так и научным путем, выстраивающим логические доводы и общеобязательные нормы. По мнению Б. А. Кистяковского, только научно-философское решение этической проблемы и связанных с нею вопросов будет обладать убедительностью и «с логической принудительностью склонять к себе ум современного критически мыслящего человека», поскольку опирается на обязательные нормы мышления⁴⁷. Исходные положения учений идеалистов обоих направлений едины: сторонники метафизического идеализма, как и представители научно-философского, признают бесспорным факт оценки: суждения об истине и лжи, о добре и зле, о справедливом и несправедливом и др. Особые законы оценки или нормы, определяющие истину и ложь, создаются человеком в силу его духовных запросов.

Следуя кантианской философии, Кистяковский замечал, что сам по себе факт установления оценки уже свидетельствует об автономии и свободе личности. Кроме того, самостоятельность индивида в оценках предполагает принцип самоценности человека, следствием чего является равноценность лиц между собой. Последнее обстоятельство позволяет каждому создавать идеалы и стремиться к их осуществлению⁴⁸. Вместе с тем, как полагал русский теоретик права, отношение к этому у представителей идеализма различно. Сторонники метафизического идеализма данные представления (самостоятельность в оценках, автономию и свободу личности, равноценность лиц) выводят с помощью «мистического прозрения», «метафизической интуиции», «религиозной веры»; они создают метафизические системы, выступающими скорее предметом веры, чем фактами научной аргументации. С точки зрения представителей научно-философского идеализма эти положения являются не сферой личных переживаний, а общеобязательными умственными приобретениями и потому подлежат разработке научной философией.

Научная философия включает в себя логику, этику, эстетику; логика состоит из теории познания, формальной логики и методологии. Отличие дисциплин научной философии от естественных наук заключается в том, что последние изучают все явления как необходимо происходящие, где высшим принципом являются законы природы. Дисциплины научной философии анализируют то, что должно быть, и потому для них основной принцип — нормы как общеобязательные правила теоретического мышления (логика), как практической деятельности (этика), как творчества (эстетика). Общей для всех естественных наук является категория естественной необходимости; объединяющая категории для дисциплин научной философии проявляется в сознании должного⁴⁹.

Заметим, что Кистяковский анализировал современное ему состояние науки и философии, когда еще не различались части научной философии и их объединение было не только формальным, но и содержательным. Кроме этого, во многом методологические неясности можно объяснить сложностью самого процесса познания. Дело в том, что формально должное в познавательном ряду часто смешивают с естественнонаучным знанием. С одной стороны, формально должное, как определял Кант, бессодержательно, а, следовательно, оно может мыслиться самостоятельно, в отвлечении. С другой стороны, познавательно должное осуществляется в психике человека, и потому оно подчинено, наряду с другими процессами мышления, причинности в области психики.

Однако содержание естественнонаучного познания заключается в определении необходимого, и сам логический процесс мышления, как психического явления, тоже подчиняется естественной необходимости. Таким образом, происходит смешение формально должного в познавательном отношении — то, чему человек должен следовать в процессе познания для получения истинных знаний, с содержанием естественнонаучного познания, совершающегося с естественной необходимостью. Такой подход отождествляет категорию должного с категорией необходимого⁵⁰.

Б. А. Кистяковский доказывал необходимость разграничения логических норм, которым необходимо следовать для выявления научных истин, от содержания этих истин и тех психологических законов, которым подчиняется мышление человека. Действительно, в любом обществе можно встретить так называемых учительских натур, для которых важнее распространять достоверные научные истины, чем добывать новые; или тех лиц, которым важнее эстетическая сторона в познании, чем его логическая структура и формальная последовательность. Последние стремятся к целостности знания, хотя она логическим путем недостижима. Чтобы создать законченный образ, эти лица черпают содержание из личных душевных переживаний, что, по мнению правоведа, является «изменой знанию» — познавательные постулаты подчиняются здесь личным эстетическим запросам. Смешение познавательно, этически и эстетически должного выражается в разных формах, но в любом случае этическая проблема — понятие этически должного — утрачивает при этом свою определенность и самостоятельность⁵¹.

В русской научно-философской среде конца XIX — начала XX века была распространена позиция, по существу, отвергавшая проведенное Кантом различие между трансцендентальными формами и содержанием познания⁵². Как следствие этого подхода, отвергалось самостоятельное значение формальных категорий в процессе познания. Кистяковский выступал против этого направления общественной мысли. Задача научной философии, по его мнению, состоит в исследовании должного во всех формах и проявлениях и прежде всего в выявлении принципов научной философии. Роль должного следует изучить в области научного познания и в этике. Для выбора и систематизации содержания мышления и выработки научного знания необходимо соблюдать логические формы. В их основе лежит принцип оценки, а основанием для оценок являются не описательные, а общеобязательные нормы — нормы логики. Только таким образом, полагал правовед, получается действительно научное знание, основной чертой которого является его обязательная сила для всех нормально мыслящих людей.

В этой связи русский юрист обращал внимание на различия индивидуального и научного мышления. Индивидуальное мышление представляет собой единичные комбинации между отдельными частями содержания мышления с точки зрения естественной необходимости; научное мышление имеет всеобщий характер, оно обязательно для каждого человека. Однако это не означает, что научное мышление носит социальный характер: оно социально лишь настолько, насколько вообще всякое мышление является социальной функцией (знание языка, возможность общения людей и др.). Важно понимать, что научное мышление не является коллективным или мышлением большинства — по своей сути оно всегда индивидуально⁵³.

Большое внимание в научных построениях уделяется построениям суждений и образованиям понятий, что составляет, по существу, логическое мышление. Эти вопросы — предмет пристального внимания Кистяковского. Именно в логике, считал он, четко прослеживается граница между логическим мышлением, подчиняющимся правилам, и психологическим мышлением, обусловленным исключительно причинными соотношениями между отдельными элементами мышления⁵⁴. Вместе с тем понятия и суждения являются не только основными, но и общими формами любого мышления. Психологическое мышление, основу которого представляет естественная необходимость, является примитивным, несмотря на то что оно тоже выражается в суждениях и понятиях. Разница между образованием психологических суждений и логических понятий заключается в том, что научная истина всегда обладает качеством «общезначимости». Отечественный философ права справедливо утверждал, что может быть высказано много психологически верных, согласных с реальностью и потому истинных суждений, общих представлений, однако они не будут создавать научного понятия, и не обогатят наше знание ни одной научной истиной. Для получения последней необходима выработка точных, устойчивых понятий. Исследуя эмпирические данные, в том числе в области права и государства, следует устанавливать факты, имеющие общее значение. Очевидно, что начинать исследования надо с единичных явлений, отношений, но научное изучение предполагает, что этот конкретный предмет является только экземпляром родового отношения или, как пишет Кистяковский, «того общего понятия, к которому относятся знания, устанавливаемые наукой»⁵⁵. Таким образом, понятия, создающиеся естественно-психологическим путем, не могут быть критически проанализированы, и потому их следует отнести к общим представлениям. Только понятия, образованные логическим путем, следует рассматривать как понятия научные.

На необходимость «чистоты» научных теорий обращал внимание сторонник Марбургской школы неокантианства, исследователь и комментатор теории Германа Когена (1842–1918) Василий Александрович Савальский (1873–1915). Научный характер доктрины проводится, по его убеждению, только в тех учениях, которые отстаивают принятую ими точку зрения на всем протяжении анализа понятий. Именно такая «односторонность» позволяет видеть доктрину в ее законченном виде и придает ей стиль классической простоты и ясности. Все значительные образования мысли имеют, полагал правовед, односторонний характер, что не означает узость кругозора данного писателя, не предполагает выражение только лишь субъективной индивидуальности — «она есть чистота метода». Согласно мысли Савальского, и естествознание носит односторонний характер — это есть его великое достоинство, а именно — достоинство чистоты метода; более того, все великие системы философии в этом смысле обладают односторонним характером.

Интересными и важными с методологической точки зрения представляются рассуждения русского философа права о недостатках юридических доктрин. Обычный недостаток концепций в области права, считал он, составляет их научная многосторонность, заключающаяся в некритическом смешении различных методов и точек зрения. Ссылаясь на то, что право — это явление сложное и многоликое, его стремятся охватить со всех сторон и получают в итоге эклектизм. Характерным образцом таких построений В. А. Савальский называл учение известного немецкого государствоведа и теоретика права Георга Еллинека (1851–1911), в котором смешаны понятия социально-политического и социально-философского рассмотрения права и государства (последнее предстает с юридической точки зрения как юридическое лицо, но не как юридическое отношение)⁵⁶. Напомним, что работа Еллинека «Общее учение о государстве» содержит несколько разделов методологического содержания⁵⁷, в которых автор четко формулирует направленность своего исследования социальных явлений.

Следует заметить, что теоретики и философы права неокантианского направления сходились во мнении, что каждое понятие имеет несколько определений. Для получения научных истин должны быть сформулированы представления о предмете в целом: о его свойствах, условиях существования, развития и т. д., т. е. необходимо выработать точные и устойчивые понятия: установить факты, имеющие общее значение. Каждый отдельный предмет для научного исследования является единичным экземпляром объекта своего изучения. В этом и заключается принципиальное отличие научных истин от высказанных справедливых суждений. Научные истины обладают таким значением, что возникает уверенность — научно установленные факты в отношении конкретного предмета (явления) относятся ко всякому такому предмету (явлению) вообще⁵⁸. По мнению Кистяковского, научное знание не имеет ничего общего с непосредственным психическим восприятием: психический факт в отдельности или их совокупность не могут дать представления о том, что такое научное знание. Поэтому для научного знания принципиальное значение имеет не психическое восприятие, а логика и теория познания.

Исходя из этих критериев оценивается и поиск исследователем научной истины. Здесь можно провести некую параллель: как различаются понятия собственной оценки и ценности как культурного блага, можно различить истину в субъективном понимании и ее научный характер. Истину в научном плане не видят и не понимают — ее или признают, или не признают. Иногда, отмечает Кистяковский, говорят, что «истинное обладает характером естественной принудительности со ссылками: „раз ты видишь, ты понимаешь“, но это не является доказательством»⁵⁹. Необходимо признать, что психика человека не имеет в себе границ или руководящих принципов для обобщений — человек может как искать истину, так и заблуждаться. Наша психика действует не целесообразно, а с позиции причинности — она подчиняется естественной необходимости. Подобное причинное объяснение явлений было основным принципом естествознания XVII века (Гоббс, Спиноза).

Неокантианцы уделяли особое внимание отграничению принципов причинности и целесообразности. В противоположность причинному подходу принцип целесообразности предполагает определение целей исходя из субъективных оценок человека (у каждого есть свои ценностные предпочтения). В теории Б. А. Кистяковского четко прослеживается кантианское фундаментальное отличие этих научных принципов. Правила (нормы) деятельности — это правила или нормы оценок. Человек создает свой особый мир ценностей, независимый от принципов естественной необходимости. Изучением этого мира ценностей занимается наука логики (определяет научную истину и способы ее получения); этика (исследует ценное в практической деятельности и нормы для его получения); эстетика (устанавливает ценное в творчестве и формы его воплощения). Эти три науки объединяются в научную философию.

Большое значение русский юрист уделял разработке методологии науки. Логика придает формам мышления значение нормы и признает основной формой логического мышления представления, полученные на основании критериев сходства и различия. Вслед за Виндельбандом Кистяковский отдавал приоритет категории различия; категория сходства занимает второе место⁶⁰. Представления, созданные на основе четкого установления категорий различия и сходства, имеют логический характер и называются — в отличие от суждений, мнений, общих представлений — понятиями. Для выработки научных понятий, кроме установления сходства и различий, необходимо четко представлять, для какой конкретной (специальной) цели создается данное понятие. Помимо формально-логических признаков научное понятие должно быть построено на ясных методологических основах (например, понятие человека как «машины» подходит для анатомии, человека как «политического животного» — для социологии и психологии, человека как «субъекта права» — для юриспруденции). Таким образом, формальная логика, разрабатывая какой-либо отдел науки, одновременно создает методологию этой науки.

Со времен Сократа до XV–XVI веков «понятие» выступало единственным орудием науки; к XVI веку начинает вырабатываться новое средство научного мышления — «законы природы». Понятие закона как причинной связи опирается на высшую трансцендентальную норму — на категорию необходимости. Проведенный Кантом анализ установления естественнонаучных законов привел к уяснению значения формальных норм вообще и трансцендентальных категорий, в частности⁶¹. Естественнонаучный закон стал основанием для образования научных понятий. Категория необходимости присуща причинным соотношениям, т. е. естественнонаучным законам. Понятия, которые явились результатом обобщений, опирающихся на установление причинных соотношений, могут быть признаны научными понятиями, поскольку они выражают безусловно необходимое: получается, подчеркивал Кистяковский, что закон в естественнонаучном значении и понятие в теоретическом плане означают одно и то же.

Во второй половине XIX века в связи со стремительным развитием гуманитарных наук перед логикой и методологией встают новые задачи: появляется множество научных фактов, создаются системы, теоретические положения которых часто противостоят друг другу. Поэтому требовалось внести методологическую ясность, или, говоря словами Савальского, «методологическую чистоту» в социальные науки. В это время в сфере гуманитарных наук наступил, по определению Кистяковского, период раздумья: возникла необходимость проанализировать уже имеющуюся научную работу, критически оценить методологию различных идейных течений и создать собственное видение науки и философии. Таким философским движением на рубеже XIX–XX веков явилось западноевропейское и русское неокантианство.

В конце XVIII века высшим проявлением процесса самопознания науки являлась «Критика чистого разума» Канта. В конце XIX века потребность выяснить теоретико-познавательные возможности гуманитарных наук заставила теоретиков науки вновь обратиться к критической философии немецкого мыслителя. Разные представители неокантианского движения направили свои усилия на разработку принципов гуманитарно-научного знания; при этом сторонники критической философии Канта по-разному видели пути и методы решения своей задачи⁶². По оценкам русского правоведа, наиболее плодотворным явилось то течение в неокантианстве, которое на первый план вывело сам процесс познания: его сторонники проводят четкое разграничение между нормами как средствами познания и законами самого познания. Это направление неокантианства называют нормативным⁶³; представители этой школы ставят задачу распространить принципы философии Канта на новые области научного знания. Они полагали, что, несмотря на то что в естественных науках процесс познания подчинен долженствованию, само познание как предмет науки является сферой необходимости. В гуманитарных науках дело обстоит иначе — здесь необходимо следовать познавательно должному. Это означает подчинение процесса научного познания не естественной необходимости, а логическому и методологическому долженствованию. В гуманитарных науках проявляется сознательная деятельность человека, которая исследует и социальные процессы, происходящие с естественной необходимостью, и общественную жизнь людей. Последняя предполагает изучение разного рода норм — промышленно-технических, государственно-правовых, этических и др. Именно поэтому, резюмировал Кистяковский, в гуманитарных науках процесс познания подчинен принципу долженствования, а сам предмет выступает как норма (принцип долженствования) и принцип необходимости (явления окружающего мира)⁶⁴.

§ 1.2. Категории «необходимость», «долженствование», «справедливость» в культуре и социальных отношениях

Соотношение необходимого и должного применительно к культурному творчеству и социальным отношениям — важная тема неокантианской философии. Согласно этому подходу, в природе все явления строго закономерны и необходимы, они происходят согласно законам причинно-следственных соотношений. Социальные отношения ввиду наличия человеческого сознания и воли отличаются от природы тем, что в этой сфере создаются оценки и устанавливаются цели деятельности, следовательно, здесь идет поиск справедливости.

По учению Б. А. Кистяковского, деление природы и социальных явлений носит условный характер, однако имеет важное методологическое значение для уяснения различий социально-научного познания и естествознания. Отличие между социальным миром и природой начинает проявляться там, где определяющим элементом является сознание человека — оно формирует оценки и устанавливает цели, внося тем самым в общественные отношения разумность, свободу, справедливость.

На рубеже XIX–XX веков заметную роль в поиске научной истины начинают играть технологии, однако в них видели чисто прикладное знание, задача которого — практически приложить знание, вырабатываемое естественными науками. Б. А. Кистяковский иначе оценивал значение технологий. По его мнению, в методологическом отношении технологии качественно отличаются от естествознания. Технология как система теоретических построений показывает, каким образом необходимо создавать качественно новое, поэтому она в своих разработках использует материал естественных наук, однако результат этих процессов чужд естествознанию. В отличие от естественных наук, разрабатывающих область необходимого, методологический принцип технологии заключается в созидании долженствующего. Сходство в этих видах долженствования только внешнее: правовой порядок представляется «такой же машиной для переработки в социальном мире необходимо совершающегося в долженствующее быть, какие для осуществления той же цели в материальном мире создает техника»⁶⁵. Однако существует принципиальная разница между долженствованием, с одной стороны, в области технологии и, с другой стороны, долженствованием в социальной сфере.

В рассуждениях Кистяковского просматриваются неокантианские мотивы оценки права одновременно как социального феномена и культурного блага. Несмотря на то что техника является продуктом духовной деятельности человека, она не одухотворяет, а наоборот, еще больше механизирует нашу жизнь. Право принципиально иной феномен: оно проходит через сознание и психику человека и не может применяться автоматически. Для права важен его «дух»; здесь важную роль играют усилия воли лица, его правовое чувство, требования разума и др. Именно поэтому право не должно твориться только лишь законодателем — каждый гражданин оказывается вовлеченным в духовно-деятельный процесс существования права. Правовые нормы, регулируя общественные отношения, не механизируют их⁶⁶.

Действительно, правовой механизм представляет собой сложный аппарат, для эффективной работы которого требуется целенаправленная духовная активность всех членов общества. Каждая личность своим участием в осуществлении права претворяет в социальных отношениях «необходимое» в требования «должного». Этот творческий процесс возможен только благодаря сознательной и волевой деятельности всех членов общества — самодостаточных граждан своего государства.

По мнению выпускника юридического факультета Московского университета, религиозного философа, идеалиста кантианской направленности Сергея Николаевича Булгакова (1871–1944), долженствование предполагает свободу личности. По своей сути долженствование всегда обращено к воле лица, оно с необходимостью предполагает возможность «нравственного желания», возможность выбора, следовательно, не может рассматриваться без свободной воли лица. В то же время все поступки человека мотивированы — подчинены законам причинности. Отсюда возникает проблема сочетания свободы воли человека с детерминизмом. Свобода воли обращена к будущему (область долженствования), но опыт видит в будущем только цепь причин и следствий. Возникает вопрос: существует ли какая-либо связь между причинностью и долженствованием, между принципами необходимости и свободы и что имеет приоритет в этом соотношении. В учении Канта и последователей его философии этот вопрос разрешался в пользу долженствования и свободы⁶⁷.

Пониманию справедливости в философии права придается особое значение. Как отмечалось, Кант и его последователи отстаивали самостоятельность этических принципов. Согласно философии Канта, в структуре знаний необходимо строго различать элементы, привносимые мышлением и рассудком, и элементы, воспринимаемые с помощью органов чувств из природных явлений. Немецкий мыслитель первым установил, что истина существует не вне, а внутри нас; она — в конструктивных элементах нашего мышления и в творческих созданиях нашего разума. В связи с этим делался вывод, что для исследования социальных отношений важны не только суждения о причинно-необходимых соотношениях, обусловливающих общественные явления, но и суждения о справедливости, неотъемлемо присущие природе, «духу» человека.

Русские юристы неокантианской направленности следовали этой методологии. Б. А. Кистяковский четко различал «необходимость» и «справедливость»: категория необходимости одинаково применима к естественным и социальным явлениям, категория справедливости применяется только к социальным явлениям. «Если бы мы рассматривали, например, солнечное затмение, или процесс разложения калия в воде, или бурю на море с точки зрения справедливости, то мы вызвали бы только недоумение и недоверие к нашей умственной дееспособности. <…> Было бы смешно обвинять море за то, что в нем тонут корабли в бурю, или град за то, что он уничтожает посевы. Вообще совершенно неуместно ставить вопрос, справедливо или несправедливо какое-либо явление природы», — отмечал он⁶⁸.

Каждое общественное явление можно оценивать с нравственной точки зрения — рассматривать его через призму справедливых или несправедливых его результатов. Из этого положения следовало, что одни и те же социальные отношения можно исследовать двумя способами, одинаково логичными и потому равнозначными: во-первых, с помощью суждений о добре и зле; во-вторых, с помощью суждений о причине и действии. Оба вида этих суждений заключают в себе истину и необходимы для понимания социальных отношений. Оценочные суждения, как и суждения о причинно-следственных соотношениях, обладают характером неотъемлемости и общеобязательности. Согласно неокантианской методологии, плюрализм в исследованиях социальной материи основывается на различиях между категориями «необходимость» и «справедливость».

С пониманием справедливости связана тема «развития», интерес к которой, вероятно, был во многом обусловлен успехами в это время науки социологии. Однако, в отличие от социологов права, неокантианцы акцентировали внимание на определении значения категории «развитие» для нравственных идей и стремились выяснить гносеологический характер нравственных суждений.

Идеологи марксизма также исследовали данную проблематику, но с других методологических позиций. Они утверждали, что идеи — это всегда только лишь отражение существующих материальных отношений: с развитием техники и ростом производства, развиваются представления о нравственном и безнравственном. С позиции эволюционистской теории проблема нравственного развития разрешается определением разных стадий общества: вначале не было никакой нравственной идеи, позднее — что-то появилось и, наконец, стало существовать.

Неокантианцы критиковали теорию эволюционистов; их ошибку они видели в смешении процесса развития с тем субстратом, который впоследствии должен проявиться: из ничего не может появиться что-либо. Кроме этого, марксисты, по оценкам представителей неокантианской философии, не определяли границы эволюции, а утверждали всеобщность эволюционных процессов. Сторонники философии Канта придерживались положения, из которого следовало, что ни законы вообще, ни принципы нравственности не могут эволюционировать: законы логического мышления, законы природы, принципы нравственности не подвержены эволюции. Они могут быть только в одно или в другое время открыты, и различные обстоятельства могут способствовать либо тормозить их применение. «Для пифагоровой теоремы … решительно все равно, открыл ли ее Пифагор или кто-либо другой, была ли она известна за сто лет до Пифагора или была открыта спустя сто лет после его смерти и только позже ему приписана. <…> Оттого, что человечество узнает какой-нибудь факт, приобретает только само человечество, а не принципы; так же точно теряет от незнания их только оно»⁶⁹. Этические нормы, по аналогии с законами, могут быть в известное время сформулированы, под влиянием определенных обстоятельств распространены и применяться в конкретных условиях, но значение нравственных предписаний не зависит от их применения. «То, что какие-нибудь ашанти или зулусы, что дети или идиоты ничего не знают об этом принципе, так же мало касается его нравственного предписания, как то, что о нем не знают животные, или то, что о нем никто еще не мог знать, когда наша Солнечная система являлась хаотической массой атомов»⁷⁰. Нормы нравственности, вслед за Кантом полагали русские правоведы, представляют собой нечто постоянное и неизменное. Несмотря на бесконечные споры о том, что является основой нравственности и противоположные оценочные суждения о том, что нравственно, а что безнравственно, тем не менее, подчеркивали правоведы, существует нравственное чутье, присущее всем людям, которое ими руководит независимо от того, оформлено оно сознанием, высказано или нет.

В научной литературе распространено мнение, что нравственные представления совершенно субъективны и потому не могут выступать предметом науки. Так, согласно взглядам некоторых социологов-позитивистов, идеи справедливости как таковой нет; существуют только единичные, конкретные, субъективные сознания лиц, в соответствии с которыми даются ситуационные оценки о добре и зле, справедливости и несправедливости. Однако с научной точки зрения, убеждали правоведы-кантианцы, система знаний представляет собой конструкцию аргументированных идей, сложившихся в целом ряде субъектов, и потому заключает в себе все черты того, что называется субъективным. Для определения этой «объективности» в социальных науках наличествует критерий неотъемлемости и общезначимости. Такими критериями для суждений об общественных отношениях являются категории необходимости и справедливости. Следовательно, любое суждение о социальных явлениях, в основе которого лежат эти категории, необходимо рассматривать как объективное, а значит, научное⁷¹.

Согласно неокантианской философии, категории необходимости и справедливости обязательны для сознания, они образуют основу объективного знания. Различия их следующие: категория «необходимость» — категория познания, она применяется в случаях объяснения чего-либо; категория «справедливость» — категория оценки, на ее основе выносится нравственный приговор результату социального развития.

Вместе с тем нельзя сказать, что категория справедливости как критерий для оценки поведения людей не участвует в объяснении социальных процессов. Все причинно связанные явления в социальных отношениях необходимы, но после признания этой необходимости возникает вопрос о справедливом характере данных явлений: требование справедливых оценок проникает в сознание людей и выражается в виде установления системы долженствования⁷². В социальном развитии каждая последующая стадия рассматривается как безусловно необходимая, т. е. с точки зрения причинно-следственных отношений. Конкретно-историческое явление всегда есть результат пересечения различных причинно-обусловленных рядов в известный момент времени и определенном пространстве. Люди всегда стремятся установить более справедливое общество по сравнению с существующим: это требование неотъемлемо.

Таким образом, в понимание справедливости русские философы права –неокантианцы — привнесли новые аспекты исследования. Они не исключали оценок социальных явлений с точки зрения нравственного долженствования, однако рассматривали и естественно-причинную закономерность развития социума. Согласно их взглядам, конечная стадия социального процесса является всегда результатом одновременно естественного хода необходимо обусловленных явлений и присущего людям стремления к осуществлению справедливости, выражающегося в нравственном постулате, в правовых нормах и юридических учреждениях конкретного общества.

Соотношение понятий необходимости и целесообразности исследовал профессор университетов в Галле и Берлине, австро-немецкий философ Алоиз Риль (1844–1924), идеи которого оказали серьезное влияние на развитие методологии в XX веке. По его мнению, понятие необходимости не имеет положительного содержания, подобно тому, как «добро» и «зло», «хорошо» и «плохо» являются оценочными понятиями, возникающими из сравнения вещей друг с другом и в отношении к воле человека. Понятие необходимости вытекает из сравнения вещей между собой и в отношении к мысли человека. Любая необходимость относительна по отношению к какому-либо основанию, а последнее — по отношению к смыслу. Смысл — источник необходимости, как воля — источник целесообразности. Основание и следствие, образующие понятия необходимости — это категории смысла, подобно тому, как цель и средство — категории воли.

Разница между необходимостью и целесообразностью, полагал Риль, заключается не в том, что первое понятие объективно, а второе — субъективно, а в том, что необходимость приобретает объективное значение косвенно, через опыт, а целесообразность сразу получает значение реальности. Необходимость — принцип теоретического взгляда, целесообразность — принцип практического обсуждения. Теоретический и практический взгляды на природу не могут противостоять друг другу, поскольку постановка вопроса, от которого они идут, разные. В духовной истории человечества цель непосредственным образом реальна и прямо осуществляется. История подвластна идеям: религиозным, политическим, социальным, этическим. Эти идеи, определяющие ход исторических событий, необходимо знать, если человек стремится понимать эти события, причем не как калейдоскопические фигуры, только завораживающие воображение и не дающие пищу для ума. Для истории механической причинности недостаточно — должна существовать телеологическая причинность. Таким образом, вслед за Виндельбандом Риль утверждал, что науки о духе и науки о природе сами по себе не вносят в природу дуализм (двуначалие); противопоставление этих наук вводит только дуализм в способ исследования⁷³.

§ 1.3. Категории «случайность», «закономерность», «необходимость» в природе и социальных отношениях

Распространение многочисленных социологических исследований в конце XIX века поставило перед представителями социальных наук вопрос о возможности применения в этой области характерного для естественных наук метода причинно-следственных отношений. Как отмечалось, большую роль в теоретико-познавательных исследованиях данного направления имели работы В. Виндельбанда, Г. Риккерта, Б. А. Кистяковского, С. Н. Булгакова. Философы стремились показать, что расширение фактологической базы при исследовании социальных явлений не углубляет процесс познания, поскольку накопление фактических данных идет быстрее, чем логические и гносеологические исследования объектов естественных и социальных наук. Сама по себе фактология еще не дает глубины знанию и не является его свидетельством. Однако для изучения и естественных, и социологических наук необходима масса фактических данных как база для последующего анализа и структурирования этих фактов. И в природе, и в социальной сфере, разнообразие и индивидуальность явлений и событий характеризуются бесконечностью и случайностью. В социальном мире, как и в природе, нет ничего повторяющегося — нет тождественных фактов.

Вслед за Виндельбандом и Риккертом Кистяковский утверждал, что в природе, несмотря на то что все явления совершаются по естественным законам, неизвестно, в каком именно виде произойдет то или иное явление — это всегда случайность. Каждое явление в отдельности представляется случайным и требует теоретического изучения. Открытие естественного закона предполагало изолирование однородных явлений, находящихся между собой в причинно-следственной связи — так создавались группы естественных законов (механических, химических, физиологических, биологических и др.), с помощью которых выявлялись закономерности в естественных науках⁷⁴.

В неокантианской философии значительное внимание придавалось истории. Эта наука, как и другие социальные науки, ставит перед собой цель исследовать отдельные факты, поэтому в методологическом отношении история близка к описательным наукам (геология, химия, ботаника, зоология и др.), однако в отличие от естествознания, где необходима группировка материала (вид, отдел, отряд, класс и др.), история восстанавливает факт во всех особенностях — изучает историческое событие как единичное и исключительное явление.

Неокантианцы показали принципиальное различие естественных и социальных наук: оно заключается не в объектах их исследований (очевидно, что явления природы и социальных наук различны), а в методах их изучения. Научный интерес в исследовании явлений природы — это причинные соотношения, предмет изучения историка — событие во всех индивидуальных проявлениях и деталях: «Историк берет все в розницу, в противоположность естествоиспытателю, который, исследуя только общее, берет все оптом. Логическая структура того и другого исследования — совершенно различна. Суждение естествоиспытателя <…> аподиктично; естествоиспытатель говорит: так необходимо должно быть. Суждение историка ассерторично; он говорит: так есть или так было»⁷⁵.

Причинные соотношения в социальных науках и в естественных различны. Историк исследует индивидуальные сочетания разных рядов причинно обусловленных явлений; это стечение совершенно случайно, следовательно, и исследуемое историческое событие — тоже случайно. Основная задача естествознания как науки о закономерностях в природе состоит в определении причинно связанных и необходимых соотношений. В естественных науках безусловно необходимым считается то, что осуществляется везде и всегда, т. е. не связано с пространством и временем, поэтому причинные соотношения, составляющие их основу, мыслятся безотносительно к какому-либо определенному месту и времени или, говоря иначе, применимы к любому месту и времени, где есть необходимые условия. По мысли Кистяковского, такая внепространственность и вневременность научной истины образует часть учения Канта об априорности пространства и времени. Вследствие того, что все важные положения естествознания приобретают абстрактную форму, естественные науки предстают как науки о закономерном в природе — основываются на четких формулах и программах. Именно эта отвлеченность и дает возможность объяснять индивидуальные явления и на их основе производить обобщения. «Когда наконец правильное понимание этого учения Канта займет место поверхностного знакомства с Кантом по популярным изложениям его идей, то даже „наивнейшие реалисты“ среди естествоиспытателей поймут, что они, сами того не зная, кантианцы. Тогда станет очевидно, что естественнонаучное рассмотрение внешнего мира как известного пространства, заполненного материей, нисколько не противоречит учению об априорности пространства», — замечал русский юрист⁷⁶.

К концу XIX века в научной среде было распространено мнение, что методы социальных наук нацелены на установление социальных законов. Считалось, что, как и положения, вырабатываемые естествознанием, социальные законы аподиктичны (безусловно необходимы) — причинные соотношения рассматриваются этими законами вне времени и пространства. Социология, как наука об обществе, притязающая на исследование социальных законов безотносительно ко времени и месту, к середине XIX века уже получила статус самостоятельной науки. Принимая эту данность, неокантианцы оспаривали социологические системы, главным образом теорию экономического материализма.

Так, Б. А. Кистяковский подчеркивал методологическую несостоятельность марксистской теории (абсолютизацию значения экономических процессов в обществе). Причина всей совокупности социальных явлений заключается в конечном счете в экономической структуре общества и в развитии производительных сил — эта великая истина граничит с банальностью: насколько она неоспорима, настолько же — бессодержательна. Утверждать, что ни одно социальное явление не может изучаться без соответствующей основы, которая является в силу этого его причиной, означает совершать логическую ошибку. По аналогии можно было бы доказать, что «ни одно социальное явление не мыслимо без того, чтобы Земля не вращалась вокруг Солнца, а потому вращение Земли вокруг Солнца необходимо признать причиной его»⁷⁷. Это суждение, безусловно, фактически истинное, но тем не менее оно лишено всякого содержания.

По мнению правоведа, логическое противоречие, которое допускают марксисты, заключается в утверждении только лишь одного причинного соотношения между экономической и культурной (духовной) областями, между политическими и правовыми отношениями в социальной сфере. С точки зрения марксистов вся масса политико-правовых явлений («надстройка») предстает как некий монолит, не подлежащий разложению на единичные явления. «Ошибка марксистов состоит в том, что они, придя к эволюционизму путем диалектического метода, считают, что и эволюционизм есть метод. Придерживаясь эволюционизма, т. е. следя за развитием вещей и явлений, марксисты хотят объяснить весь социальный процесс этим, по их мнению, методологическим правилом, между тем как теория эволюции вообще и развития в частности сами по себе ничего не могут объяснить»⁷⁸.

Согласно Кистяковскому, эволюционизм заключает в себе только констатирование факта развития, а не установление законов. Законом в естественнонаучной среде, как отмечалось, считаются причинные соотношения между явлениями, которые имеют принудительный характер. Ряд таких соотношений, образующих единый процесс, порождает изменчивость форм и видов. Эта изменчивость есть суммарный результат всего процесса, обусловленного причинными соотношениями, т. е. всех причинно связанных явлений, вместе взятых. Следовательно, изменение или эволюция — это факт, подлежащий констатированию, но не метод исследования. Коль скоро этот факт является результатом многих причинно связанных явлений, то он необходим в качестве основы для группировки материала при создании какой-либо системы. Однако он не может объяснить сам процесс эволюции.

Б. А. Кистяковский обратил внимание на то, что социальные науки, наряду с причинными соотношениями, признают и телеологические соотношения между общественными явлениями. Для научного статуса и результативности исследований в социальной сфере важно не только и не столько рассуждать о ходе и тенденциях развития, сколько выявлять и определять безусловно необходимые причинные соотношения (взятые вне времени и пространства) в общественной жизни. Другими словами, для объяснения социальных явлений, изменчивых по своей сути и форме, необходимо, по его теории, обратиться к неизменным соотношениям. В этом утверждении, казалось бы, заключается некий парадокс: с одной стороны, признается, что социальные явления по своей сути состоят из изменяемых социальных форм, с другой, предлагается найти в них неизменный субстрат. Однако любое причинное соотношение, обладающее безусловно необходимым качеством, не зависит от сферы его применения: везде и всегда, где есть такие-то процессы, с необходимостью будет осуществляться такое-то причинное соотношение. Ошибка марксистов состоит в том, что представители этой идеологии не вполне ясно понимали, какое соотношение существует между абстрактными положениями науки и конкретными социальными явлениями. В этом и заключался источник всех ошибок ортодоксальных марксистов: «Сплошь и рядом они говорят о законах развития и о безусловно необходимом процессе развития, хотя никаких законов развития они не знают, и их не может быть, а безусловно необходимый процесс, протекающий во времени, есть противоречие, так как безусловно необходимое есть вместе с тем и безвременное»⁷⁹. Согласно мысли русского юриста, развитие есть только результат нескольких рядов причинно обусловленных явлений, и этот результат наступил только лишь потому, что данные ряды пересеклись в определенной точке. Поэтому в социальных науках причинные соотношения для объяснения конкретных процессов следует анализировать как безусловно необходимые, абстрактные понятия⁸⁰.

Б. А. Кистяковский в числе других юристов-неокантианцев (П. И. Новгородцев) предрешал марксизму неутешительную судьбу. Явное противоречие между абстрактными элементами мышления, образующими основу теории экономического материализма и их приложением к объяснению конкретных процессов развития, в конечном итоге приведет к окончательной ликвидации марксистского учения.

Б. А. Кистяковский критиковал важную часть марксистского учения — теорию классов. Все социальные явления, согласно марксизму, сводятся к борьбе классов. Класс как носитель экономических интересов, в понимании сторонников этой теории, есть чисто экономическое понятие. Русский правовед замечал, что в таком случае происходит смешение среды, из которой данное явление возникло, с самим явлением. Класс возникает на почве экономических интересов, но из этого совсем не следует, что он становится экономическим понятием. Если встать на точку зрения представителей экономического материализма, необходимо признать, что растение, которое вырастает из земли и может существовать только благодаря земле, относится к понятиям геологии; птицу, которая летает в воздухе и благодаря ему, — относится к химии. Абсурдность этих примеров очевидна. На самом деле, рассуждал Кистяковский, общественный класс, возникающий, конечно, в экономических условиях, есть прежде всего совокупность людей, объединенных в единое целое и связанных в отношения друг с другом своими интересами, намерениями, планами и др. Понятие класса, подчеркивал русский юрист, предполагает совокупность людей не как «антропологических типов или физиологических организаций, а как носителей общих и одинаковых чувств, стремлений, желаний», поэтому он есть понятие не столько экономическое, сколько социально-психологическое или социологическое⁸¹. Кроме этого, с точки зрения экономического материализма, важным фактором развития истории представляется борьба классов. Сама по себе борьба сословий, групп, классов — это эмпирический факт, часто встречающийся в реальности. Заслугой Маркса следует считать проведенный им глубокий анализ процессов организации общества, основанного на общественном разделении труда. Однако формулировки классовой борьбы в работах Маркса и Энгельса, по оценкам Кистяковского, не лишены черт временности и случайности, в силу чего эти определения имеют видовое, а не родовое значение, а значит, не могут образовывать научное (социологическое) понятие. Такая оценка представляется спорной: процесс выявления понятий в социальных науках нельзя до конца освободить от исторических черт, и, кроме того, видовое отличие в этих науках тоже может создавать понятие.

Более значимо в теоретико-правовом плане другое замечание Кистяковского. Как и Новгородцев, он обращает внимание на то, что для ортодоксальных марксистов важна не борьба классов как принцип, как объективное социальное явление, а сам процесс этой борьбы. С точки зрения марксизма важными представляются интересы четвертого сословия в противопоставлении их интересам других классов. Получается, что представители марксистской идеологии подчиняют научные интересы пользе практической деятельности, возводят частный случай в принцип и ставят видовое понятие выше родового.

Заслугой Кистяковского является указание не только на отдельные недостатки марксизма, но и на способы их устранения. Исправить ошибки этой теории возможно, если заменить понятие класса (вид) более общим понятием социальной группы (род). Если классовые различия и классовая борьба с развитием социума могут прекратиться, то деление общества на группы и партии и социальная борьба общественных течений не исчезнут; в силу этого социальная борьба имеет безусловно необходимое значение, она присутствует во всех обществах, но в разных видах.

Таким образом, было продемонстрировано, что при исследовании социальных отношений можно установить общезначимые причинные соотношения, обладающие характером безусловной необходимости. Такие соотношения можно обнаружить в области социальных и психических процессов, в области материального производства, в сфере правовых отношений, в которых исследователь должен найти определение причинного соотношения, безусловно необходимого значения. Изучая социальные явления, необходимо определять индивидуальное сочетание (пересечения) причинных комбинаций, которые имели место в данном социальном процессе. Точность выводов относительно каждого социального явления (процесса) будет зависеть от точности статистических данных⁸². Эти выводы русского правоведа доказывают возможность анализа социальных явлений с позиции как историко-описательных методов, социологических эмпирических исследований, так и обобщений на уровне теории и философии права.

Представители марксистской идеологии иначе видели закономерности общественных явлений. Так, в ранний период своего творчества С. Н. Булгаков отстаивал позиции материалистического понимания истории: ставя все социальные явления в причинную зависимость от изменений в социальном хозяйстве, оно вносит единство и закономерность в процесс постоянно сменяющихся явлений социальной истории. С этой точки зрения социальное развитие как целое понимается в виде естественного процесса, подчиненного естественным законам; оно идет в согласии с философией Канта, установившей постулаты нашего разума. Исходя из этих постулатов, можно сказать, что закономерности в обществе должны быть a priori постулированы разумом, в смысле единства закономерности любая теория социального развития должна стать монизмом.

В конце 1896 года С. Н. Булгаков опубликовал статью «О закономерности социальных явлений», которая была навеяна книгой немецкого юриста Р. Штаммлера «Хозяйство и право с точки зрения материалистического понимания истории» (вышла в свет в начале 1896 года). Р. Штаммлер отстаивал необходимость социальной философии, которая, считал он, должна отвлечься от содержания исторически данного социального устройства и устремиться к пониманию закономерности общественного бытия людей. Он признавал, что для установления всеобщих закономерностей простой индукции недостаточно — основополагающие условия социально-научного познания устанавливаются человеческим сознанием и требуют самостоятельного исследования⁸³. Сторонники теории взаимодействия, которую критиковал в это время Булгаков, утверждали существование нескольких самостоятельных факторов исторического развития и признавали несколько рядов причинной связи, которая проявляется в одном предмете. Данная теория, с его позиции, имеет право на существование в качестве переходного состояния к более высокой стадии закономерности в социуме. Русский философ доказывал истинность принципов социального материализма: целое социальной жизни — это единство, которое познается исходя из категории причинности; закономерность социальной жизни — это закономерность экономических явлений; познание этой закономерности есть познание причинного возникновения экономических феноменов. Исходя из этого, социальное развитие является естественным процессом, как и всякий другой природный процесс⁸⁴.

Р. Штаммлер критиковал эту теорию, упрекая ее сторонников в терминологической неясности: не понятно, что такое экономические феномены, как именно следует понимать движение материи социальной жизни, что является экономическим отношением и мн. др. Кроме того, немецкий юрист полагал, что материалистическое понимание истории концептуально еще не выработано: не доказано, что социальная закономерность и причинное понимание социальных явлений — одно и то же⁸⁵. Действия людей можно представить двояко: как причинно обусловленные внешними обстоятельствами и как долженствующие быть, т. е. произведенные волей человека. Причинное понимание, по Штаммлеру, неприложимо ко второму типу представлений; следовательно, рядом с единством каузальной (причинной) связи на уровне явлений должно существовать единство целей, которые перед собой ставит человек, стремясь произвести то или иное действие. Таким образом, наряду с каузальным пониманием событий существует телеологическое их понимание; различие этих видов пониманий обусловлено разницей в содержании соответствующих представлений⁸⁶.

Согласно философии Штаммлера, любая цель формируется на основе исследований эмпирического материала из особенных условий, определяющих необходимость данной цели; в этом смысле человек, ставящий перед собой цели, должен держаться действительности. Однако сами по себе эти цели различны: можно выделить законные и незаконные, правильный выбор цели и ошибочный. Законной считается та цель, направление которой соответствует центральной цели, обязательной для других целей и объединяющей их воедино. Такой целью может быть только абсолютная, эмпирически необусловленная цель. Иными словами, человек при выборе целей должен руководствоваться не какими-то случайными стремлениями, личными желаниями или субъективными частными целями, а идеей, которая бы имела регулятивное значение для человеческой воли (при этом она может не вполне соответствовать опыту). В таком понимании цель должна быть свободна от эмпирической обусловленности и именно поэтому она будет объективно-обязательна.

Р. Штаммлер критически оценивал теорию материалистического понимания истории, согласно которой исторический процесс совершается с помощью социальных конфликтов, представляющих собой внутреннее противоречие, реально проявляющееся в классовой борьбе. Само противоречие, согласно этому подходу, порождается несоответствием между производительными силами данного времени и устарелым правовым порядком, т. е. между материей и формой социальной жизни. Форма (право) зависит от материи (социального хозяйства); следовательно, форма уступает материи и конфликт разрешается. Таким образом, зависимость хозяйства и права представляется как отношение средства и цели: старое право (инструмент) плохо служит людям, следовательно, оно должно быть заменено новым.

Р. Штаммлер предложил иное решение этой проблемы: закономерность социальной жизни необходимо искать в форме общественного бытия людей, поскольку она формально объединяет всех членов общества. Кроме этого, закономерность социальной жизни, проявляющаяся в правовом (формальном) регулировании, может быть найдена только в идее целесообразности. Поэтому тот, кто ищет закономерности социальной жизни, должен установить единство в целях формального регулирования⁸⁷. Речь идет о том, что объединяющей высшей целью социального общежития может быть только цель, общеприложимая к другим целям как способ регулирования, а не в виде каких-либо особенных конкретных целей. Абсолютная цель всегда формальна. Штаммлер обозначил формулу абсолютной цели: «общество свободно хотящих людей» — как безусловную конечную цель социальной жизни. Эта формула по смыслу совпадает и почти буквально воспроизводит закон практического разума Канта о самодостаточности и цельности личности. Булгаков отмечал, что система Штаммлера представляет собой миниатюрную копию с системы Канта в том отношении, что обе они имеют два центра тяжести: но у Канта есть понятие «вещи в себе» и умопостигаемая свобода воли для обоснования нравственной свободы, что обеспечивает примат практического разума над теоретическим, а у Штаммлера оба эти понятия равноправны. Симпатии Булгакова впоследствии окажутся на стороне теории Штаммлера. Идея «общества свободно хотящих людей» — это единственный регулятивный принцип, который дает оправдание социальному стремлению и надежное руководство законодателю. Идеал Штаммлера недостижим, как любая регулятивная идея: однажды достигнутый, идеал перестает быть таковым. Однако в его теории речь идет не о достижении состояния «общества свободно хотящих людей», а о достижении объективно правильной социальной жизни, которая при конкретных условиях имела бы формальное свойство закономерности.

В 1896 году Булгаков, критикуя теорию Штаммлера, среди прочих замечаний в его адрес, писал: «Штаммлер не прав, когда говорит, что социальный конфликт с точки зрения марксизма есть противоречие между устарелым правом и новым хозяйством. Противоречие лежит глубже, в самом хозяйстве. <…> То, что стимулирует производство, — частная собственность, свободная конкуренция, то, с другой стороны, его и задерживает (перепроизводство, кризисы)»⁸⁸. Русский мыслитель в это время настаивал на возможности распространения категории причинности и на область социальных отношений: «Мы отказываемся мыслить соотношение между хозяйством и правом по принципу цели, — оно вполне укладывается в категорию причинности»⁸⁹. Упрекам и обвинениям в «трюизмах» в наибольшей степени подвергался известный пример Штаммлера с затмением Луны (сопоставление закономерности человеческих действий с закономерностью природных явлений). Для оценки развития идей Булгакова такие суждения о теории Штаммлера тем более показательны, поскольку в 1903 году этот же пример русский философ уже полностью принимал и разделял: «Как справедливо замечает Штаммлер, нельзя основать партии, ставящей целью содействовать наступлению лунного затмения, которое и без того придет в свое время с естественной необходимостью. Одно из двух: или социальный строй будущего общества необходим как лунное затмение, тогда обращение к свободе человека излишне, или же он не может мыслиться нами как необходимый и является в действительности только целью наших свободных стремлений. Середины или компромисса между свободой и необходимостью как состояниями сознания нет и быть не может»⁹⁰. Поэтому любая доктрина последовательного детерминизма подпадает под это неустранимое противоречие.

Марксистские взгляды С. Н. Булгакова подвергались критической оценке со стороны представителей неокантианства и со стороны социологов права. Русский историк и социолог Николай Иванович Кареев (1850–1931) прозорливо замечал еще в 1897 году, что С. Н. Булгаков, не в пример другим марксистским писателям, «ищет истины, а не думает, что он ее уже нашел»; он «не догматик и не диалектик», «хочет стоять на точке зрения критической философии и ожидает весьма многого от приложения принципов этой философии к проблемам социологии». Все это «дает право надеяться на то, что он не устоит до конца на точке зрения экономического материализма»⁹¹. Это вскоре и произошло с мировоззрением русского философа.

Качественное отличие позиции С. Н. Булгакова от идеологии марксизма, по мысли Н. И. Кареева, заключалось в признании философом самобытной, самостоятельной личности, идеи которой он отстаивал и в своих ранних статьях. Критическое отношение Кареева к Булгакову было вызвано другим — его оценкой теории взаимодействия. Теоретики экономического материализма сводили все разнообразие социальной жизни к единому началу (экономике) и обрушивались на теорию взаимодействия, предполагавшую несколько независимых начал. С. Н. Булгаков, как было отмечено, выступал против теории взаимодействия, его «ужасало», что сторонники данной теории «признают несколько рядов причинной связи, действующей в одном и том же предмете». Однако философ одновременно утверждал, что «противоречивые элементы составляют сущность современного хозяйства», т. е. тем самым признавал несколько рядов причинной связи, действующей в одном предмете.

Кроме этого, Булгаков высказывался против «телеологии в праве», замечая, что «телеологическое понимание права не может быть выведено из материалистического понимания истории». Последнее, отмечал Кареев, совершенно верно, но это не является аргументом против телеологического понимания права. Экономический материализм, утверждал социолог, еще требует доказательств своей теории, а телеологическое понимание права уже обосновано (Иеринг). Вообще, Булгаков напрасно стремился увязать решение социального противоречия с зависимостью от гносеологии. Последняя устанавливает только общие принципы знания, а для решения социально-политических вопросов требуется их изучение с помощью различных методов. Поэтому «из критики познания Канта никоим образом экономический материализм выведен быть не может»⁹².

В дополнение к этому Н. И. Кареев обратил внимание еще на одно важное обстоятельство оценки марксистского учения. Экономический материализм «хвалится своею объективностью: все, что ему противоречит, он объявляет порождением субъективизма и социального идеализма. Между тем все экономические материалисты как раз являются носителями определенного социального идеала...»⁹³ Этот факт с формальной стороны сближает марксистов с представителями идеализма, однако концептуально их идеалы отличаются в методологическом, содержательном и программном отношениях.

§ 1.4. А. С. Лаппо-Данилевский о теории исторического знания с номотетической точки зрения

Глубокий анализ природы и развития социальных наук с позиции неокантианской философии был дан русским историком Александром Сергеевичем Лаппо-Данилевским (1853–1919). Около тридцати лет он читал лекции в Петербургском университете, подготовил несколько курсов по темам: «Основные принципы обществоведения», «Систематика социальных явлений разных порядков», «Историческая методология» и др. Первоначальное увлечение А. С. Лаппо-Данилевского социологией О. Конта и Г. Спенсера постепенно, под влиянием методологии В. Виндельбанда и Г. Риккерта, сменилось неокантианским настроем.

Проблемы позитивизма русский ученый исследовал с точки зрения критической философии. Он опубликовал в известном сборнике «Проблемы идеализма» (1902) статью «Основные принципы социологической доктрины Конта», кроме этого, свои курсы по философии истории и методологии науки Лаппо-Данилевский читал, основываясь на достижениях неокантианской философии. Его основная работа «Методология истории», по оценкам Н. И. Кареева, «очень ученый, весьма систематический и детально разработанный труд»⁹⁴, была построена на принципах Баденской школы неокантианства. А. С. Лаппо-Данилевский исследовал проблемы науки истории, проследив в ней два направления — индивидуализирующее и обобщающее.

К концу XIX века исследователи методологии считали, что все науки занимаются разработкой системы понятий на основе объективно данного содержания. Неокантианцы подразделяли знания о действительности на науки о природе (изучают естественную сторону опытного мира) и науки о духе (исследуют духовный элемент опытного мира). Эта классификация распространялась на построения истории, психологии, социологии.

А. С. Лаппо-Данилевский не соглашался с подходом Виндельбанда и Риккерта, считая, что при этом происходит: 1) смешение двух понятий — единства и всеобщности, 2) не показывается научное знание индивидуального. Русский историк утверждал, что науки, изучающие действительность, должны выяснить научное значение каждой ее части не только исходя из того, что есть в ней общего с другими, но и с точки зрения их отличительных черт (индивидуальности)⁹⁵.

Согласно мысли Лаппо-Данилевского, наука не может объединить все опытные данные и достигнуть единства в системе знаний каким-либо одним путем. Разные отрасли науки объединяются с разных познавательных точек зрения — обобщающей или индивидуализирующей: они образуют общие понятия или индивидуальные; устанавливают понятие об общем содержании или понятие о единичном целом данной совокупности; рассматривают данный предмет как один из экземпляров, обладающий общим значением, или как часть, имеющую индивидуальное значение, и др.

Таким образом, он показал, что науки используют одновременно и номотетический (обобщающий), и идиографический (индивидуализирующий) методы исследования. В итоге получался двойной ряд наук, изучающих действительность: одни конструируют общие законы с номотетической точки зрения (естествознание, психология, социология и др.); другие дают построение индивидуального процесса, используя идиографический подход (история природы, история человечества).

А. С. Лаппо-Данилевский обращал внимание на важную методологическую особенность социологии и истории: с позиции тех, кто признает наукой только одно научно-обобщенное знание, между социологией и историей нет принципиальной разницы — обе науки преследуют цель построения системы общих понятий. Если науки и отличаются друг от друга, то только степенью обобщения материала, при этом социология оказывается наукой более общей, чем история⁹⁶. С точки зрения тех, кто считает наукой систематически объединенное знание, принимающее во внимание и общее, и индивидуальное, между историей и социологией существует принципиальное различие. Социология создает общие понятия (законы/типы социального взаимодействия, строения, развития общества и др.); история образует индивидуальные понятия (оценивает единичные исторические факты, рассуждает об историческом целом и отношении к нему частей и др.). Кроме этих подходов к изучению истории существует смешанный способ исследования исторических фактов, основу которого образует «эстетическое» понимание историко-познавательных задач. Сторонники этого метода понимают под наукой обобщающее знание, одновременно полагая, что история стремится постигать и индивидуальное, а следовательно, нуждается в «интуиции» и «воображении» для его познания. Все это придает историческим исследованиям «эстетический характер», в связи с чем историю иногда отождествляют с искусством⁹⁷.

Основная заслуга Лаппо-Данилевского в области методологии науки заключается в том, что он показал значение разных направлений в теории исторического знания и доказал важность рассмотрения научных методов — именно они дают представление о тех позициях, исходя из которых выстраивается предмет исторического познания и обусловливается его понимание и оценка. Иными словами, история не относится исключительно к индивидуализирующим наукам, поскольку сочетает в себе теоретические научные обобщения, открыть которые возможно только в случае сочетания генетического и систематического (термины Виндельбанда) методов исследования. Для номотетического построения исторического знания следует обратиться к тем учениям, под влиянием которых оно складывалось и развивалось. Однако вначале, для изучения его основ, следует использовать систематический метод. В подтверждение своих выводов Лаппо-Данилевский показывает различные течения в древнегреческой философии, оказавшие влияние на обобщающее понимание истории: взгляды Гераклита, Платона, Аристотеля, стоическую философию Зенона, гедонизм Эпикура и др. В XVI веке к обобщающим теориям он относит учение Ж. Бодена как пример наукообразного понимания истории. Французский мыслитель признавал преимущество естествознания перед историей: ввиду свободной воли человека история не может быть признана «наукой», она есть искусство. История не может выводить из конечного начала причины, заложенные в природе, ее заключения носят только вероятностный характер; она есть «правдивый рассказ, который объясняет деяния человека, ведущего жизнь в обществе» и изучает отдельные подробности прошлого⁹⁸. Вместе с тем Боден стремится применить выводы естествознания, наблюдений путешественников для законосообразного объяснения исторического процесса. Речь идет о влиянии климата и других естественных условий страны на социальную жизнь; являясь предшественником Монтескье по этим вопросам, Боден обращал внимание на темперамент различных народов, влияющий на их государственно-правовую жизнь.

В XVII веке философское и научное мышление получает самостоятельное признание. Р. Декарт, Ф. Бэкон отграничивали науку от богословия, хотя с последним не порывали окончательно. Б. Спиноза и Т. Гоббс открыто выступили против смешения науки и богословия: Спиноза заявил, что между теологией и философией родства не существует — между ними нет ничего общего, поскольку задача веры есть благочестие и повиновение, а задача философии — одна только истина. «Основания философии суть общие понятия, и сама она должна заимствоваться только из природы; основания же веры суть история и язык, а заимствовать ее должно только из Писания и откровения…»⁹⁹ Т. Гоббс еще резче выдвигал задачи научного исследования природы. С этих позиций легче было высвободиться из-под гнета теологического понимания природы и прийти к понятию о законосообразности ее явлений, включить в природу человека и применять те же методы к рассмотрению его дел и отношений¹⁰⁰.

Р. Декарт сравнивал организм с механизмом и пытался применить эту концепцию к изучению человека. Подчеркивая связь души и тела, он, однако, полагал, что душа представляет самостоятельную субстанцию, отличную от телесной — ее атрибутом является мышление, а не протяженность. Б. Спиноза пришел к строгому детерминизму, отождествлявшему причины мира с его логическими основаниями. Нидерландский мыслитель стремился построить механику нравственной и политической жизни. Полагая, что «все предопределено Богом из абсолютной его природы», а не из его «благоволения», Спиноза рассуждал об атрибутах и модусах, признавал физическую и психическую жизнь человека одинаково необходимыми вечными «следствиями», логически и независимо друг от друга проистекающими из божественной субстанции¹⁰¹.

Ф. Бэкон усматривал в материи начало движения, указывал на родство между правилами природы и истинными правилами политики. Он считал, что «наука о природе» должна лежать в основе науки о человеке, и различал в ней две части: одна изучает человека в отдельности взятого; другая имеет в виду человека, живущего в обществе. Ф. Бэкон предлагал использовать в области политики методы естествознания: изучать природу общежития следует в наиболее простых его формах (отношение мужа к жене, родителей и детей) и только потом переходить к изучению государства и законов, возникающих в обществе в силу желания людей оградить себя от обид и др.¹⁰² Обобщающую точку зрения в области «естественной истории» он стремился применить к «гражданской истории».

Более последовательное возведение эмпиризма к материализму, считал Лаппо-Данилевский, можно обнаружить в теории Гоббса: он возводил все явления природы к законам движения материи и стремился провести этот принцип при исследованиях природы человека и общества¹⁰³. Английский мыслитель вводил механическую причинность в рассмотрение нравственной и политической жизни человека и общества (например, признавал государство подобно сложному механизму, который можно понять, только разложив его на части и выяснив значение каждой из них, в зависимости от материи, формы и движения, приводящего его в единение с остальными).

Таким образом, представители философии рационализма выясняли общие принципы научного знания законов природы и стремились подчинить этим методам изучение индивидуальной и социальной жизни.

Характеризуя подход Г. В. Лейбница, А. С. Лаппо-Данилевский отмечал, что его система, при всей своей грандиозности, оказала все же меньшее влияние на век Просвещения, чем, например, философия Дж. Локка, который склонялся к эмпиризму и историзму¹⁰⁴. Английский философ вводил «исторический метод» в область исследования самого мышления: изучал его происхождение, ценность отдельных идей и влияние, которое среда оказывает на их развитие, рассуждал о способностях человеческой души, свободном развитии человека, его естественных правах, обществе и формах государства. Учение Дж. Локка — значительный вклад в обобщающее понимание человека и общества, его жизни и истории.

А. С. Лаппо-Данилевский выявил и четко показал степень значимости социальных наук на развитие обобщающей точки зрения. За его, казалось бы, внешним очерком обнаруживается эрудиция автора, доскональное знание источников, аналитические способности, позволяющие представить историю политических идей не как калейдоскоп лиц и свод дат, а увидеть развитие научного субстрата каждой эпохи: Альтузий выдвинул учение об общественном договоре; Гроций придал построениям естественного права рационалистический характер (подчеркивал единство человеческой природы и акцентировал внимание на общежительной природе человека). Спиноза и Гоббс, фактически отождествлявшие естественное право с силой природы, размышляли о законах самосохранения человека и с этих позиций обосновывали необходимость государства, хотя конструировали его форму различно (Гоббс — абсолютная монархия, Спиноза — демократия). Немного позднее Пуфендорф выстраивает «естественное и всенародное право» на принципах разума и общественности¹⁰⁵. Локк в учении о естественном состоянии опирается не на божественное, а на естественное право. Согласно его предписаниям, человек в догосударственном состоянии уже наделен правом на свободу, равенством, собственностью, но еще лишен общего судьи в спорных вопросах общежития. Английский философ размышлял о государстве, в котором каждый переносит часть своих властных функций на большинство членов общества, рассуждал о праве этого большинства представлять государственную власть и его законодательную функцию, о разложении политической системы и др. Современник Локка Томазий также излагал начала естественного и всенародного права, имевшие значение и для позитивного права. Вико почитал Платона и Бэкона, увлекался Гроцием, в духе которого рассуждал о связи между культурой данного общества и его законами, в ряде отношений был близок к Лейбницу¹⁰⁶. Вико стремился выяснить некоторые закономерности истории цивилизованных народов. Он полагал, что ввиду сходства в природе народов истории их, протекающие независимо друг от друга, должны быть также сходными: сходные черты обнаруживаются в развитии их мысли и языка, религии и нравственности, семейного строя и общественного быта. В своей истории народы проходят последовательно три стадии: «век богов», «век героев», «век людей», каждый из которых характеризуется особой природой — божественной, героической, человеческой. В природе человека господствует вначале чувство и воображение, потом — сознание превосходства собственной силы и чести, и — гуманного разума и долга. Каждая эта составляющая проявлялась в культуре народов, обусловливала нравы, которые повлияли на понимание естественного права, оказавшего в свою очередь воздействие на формы правления. По оценкам Лаппо-Данилевского, Вико уже во многом приблизился к научному пониманию истории¹⁰⁷.

Дальнейшее развитие понятия о законосообразности исторических явлений было представлено трудами философов «века Просвещения». Вольтер под влиянием английских деистов подготовил общие основы «истории культуры». Большой поклонник Локка, Вольтер стремился освободить разум человека от традиционных понятий — высоко ценил эмпиризм, противопоставлял относительное абсолютному, критический подход — догматическому. Французский философ изучал историю с научно-критической и культурной точек зрения и стремился к обобщениям. Так, например, природа человека, как ее представлял Вольтер, в сущности, одна и та же, но «плоды культуры» зависят от разных нравов и обычаев. С позиции такого релятивизма он все же стремился представить очерк всеобщей культурной истории человечества. Анализируя «дух времени», мыслитель отбирал из многообразия действительности те факты, которые, по его мнению, наиболее характерны и отражают нравы народов. Вольтер выяснял происхождение религий и суеверий, церковного гнета и свободной мысли, обращал внимание на светскую культуру: на науки, искусства, торговлю, нравы, обычаи, законы, учреждения и др.

Вольтер внес в европейскую мысль немало просветительских идей, получивших значение и для исторических обобщений, но все же он был еще далек от обобщающей социологической точки зрения, с которой ученые его времени начали подходить к исследованию истории. Такой социологический подход проявился и в учении Ш. Л. Монтескье: с большим уважением относясь к классике, особенно к Аристотелю, он сумел обобщить в научном плане огромный фактический материал, собранный во время своих разносторонних чтений и долговременных путешествий. Не склонный к метафизике, он тем не менее интересовался рационализмом Декарта, однако сам исследовал исторический материал с позиции причинно-следственных отношений — ему был близок метод научного эмпиризма. Как известно, Монтескье серьезно занимался и естественными науками: физикой, ботаникой, анатомией, думал написать труды, посвященные истории неба и земли. При составлении основной своей работы «О духе законов» он принял во внимание политические учения разных по своему направлению мыслителей древнего и нового времени, что тем не менее не помешало ему сделать ряд ценных замечаний, основанных на разуме и на опыте обобщений¹⁰⁸.

Ш. Л. Монтескье рассуждал о законах, природе и принципах правления. Под законами он понимал «необходимые отношения, вытекающие из природы вещей», утверждая, что даже тот закон, который кажется странным, имеет достаточное основание, а значит, теряет свою причудливость. Из понятия об образах правления он выводил соответствующие им принципы и в зависимости от них оценивал разнообразные проявления государственной жизни, только лишь иллюстрируя их примерами из этнографии и истории, т. е. подвергал законы рационалистическому, а не собственно историческому исследованию.

Французский мыслитель стремился показать «общие причины» исторических явлений, оказывающих воздействие на те или иные образы правления, что привело его к научно-эмпирическим обобщениям и сравнительному методу исследования. Согласно Монтескье, «моральные» причины в большей степени формируют характер нации и определяют качество ее «духа», чем «физические» причины. Учреждения, обычаи, нравы людей имеют приоритет перед силою климата и структурой почв и др.; с этих позиций он рассуждал о разных условиях, влияющих на «дух законов». При анализе «моральных причин» уделялось пристальное внимание вопросу «природы» и «принципа» правления: под «природой» правления понималось его строение, под «принципом» — страсти, душевное состояние, которое «двигает» им и является добродетелью в республиках демократических, умеренностью — в аристократиях, честолюбием — в монархиях, страхом — в деспотии. Общая цель государства состоит в самосохранении; частная, обусловленная формой правления, проявляется в обеспечении свободы — политической и гражданской. Что касается «физических» причин, Монтескье обращал особое внимание на «климат» и «почвы», естественные пределы и размеры территории, оказывающие влияние на характер и нравы людей, на их политический строй, на формы правления и др.

Согласно Монтескье, «общий дух» народа, который образуется под влиянием физических и моральных причин — климата, почвы, религии, обычаев, образов правления, законов, — находится во взаимодействии с ними; разные нравы и обычаи влияют на формирование тех или иных законов и сами испытывают на себе их влияние. Рассматривая факторы социальной жизни, французский философ стремился к научному обобщению эмпирического материала: выяснял те соотношения, которые возможны между людьми, преследующими цели достижения определенных материальных и идеальных благ, в зависимости от законов и их природы и от того государственного устройства, которое их создает.

В целом, оценивая труды французских просветителей, Лаппо-Данилевский замечал, что они уделяли недостаточное внимание эмоциональной составляющей жизни человека, — этот пробел восполнил Ж. Ж. Руссо. Французский мыслитель был уверен в чистоте основных начал природы человека: последующая цивилизация извратила ход развития человечества, подавляя свободу человека, она развивала разум человека в ущерб его естественной нравственности, порождала праздность и роскошь, разложение нравов и порчу вкуса и др. Однако, требуя «возвращения» человека к своим истокам, Руссо признавал возможность совершенствования личности и социального прогресса: он усматривал в переходе к «гражданскому» строю некоторые преимущества. В политическом союзе, основанном на общественном договоре, положение члена общества «более предпочтительно, чем прежнее». Обладая частью народного суверенитета, каждый получает возможность развить свои способности и стремиться к возвышению своей души; он приобретает больше сил для того, чтобы приобрести «моральное и законное равенство» с другими и сохранить все, что он имеет, в соответствии с общим благом. В отличие от энциклопедистов Руссо в большей степени ценил нравственное, а не умственное развитие человека, интересовался идеей должного его совершенствования, а не законами непрерывного исторического процесса. Он размышлял о происхождении семьи, собственности, этапах общественного неравенства, видах государства с тем, чтобы определить их природу, а не их историю.

Почитатель Руссо, близкий по духу к коммунистическим принципам, Мабли высказал несколько интересных соображений об истории. В противовес рационалистам, он усматривал в подъеме или падении нравов залог социального прогресса или регресса. С политической точки зрения Мабли подходил и к обобщающим задачам истории: из нее правитель черпает понятие о том, что одни и те же страсти, пороки, нравы, добродетели имеют своим следствием одни и те же последствия; из истории получают указания на причины, влияющие на общественную жизнь, на способы, с помощью которых можно ускорять или замедлять их действие, на законы и учреждения, полезные или вредные для государства и др.¹⁰⁹

Идеи Просвещения были восприняты немецкой литературой, обнаружившей склонность к историческим обобщениям; помимо учения Лейбница, французское влияние проявилось в просветительской философии: Вольтер пользовался несомненным уважением, Руссо обратил на себя внимание Канта и много способствовал распространению идей «гуманности».

Большинство немецких философов придерживались рационалистического понимания исторического процесса. В метафизике и натурфилософии И. Кант вводил телеологию в механизм природы, полагая, однако, что ее явления подчинены общим законам движения, гармонии и развития. Согласно Канту, развитие человека состоит в законосообразном раскрытии заложенных в его природе способностей, происходящем под влиянием внешних и внутренних условий его деятельности и проявляющемся в человеческом роде. Это область культуры, образования общества, антагонизмы внутри которого разрешаются государством; только в процессе бесконечного совершенствования человечество приближается к «вечному миру». Под влиянием Руссо Кант полагал, что люди, обладающие разумом, переходят из-под «опеки природы» в «состояние свободы». Постоянное совершенствование жизни человека заключается, по Канту, в возрастающем объединении человеческих сил, которые все более проявляются в культуре человечества, и достигается через посредство государственного и международного общения¹¹⁰.

Широкое понимание задач культурной истории было представлено Г. Гуго: в учебнике по истории права он стремился представить не столько исторические вехи деятельности юристов, сколько проследить развитие правовых начал и обусловленных ими юридических институтов.

Вывод русского историка в отношении утверждения номотетического направления в истории политической мысли очевиден: оно получило широкое распространение, в первую очередь благодаря французской литературе, под влиянием которой находились и английские, и немецкие, и русские авторы (например, Щербатов)¹¹¹.

Дальнейшее развитие номотетического направления зависело от позитивизма О. Конта и эволюционизма Г. Спенсера, вклад которых в обобщающее знание истории несомненен. О. Конт склонялся к мысли, что наука должна отличаться единством, и потому ей следует быть обобщающим знанием. При этом Конт признавал относительность генезиса знания: оно зависит от нашего организма, воспринимающего действия внешнего мира. В начале своей эволюции человек выстраивает абсолютные системы познания мира (поиск конечных причин вещей), позднее — останавливается на знании относительном¹¹². По мысли Конта, более сложные по своим объектам, а значит, и менее абстрактные науки должны пользоваться методами менее сложных и более абстрактных наук; науки располагаются по степени возрастающей их сложности и убывающей абстрактности: математика, астрономия, физика, химия, биология, социология. Психологию Конт включал частично в биологию, частично — в социологию. Социология исследует явления наиболее сложные, следовательно, наиболее конкретные; она — обобщающая наука, которая на основе методов индукции рассматривает социальные явления, причем признает их подчиненными неизменным законам природы (подобно астрономии, физики, химии, биологии). Кроме этого, социология имеет особую сферу изучения — выясняет строение и развитие общества и стремится к пониманию «социальной эволюции» или «совокупности человеческого прогресса».

В социологических обобщениях Конт опирался на принципы естествознания: он признавал законосообразность социальных явлений как явлений природы, стремился формулировать законы социального развития с помощью «принципа условий существования» и принципа единообразия человеческой организации. В понимании среды (совокупность условий существования) он устранял влияние телеологии, заменяя этот принцип причинно-следственными отношениями. О. Конт рассуждал о биологической и социальной среде, осознавая взаимодействие между индивидом и средою. Эти принципы он применял к построению социальной статики и динамики. Социология изучает в социальной статике законы сосуществования, в социальной динамике — законы последовательности. Наряду с принципом непрерывного развития использовалось понятие прогресса, суть которого сводилась к улучшению способностей и условий жизни человечества, взятого в целом. Прогрессивное развитие человечества требует преобладания духовных, преимущественно умственных способностей над чувственными и общественных стремлений — над личностными¹¹³. Основная характеристика социальной жизни — порядок, без которого не может быть и прогресса. Развитие порядка и есть прогресс, который проявляется в возрастающей солидарности все более специализирующихся функций общественного организма. С этой обобщающей точки зрения Конт оценивал исторический процесс развития цивилизации в смысле упорядочения прогресса человечества.

Позитивизм О. Конта оказал значительное влияние на последующее развитие номотетического направления, в частности на мировоззрение Дж. Ст. Милля. Согласно его взглядам, принципиальной разницы между естественными и нравственными науками нет, законы простейших явлений должны быть приложимы к изучению сложных социальных и исторических фактов. В своей системе логики Милль рассматривал комплекс проблем, имеющих отношение к истории (вопросы свободы и необходимости), но решал их в психологическом плане, т. е. в смысле внутренней мотивации действий. Природа социальной жизни может формулировать общие законы, но сложно выделить какой-либо отдельный метод изучения социальных явлений. Только лишь «в совпадении между результатами априорного рассуждения и апостериорного наблюдения, как отмечал русский историк, Милль усматривал некоторое ручательство правильного социологического вывода» и называл этот метод «конкретно-дедуктивным» или «физическим». Однако для исследования сложных социальных явлений он, подобно Конту, считал оправданным прибегать к историческому методу: ученый начинает свое исследование с установления эмпирических обобщений исторических фактов, которые он позднее подвергает более глубокому анализу.

Дж. Ст. Милль, по оценкам Лаппо-Данилевского, мало интересовался принципами познания. Задача его учения иная — изучить механизм познания. Исходя из этого, он не объяснял отличия в познавательном отношении истории и естествознания, истории и социологии, и других «нравственных» наук. Не раскрывая своих взглядов относительно принципов исторического познания, Милль говорил об историческом методе преимущественно с точки зрения эмпирического подхода и не рассматривал особенности собственно исторического изучения социальных явлений.

Основатель «синтетической философии» Г. Спенсер дополнил замечания Дж. Ст. Милля о принципах и методах исторической науки. Учение Спенсера оказало существенное влияние на построения социологических и исторических систем. Спенсер рассуждал о непознаваемости абсолютного — знание субъекта об объекте может быть только относительным. Используя методы индукции и дедукции, философ сосредоточился на построении целостного учения об эволюции: выяснял влияние «внешних» факторов на человека (действие холода и жары, влажности и сухости, почвы, флоры, фауны) и «внутренних» факторов жизни человека (телесных и духовных). Развитие общественных организаций он усматривал в постепенном переходе от принудительного к кооперативному строю, «военный» тип общества сменяется «промышленным». Г. Спенсер показал и пределы социальной эволюции: свободное развитие индивидуальной жизни, обеспеченное государством, может закончиться наибольшим его совершенством и полнейшим счастьем человечества. Процессы эволюции и диссолюции чередуются. Общий вывод его теории заключался в возможной смене циклов человеческого существования и введении принципа законосообразной их повторяемости в философию истории.

Таким образом, положительное направление, которого придерживались Конт, Милль, Спенсер, способствовало сближению науки с философией, имевшей существенное значение для развития номотетического направления в области истории. Общее понятие о законосообразности исторических явлений, представленное в трудах мыслителей эпохи Просвещения, получило дальнейшее развитие в специальных областях (в области сравнительного языкознания). В одно время с работами по лингвистике возникла историческая школа права, представители которой выводили право из народного духа и признавали его не случайным продуктом законодательства, а одним из сложнейших проявлений народной жизни и ее истории¹¹⁴.

Обобщающее направление исторических явлений получило дальнейшее развитие в истории культуры, которая стала развиваться под влиянием прежде всего философии Канта и его последователей, и воздействием системы Гегеля, выделившего науки о духе и о культуре. С обобщающей точки зрения можно было приступать к построению специальных групп исторических явлений. На этот факт и обратил внимание русский историк: рассуждая о методе, которого следует придерживаться в исследованиях в области истории культуры и права, специалисты пришли к заключению, что в этих сферах необходимо выбрать из многочисленных рядов однородное и устранить любую связь его с чужеродными элементами. Принципиальное требование для исследований в области культуры и правоведения — обнаружить типическое. Например, признавалось важным исследовать тип древнего грека для того, чтобы надлежащим образом понимать произведения их гениев, этот же прием использовали для изображения французского общества и его нравов эпохи Просвещения. Стремление изучать типическое в истории находилось в связи с отысканием ее законов¹¹⁵.

Таким образом, общее движение научно-обобщающей мысли XVIII века отразилось на понимании задач исторической науки: она восприняла понятия о естественной среде, о естественной истории человека, о законосообразности его действий, о цикличности развития в истории и др. С помощью этих понятий мыслители последующего времени приступили к обработке эмпирических данных в области правоведения и культуры в целом.

В новейшее время возникли два основных направления, определивших мировоззрение этой эпохи: материализм и психологизм, которые получили самостоятельное развитие со второй половины XIX века. По мысли Лаппо-Данилевского, между историческим материализмом и историческим психологизмом было много общего в понимании задач обобщающего научного знания, но имелись и существенные отличия: исторический материализм придавал принципу причинно-следственных отношений преимущественно механический характер, исторический психологизм — психологический смысл. Кроме того, каждая доктрина по-своему обобщала явления социальной жизни и ее историю.

Главная заслуга А. С. Лаппо-Данилевского в области методологии состоит в том, что он показал влияние социальных наук на развитие обобщающей точки зрения в истории. Автор «Методологии истории» использовал огромный массив социальных учений нового и новейшего времени, чем обогатил научные исследования. Доказывая систематический характер науки, он внес заметный вклад в философию права, которая по своей природе имеет номотетический характер. В русской философии права четкого понимания методологической природы этих наук до этого времени не было, что позволяет признать большой вклад Лаппо-Данилевского в фундаментальную юридическую науку.

Глава II. ЭТИКА

§ 2.1. Постановка проблемы (И. Кант и Марбургская школа неокантианства)

В условиях стремительного развития естествознания важно было определить природу морали, права, государства и ответить на вопрос, являются ли они принципиально отличными от явлений природы или только частью ее механизма. Критическая философия Канта освободила мышление от его зависимости от методов естествознания и определила границы познания. Было показано, что отношения людей не относятся к естествознанию и не являются его частью, как полагало большинство позитивистов до Канта; сфера человеческих отношений относится к другому миру, в основе которого лежит моральный закон. В этике Кант формулирует понятие свободы в смысле автономии, выступающее предметом исследований в теории и философии права. Русский юрист, представитель Марбургской школы неокантианства В. А. Савальский утверждал, что кантовский закон свободы содержит «нравственную программу Нового времени и всего будущего мировой истории». Идея человечества в смысле цели становится идеей социализма — «чтобы каждый человек определялся как конечная цель, как самоцель»¹¹⁶.

Социальные науки тесно связаны с этикой, однако и к началу XX века продолжались дискуссии о природе этики. Если специалисты и соглашались признать ее наукой, то только описательной, эмпирической наукой, материалом для которой служили наблюдения разнообразного изменчивого мира явлений.

И. Кант, более чем кто-либо до и после него сделавший в решении вопросов чистой этики, не считал этические проблемы до конца научными. Дальше Канта в отстаивании критического метода в этике стремились пойти неокантианцы Марбургской школы во главе с Германом Когеном и Паулем Наторпом. Они выражали наиболее чистый вид идеализма, свободного от метафизики¹¹⁷. Идеализм как течение общественной мысли появился в России в 30–40-е годы XIX века благодаря шеллингианцам и гегельянцам и, по сути, был метафизическим. Сторонники идеализма начала XX века достаточно скептически относились к идеям Марбургской школы¹¹⁸. Желая оставаться самобытными философами, они, если и преломляли идеи Канта, то в основном под влиянием работ В. Виндельбанда, именно под его воздействием идеализм стал отождествляться с метафизикой. Однако, как полагали сторонники Марбугской школы в России, смысл идеализма как раз и заключался в критическом характере его оценок: он должен отказаться от догматических и бездоказательных утверждений и субъективной веры во внешнее бытие.

Проблемы философии права в рамках идеализма предлагалось решать, основываясь на чистых (автономных) идеях разума, и только в своих собственных требованиях находить объяснения достоверности и истины. В этом отношении опыт сторонников Марбургской школы был полезен для русских идеалистов. В. А. Савальский обращал особое внимание на методологию Г. Когена, которая, по его мнению, должна быть воспринята отечественной юриспруденцией. Антиномия свободы и необходимости разрешалась в учении немецкого философа рациональным путем: это борьба двух точек зрения, двух методов научного исследования. Эти методы — генетический и систематический — должны взаимно дополнять друг друга. В. А. Савальский солидарен с Г. Когеном в том, что эти методы должны двигаться по типу координации, систематическому методу принадлежит логический приоритет перед генетическим методом в образовании ряда понятий (свобода, автономия, естественное право, социальный идеал и др.). Методология общественных наук должна показать, что образование понятий в них (общество, эволюция, прогресс, регресс и др.) должно проходить с помощью метода этической целесообразности¹¹⁹.

Концепции представителей Марбургской школы, полагал Спекторский, не носят случайного, субъективного характера. Они примыкают к многовековой тенденции научного идеализма, которая в философии Канта достигла никем не превзойденной интенсивности. Их теории опираются на Канта, но «не со слепым и фантастическим догматизмом и не только для провозглашения лозунга: „Назад, к Канту!“». Марбуржцы отказываются признать, что кенигсбергский профессор навсегда разрешил все сомнения, и что, следовательно, необходимо сотворить из него кумира. Наоборот, быть последователем философии Канта, с точки зрения представителей Марбургской школы, означало творчески развивать взгляды своего учителя¹²⁰.

Основная задача И. Канта — критическое обоснование возможности науки как достоверного знания, не обусловленного субъективными особенностями индивидуального ума. Кант, по оценке Спекторского, был прежде всего научный философ — он опирался на достижения в науке и для большей их прочности подвел под них критический фундамент¹²¹. Немецкий мыслитель подготовил научную базу для этики, однако сам, как отмечалось, не считал ее наукой.

Основной метод Канта — трансцендентальный — означал метод чистой науки, т. е. знания, свободного от физиологических, психологических и каких-либо других субъективных особенностей мышления индивидов. Вместе с тем Кант сохранил в своей философии целый ряд метафизических утверждений, скорее психологических, чем трансцендентальных. Это позволило многим его последователям сделать акцент на психофизиологических особенностях природы человека (сверхнаучных приемах), а связь Канта с наукой фактически забыть; так «величайший критицист очутился в роли обоснователя метафизического догматизма»¹²².

Представители Марбургской школы стремились восстановить связь Канта с наукой. В их истолкованиях философ предстал теоретиком не метафизических иллюзий, а свободного и автономного исследования, ничего не принимающего без достаточных доказательств. Г. Коген отмечал, что чистый разум означает науку в ее принципах. Сторонники этой школы сделали для истории философии много больше, чем другие школы; именно они впервые задались целью сообщить ей внутреннее единство без метафизических осложнений¹²³.

Идеализм предполагает критическое установление автономных принципов для науки, этики, эстетики. Коль скоро мысль вступает на путь философии (философии права), она уже вследствие одной заданности должна прийти к идеализму (тенденции к идеализму). Значимые исследования этих вопросов были сделаны Когеном, Наторпом, Кассирером, Форлендером, Штаммлером, отстаивающими идеалистичность философии и науки: где идеализм, там и наука, и наоборот.

Согласно сторонникам Марбургской школы, место правовых явлений определяется как данное в сознании вообще, в трансцендентальном сознании; следовательно, необходимо определить место права в человеческом опыте — в систематической философии. Последняя предстает в трех понятиях: в научном опыте (естествознание), в нравственном опыте (право и государство), в эстетике (искусство). Вопрос о месте правовых явлений — это вопрос о логическом месте юриспруденции в классификации наук. В системе научного идеализма, представленного Марбургской школой, определением места этики и юриспруденции главным образом занимался Г. Коген в работе «Этика чистой воли». Этика ставит проблему критики чистого практического разума, в связи с этим возникает новая формулировка проблемы философии права: не только право зависит от этики, но и этика должна направляться в сторону юриспруденции. При таком ориентире этики на юриспруденцию следует избегать тех ошибок, из-за которых «естественное право и философия права вызывали не без основания противодействие и возражения со стороны исторической и догматической юриспруденции. Нельзя провести без натяжки перенесение принципов естественного права в систему положительного права, чтобы сообразно с ними развить эту последнюю». Для решения этой коллизии Коген предлагал определять проблему философии права через основные понятия юриспруденции прежде всего через понятие субъекта¹²⁴.

Социальная философия представителей Марбургской школы характеризуется как философия гуманизма и просвещения. В ее основе лежит идущая от Сократа вера в человека, как существа разумного; разум существует только там, где есть действительное добро, зло же проистекает от неведения и невежества людей. Разумными существами, а значит, и нравственными, делает людей не внешнее принуждение, а просвещение их мысли и формирование воли, т. е. целесообразное воспитание¹²⁵. Установить объективные цели рационального воспитания может только чистая этика, т. е. этика, основанная на требованиях, вытекающих из природы автономного разума, а не на противоречивых эмпирических наблюдениях, субъективных настроениях, догматической вере в авторитеты и т. д. Этика Когена примыкает к этике Канта. Коген стремился построить этику «чистой воли»: в основе его теории лежит волевое деяние, свободное в смысле своей разумной автономии от внешних мотивов.

Учение Когена критиковалось как сторонниками Баденской (Кистяковский), так и Марбургской (Спекторский) школ. Их замечания сводились к следующему. Во-первых, понятия «воли» и «деяния» относятся к психологическим понятиям, следовательно, они более пригодны не для чистой, а для эмпирической науки. Чистой этике необходимо иметь дело не с деяниями воли, а с целями, которые вытекают из разума и потому имеют идеальный характер и могут быть установлены с совершенной чистотой. Во-вторых, критике подвергалась попытка Когена построить этику на правоведении. Коген различал этический и научный интересы (Кант) и полагал, что их согласует так называемый основной закон истины, соединяющий природу и нравственность. Этот закон лежит вне логики и вне этики; он относится к метафизическим сферам. Коген полагал, что этика, подобно логике, должна иметь статус науки. Однако при всей принципиальной идеальности чистая наука нуждается в положительном научном факте, на котором она выстраивает свои принципы. Для логики эту функцию исполняют математика и естествознание, для этики — правоведение. Чистая этика должна ориентироваться на правоведение; нравственная воля и нравственное деяние должны быть нацелены на юридическую волю и юридическое деяние.

Немецкий философ рассматривал правоведение как наличный факт (науку как данность). Очевидно, что догматическая юриспруденция не может иметь математическое, т. е. трансцендентальное (синтетическое по терминологии Канта) значение. У права всегда есть настоящее, прошедшее и будущее; последнее является предметом естественно-правовой школы, прошлое оценивается историко-правовыми науками, настоящее — подлежит обработке формально-догматической юриспруденцией. Но и это настоящее в праве является только одним из моментов его эволюции; поэтому любые построения догматической юриспруденции — это своего рода историческая характеристика правовых явлений¹²⁶. Основываясь на юридическом мышлении и на юридической технике разных эпох, можно утверждать, что ни одна догматическая система не может обладать математической необходимостью: такая необходимость может заключаться не в эмпирических данных того или иного законодательства, а только в его идеальной цели. Эта цель, образующая проблему естественного права, может быть научно определена только тогда, когда она дедуцируется из требований чистой этики.

Математически необходимые суждения о праве могут быть высказаны не юристами-догматиками, которые исследуют прошлое и настоящее право, а свободными философами, основывающими свои заключения на автономии разума и выводящие из его законов как нормы нравственности, так и предписания права (задолго до Бэкона Платон заметил, что юристы по сравнению с философами всегда производят впечатление рабов). Чистой этике нельзя ожидать математической достоверности от догматической юриспруденции. Наоборот, именно этика, а не правоведение, может и должна стать ориентиром для правовых норм. Провозгласив математикой современную ему юриспруденцию, Коген придавал большое значение понятию государства, признавая его необходимым постулатом чистой этики. Только в государстве, полагал он, создается единство самосознания человека; государство — это «кульминационный пункт самосознания»; «только государство может заботиться о правдивости».

Высшая цель чистой этики, по теории Когена, — союз государств: «ориентирование нравственного сознания лежит в государстве, его выполнение — в человечестве как союзе государств». Вслед за Кантом Коген утверждал, что понятие человека получает свою законченность не в единичности, особенности или множественности, а только в их универсальной всеобщности»¹²⁷. Эта всеобщность может быть реализована в союзе государств (Кант, Коген). Государство понималось в теории Когена не как эмпирически данное явление, элемент социально-политической жизни (государство «сословий и классов»), а в качестве идеала, в связи с чем оно является понятием культуры¹²⁸. Немецкий философ отстаивал связь государства с нравами людей, что в конечном итоге создает идеал правового государства.

Возникал теоретический вопрос: следует ли вводить понятие государства, хотя бы даже и правового, в чистую, а не в эмпирическую этику? Не означает ли это смешение нравственной необходимости с фактом эмпирического существования?

Отступления Когена в область эмпирики объяснялись, по мнению русских исследователей, его желанием решать социально-политические проблемы современности. Вместе с тем такие «экскурсы в область злобы дня, т. е. уже практической, прикладной этики, были бы гораздо более убедительны, если бы представляли логически неизбежную дедукцию из установленных с математической достоверностью принципов чистой, теоретической этики». Когена критиковали за то, что он положил в основание этики психологическое понятие воли и деяния, за то, что он отделил этику от логики, подчинив их неуловимому закону истины. Особой критике подверглось его желание связать этику с догматическим правоведением, в котором немецкий мыслитель увидел математику общественных наук. В этом отношении, взятом с методологической стороны, т. е. со стороны критического идеализма, теории Г. Когена недостает полной чистоты выполнения¹²⁹.

В методологическом плане примечателен подход к оценке Марбургской школы Пауля Наторпа (1854–1924). Эта школа, как он замечал, исходит из намерения вначале изложить учение Канта в его неискаженной форме, понять теорию немецкого философа из собственных ее принципов и определить значение кантианской теории с точки зрения этих принципов, а не с позиции внешней, извне навязанной методологии. Данный подход не означал, безусловно, обязательную необходимость придерживаться принципов Канта, но все же предполагал четкое следование его методологии. Так, глава марбуржцев Коген настаивал, что вначале необходимо четко выяснить буквальный смысл принципов Канта и только потом попытаться их развить. Философия, в частности философия права, предполагает вечное стремление к фундаментальной истине, но не претензию на обладание этой истиной. Кант, понимавший философию как критику, как метод, учил философии, но не навязывал каких-либо определенных взглядов¹³⁰. Представители Марбургской школы основную идею учения Канта усматривают в трансцендентальном методе, отличая его от психологического, метафизического, логического методов (в аристотелевском и вольфовском смыслах). Требования трансцендентального обоснования, согласно его сторонникам, состоят из двух частей: первая — правильное сведение к исторически доказуемым фактам науки и этики, поскольку философия избегает «высоких башен» метафизических строителей, вокруг которых «обычно бывает много ветров» (Кант). Философия связывает теоретически научные «изложения явлений» с практической организацией социального строя. Вторая часть требования трансцендентального метода (или обоснования) указывает на то, что рядом с фактами должно быть их «правовое основание», т. е. необходимо показать и сформулировать законосообразное основание, единство логоса, ratio во всякой творческой работе культуры¹³¹. Таким образом, трансцендентальный метод, по существу, становится критическим: выступает против метафизики и эмпиризма.

Аргументированность положений науки не допускает абсолютизма: при помощи готовой системы понятий только лишь логическим путем нельзя овладеть всем бесконечным потоком сознания. Трансцендентальному методу, как имманентному, полагал Наторп, такая опасность не грозит — он прогрессивен, способен к развитию: только в движении мысли идеалистическое «сопоставление бытия и мышления перестает производить впечатление пустой тавтологии». Истинный идеализм — это идеализм «движения», «изменения», «ограничения безграничного». Именно этот метод отличает систему Канта: он рассматривает мышление как действие, как функцию¹³². Благодаря этому методу все закономерности природы и нравственности в теории Канта сводятся к законодательству разума. Смысл критического метода заключается в утверждении, что любое отношение к предмету (следовательно, и отношение к субъекту) возникает только в познании, как следствие его законов; предмет должен согласовываться с познанием, а не наоборот, познание с предметом¹³³.

§ 2.2. Принцип этического долженствования

Наряду с принципами логического и методологического долженствования специалисты выделяют принцип этического долженствования. С точки зрения философии неокантианцев, его существование в науке не подлежит сомнению, однако эту уверенность разделяют не все правоведы (самостоятельность этого принципа отрицают позитивисты). Согласно воззрениям позитивистов, этическое поведение необходимо выводить не из принципа долженствования, а из других начал: коль скоро в основе всех жизненных процессов — от физиологических до социологических — лежат стихийные явления, то и изучать их надо с точки зрения законов естественной необходимости. Согласно методологии позитивизма, предписания нравственности являются продуктом естественной эволюции: представления о должном выражают то, что необходимо для человека (его семьи, рода, социальной группы, нации, человечества). Нравственно должное не самостоятельно и потому не отличается от естественно необходимого; кроме того, нравственные предписания условны и изменчивы¹³⁴.

Представители неокантианской философии сопоставляли нравственный принцип с научной истиной. Нравственный принцип ничего не теряет и ничего не приобретает от того, если он создан большим или меньшим количеством — это важно только для самого человека и его судьбы; поэтому нет никакой связи с тем, каким образом относится к нравственному принципу та или другая часть (даже большинство) общества. Нравственный принцип — это принцип оценки, устанавливающий различие между добром и злом: все, согласное с добром, представляется как нравственно должное, все, не согласное с добром, выглядит не должным. Добро и зло естественно необходимы, так как природа безразлична к оценкам. Только сознание человека в силу нравственного принципа устанавливает это различие. Исходя из этого, выделяют два принципа, которые различны по содержанию и не выводимы один из другого: принцип безразличия (принцип естественного хода вещей) — это принцип необходимости и принцип установления различий и оценок (принцип нравственного поведения) — это принцип долженствования.

По содержанию нравственный принцип неизменен и безусловен. Он устанавливает не то, что совершается с необходимостью, а то, что создается человеком при исполнении долга. Так же, как и научные истины, нравственный принцип не может эволюционировать. Кроме этого, фактическое проникновение его в сознание большинства людей не делает принцип логичнее, необходимее, абстрактнее.

Кант дал научно-философское обоснование нравственного принципа и отграничил его от религии. Он доказывал безусловность этического принципа и его автономность как результат самозаконной воли человека. Формальный характер нравственного принципа предполагает, что этические законы должны обладать всеобщей значимостью. Исходя из этого положения — каждый человек является самоцелью. Данное утверждение порождает принципиальное положение кантианской философии — признание всех лиц равноценными. Кант четко сформулировал принцип этики; две основные формулы «категорического императива» гласят: 1. «Действуй так, чтобы правило твоей деятельности посредством твоей воли стало всеобщим законом»; 2. «Действуй так, чтобы человечество, как в твоем лице, так и в лице всякого другого, всегда употреблялось тобой как цель и никогда как средство»¹³⁵. Этический принцип имеет своим источником разум человека, а не постулируется извне. Любая гетерономная норма (предписание чужой воли) не имеет этического характера: она или выше нравственной нормы (религиозная заповедь, требующая святости) или ниже (требования позитивного права)¹³⁶.

Формальный характер категорического императива не означает отсутствие его содержания: согласно учению Канта и его последователей, содержанием нравственного принципа является обязанность признания каждого человека самоцелью, всех лиц — равноценными. Основной заслугой нравственной философии Канта его русские последователи признавали неопровержимые доказательства «самостоятельности этического начала», предложенные немецким мыслителем. Под этим началом подразумевалась «априорность идеи должного, несводимость этой идеи к каким-либо данным внутреннего или внешнего опыта»¹³⁷. Долженствование как продукт внутреннего мира человека выражает возможное действие, основанием для которого является чистое понятие. В акте нравственного сознания воля человека автономна: она определяется не извне, а изнутри, самопроизвольно.

Согласно учению Канта, пределы науки совпадают со сферою явлений, а этика выходит за пределы теоретического познания, т. е. науки, и составляет область практического разума. Вслед за И. Кантом этого мнения придерживался П. И. Новгородцев. Е. Н. Трубецкой, напротив, оспаривал верность данного подхода. «Если анализировать (курсив мой. — Е. Ф.) нравственность — значит подчинять веления практического разума высшему суду разума теоретического и, следовательно, нарушать первенство практического разума; пытаться теоретически обосновать нравственность, значит опять-таки, ставить достоверность велений практического разума в зависимость от достоверности тех или других теоретических положений <...>»¹³⁸. Непоследовательность позиции П. И. Новгородцева заключалась в колебаниях, считать ли этику наукой. С одной стороны, правовед утверждал за этикой научный характер: она доказывает априорность идеи обязанности, несводимость этой идеи к каким-либо другим представлениям, заимствованным из опыта. С другой стороны, замечал, что этика — вообще не наука, «она выходит из сферы научного познания»¹³⁹.

Теоретические сомнения в этом вопросе вполне оправданны и обусловлены тем, что в основе нравственного сознания лежит ряд предположений, являющихся предметом спора. Прежде всего, нравственные предписания предполагают возможность их исполнения: если идея долга требует невозможного, она покоится на иллюзии. Обращаясь к человеку с нравственными требованиями, предполагается, что его воля свободна в двояком смысле: свободна от эмпирической причинности (от всех влияний, действующих во времени) и представляет собой источник деятельности — является умопостигаемой причиной (Кант). Кроме этого, нравственный закон предполагает возможность осуществления нравственного порядка — возможность преобразовать внешнюю деятельность согласно с его требованиями¹⁴⁰.

Нравственная философия Канта основывается на дуалистической системе¹⁴¹: мыслимый мир, мир «вещей в себе» оторван от мира явлений; разум противостоит чувству; в самом разуме дуализм проявляется в раздвоении между разумом теоретическим (познает явления) и разумом практическим (умопостигаемый мир). На этой почве, замечал Трубецкой, вопрос об осуществлении нравственного начала в жизни мог получить противоречивое по существу решение: с одной стороны, свобода есть свойство нашего умопостигаемого характера, она трансцендентна миру явлений; с другой стороны, она есть деятельное начало. Кант утверждал, что закон причинности действует только в области явлений и не может быть приложим к ноуменам; в то же время он стремился понять свободу как умопостигаемую причину наших эмпирических действий. Таким образом, одновременно предлагается привести действительность в согласие с нравственными предписаниями и требуется, чтобы наша нравственная деятельность была свободна от всяких эмпирических побуждений¹⁴².

Для русской философии права большое значение имела не только кантианская философия, но и идеи, развитые последователями немецкого мыслителя. Так, заслуживает внимания позиция Виндельбанда, отстаивавшего формальный критерий в области морали. По его мнению, высший принцип морали не стоит к отдельным этическим нормам в отношении родового понятия к видам. Поэтому «в этике неприменим ни дедуктивный, ни индуктивный метод: с одной стороны невозможно, исходя из общего понятия, путем чисто логических операций открыть частные правила, с другой стороны, столь же невозможно в этой области, опираясь на частное, переходить к общему»¹⁴³. Поэтому принцип и его приложения в области морали не соподчиняются.

Такой формализм важен, поскольку иначе нельзя было бы оценивать поведение человека с моральной точки зрения: если бы в каждом отдельном случае не содержалось некоторого безусловного требования и ожидания, оценка в морали в принципе была бы невозможна. Для нравственной оценки необходимо, чтобы от воли человека что-либо требовалось. В этике такое веление называется долгом. Сознание долга — это общеобязательный принцип морали, хотя, как полагал Виндельбанд, содержание этого принципа различно, оно зависит от условий времени и места, и усваиваются нормы под влиянием эмпирических условий¹⁴⁴. Вместе с тем, сколько бы эмпирических элементов ни содержали отдельные обязанности, это не влияет на нормативную природу морали. Сознание долга априорно — его нельзя ни вывести, ни обосновать эмпирическим путем.

Согласно философии Канта, сознание долга есть только формальный принцип, который требует, чтобы желания и действия подчинялись норме, но ничего не говорит о ее содержании. Виндельбанд развивал эту мысль Канта, полагая, что в отдельных этических предписаниях наряду с общим принципом должно находиться частное содержание нравственного сознания, которое определяется эмпирическими условиями, а не выводится из этого принципа. Именно в этом заключается исторический элемент этических предписаний¹⁴⁵.

Развивая идеи Канта, Виндельбанд полагал, что этика не может удовлетвориться формальным принципом сознания долга и вытекающими из него формальными обязанностями. Нормы материальных обязанностей должны быть определены независимо от формального принципа. Например, содержание нравственных целей не может быть найдено через посредство общего всем личностям понятия человека — оно всегда принадлежит конкретным людям. «Абстрактный „естественный“ человек не существует; живет лишь исторический, общественный человек. Как все содержание нашего индивидуального бытия, так и содержание наших нравственных убеждений определено обществом. Вся этическая жизнь коренится в отношении личности к обществу <…>. Вся наша нравственность коренится в нравах»¹⁴⁶.

Существование само по себе не имеет нравственной ценности. Для возможности этических суждений об обществе (как и о человеке) необходимо, чтобы они имели задачу, от выполнения или невыполнения которой зависела бы их ценность. Иными словами, если материальный принцип нравственности следует искать в отношении личности к обществу, то последнее должно мыслиться не просто как сосуществование массы людей, а как телеологическая система, выполняющая свой долг и определяющая долг его членов. Этика имеет социальную природу: обязанности отдельных людей вытекают из обязанностей общества. «Уважение к чужой жизни и собственности, подчинение индивидуальных желаний общественным потребностям, повиновение единичной воли закону целого» — эти и другие веления «с телеологической последовательностью вытекают из требования социального настроения, как необходимые частые условия реализации этого настроения в отдельных областях общественной жизни»¹⁴⁷. В духе идей Виндельбанда излагали свои позиции Новгородцев, Кистяковский, Хвостов и др.

Нравственные и правовые предписания не основаны на каких-либо «прирожденных правах» личности. По сути, это обязанности личности по отношению к целому обществу и его отдельным членам: мое право заключается в том, что другие имеют обязанности по отношению ко мне. Согласно данному подходу, социальные обязанности наполняют содержание нравственности. Возникает вопрос: возможно ли определить обязанность общества в какой-либо единой форме, независимо от исторического движения и субъективных настроений членов этого общества.

В начале XX века распространенным подходом к решению этого вопроса признавалась концепция Бентама, согласно которой задача общества состоит в том, чтобы сделать своих членов как можно более счастливыми. По теории Бентама, принципом морали провозглашалось «всеобщее счастье». Согласно этой концепции, общество — это идеал всех союзов взаимопомощи, это общество взаимного страхования. Однако, замечает Виндельбанд, общество «не чувствует», только люди могут быть счастливы или несчастливы. При таком подходе общество расценивается только как средство к достижению благополучия, испытывать которое может только человек. Выводом из теории Бентама становится положение, что счастье большинства ценнее счастья меньшинства; если считается общая сумма счастья, то безразлично, как она распределяется между отдельными людьми. Общество немногих богатых частных лиц может быть очень богатым, а значит, согласно этой концепции, и счастливым. Система этических предписаний сводится только к целесообразному уравнению желаний людей. Основной ошибкой данной теории с позиции неокантианской философии считается подмена идеи ценностей количественным показателем¹⁴⁸.

Неокантианцы показали опасность ситуаций, когда общество, при определении своих задач, руководствуется чувствами образующих его личностей. Цель общества должна быть выше как его частей, так и самого общества, которое представляют собой комплекс мыслящих, чувствующих, желающих личностей. Целостность общества характеризуется не только материальной общностью, но и духовной составляющей. Каждое общество имеет свое «общее сознание», носителем которого являются отдельные люди, но именно благодаря природной и исторической общности их жизни во всех индивидах заложена общая основа духовного бытия, каждое общество имеет свои особые нравы¹⁴⁹. Такое общее сознание в первоначальном состоянии каждого общества проявляется в форме естественной солидарности. Однако эта сила, как и сила нравов, есть область бессознательной необходимости.

Ценность различных обществ определяется сознательным выражением духовной жизни. Поэтому задача каждого общества заключается в создании и развитии своей системы культуры — именно в ней содержится, по мысли неокантианцев, нравственная ценность каждого общества. Уровень культуры определяет содержание индивидуального нравственного сознания, которое не зависит от исторических особенностей. «Принцип, определяющий содержание этики, гласит: делай все от тебя зависящее, чтобы общество, к которому ты принадлежишь, сознало и укрепило в себе свое общее духовное содержание»¹⁵⁰. Из этого принципа вытекает ряд культурных обязанностей: правдивость, симпатия, благожелательность, которые оказываются необходимыми телеологическими выводами из основной идеи, а в качестве реализации системы культуры выступают наука, искусство, правовой порядок.

С позиции неокантианской философии телеологический метод устанавливает систему этики, которая не исчерпывается абстрактными конструкциями, а проецируется на потребности и интересы людей в обществе, создавая регулятивные идеи и социально-правовые идеалы. Этический принцип более содержателен, чем соответствующие логические принципы тождества, противоречия, достаточного основания, исключенного третьего. Однако это совсем не означает, что из данного принципа можно вывести все содержание этической жизни. Для создания научной системы этики должна сформироваться культурная общественность со свойственной ей социальной, государственной, правовой организацией. Этическая система, как и наука, творится человечеством в его историческом развитии. Этот процесс представляет собой результат сознательных действий людей, нацеленных на выполнение формул категорического императива. Таким образом, этическая система создается не только действиями отдельных лиц, но во многом определяется степенью культуры общественности, объединяющей несколько факторов: развитые экономические и социальные области, государственные и правовые учреждения, формирующие стабильность общественных связей.

Большинство представителей русской философии неокантианства делали акцент на том, что нравственные законы должны реально осуществляться. Так, С. Н. Булгаков замечал, что нравственные законы, несмотря на абстрактный характер своих предписаний, должны осуществляться в конкретных целях: необходимо «наполнить пустую форму абстрактного долженствования конкретным относительным содержанием, установить различие между добром и злом в конкретных отношениях»¹⁵¹. Понятия добра и зла в реальных проявлениях очень спорны, не вызывает сомнения только необходимость самого различения этих понятий. Из совокупности различных данных, мнений, опытов проистекает сознание того, что называется исторической задачей; каждый век, каждая эпоха имеют свою историческую задачу, определяемую объективным ходом вещей. В рассуждениях философа можно обнаружить идею «естественного права с изменяющимся содержанием»: несмотря на то что нравственные законы абсолютны по своей форме, их содержание всегда дается историей¹⁵².

Один из вопросов теории и практики — сопоставление должного и сущего, науки и этики. Распространенной позицией было противопоставление должного и сущего¹⁵³: предметом науки является данный мир (бытие), этика нацелена на долженствующее быть, следовательно, в научном знании противостоят друг другу истина (ее объект — бытие) и долженствование (его результат — нравственное поведение).

Б. А. Кистяковский оспаривал этот подход, отстаивая самостоятельность этического принципа: эмпирическое бытие, с одной стороны, не является только данностью, с другой стороны, и должное не является только лишь заданным. Дело в том, что этически должное не остается в области сознания, оно непременно в той или иной степени проявляется в поведении человека. Из заданного этически должное переходит в данное; тем самым создается особый вид бытия — культурная общественность. К XIX веку уже было очевидно, что человек не просто дитя природы, но и создатель культурных благ: наряду с миром природы существует особый мир культуры, мир ценностей.

Н. Н. Алексеев уделял пристальное внимание понятию «должное». В науке о праве различают чистую (идеальную) форму долженствования и долженствование нормативного характера. Первый модус долженствования не предполагает воли и не имеет формы императива¹⁵⁴. Отличие нормативного долженствования от долженствования идеального сводится к отличию «возможности» от «необходимости». Кроме этого, нормативное долженствование предполагает необходимость действий, источником которых является внутреннее или внешнее принуждение.

Согласно мысли Н. Н. Алексеева, категории «возможность» и «долженствование» в нравственной сфере и в области права проявляются по-разному. То, что с позиции нравственности «можно», одновременно и «должно». Нравственность требует ясности и определенности. В силу этого нравственное поведение и оценивается как добродетель, т. е. как способность добра, реальное осуществление должного. В праве «возможность» не означает долженствование. В этой области присутствует свободный выбор возможностей; право не всегда и не обязательно требует добродетели. Кроме этого, в сфере нравственности в большей степени проявляется эмоциональное отношение к ценностям, а право предполагает скорее рассудочный выбор линии поведения¹⁵⁵.

В конце XIX — начале XX века в научной литературе доказывалась мысль, что этика имеет дело не только с волевыми решениями человека, но и с действиями людей в этой сфере. Б. А. Кистяковский признавал большой вклад в решение этого вопроса «яркого ученого» (эпитет Кистяковского) Г. Когена. Русский юрист высоко оценивал его попытку построения деонтологической системы («Этика чистой воли») и замечал, что некоторые отечественные философы права сделали из этой теории ошибочные выводы¹⁵⁶.

Главное положение русских юристов — неокантианцев Баденской школы, прежде всего Кистяковского и Новгородцева, — заключалось в признании положения, согласно которому нельзя ни сопоставлять, ни противопоставлять истину (бытие) и долженствование. Поэтому они выделяли различные формы бытия: природу, право, культуру и др. Категорию «долженствование» можно сравнивать с категорией необходимости, связь с которой особенно проявляется в философии и теории права, а именно в вопросах понимания права и назначения государства.

§ 2.3. Идея безусловного в теоретическом и практическом значениях

Для неокантианской философии идея безусловного представляет особый интерес, причем не только для умозрительных построений, но и для для эмпирической области. Согласно Наторпу, если в теоретической области идея безусловного имеет только лишь критическое значение, то в практической сфере она обнаруживает притязание на положительную ценность: нравственно доброе мыслится и как безусловно долженствующее быть¹⁵⁷. С точки зрения критического идеализма утверждалось, что любая истина должна и может быть обоснована исключительно на присущих самому познанию понятиях. Следовательно, чисто теоретическое значение эмпирических (опытных) законов и практическое значение идеи безусловного должны обосновываться исходя из последнего закона познающего сознания. Этим же законом снимается противоречие между обоими родами познания (теоретическим и практическим разумом) — практический закон выходит за пределы ограниченного человеческого опыта. Таким образом, критическое обоснование практической философии (этики) представляет собой необходимое дополнение к критической теории познания.

Этика как теория нравственности включает в себя «чистую» и «конкретную» разделы. Нравственность представляет собой закономерность волевых поступков, с точки зрения которой мы оцениваем, что является безусловно хорошим (то, что безусловно должно быть) — и, наоборот, чего безусловно не должно быть¹⁵⁸. Нравственное имеет ценность само по себе, независимо от какой-либо другой, даже самой благой цели (Кант). Поэтому познавать нравственность возможно не в эмпирическом мире, а только практическим разумом — закон добра не может основываться на принуждении какой-либо гетерономной воле, а должен иметь источник в собственном внутреннем законе — в автономной воле.

Спор о принципах в области этики сводится к противоречиям этического позитивизма и идеализма. Позитивизм в этической сфере опирается на непосредственные факты, которые определяют волю и интересы человека. Согласно этическому позитивизму, нравственные нормы проявляются через многообразные и борющиеся между собой интересы, действующие на уровне отдельных индивидов и проявляющиеся в социуме. Нравственные нормы, следовательно, являются общественным продуктом: они возникают в силу того, что общие интересы (в представлении большинства членов общества) принимают форму заповедей и укрепляются благодаря системе воспитания, общественного мнения, законодательства и таким образом не только определяют внешнее поведение людей, но постепенно делаются их собственными убеждениями¹⁵⁹.

Представители этического идеализма придерживаются концептуально иного мнения: добро является добром само по себе и остается неизменным по своему существу независимо от внешних факторов и обстоятельств — именно так понимается этический идеализм в системе Канта. Идею добра нельзя получить из какого-либо эмпирического факта: чистое добро мыслится как нечто, имеющее значение само по себе, независимо от внешнего ограничения или условия, т. е. как неизменное добро. Только с точки зрения нравственного закона можно определить, в чем заключается истинное благо человека. Основания должного следует искать в воле человека; внешнее поведение человека является только результатом этого внутреннего закона воли.

Основные идеи чистой этики Канта заключаются в следующих положениях:

• Только добрая воля является безусловным добром.

• Нравственно добрым называется только то действие, которое совершается из чистого сознания долга (без иных мотиваций, например: симпатии, жалости, сопереживания и др.).

• Воля всегда проявляет себя вовне, т. е. обладает материей и подлежит в качестве цели осуществлению.

• Формула категорического императива (безусловного повеления) нравственности основывается на всеобщем формальном характере предписаний.

• Конечной целью и содержанием нравственного закона является нравственная воля личности. Воля человека определяется нравственным законом, она подчиняется только своему собственному внутреннему закону, т. е. является автономной¹⁶⁰.

В части конкретной этики различается нравственность индивида и нравственность социума. Человек распоряжается своими силами для осуществления нравственной (или не нравственной) цели и обладает волей, которая направляет его поступки. Индивид свободно самоопределяется в выборе своих целей. Однако самосознание и все способности человека развиваются через человеческое общение. Конечная цель нравственной воли проявляется не в изолированном индивидууме, а в обществе («царство целей» по Канту), в котором интересы отдельного человека не только не уничтожаются, но наоборот — только в социальных отношениях личность может себя проявить как нравственный индивид.

Отсюда вытекает двоякое значение нравственности: индивидуальное и социальное. Тему социальной этики в наибольшей степени (по сравнению с Кантом) развивали последователи философии кенигсбергского мыслителя. Общественная деятельность требует определенного регулирования, которое проявляется прежде всего в правовой организации. Социальная организация как форма общественной воли со временем проникается нравственными нормами. Одновременно жизнь этой организации предполагает совместный труд членов общества¹⁶¹. Труд, воля, нравственный закон — все эти три элемента в неразрывном единстве присутствуют как в индивидуальной, так и в социальной жизни, однако на определенных отрезках времени в области социальной деятельности может возобладать какой-либо из следующих элементов: хозяйственный (экономическая деятельность), управленческий (правовые структуры) и образовательный. Правящая деятельность подчиняет труд установленному общему плану действий, направленных на общую цель. Социальная организация необходима для любой общественной деятельности, однако ярче всего социальное воздействие проявляется в правовых функциях.

Исследование таких воздействий — в первую очередь предмет теории и социологии права, но для философии права эти вопросы также представляют определенный интерес. П. Наторп выделял несколько добродетелей общественной жизни, которые подобны индивидуальным добродетелям. Во-первых, это добродетель правды, которая означает господство разума в создании общественного порядка. Во-вторых, добродетель мужества, заключающаяся, с одной стороны, в отстаивании общественной воли против каких-либо общественных притеснений, с другой стороны, само общество должно строго подчиняться требованиям нравственности и стремиться к ее осуществлению. (Отсюда вытекает требование равного участия всех членов общества во всех социальных функциях.) В-третьих, разумно устроенная организация социальной работы, которая осуществляется с помощью системы управления. В-четвертых, организация общественной жизни, основу которой создают требования нравственного закона, направлена на благо всех членов общества «без исключения и без партийного предпочтения»; каждому предоставляется участие «во всех основных функциях социальной жизни исключительно в меру способности, а не какого-либо внешнего преимущества (класса или состояния)»¹⁶².

П. Наторп ставил перед собой цель доказать, что все построения теоретического предметного познания («опыты») можно соотнести с практическим познанием воли и нравственного закона. И теоретический, и практический разум как два рода познания связаны между собой конечной объективной закономерностью и в субъективном сознании личности. Ступени практического сознания идут параллельно ступеням теоретического познания — воля индивида проявляет себя во внешнем мире¹⁶³. Исходя из этого, можно заключить, что, в отличие от системы Канта, четко разграничивающей практический и теоретический разум, последователи его философии не разделяли этот дуализм и уделяли большее внимание проблемам объективной этике. Русские философы права пошли путем своих немецких коллег, стремясь соединить предписания нравственного закона и эмпирический уровень политико-правовых явлений.

§ 2.4. В. М. Хвостов об этике Канта

Русский юрист, философ и социолог права Вениамин Михайлович Хвостов (1868–1920) внес несомненный вклад в исследование этики. Он глубоко изучал философию Канта, был последователем, комментатором, критиком этической системы немецкого философа. Хвостов понимал этику как часть философии, в которой исследуются вопросы, относящиеся к поведению человека. Человек, рассуждал он, как мыслящее существо, сознательно ставит перед собой задачи и стремится достичь их в своей деятельности. Поскольку цели имеют неодинаковое значение, возникает вопрос предпочтений и выбора в целевой деятельности человека — достичь всех поставленных целей одновременно человек не в состоянии. Принципы этого выбора образуют главный предмет этики¹⁶⁴.

В. М. Хвостов, как и П. И. Новгородцев, подчеркивает переходный период в культурном развитии современного ему общества. Однако, если Новгородцев отмечал кризис правового сознания, то Хвостов говорит о нравственном кризисе и особенностях этики как науки в переходном состоянии общества. «Во всех областях общественной жизни идет брожение, везде старое вступило в борьбу с новым, старые догматы поколеблены, а новые еще недостаточно оформились и укрепились. Наше время, — пишет он, — с полным основанием может быть признано переходной эпохой, — эпохой, когда пересмотру и переоценке подвергаются все основы знания и веры, личного поведения и общественного строя»¹⁶⁵. Что касается области морали, то спор старого с новым идет между учениями, опирающимися на внешний авторитет, и теориями, отстаивающими свободную автономную мораль. Готовых решений в области нравственной философии нет и быть не может, однако тема поведения и его оценок в переходные времена представляет особый интерес.

Отмечая известную консервативность психики людей (устойчивое желание идти проторенным путем, руководствоваться в своем поведении общественной традицией), Хвостов замечал, что человек как существо мыслящее способно развивать свое сознание независимо от внешних условий. Сложившаяся общественная форма рано или поздно перестает удовлетворять всех, в привычных нормах социального поведения начинается поиск причин недовольства, ставятся вопросы оценки этих норм на предмет их справедливости, рациональности, соответствия с существующим положением дел в социуме. Более того, раз начавшись, процесс критического анализа не останавливается, даже если реформаторы, как правило, делаются жертвами своей борьбы против традиции (пример Сократа), однако правильно поставленная критика никогда не проходит бесследно: «Сам реформатор может погибнуть, но это не значит, что вместе с ним гибнет непременно и его учение. Истинные идеи рано или поздно пролагают себе дорогу в народные массы, овладевают ими и, в конце концов, одерживают победу над упорной традицией»¹⁶⁶.

В такие эпохи появляется наука этика — когда привычные устои жизни общества начинают вызывать недоумение, недовольство, а значит, сомнение в своей необходимости, критику и анализ традиционных ранее норм поведения. В качестве примера Хвостов называет культурное развитие Европы. Этическая научная мысль возникла в античной Греции (Сократ и софисты) в условиях необходимости пересмотра общественных традиций. Аналогичный процесс «переоценки всех ценностей» происходит в Европе начала XX века, и особенно в России, где со времени отмены крепостного права замены старому дореформенному укладу не нашлось. На протяжении пятидесяти лет у нас тянется процесс перестройки всей общественной жизни, в котором должны измениться не только внешние формы общественности, но и весь строй нравственного мировоззрения. Процесс этот не закончен, отсюда та неустойчивость и неопределенность этической мысли, которая отличает русского человека, особенно интеллигента. На это указывали П. И. Новгородцев, Б. А. Кистяковский, И. А. Ильин, отмечая кризисное состояние правосознания в России в начале XX века.

Принимая во внимание всю сложность этических проблем, В. М. Хвостов поставил важный в теоретическом плане вопрос — если сомнения в области сознания неустранимы (они заложены в эту область по природе), так ли уж необходим их научный анализ? Русский юрист был убежден, что изучение нравственности — важная отличительная черта мыслящего человека. Он рассуждал в духе Руссо, считая, что, конечно же, человек может быть глубоко нравственным и без анализа своих нравственных принципов, однако такая нравственность будет менее совершенной. Следующим этапом научного исследования нравственной материи становятся методологические вопросы. В этой области проявляются различные позиции представителей этики, которых русский юрист относит к двум борющимся между собой направлениям: априорному и эмпирическому.

Априористы, по мысли Хвостова, видят в нравственном законе не подлежащий сомнению факт; поэтому задача этики для них сводится к выяснению логических формул содержания долга. Понятия долга и добра, как и понятия справедливости и истины, получают у них характер вневременных ценностей, освобожденных от каких-либо психологических элементов. В связи с этим этика для представителей априоризма считается наукой о должном, которая, подобно логике, исследующей нормы человеческого мышления, изучает нормы поведения, учит нас, как должен действовать человек, если желает следовать требованиям долга, идти в направлении добра. Содержание нравственного долга они представляют как нечто изначально данное и неизменное. Абсолютный долг служит абсолютному добру.

Эмпиристы не считают необходимым выделять самостоятельный для этой науки метод исследования; предмет изучения этики — нормы поведения — никак, по их мнению, не отличает ее от других опытных наук. Даже обращая внимание на особый характер наук о духе, к которым относится этика, они описывают другой вид причинности (не механический), имеющий место в этике — психическую причинность. Задачу исследователя в области этики эмпиристы сводят к выяснению вопроса, чем вызвано появление норм, регулирующих поведение человека. На основе этих исследований они затрагивают и более общий вопрос о руководящих принципах, которыми характеризуются различные проявления нравственного сознания. При этом сторонники эмпирического подхода этики подчеркивают изменчивость нравственных предписаний для различных эпох, народов, личностей, настаивая на их относительном, преходящем характере¹⁶⁷.

В этом теоретическом споре философских направлений Хвостов занимает среднюю позицию, отмечая частичную правоту и тех, и других. Он уверен в главном — в необходимости четкого разграничения между двумя областями: точного знания, доказуемого фактами, с одной стороны, и областью пожеланий и верований, с другой стороны, т. е. между наукой и метафизикой. Что касается этических проблем, то к ним можно подходить как с научной стороны, так и со стороны метафизики и религии, более того, эти точки зрения должны взаимно дополнять друг друга. Согласно Хвостову, ставя этическую проблему, мы стремимся получить не только объяснение существующих нравственных норм, но и ответ на вопрос, следует ли нам придерживаться этих норм в будущем, в чем заключается содержание нравственности. Постановка этих вопросов и есть выход за пределы эмпирического знания в область предположений и верований. Именно в сфере метафизики и религии ставятся вопросы об абсолютных ценностях, смысле мироздания, назначении человека в мировом процессе. Эти суждения русского юриста не вызывают сомнений. Что касается его допущений двойственности этической проблематики, то, возможно, этот характер нравственности был обусловлен его профессиональным подходом — Хвостов прежде всего социолог права, стремящийся подчеркнуть в социальных явлениях эволюционный момент, что не являлось первостепенной задачей философских размышлений для представителей нравственной философии права.

В. М. Хвостов относил этику к нормативным наукам. Однако, как было показано, он не только не исключал, но, как и другие русские правоведы-неокантианцы, считал необходимым каузальное изучение явлений нравственной жизни. Русский юрист, обосновывая свою позицию, выступал не с нравственной проповедью, он не был доктринером от этики, а стремился свои суждения аргументировать, подкрепляя богатым фактическим материалом. Хвостов неоднократно замечал, что при всей сложности и спорности вопросов этики никаких окончательных и тем более единственно верных решений в области нравственной философии нет и быть не может — в гуманитарных науках речь может идти только об относительных истинах. С этих позиций он критически оценивал построения Канта в области этики. К недостаткам Хвостов относит:

1. Основную формулировку содержания нравственного закона философии Канта, в которой указывается на принцип всеобщности как на мерило нравственного поведения.

Согласно Канту, нравственны только те максимы, относительно которых мы твердо можем сказать, что они должны быть всеобщими законами. По его мысли, с помощью этой формулы мы всегда получим ясные и надежные результаты на практике. Хвостов не уверен в этом: «Я вполне себе представляю, что человек в очень трудных и запутанных положениях жизни может допустить некоторые вообще предосудительные поступки, если не как нечто похвальное, то, по крайней мере, как наименьшее из предстоящих зол, и мы не будем вправе его за это осуждать»¹⁶⁸. Иными словами, всеобщность максимы, о которой говорит Кант, есть дело весьма условное — на практике нет таких правил, которые не допускали бы исключений. Кроме того, содержание понятия нравственного долга для каждого человека представляется разным. Жизнь не допускает нивелировки и требует бесконечного разнообразия; Кант же, описывая человека как абстрактное понятие, остается на почве яркого рационализма эпохи Просвещения.

2. Недостаточную обоснованность второй и третьей формул категорического императива.

Кант полагает, что его вторая формула есть простой логический вывод из первой: человек является носителем нравственного закона и, таким образом, может претендовать на безусловную ценность. Однако такой вывод совсем не обязателен. Носителем нравственного закона можно считать не только единичного человека, но и народ, государство, коллективы, человечество в целом. В таком случае нравственную ценность будет представлять не отдельный человек сам по себе, а только как часть целого: коллектива, общества, народа и т. д. Иными словами, человек будет рассматриваться как «орган общественной нравственности», «средство для общественного прогресса» (термины Хвостова). Получается, что человек получает ценность только через свою причастность к какому-либо объединению. Похожие идеи развивались Контом, Гегелем, Вундтом, в какой-то степени Виндельбандом, считавшим, что долг личности — служить обществу, с оговоркой, что последнее создает свою систему культуры с помощью совместной работы всех своих членов¹⁶⁹. Канту необходимо было тщательнее обосновать вторую формулу категорического императива, чтобы доказать, что именно отдельная личность является носителем нравственного закона и потому может самостоятельно (вне общественных связей) рассматриваться как безусловная ценность.

Третья формула категорического императива Канта требует от человека исполнения нравственного долга исключительно из уважения к закону, т. е. исключая все побудительные мотивы нравственного поведения. Однако Кант вводит в свои этические построения понятие высшего блага, которое должно осуществиться в результате торжества морального принципа. Получается, человек одновременно должен верить в наступление высшего блага, но не должен давать этой идее никакой силы над собой, иначе будет уничтожена вся нравственная ценность его поступка. Такая постановка вопроса содержит в себе психологическую невозможность: нельзя проникнуться какой-либо идеей без того, чтобы она не оказала влияния на практическое поведение. В целом русский юрист согласен с известными замечаниями Шиллера в адрес философии Канта¹⁷⁰, считая, что склонности вполне могут быть признаны союзниками идеи долга.

3. Недостаточную разработку теории Канта о феноменальной и ноуменальной воле и его учения о моральности и легальности.

Хвостов отмечает сложности в отношении оценок воли человека как феномена, основанного на причинности, вытекающей из свободы воли человека-ноумена. Так, например, не ясно, если все зависит от свободных актов ноуменов, то возможно ли какое-либо воздействие на свободную волю человека? Нашему воздействию открыт только мир явлений, только здесь действует известная нам научно изучаемая причинность природы, и только знание этой причинности обеспечивает нам способы воздействия на течение событий. Однако, согласно учению Канта, воздействуя на внешние поступки человека, мы можем добиться только легальности поведения, которая не имеет морального значения. Что касается настроения человека — единственно ценного в нравственном отношении элемента, — оно зависит от свободной воли лица, для воздействия на которую никаких путей нам не указано. Поэтому из кантовской философии не ясно, каким образом можно воздействовать на свободную, вневременную ноуменальную волю¹⁷¹.

4. Неправильное понимание регулятивной идеи.

По мысли Хвостова, свобода воли у Канта (и его последователей в лице Когена) делается недостижимым принципом поведения, но практически необходимым идеалом. Признавая значение регулятивных идей для воспитания человека, русский правовед уверен, что эти идеи должны выстраиваться в пределах возможного. Если свобода для эмпирического человека не существует, а другого человека мы не знаем, то она не может быть для этого человека и регулятивной идеей. Идеал, конечно, должен быть очень отдаленным и трудно достижимым, но все же идеал, чтобы иметь практическое значение, должен находиться в пределах осуществимого, в эмпирическом мире.

5. Отсутствие логической завершенности доктрины.

Обоснование нравственного долга не проведено Кантом в должной мере. Нравственный закон остается для нас, по Канту, фактом практического разума. Но почему голос категорического императива является для нас столь священным, почему мы должны приносить ему в жертву всю нашу чувственную природу, все наши склонности? Рационального объяснения этому Кант не дал.

Комментируя свои замечания, Хвостов показывает причины отмеченных недостатков этической системы Канта, что свидетельствует о его философской подготовке и глубокой погруженности в материал. Он обращает внимание на стремление Канта построить этику всецело на априорных началах (как и в гносеологии, немецкий философ ищет трансцендентальные основы для нравственности) и стремится показать ошибочность такого решения. Русский юрист неоднократно утверждает, что все понятия этики имеют успех только в том случае, если они основаны на эмпирическом материале. Кант все свои построения наполняет эмпирическим содержанием, но только в замаскированном, скрытом виде¹⁷². Отсюда — недооценка со стороны немецкого мыслителя природы человеческого общества. Последнее есть «реальная величина в качестве закономерного процесса взаимодействия человеческих психик». Если бы Кант более объективно оценил понятие общества, раскрыл бы его зависимость от общественного благосостояния, то он, вероятно, могло бы изменить свое представление и о счастье человека.

Далее, к причинам недостатков системы этики Канта Хвостов относил принципиально отрицательное отношение немецкого мыслителя к метафизическим проблемам и отсутствие анализа в его философии спора оптимистического и пессимистического миропонимания. Эти идеи русский юрист считал определяющими и отстаивал их в работе «Этика человеческого достоинства: Критика пессимизма и оптимизма» (1912), отчасти дополняя этику кенигсбергского философа.

Под достоинством В. М. Хвостов понимал в широком смысле разумность человека и пояснял, что мораль достоинства стоит близко к морали категорического императива Канта. При этом к кантовскому императиву прибавляется мотив достоинства, приближая «чистоту и строгость нравственного долга» к реальности. Достоинство или честь есть то, что возвышает нас над окружающими и возбуждает в нас чувство особого рода — уважение. Иными словами, честь становится посредником между разумом и чувством и истолковательницей разума перед чувством¹⁷³. Кант, по оценкам Хвостова, был близок к признанию этой точки зрения. Человеческая личность, по Канту, наделена достоинством именно как носительница нравственного закона, а уважение — это то чувство, которое нам внушает моральный императив. Русский правовед цитирует рассуждение немецкого философа из «Основоположений к метафизике нравов» (работа Канта вышла на русском языке в 1912 году под редакцией В. М. Хвостова): «В царстве целей все имеет цену или достоинство. На место того, что имеет цену, может быть поставлено также и что-нибудь другое, как эквивалент; что, напротив того, выше всякой цены, следовательно, не допускает никакого эквивалента, то обладает достоинством… То, что составляет условие, при котором только и возможно, чтобы нечто было целью само по себе, имеет не просто относительную ценность, т. е. цену, но внутреннюю ценность, т. е. достоинство. Моральность же и есть условие, при котором только и возможно, чтобы разумное существо было целью самой по себе, так как только посредством нее можно быть законодательствующим членом в царстве целей. Таким образом, нравственность и человечество, поскольку оно к ней способно, есть то, что, что одно только и имеет достоинство». Хвостов развивает эти идеи Канта, считая мораль достоинства динамической системой — она постоянно заставляет нас и окружающих людей стремиться превзойти достигнутый уровень нравственного сознания, побуждает нас продвигаться по пути этического идеала. «В качестве путеводной звезды на избранном пути сияет идея человеческой личности, самоутверждающейся в своем достоинстве и уважающей это достоинство как в себе, так и в других людях. Мораль достоинства не есть мораль самодовольного покоя, но мораль непрерывного самосовершенствования»¹⁷⁴.

Глава III. ПРАВО

§ 3.1. Воззрения И. Канта на право

Кант занимался разработкой правовых и государственных вопросов в последнее десятилетие своей жизни¹⁷⁵. В научной литературе не раз отмечалась зависимость правового учения немецкого философа от дуализма его системы: противопоставлению теоретического и практического разума. Согласно Канту, теоретический разум — область человеческого познания, в которой все опытные явления подчинены причинно-следственным отношениям (и потому несвободны). Практический разум — область нравственного долженствования, в основе которого лежит моральный закон как безусловное предписание должного поведения человека как разумного существа со свободной волей.

В основе правовых воззрений Канта лежит различение «моральности» и «легальности» человеческих поступков. Вслед за Томмазием и Вольфом кенигсбергский мыслитель утверждал, что учение о праве касается только внешних условий и норм поведения людей. Для того чтобы считать поведение индивида моральным, требуется совпадение не только его действий с требованиями нравственного закона, но и сознательное согласие единичной воли лица с предписаниями категорического императива. Поведение лица считается «легальным», если человек внешне соблюдает предписания нравственного закона (побуждения могут быть разные: честолюбие, страх наказания, стремление к счастью и др.)¹⁷⁶. В учении о моральности речь идет о намерениях. Право распространяется только на внешние действия людей, которые оцениваются лишь со своей формальной стороны, а именно насколько свободная воля одного лица может совмещаться со свободой других лиц в обществе¹⁷⁷.

В кантианском учении о праве можно обнаружить некоторую аналогию с его обоснованием наук в «Критике чистого разума»: понятие права немецкий философ соотносит не с чисто философскими понятиями, а с категориями субстанции и причины, связанных с научным познанием. Понятие права Кант также «должен был признать как бы категорией, лежащей в основании эмпирической науки о праве»¹⁷⁸, но связь права с нравственностью в учении Канта сильно ослаблена¹⁷⁹. Тем не менее правовое законодательство — часть этического законодательства. В этом смысле юридические законы оцениваются как частное следствие категорического императива.

Согласно Канту, для определения права необходимо абстрагироваться от эмпирического материала, который не образует принципа, а представляет только факты: из них можно узнать то, что считалось правомерным в конкретно-историческом месте и определенном времени. Определение права можно вывести лишь априорным путем — из чистого разума. Учение о праве Канта носит формальный характер: из чистого практического разума не могут быть выведены содержательные юридические положения¹⁸⁰.

Различение «моральности» и «легальности» подразделяется, по Канту, на две части: область права (сфера легального соблюдения предписаний категорического императива — частное право и публичное право) и сферу морали (область добродетели). Требования категорического императива образуют основу учений немецкого философа о праве и о добродетели. Внешнее (легальное) соблюдение требований категорического императива относится к области отношений людей между собой. Этические обязанности касаются отношений человека к самому себе (например, долг человека перед самим собой, рассматриваемым только как моральное существо) и обязанностей добродетели по отношению к другим лицам (например, обязанности добродетели по отношению к другим людям из уважения, которое они заслуживают; этические обязанности людей по отношению друг к другу с точки зрения их состояния)¹⁸¹.

Свободная воля каждого человека позволяет ему выбирать вариант своего поведения; несмотря на наличие в сознании индивида как разумного существа предписаний морального закона, он может поступить иначе. Следовательно, создается возможность коллизий свободных воль индивидов между собой, в результате чего их свобода может быть уничтожена. С целью охраны свободы Кант признает необходимость правовых ограничений. «Право — это совокупность условий, при которых произвол одного [лица] совместим с произволом другого с точки зрения всеобщего закона свободы»¹⁸². Понятие права, по Канту, во-первых, касается только внешних, практических отношений между лицами; во-вторых, означает не отношение произвола к желанию другого лица, а лишь к произволу другого лица; в-третьих, в этом взаимном отношении произвола не принимается во внимание цель, которую преследует каждый в отношении желаемого объекта; вопрос стоит только о форме отношения двустороннего произвола и о том, совместим ли в такой форме поступок одного из двух лиц со свободой другого, сообразной с всеобщим законом.

Задачей права, по Канту, является обеспечение такой деятельности людей, которая внешне совмещалась бы с предписаниями категорического императива. Исходя из этого, всеобщий принцип права гласит: «Прав любой поступок, согласно максиме которого, свобода произвола каждого совместима со свободой каждого в соответствии с всеобщим законом». Из этого положения вытекает следующее положение: нельзя требовать, чтобы данный принцип всех максим сам стал моей максимой (т. е., чтобы я сделал его для себя правилом своего поступка): делать правые поступки своей максимой — это требование, предъявляемое мне этикой¹⁸³. В соответствии с требованиями всеобщего правового закона, все, что препятствует осуществлению свободы, неправомерно. Для реализации правовых предписаний необходимо, чтобы право обладало принудительной силой: без этого правонарушениям был бы открыт широкий простор¹⁸⁴. Таким образом, понятие права предполагает принуждение, осуществляемое государством.

И. Кант различал естественное и положительное (статутарное) право, вытекающее из воли законодателя. Естественное право априорно, оно основано на требованиях практического разума. Положительное право — историко-конкретная форма права, нормы которой следует оценивать и реформировать с точки зрения предписаний естественного права.

Система права, по Канту, делится на частное и публичное право. Частное право охватывает сферу отношений лиц как разумных существ, обладающих свободной волей. По объектам права система частного права подразделяется на вещное, личное, вещно-личное¹⁸⁵.

Система частного права — атрибут естественного состояния индивидов как разумных существ, однако «только в гражданском устройстве можно приобрести что-то окончательно», т. е. гарантированно со стороны государства. Публичное право — это «совокупность законов, нуждающихся в обнародовании для того, чтобы создать правовое состояние». Система публичного права определяет правовое состояние отдельных лиц во взаимоотношениях между собой в составе народа (гражданское состояние), выражает статус и жизнь народа отдельного государства (государственное право), определяет правовое отношение между различными государствами (международное право)¹⁸⁶.

При рассмотрении вопросов публичного права Кант своеобразно использовал идею «общественного договора» Руссо. Согласно философии Канта, «общественный договор» рассматривается не как исторический факт (Руссо), а как регулятивная идея, оценка системы публичного права с точки зрения ее соответствия требованиям категорического императива.

Принципом разумного законодательства является правовой постулат практического разума — сообразовать свободу каждого со свободой всех членов гражданского общества¹⁸⁷. Необходимое требование разума состоит в том, чтобы начало права не ограничивалось пределами отдельных государств, а распространялось на все человечество с целью достижения вечного мира. Для этого Кант выдвигал следующие условия: во-первых, гражданское устройство в каждом государстве должно быть правомерным (наличие разделения властей); во-вторых, международное право должно быть основано на союзе свободных государств; в-третьих, взаимные отношения народов и государств должны определяться правилами всеобщего гостеприимства¹⁸⁸.

Воззрения Канта на право и государство во многом сформировались под влиянием теории Руссо, однако Кант идет дальше французского философа во взглядах на историю, которую определял как «развитие человечества в свободе», прогрессивный переход от естественного состояния к моральному: «И Руссо был вовсе не так уж неправ, предпочитая состояние дикости, если не принимать в расчет ту последнюю ступень, на которую нашему роду еще [только предстоит] подняться. Благодаря искусству и науке мы в высшей степени культивировались. Мы чересчур цивилизовались в смысле всяческой вежливости и учтивости в общении. Но нам еще слишком многого недостает, чтобы считать, что мы уже и морализовались…»¹⁸⁹ Это — дело далекого будущего, дело, говоря словами Канта, всего рода человеческого.

В «Критике чистого разума» Кант доказывал трудность поиска определений в философских науках, к которым он относил и науку о праве. В отличие от математических дефиниций, которые создают само понятие, философские науки только объясняют его: «В философии дефиниция со всей определенностью и ясностью должна скорее завершать труд, чем начинать его»¹⁹⁰. Для уяснения сущности права недостаточно знать содержание законодательства различных государств (уровень явлений). Сущность права не может быть постигнута ни методами практической юриспруденции, ни общей теорией права, вообще, пока наука о праве не выйдет за пределы строгих формально-правовых категорий, говорить о понимании существа права нельзя. Иными словами, в рамках позитивистских концепций постичь метаюридическую природу права не представляется возможным.

Кант показал, что поиск и выявление сущности права входит в предмет и задачу особой науки — философии права. Он обосновывал природу и качества права, которые могут быть раскрыты только философским разумом. В духе рационалистического мышления XVIII века кенигсбергский мыслитель критиковал современные ему сословно-феодальные институты (эмпирический уровень права), обосновывая принципы равенства и свободы как основы «разумного права». Он выделил несколько качеств права, определяющих его сущность: право относится не к области субъективных желаний, а к сфере внешних, практических отношений людей; с помощью права поступки одного лица совмещаются с действиями других лиц с точки зрения всеобщего закона свободы; право — это взаимное принуждение, охраняющее общую свободу¹⁹¹.

Несмотря на поиск Кантом формальных критериев идеи права, стоит заметить, что его подход к праву идеологичен: философ обосновывал необходимость построения гражданского общества и правового государства в условиях «Священной Римской империи германской нации», сословно-феодальное право которой определялось многочисленными пережитками. Идеологический характер его теории проявился и в стремлении обосновать право на определенных принципах (свобода, равенство, самостоятельность), которые он считал идеальными, т. е. соответствующими законам разума. Используя рационалистическую методологию, Кант обосновывал правовые принципы гражданского общества; он видел в праве то, что желал в нем видеть, и отвергал в праве как социальном явлении то, что, по его мнению, противоречило законам разума.

Своими работами Кант наметил путь к познанию сущности права, многое было сделано для понимания природы данного феномена и разграничения областей права и морали, что дало право называть Канта философом права. Вместе с тем вскоре стало очевидно, что проблема понимания права не может быть решена только лишь методами рационализма. В исследовании социальных отношений должны быть учтены достижения в области социологии, психологии, этики, которые получили развитие на рубеже XIX–XX веков. Данное обстоятельство позволило исследовать правовой феномен на ином теоретико-методологическом уровне.

§ 3.2. Правовая наука на рубеже XIX–XX веков (Б. А. Кистяковский, Р. Штаммлер, С. И. Гессен)

Наука о праве в конце XIX — начале XX века состояла из различных концепций, содержательно противостоящих, а порой и исключающих друг друга. Идейно разные правовые школы возникали ввиду их неодинаковых подходов к решению основного вопроса — к какой области явлений относится право. Б. А. Кистяковский разграничил несколько теоретических подходов к пониманию права. Во-первых, право связано с принудительной властью государства (право — государственное явление, обладающее императивным характером). Во-вторых, право возникает в обществе до государства и может существовать вне государственно-властных отношений (право — социальное явление; деятельность государства есть только внешняя оболочка правового порядка в обществе). В-третьих, право представляет собой явление внутреннего мира, обладающего не только волевой природой, но и характером душевного переживания (психика человека).

Б. А. Кистяковский показал, что теории не только по-разному определяют природу и содержание права, но и неодинаково видят задачи его научного изучения: наряду с нормативным исследованием права предлагалось изучать право в качестве реального общественного явления. Рассматривая право таким образом, юристы понимали под ним либо явление телеологии (согласно Р. Иерингу, сущность права определяется его целью), либо относили право к явлениям естественного порядка (согласно Муромцеву, Цительману, сущность права обусловливается действующими в нем причинами).

Исследование права с позиции социологической юриспруденции предполагает изучение одновременно целей и причин в праве, что вызывает методологические сложности. По оценкам Кистяковского, ученые этого направления (Цительман) упускают из вида качественное различие должного и необходимого: они рассматривают соотношение между нормой и результатом ее действия как отношение между причиной и действием, что является, по мнению представителей неокантианства, методологической ошибкой.

Ближе к истине находится русский цивилист, социолог права Сергей Андреевич Муромцев (1850–1910), различавший теоретическое изучение права (науку о праве) и юридическую догматику, имеющую прикладное значение. С. А. Муромцев считал задачей научного исследования права изучение законов, ведущих к возникновению и развитию права, что, как полагал Кистяковский, не способствует проникновению в тайны сущности права — вопрос о существе права он подменил вопросом о его происхождении¹⁹².

Несмотря на разногласия, полемика в среде юристов-социологов о задачах научного познания права¹⁹³ была плодотворна и для представителей неокантианства. Одновременно с задачей поиска и исследования законов возникновения и развития права социологи решали задачу причинных соотношений, обусловливающих сущность права. Исследованию этих вопросов были посвящены работы Муромцева, Ковалевского, Коркунова, Спекторского, Гредескула, Михайловского, Южакова, Гамбарова, Сергеевича и др.

На рубеже XIX–XX веков особые перспективы в развитии подхода к праву как явлению, обусловленному причинными соотношениями, следует признать за психологической теорией права Льва Иосифовича Петражицкого (1867–1931), выступившего с идеей исследования «причинных свойств права».

Что касается телеологического подхода к праву, то в этих теориях обнаруживалось «методологическое бездорожье» (определение Кистяковского). С позиции неокантианской методологии критике подвергалось учение немецкого юриста, социолога права Рудольфа Иеринга (1818–1892), в сочинениях которого, по оценкам неокантианцев, не было ясности в отношении использования методов научного изучения права: до конца не понятно, излагает ли ученый общую связь между всеми элементами права или же находится в зависимости от юридико-догматической конструкции. Кроме этого, отмечалось, что Иеринг не столько исследовал «цель в праве», сколько — «цель вне права», поскольку он принял психологические причины, только лишь отражающиеся в сознании в виде каких-либо целей, за сами цели¹⁹⁴. Эти оценки во многом субъективны, авторитет Иеринга в юридической науке был общепризнан, на его труды делались многочисленные ссылки русскими представителями не только социологии права, но и юристами-неокантианцами.

Телеологическое понимание права, кроме трудов юристов-социологов, было представлено в учении сторонника Марбургской школы неокантианства Рудольфа Штаммлера (1856–1938). Придерживаясь монистического подхода исследования социальных отношений (социальный процесс объясняется одним неизменным принципом), немецкий юрист отождествил право, как форму, внешне регулирующую общественную жизнь, с формами мышления и категориями, определяющими любое научное познание. Только благодаря праву, полагал Штаммлер, вообще возможно социально-научное познание. Право как внешний регулятор общественной жизни и как форма мышления может подчиняться только принципу цели. Таким образом, все закономерности в социальной сфере и закономерности развития права — это закономерности телеологические.

Согласно Штаммлеру, право является необходимым средством для общезначимой закономерности социальной жизни людей. Телеологическое обоснование права в его теории заключается в раскрытии той цели, которой служит право. Закономерность социальной жизни предполагает следование конечной цели человеческого общества; все другие цели должны быть ей подчинены. По мысли Штаммлера, «та цель может быть признана правомерной, которая лежит в направлении конечной цели». Такой безусловной конечной целью, формально определяющей весь процесс социального развития, он признает «общество свободно хотящих людей». Для него эта цель не является эмпирической, реально достижимой целью — «общество свободно хотящих людей» — это регулятивная идея, служащая путеводной звездой для обусловленного опыта¹⁹⁵.

Р. Штаммлер отличал право от конвенциональных норм и от произвольных велений. Это видовое отличие (правовых норм от конвенциональных правил и произвола властей) он определял принудительным характером права. В связи с принуждением в праве возникает важный вопрос телеологического обоснования права: чем оправдывается принуждение в праве? Где находятся границы этого принуждения? Не следует ли предпочесть общество, регулируемое лишь конвенциональными, а не правовыми предписаниями? Согласно философии Штаммлера, во-первых, вне правовой сферы находятся условные цели (устранение всеобщей войны, реализация норм нравственности в различных обществах и т. д.); во-вторых, правовое регулирование носит общезначимый и безусловный характер. Именно в силу своего принудительного характера право и является формой для организации общества.

Л. И. Петражицкий критиковал тезис Р. Штаммлера о совместной жизни людей, согласной с нормами права. В этом положении, замечал русско-польский мыслитель, скрывается «самопротиворечие». Право предполагает принуждение, следовательно, идеальное состояние сообщества получает «довольно несообразный вид жизни людей, воспитанных к „правильному“, к любви, имеющих правильную, свободную от эгоизма, волю и тем не менее подчиненных праву, которое принуждает их или «пытается» принуждать к правильному, к тому, чего они сами хотят. Это было бы столь же несообразно, как создание системы права, пытающейся понуждать людей дышать, спать и проч.»¹⁹⁶.

Сторонники Баденской школы неокантианства критиковали Штаммлера. Отмечалось, что его взгляд на право как на форму по своему методологическому характеру принадлежит скорее к формально-догматической юриспруденции (определения права даются с помощью логических обобщений и классификаций), чем к неокантианству. Познавательная ценность определения права от его сопоставления со своими видовыми отличиями не увеличивается. Противопоставлять понятие права понятию произвола, носящему оценочный характер, с точки зрения формальной логики ошибочно¹⁹⁷. Предложенное Штаммлером решение социальной телеологии невозможно с научной точки зрения: наука признает конечную цель, как и первопричину, непознаваемой. Кроме этого, сама цель построения «общества свободно хотящих людей», скорее является нравственным принципом, а не правовой задачей, так как целью права является внешняя свобода людей. «Общество свободно хотящих людей» сложно назвать обществом, поскольку люди, помимо своего желания «свободно хотеть» никакой другой целью не соединены воедино. Указывалось на противоречие в доктрине Штаммлера: люди, живущие в обществе, не связаны нормами, которые регулируют их отношения, хотя именно эти нормы формируют общественные связи¹⁹⁸. Оппоненты Штаммлера доказывали, что с научной точки зрения телеологическое обоснование права не может быть выстроено на понятии конечной цели. Научная философия (философия права) способна определять только регулятивные цели в качестве трансцендентальных форм, присущих сознанию.

Несмотря на критические замечания в адрес философии права Штаммлера, большинство русских юристов-неокантианцев находились под сильным влиянием идей Штаммлера. Его теория признавалась «наиболее выдающейся попыткой» исследования права как явления телеологического порядка «по продуманности, цельности и законченности»¹⁹⁹. В первую очередь рецепция его взглядов русскими правоведами коснулась понимания природы права и морали.

Б. А. Кистяковский во многом следовал методологии Штаммлера. Право — продукт духовной деятельности человека, регулятивные цели обусловливают его природу и содержание. Однако наряду с трансцендентальными целями в праве действуют и эмпирические цели, оказывающие влияние на сущность и характер правовых предписаний. Для целостного познания права как телеологического и одновременно эмпирического явления необходимо определить методы, которым должна пользоваться наука о праве. Право — это сложный феномен, одновременно и относящийся к сфере причинной обусловленности явлений, и являющийся продуктом логической и этической деятельности человека. Для научного познания права необходимо его объяснение не только в причинной (это — дело социологов-правоведов), но и телеологической зависимости.

В силу природного дуализма права как научного объекта исследования необходимо строго разграничить фундаментально-теоретическое и юридико-догматическое изучение права. Разница между общей теорией права и догматической юриспруденцией заключается не в степени и обширности производимых ими обобщений, а в принципиально различных методах, применяемых в этих науках²⁰⁰. Задача общей теории права — научно познать реальную сущность права. Для решения этой задачи описательных методов юриспруденции недостаточно — здесь необходимы объяснительные методы.

Предметом догмы права является действующее или действовавшее в определенное время в каком-либо обществе право. Догматическая юриспруденция исследует право как систему правовых норм, правовой порядок конкретного общества. Для изучения этой относительно замкнутой системы права достаточно применять принципы формальной логики, востребованные в описательных науках (обобщение, классификация по группам, видам, родам и др.). Поскольку правовой материал в данном ракурсе исследования изучается исчерпывающе, то понятия, образованные с помощью формально-догматических обобщений, имеют общезначимый характер и обладают безусловной достоверностью.

К концу XIX века на смену национальным замкнутым беспробельным правовым системам приходит универсальный подход к праву; основные понятия догматической юриспруденции получили общий характер в различных правовых системах. Кроме интегративного процесса на уровне правовых систем, быстро развиваются социально-экономические отношения, возникает необходимость приспособления к ним правовых институтов. В этих условиях практикующему юристу приходилось решать проблемы, основываясь на методах сравнительного правоведения, реализуя при этом функцию правотворчества. Поэтому и юристов-практиков, и теоретиков догматической юриспруденции по заданности их полномочий можно оценить как служителей беспробельной системы права и стабильного правопорядка в обществе.

Предмет общей теории права, в отличие от догматической юриспруденции, не ограничен, он предполагает научное исследование содержания права. С точки зрения неокантианской философии в области причинно обусловленных явлений право относится к социальной и психологической сферам. Общая теория права исследует социальную природу права: отношения между субъектами права, противоречия в институтах, споры, компромиссные решения сталкивающихся интересов субъектов права и др.; изучает право в качестве явления психики — каким образом устанавливаются и развиваются элементы душевных состояний. Особенностью науки общей теории права является не поиск каких-то новых обозначений, терминов, «своеобразных номенклатур» для правовых явлений, а исследование материала в динамических свойствах, т. е. в их причинно обусловленных действиях. В рамках общей теории права право исследуется как явление естественного порядка — как социально-психологическое явление, при анализе которого используются методы, выработанные естествознанием к концу XIX века²⁰¹.

Исследование права как явления телеологического порядка предполагает его рассмотрение в сфере оценок и целей. Б. А. Кистяковский считал эти цели регулятивными — трансцендентальными формами, присущими сознанию. Сущность права обусловлена как трансцендентальными целями (право — продукт духовного творчества человека), так и эмпирическими целями (право — инструмент организации совместной жизни людей). Социальное назначение права не вызывало сомнений — право нацелено на создание и поддержание определенного порядка в обществе.

Первоначально задача обеспечения порядка осуществлялась общественными силами; с усилением централизации политической власти функция управления общественной жизни постепенно сосредоточилась в государстве как всеобъемлющей организации общества. Однако, следуя неокантианской методологии, можно сказать, что в большей степени сущность права обусловлена трансцендентальными целями. Эти цели различны по своему источнику: одни присущи разуму (интеллектуальному сознанию), другие — совести (этическому сознанию).

Развивая философию Канта, Кистяковский подчеркивал рациональность правового феномена — разум определяет его сущность, обусловливая форму и содержание права²⁰². В логическом отношении право должно быть обобщено, систематизировано и закончено. Рациональные цели, определяющие сущность права, заключаются в признании правом всего разумного, что объединяет людей в социум. Для представителей Баденской школы неокантианства большее значение имеют этические цели: право обусловливается двумя этическими целями: свободой и справедливостью. Несмотря на различное содержание этих целей в конкретно исторические времена, они всегда были внутренне присущи праву в качестве стремления воплотить в себе свободу и справедливость наиболее полно и совершенно²⁰³.

Русские юристы-неокантианцы показали, что познание права как реального явления предполагает его изучение в телеологической (целевой) и причинной зависимости: право — это явление, обусловленное определенными причинами и целями одновременно. Однако, в отличие от объектов естественных наук, социальные науки требуют, чтобы их объекты сводились в логические определения (были выражены в понятиях согласно правилам формальной логики). Основываясь на этой методологии, юристы выделяли два понятия права: право как явление, обусловленное причинами, и право как явление, определяемое целями.

В правоведении начала XX века многими юристами была востребована предметная классификация правового феномена, предложенная Б. А. Кистяковским. Он выделял четыре теоретических понятия права: социально-научное, психологическое, государственно-организационное, нормативное. Первые два понятия предполагали познание права как причинно обусловленного явления. Государственно-организационное понятие содержало в себе весь спектр знаний о праве, получаемый при исследовании его с различных сторон. В нормативном понятии выражены знания о праве как явлении телеологического порядка, определяемого трансцендентальными целями, т. е. явлении разумном и этически значимым²⁰⁴. Наряду с теоретическими понятиями права выделялось два технических понятия, дающих «сводку технических знаний о праве»: юридико-догматическое и юридико-политическое понятия.

Методологический плюрализм, безусловно, помогает уяснить природу права, однако, юридическая наука не может довольствоваться лишь расчленением права и изолированным изучением его с разных сторон: только как социального, либо — только лишь как психического явления, либо – организационного фактора общественной жизни.

Для понимания сущности права очень важно качество устанавливаемого им порядка, на что обращали внимание правоведы неокантианских школ (представитель Марбургской школы — Штаммлер, Баденской — Новгородцев). Порядок, предписанный правом, должен быть разумным, справедливым, гарантирующим реальные свободы всем членам общества. Кроме этого, право как реальное явление не может быть обусловлено только лишь одними причинными или телеологическими соотношениями — и те и другие действуют в нем одновременно. Несмотря на свое теоретическое многообразие, право как социальное явление едино.

Для юридической науки важен синтез всего знания о праве, но решить эту задачу можно только в том случае, если правоведение будет ориентироваться не на отдельные гуманитарные науки, а на «философию культуры», на всю сумму гуманитарных наук, объединенных философией в целостную систему научного знания. Результатом такого синтетического познания права должно быть не какое-либо новое определение права, а «раскрытие и постижение смысла права»²⁰⁵. В этом ракурсе общая теория права соприкасается с философией права.

Большой вклад в методологию познания права с неокантианских позиций внес публицист и правовед Сергей Иосифович Гессен (1887–1950). В последние годы жизни он глубоко занимался проблемами соотношения права и морали, социального бытия и права, показал антинонимический характер права²⁰⁶. Русский философ права стремился сочетать три концепции права, которые он считал наиболее значимыми в юриспруденции: теорию Петражицкого (право и нравственность — две различные сферы этики, право имеет большее значение для социальной сферы); учение Чичерина (право определяет границы свободы, оно отлично от морали, которая трактует моральный долг); доктрину Соловьева (право — минимум нравственности).

От теории Петражицкого Гессен заимствовал идею разграничения императивно-атрибутивного характера нравственности и взгляд на принуждение в праве, которое, полагал он, не должно составлять сущность права — область правовых явлений много шире норм официального права.

С позицией Чичерина его связывало общее представление о негативной свободе в праве. В отличие от нравственности, рассуждал он, свобода в праве основывается только на устранении экономических и социальных препятствий, которые не позволяют отдельным лицам (группам людей) в полной мере реализовывать свои возможности.

От философии Соловьева Гессен заимствовал идею права как минимума нравственности, однако истолковывал ее иначе. По его мнению, границы права шире, предписания права нравственно индифферентны (правила дорожного движения, административные предписания). Определение Соловьева можно признать верным только в том случае, если понимать «минимум» как меньшую напряженность (интенсивность)²⁰⁷.

По мнению С. И. Гессена, атрибутивный характер права является следствием его интеллектуальной природы. Правовые обязанности проходят сквозь призму концептуального знания и только после своей рационализации (логической обработки, типологии) становятся атрибутивными обязанностями, которые могут требоваться от других лиц в качестве должного²⁰⁸.

В духе Канта Гессен рассуждал о духовно-культурной жизни, которая обладает автономным характером и не сводится только лишь к социальному бытию человека. Он показал различие между социальной и духовно-культурной жизнью индивида. Социальное бытие не творит историю, оно создает традицию, влияющую на людей, но оно неспособно трансцендентировать себя. Культурные и нравственные ценности образуют духовную общность, не имеющую характера обязательного долженствования и какого-либо принуждения со стороны государственной власти. В силу этого в духовно-культурной среде индивид существует автономно и как личность имеет возможность совершенствоваться. В праве идеи нравственных ценностей заменяются гетерономными нормами, имеющими социально-принудительный характер. Минимализация духовной жизни в правовой сфере происходит оттого, что право является средством, с помощью которого социальный план жизни индивида воздействует на духовно-культурный пласт его бытия.

Основываясь на различении социальной и духовной сфер, С. И. Гессен анализировал правовые концепции. По его оценкам, юридический позитивизм обращен к социальному бытию людей, «возрожденное» естественное право, сторонником которого Гессен являлся, нацелено на духовно-культурные потребности человека. Задача права заключается в том, чтобы быть связующим звеном между социальным и духовно-культурным уровнями социального бытия человека.

Согласно воззрениям Гессена, формы права многоступенчаты. Социальная мораль, взывающая к авторитету социально принятых норм, есть одна из форм права. В еще большей степени к праву относятся нравственные кодексы профессиональных организаций, поскольку они обращены к авторитету организованных ассоциаций; следующая ступень права — неорганизованное общественное право — постулированное, но не имеющее обязательного характера; далее — организованное общественное право и официальное государственное право (положительное)²⁰⁹. Характеризуя ступененчатость права, русский юрист выступает представителем не только естественного права, но и социологии права.

Регулятивная идея права представляет собой равновесие трех принципов: свободы, равенства, солидарности. Антиномии права возникают при нарушении этого равновесия (например, при абсолютизации принципа равенства и противопоставлении его принципу свободы и наоборот). С. И. Гессен анализировал антиномии между «индивидуальным» и «социалистическим» принципами права²¹⁰, исторически меняющимися отношениями в публичном и и в частном праве; исследовал антиномии, проистекающие в результате напряженности между индивидуалистическими, трансидеалистическими и трансперсональными ценностями, идею которых высказал Радбрух, с философией которого Гессен был в целом согласен, однако не разделял его релятивизм²¹¹.

§ 3.3. Задачи философии права и основные школы права в России

Философия права в России на рубеже XIX–XX веков, как и общественная мысль континентальной Европы, характеризовалась разнообразием школ. Концептуальная полемика велась между правовым идеализмом и юридическим позитивизмом. Идеалисты ставили перед собой задачу исследования права в «мире идей» и принимали положение, согласно которому право как идея каким-либо образом отражается в мире человеческих деяний. Позитивизм объединял социологическое направление в праве (подчеркивалась принадлежность права к области социальных явлений) и юридический позитивизм (право понималось в качестве самодостаточной системы норм, которая должна изучаться «изнутри», а не «сверху» (как полагали идеалисты) и не «извне» (как считали представители социологического направления)²¹². По существу, неокантианские воззрения юристов противостояли не столько социологам права, сколько представителям юридического позитивизма, сводящим право к тексту закона.

Исторически идеализм в России предшествовал позитивизму; его истоки можно обнаружить в работах философа и юриста Александра Петровича Куницына, развивавшего кантианскую философию²¹³. Вслед за И. Кантом А. П. Куницын включил «нравоучение» (наука о законах внутренней свободы) и «правоучение» (наука о законах внешней свободы) в нравственную философию. При этом русский юрист четко следует различению «моральности» и «легальности», предложенному кенигсбергским мыслителем: «Хотя право и нравоучение проистекают из одного источника, однакож имеют между собою ощутительное различие. Право предписывает нам не употреблять других как простые средства к достижению наших целей, т. е. не поступать с ними, как мы поступаем с вещами; нравоучение, напротив того, требует исполнения не только сей отрицательной обязанности, но еще повелевает нам деятельным образом споспешествовать благу других»²¹⁴.

Солидаризируясь с Кантом, русский ученый считал, что право имеет своим непосредственным предметом внешнюю свободу людей: оно простирается на «внешнее поведение и требует только того, чтобы внешние наши деяния сообразны были с его предписаниями, не принимая в уважение побудительных причин; нравоучение вникает в наше внутреннее расположение и требует, чтобы самые наши помышления сообразны были с его предписаниями»²¹⁵. Формальное начало права Куницын выражал в духе кантианской философии: «Человек имеет право на все деяния и состояния, при которых свобода других людей по общему закону разума сохранена быть может». Исходя из этого, правовое начало заключается в отрицательном предписании: «Не употребляй других людей как средство для своих целей»²¹⁶. Иными словами, моральным, по мысли Куницына, следует признать только то действие человека, которое и совершено, и побуждается к исполнению нравственным законом, безусловный характер которого, в отличие от права, носит абсолютный характер: «Исполнение закона нравственного не подлежит никакому условию; во всех обстоятельствах должно поступать сходственно с оным; исполнение права не только может быть оставлено, но даже зависит от произвола каждого»²¹⁷.

В буквальном следовании философии И. Канта А. П. Куницына упрекал русский государствовед Николай Михайлович Коркунов (1853–1904). По его оценкам, напечатанные произведения Куницына «не представляют ничего выдающегося, его естественное право (2 тома, 1818 год и 1820 год), — толковое и талантливое изложение Руссо и Канта, — не более». Коркунов критиковал Куницына за недостаточное следование модным на тот момент теориям, в частности веяниям исторической школы права. Однако можно заметить, что четкое следование предписаниям школы естественного права, которое ставится в вину Куницыну, можно расценить как логичность и последовательность в его взглядах, поскольку историческая школа противостояла естественной школе. В этой связи можно подчеркнуть, что Н. М. Коркунову как социологу права ближе идеи Гуго, Савиньи, Пухты, чем кантианские идеи различения права и морали. Тем не менее русский юрист признавал, что «изложение Руссо и Канта» выполнено Куницыным «талантливо».

Книга А. П. Куницына «Право естественное» (СПб., 1818) официально была признана «вредной»: «По рассмотрению в главном управлении училищ, найдено нужным, по принятым в сей книге за основание ложным началам и выводимому из них весьма вредному учению, противоречащему истинам христианства и клонящемуся к ниспровержению всех связей семейственных и государственных, книгу сию, как вредную, запретить повсюду к преподаванию по ней, и притом принять меры по прекращению во всех учебных заведениях преподавания естественного права по началам, столь разрушительным, каковы оказались в книге г. Куницына». А. П. Куницын был отстранен от преподавания и в университете, и в Александровском лицее²¹⁸. Вместе с тем разъяснение и комментирование правовых идей Руссо и Канта в отечественном правоведении для первой четверти XIX века само по себе можно расценить как большое достижение, своего рода просветительский и научный «подвиг».

Кантианский подход к пониманию свободы личности, содержанию и назначению права можно проследить и в дальнейшем изложении правовой теории А. П. Куницына. Согласно его взглядам, каждый человек внутренне свободен и зависит только от законов разума, государство есть соединение людей для всегдашнего охранения взаимной безопасности совокупными силами и др.²¹⁹

В одно время с А. П. Куницыным преподавал и в духе кантианства выстраивал свое учение заслуженный профессор, декан нравственно-политического факультета Московского университета Лев Алексеевич Цветаев (1777–1835). Теорию законов он определял, как «науку общественного нравоучения и общественного благосостояния». В 1810 году Л. А. Цветаев издал «краткую теорию законов» (в двух томах). Это был, по оценкам Н. М. Коркунова, хорошо составленный систематический учебник права, знакомящий в общих чертах с началами русского, римского и французского права». Н. М. Коркунов подчеркивал, что основу системы Цветаева составляет философия Канта²²⁰.

Конец XIX века в русской юриспруденции был отмечен появлением блестящих трудов идеалистической школы: Бориса Николаевича Чичерина («Философия права», 1900; «История политических учений» в пяти томах, 1828–1904), Владимира Сергеевича Соловьева («Оправдание добра», 1897). Показательно, что большинство российских философов-идеалистов этого времени были неокантианцами; наиболее выдающимися среди них — Павел Иванович Новгородцев (1866–1924) и Богдан Александрович Кистяковский (1868–1920). П. И. Новгородцев, развивая неокантианскую философию, первым из отечественных философов права начал отстаивать теорию «возрожденного» естественного права («Историческая школа юристов», 1896; «Кант и Гегель в их учениях о праве и государстве. Два типических построения в области философии права», 1901). Б. А. Кистяковский, по оценкам Н. С. Тимашева²²¹, пошел по пути неокантианства дальше П. И. Новгородцева, что можно видеть из проблематики его многочисленных статей, объединенных в работу «Социальные науки и право» (1916).

Позитивистское направление в русской философии права было представлено трудами известного историка права Василия Ивановича Сергеевича (1832–1910), главным образом его работой «Задача и метода государственных наук» (1871), в которой впервые в русском правоведении четко излагались приемы позитивистского исследования права. На взгляды В. И. Сергеевича большое влияние оказали идеи О. Конта, Дж. Ст. Милля, Г. Спенсера. Право, по его теории, рассматривается как часть социальной действительности; следовательно, правоведение должно координировать свои задачи с социологией. Согласно мысли Сергеевича, право — это реальность, а не система идей, как утверждали представители идеалистической философии права. С. А. Муромцев («Определение и основное разделение права», 1870) и Н. М. Коркунов («Лекции по общей теории права», 1886; «Русское государственное право» в двух томах, 1892–1893) успешно сочетали теории О. Конта и Г. Спенсера с концепцией Р. Иеринга, в которой обосновывалась функциональная связь права и морали, что позволяет отнести этих юристов к социологическому направлению права.

Идеи правового позитивизма в чистом виде отстаивал профессор в разное время Казанского, Харьковского, Петербургского университетов Семен Викентьевич Пахман (1925–1910). В работе «О современном движении в науке права» (1882) он утверждал формально-логический характер юриспруденции, независимой, по его мнению, от философских и социологических мистификаций. Выдающиеся цивилисты и теоретики права: профессор Казанского и Московского университетов Габриэль Феликсович Шершеневич (1863–1912) и профессор, декан, ректор Императорского Санкт-Петербургского университета Давид Давыдович Гримм (1864–1941) восприняли идеи С. В. Пахмана и по-своему преломили их в своих трудах.

Начиная с 1900 года большое влияние на философию права в России начинает оказывать психологическая теория права, разрабатываемая российским и польским юристом, профессором и деканом (1905–1906) Петербургского университета, позднее — профессором кафедры социологии Варшавского университета Львом Иосифовичем Петражицким (1867–1931). Он, будучи правоведом, философом, социологом права, глубоко исследовал природу правовых и моральных эмоций («Введение в изучение права и нравственности», 1905; «Теория права и государства в связи с теорией нравственности», в 2 т., 1907).

В конце XIX — начале XX века в качестве необходимого компонента философии права возродилась естественно-правовая теория. XIX век был отмечен распространением историзма и позитивизма, вопросы генезиса и эволюции права вытеснили все прочие темы. К началу XX века ситуация изменилась: историзм как миросозерцание, как принцип достиг наивысшего расцвета и вызвал обратную реакцию — возрождение приемов мысли, отвергнутых историческим направлением в праве. Этот процесс продемонстрировал П. И. Новгородцев в своей книге «Историческая школа юристов, ее происхождение и судьба. Опыт характеристики основ школы Савиньи в их последовательном развитии» (1896).

Согласно Новгородцеву, представители историзма делали акцент на незаметно действующих силах истории и необходимости для отдельных лиц подчиниться общему ее ходу. Формула об органическом действии национального духа сменилась более конкретным пониманием значения среды и эпохи, позднее «среда» была разложена на классы, классы — на группы; но как бы ни видоизменялось основное понятие, его сущность была неизменна: преставление о связи личности с некоторой средой, формирующей и объясняющей стремления, помыслы, идеалы лиц²²². Сущность исторического принципа заключалась в исследовании всех явлений и ценностей с точки зрения их развития в условиях определенной среды и времени. Историческое понимание политико-правовых явлений становилось тем полнее, чем больше оно проникалось стремлением исследовать все явления в процессе их закономерного развития и приводило их в связь со всей совокупностью обуславливающих их причин. Личность в условиях этого морально-политического миросозерцания растворялась в окружающей ее среде, и объектом исторического изучения становилась жизнь социальных групп и масс в целом.

П. И. Новгородцев критически относился к методологии историзма: одно дело подвергать анализу социальные идеалы со стороны их исторического выражения в различные эпохи, (это и есть предмет исторических исследований); совсем другое — утверждать, что изменчивость социальных идеалов, наблюдаемая в истории, выражает их сущность. «Трудно понять, каким образом элементарное философское разграничение вопросов о временном развитии и внутреннем значении явлений осталось чуждым для многих представителей историзма». На забвении этого разграничения утверждается распространенное мнение, что «истина, красота, добро изменчивы и относительны, как все в истории, и что достаточным удостоверением этой изменчивости служат наблюдения над сменой их исторических выражений»²²³. Согласно взглядам Новгородцева, необходимо выступить на защиту нравственного начала, безусловного права личности возвыситься над историей и оценить ее. Нравственность ни в какие времена не должна утрачивать черты абсолютного долженствования.

Следуя за Кантом, русский юрист отстаивал безусловный и автономный характер личности и ценностей, вытекающих из ее природы, которые в методологии историзма поглощались потоком событий. Понятие личности и связанных с ней абсолютных начал недоступно для исторической методологии; это — дело философского анализа. Решать эти задачи должна философия права, которой следует стать свободной в своих стремлениях и научной — по используемым приемам: доктрина, находящаяся в услужении у действующего закона, отказывается от значения науки. Иными словами, философ права не должен заниматься комментированием законодательства в угоду существующим властям, его назначение — осмыслить сущность права и показать ориентиры современного законодательства по пути утверждения, развития и гарантированности прав человека. Основу государственной политики должен составлять принцип прав и свобод человека.

С этих позиций основной недостаток юриспруденции конца XIX — начала XX века юристы-неокантианцы видели в принижении значения критического духа, недооценки философской составляющей; в итоге «возобладали практические интересы, и работа ее сделалась мелкой, цеховой и замкнутой»²²⁴. Перед наукой о праве вставала двуединая задача: 1) воспринять глубокие философские основы, 2) решить вопросы преобразования действующего права, т. е. проникнуться проблемами эмпирики. Для решения этих задач требовался, как писал Новгородцев, разрыв с традициями исключительного историзма и переход к новому изучению права, в основе которого лежат априорный метод, идеальные стремления, признание самостоятельного значения нравственного начала и нормативного характера права.

В конце XIX — начале XX века произошло возрождение идей естественного права как движения нравственного чувства и сознания в области права. Согласно этой теории, внешние правовые формы не безразличны для нравственных целей: от их соответствия нравственному началу человека зависит степень обеспеченности свободы личности как члена правовой организации общества. Из связи общественных форм с нравственными стремлениями лиц вытекает не только потребность, но и возможность совершенствовать позитивное право, приближая его к идеальным целям. В это время получает признание формула «естественного права с изменяющимся содержанием» (впервые введенная Р. Штаммлером) и «эволюционное естественное право» (предложенное В. М. Гессеном).

В условиях усиления влияния теории естественного права на социальную мысль одной из главных задач науки о праве явилось четкое размежевание философской доктрины от позитивно-исторического метода.

Основной вопрос теории естественного права — вопрос о праве будущего, причем будущее оценивалось сообразно с нравственным идеалом. От будущего права ожидали результата желательного и идеального: мысль обращалась не к тому, что осуществится в силу естественных причин, а к тому, что должно быть в соответствии с нравственным законом. Поэтому построение будущего являлось одновременно и оценкой настоящего, причем производилась эта оценка не с позиции причинной исторической последовательности, а с точки зрения нравственного долженствования, что, как отмечалось, составляет характерную черту кантианской методологии.

Следуя Канту, русские правоведы доказывали, что задача философии права заключается совсем не в том, чтобы «дать теорию правообразования, объясняющую естественное развитие правовых институтов, а чтобы установить моральные требования, предписывающие идеальные пути развития». С этих позиций цель философии права заключается не столько в объяснении, сколько в оценке явлений, причем данная оценка должна быть произведена без учета того, каким образом эти явления развивались в прошлом и как они будут развиваться в будущем²²⁵.

Методология исследования права — важная тема неокантианской философии. Согласно этой философии, последовательное следовательное определенному методу, по сути, задает угол зрения и содержание всей политико-правовой доктрины. В научной литературе метод философии права нередко отождествляют с «естественным правом»: в качестве критерия для оценки истории социальных явлений он не может основываться на началах самой истории. Для ответа на вопросы прогнозирования будущих политических и правовых отношений необходимо обратиться к априорным указаниям нравственного сознания, которое не зависит от опытных наук и содержит данные для оценки эмпирического материала. Поэтому естественно-правовая проблема, по сути, является моральной проблемой: здесь решается вопрос не о том, что случится в силу исторической необходимости, а о том, что должно быть в соответствии с нравственным сознанием.

Представители исторической школы права выступили против признания самостоятельности этической природы права. Наблюдая за изменчивостью нравственных понятий, они утверждали, что нравственные предписания являются продуктом эпохи, всецело зависящим от исторических условий. На этом основании делались попытки разложить нравственный идеал на совокупность обусловливающих его эмпирических элементов, что было вполне логично с точки зрения позитивистской методологии. Понятие должного в этом случае трансформировалось в один из видов исторической необходимости.

Неокантианская методология концептуально противостояла подходу исторической школы права: считать должное видом необходимого — означает впадать в заблуждение подобно тому случаю, когда пытаются объяснить сознание человека материальными условиями и выдают его за известное свойство материи (на этом положении выстраивалась критика марксизма), это не естественный переход понятий, а «логический скачок в сознании»²²⁶. Согласно неокантианцам, данная проблема остается неразрешимой для методологии историзма: этот подход имеет дело только с естественным соотношением причин и следствий, а проблема нравственного идеала не имеет ничего общего с вопросом о закономерном историческом результате. В отличие от исторического метода моральная философия, решая вопросы права, не основывается на примерах прошлого и не предсказывает будущего развития правовых явлений. Ее основа — это требования морального сознания. Естественная необходимость, которая противостоит нравственному идеалу, с точки зрения моральной философии отрицается. Задача моральной философии заключается в том, чтобы установить безусловный характер нравственных требований; при этом непосредственный практический успех для решения этой задачи значения не имеет.

С этих позиций неокантианцы-юристы, главным образом представители Баденской школы, последовательно отрицали значение социологии: «неспособная предсказывать будущее, она не может и обсуждать его с моральной точки зрения»²²⁷. Являясь наукой причин и следствий, социология лишена возможности устанавливать требования и нормы — вопрос о должном выходит из сферы ее компетенции. Наука социология по своей сути индифферентна к моральному вопросу: она решает социальные вопросы, используя критерии сложности, эффективности, жизнеспособности, но эти критерии не имеют никакого отношения к области морали: более жизнеспособный совсем не то же, что этически более ценный²²⁸. Для правильного соотнесения этики и позитивно-социологической области необходимо четко разграничить эти две сферы: мораль оценивает эмпирические факты независимо от исторических закономерностей, раскрываемых социологией.

Представители позитивно-социологического подхода были убеждены, что только их подход может охватить общественные явления в связи со всем целым социальной жизни в процессе их последовательного изменения и под влиянием этого целого. Сторонники социального объяснения явлений пришли к выводу, что нравственная область представляет собой продукт исторического развития и общественного воспитания (Иеринг, Гамбаров, Сергеевич и др.).

Новгородцев, вслед за Зигвартом (1886) и Кистяковским (1900), разъяснял ошибочность взглядов позитивистов-социологов по вопросам соотношения этики и права. Социологическое рассмотрение берет только внешнюю изменчивость нравственных черт, в зависимости от всего процесса социальной жизни, но эта изменчивость не определяет сущность нравственности. Нравственность и право могут и должны исследоваться не только как исторические и общественные явления, но и как внутренние индивидуальные переживания, как норма, как принцип личности.

Однако методологическое различие неокантианцев и социологов права не означало отрицания последователями философии Канта исторических и социологических исследований права. Они утверждали, что индивидуально-психологическое и нормативно-этическое изучение морали и права должны сосуществовать наряду с социологическим изучением этих вопросов. Нравственность должна быть понята прежде всего как явление и как закон личной жизни, как внутренняя абсолютная ценность. Но это не означает, что следует исключить исследование нравственных вопросов со стороны исторической изменчивости требований в этой области²²⁹.

Согласно нормативному пониманию, право есть отвлеченная умозрительная связь, не во всем соответствующая конкретной действительности. Однако, как показал немецкий государствовед и теоретик права Г. Еллинек, такое изолированное изучение нормативной стороны права является законным приемом исследования (наряду с историческим и социологическим изучением). Нормативный подход не ограничивается областью действующего права: философское нормативное рассмотрение идеи права должно изучать морально-правовые проблемы во всем их объеме и глубине.

К началу XX века в научной среде еще не была определена природа самой науки о праве. Методологический монизм в праве в это время сменяется признанием методологического плюрализма, который виделся правоведами по-разному²³⁰. Правоведение, как и любая другая гуманитарная наука, испытало на себе влияние различных философских течений, повлиявших на представления о характере и направленности правовой науки. Б. А. Кистяковский отмечал, что наиболее часто науку о праве разрабатывали на основе догматической юриспруденции (Г. Ф. Шершеневич в работах «Курс торгового права», «Наука гражданского права в России»). Правовую науку нацеливали на социологию (С. А. Муромцев в сочинении «Определение и основное разделение права»; Н. М. Коркунов в трудах: «Русское государственное право», «Лекции по общей теории права»), психологию (Л. И. Петражицкий в работе «Теория права и государства в связи с теорией нравственности»).

В зависимости от того, какая область научного знания являлась исходной для построения юриспруденции, возникали различные теоретические концепции, согласно которым право рассматривалось как государственно-властное явление, либо как социальное явление, либо — психическое. Догматическая юриспруденция, социология, психология — это дисциплины, разные как по своим предметам, так и по методам исследований. Ориентировать правовую науку на все эти дисциплины одновременно — задача, решение которой не могло дать положительного эффекта для науки, превратив ее в «собрание взаимно противоречащих и исключающих друг друга теорий, и взглядов» (определение Кистяковского). С изменением ориентира (основной научной дисциплины) изменится и теоретический подход, к какой именно области относить право; по-разному будет решаться вопрос о том, где проводить границы между правовыми и неправовыми явлениями (например, согласно социологам права, под правом следует понимать только социальную сторону в праве, представители психологической теории права относят к правовым только психические переживания). По мысли Б. А. Кистяковского, гуманитарные науки не представляют собой единой целостной области научного знания, а состоят из суммы наук о человеке и его культурной жизни. Поэтому нацеливать правоведение на совокупность этих наук не только трудно, но и методологически неправомерно — в итоге можно получить только сборный эклектический результат²³¹.

Б. А. Кистяковский полемизировал с представителями Марбургской школы, прежде всего с наиболее известным ее юристом Р. Штаммлером и главой школы Г. Когеном. В своих работах по теории права Штаммлер отождествлял науку о праве с философией. По его убеждению, сущность права может быть познана только в социальной философии²³²: социальный мир познается на основе только лишь телеологического принципа (целеполагания), т. е. монистически. Даже в дальнейшем, когда Штаммлер перешел от социальной философии к философии права, в его учении неизменным осталось то, что единственным способом познания права является философия.

Б. А. Кистяковский считал, что в теории немецкого юриста научное знание о праве растворяется в философии (в социальной философии и в философии права), включая описательные науки юриспруденции, которые, согласно Штаммлеру, не только зависят от абстрактных чистых форм мышления, но и непосредственно создаются с их помощью. Согласно оценкам Кистяковского, Штаммлер «ударился в другую крайность» — «слил науку о праве с философией»²³³.

Еще больше критических оценок Б. А. Кистяковский высказал в адрес учения главы Марбургской школы неокантианства, руководителя Штаммлера по проблемам философии, Германа Когена, представленного им в работе «Этика чистой воли». По мнению русского юриста, Коген стремился выстроить философию культуры, опираясь на науки о духе, т. е. всей совокупности гуманитарных наук. Однако в учении немецкого мыслителя, считал Кистяковский, отсутствует систематическое изложение научных знаний о праве — нет собственно «юридической теории». Наука о праве для системы Когена выглядит как составная часть в познании социального целого, что не позволяет уяснить сущность права в эмпирической действительности. Руководствуясь подходом Когена, можно только узнать, что представляет собой право в деонтологическом ряду, т. е. показать суть долженствования²³⁴. Большой ошибкой теории Когена он считал его руководство методологическим принципом: ориентируясь на уже данное научное знание, выстраивается социальная философия и философия культуры. В свою очередь, Кистяковский призывал обратиться к такой философской системе, которая направляла бы свой интерес на научное знание в процессе его созидания²³⁵ именно в этом положении, по его мысли, заключается сущность критической философии Канта в своем подлинном значении, а не в том истолковании, которое придала ей Марбургская философская школа в лице как ее главы Когена, так и ее «половинчатых последователей» (определение Кистяковского), представленных философией права Штаммлера.

Вместе с тем Б. А. Кистяковский признавал большой вклад философии Когена в формирование юридического мышления начала XX века (соотношение историко-теоретических наук о праве с догмой права). Новое отношение к праву в теории Когена заключалось в стремлении построить этику на юриспруденции. Возникал вопрос, на каком именно отделе юриспруденции она должна быть построена. Вероятно, речь идет о догматической юриспруденции с ее методикой точности и конкретности. Коль скоро содержанием права Коген признает «действие», то его интерес в праве — это прежде всего разработка понятий догматической юриспруденции с помощью приемов юридической техники: субъект, объект, юридическое лицо, правовое отношение и др. По оценкам Кистяковского, это разумнее, чем, например, нацеливать ее на общую теорию права — догматическая юриспруденция способна создать правовые понятия, способствуя тем самым установлению прочного правового порядка. С позиции догматической юриспруденции право представляет собой действующую систему, свободную от пробелов и потому имеющую законченный характер. С точки зрения общей теории права право необходимо рассматривать как явление историческое, изменяющееся с развитием общественных отношений и в силу этого не обладающее законченной системой. Выстраивая этику на понятиях догматической юриспруденции, Коген нацеливал этику на действующее право и тем самым стремился выявить деонтологическую сущность культурной общественности.

Признавая грандиозность поставленных философией Когена задач и их значимость для юриспруденции, Кистяковский не считал их решение вполне удачным: Коген не определил отношение этики к общей теории права; присоединил к вопросу соотношения этики и юриспруденции аналогию между правом и математикой, что, по оценке русского юриста, явилось методологической ошибкой.

За этими позициями (Когена и Кистяковского) можно увидеть разные подходы неокантианских школ в отношении применимости принципов кантианской философии к задачам социальных наук. Представители Баденской школы были убеждены, что принципы критической философии Канта необходимо совершенствовать с тем, чтобы сообразовывать их с потребностями современного им научного знания как в целом, так и с частными задачами гуманитарных наук конца XIX — начала XX века. Согласно Кистяковскому, наиболее плодотворную работу в этом направлении ведет именно эта школа (Виндельбанд, Риккерт, Ласк и др.)²³⁶, к представителям которой примыкал и он сам, и чем, вероятно, объясняется его критический настрой в адрес систем Когена и Штаммлера.

Теоретическая попытка Когена выстраивать этику на основе догматической юриспруденции не встретила поддержки у большинства русских юристов²³⁷. Однако в это же самое время Савальский, один из немногих русских юристов — представителей Марбургской школы, яркий приверженец идей Когена, разделял выводы, сделанные автором «Этики чистой