И. И. Мазуров

Правовые притязания

Понятие, природа и содержание

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 340.11

ББК 67.0

М13

Автор:

Мазуров И. И., кандидат юридических наук, доцент кафедры государственно-правовых дисциплин Смоленского государственного университета.

Рецензенты:

Денисенко В. В., доктор юридических наук, доцент, профессор кафедры публичного права Московского государственного института международных отношений (университета) МИД Российской Федерации (Одинцовского филиала);

Клименко А. И., доктор юридических наук, профессор, начальник кафедры теории государства и права Московского университета МВД России имени В. Я. Кикотя;

Смирнова М. Г., доктор юридических наук, доцент, профессор кафедры гражданского процессуального права Северо-Западного филиала Российского государственного университета правосудия.

Монография посвящена исследованию условий и закономерностей формирования правопритязаний, а также общего и особенного в их содержании и осуществлении. Раскрывается понятие правопритязания, эксплицируются значения природы и содержания правопритязаний в контексте правообразования и реализации права.

В работе предприняты попытки преодоления дегуманизированного юридического формализма и обращения к проблеме человека в праве, которые позволяют определить значение правопритязаний для формирования и развития правоотношений и норм позитивного права.

Вместе с тем в настоящем исследовании поднимаются вопросы и проблемы, связанные с традиционными в рамках теории государства и права темами: субъект права, правообразование, субъективные права и юридические обязанности, правовые отношения, правосознание, правовое регулирование и др. Их переосмысление в связи с природой и содержанием правопритязаний позволяет под новым углом взглянуть на ряд основных правовых процессов с учетом потребностей и интересов человека, его ключевой роли в них, а также объективации идеологических представлений о праве в реальных правоотношениях.

Законодательство приведено по состоянию на 1 апреля 2024 г.

Монография будет полезна для ученых, занимающихся вопросами теории и философии права, студентов и слушателей юридических направлений подготовки, а также для всех интересующихся науками о праве.

УДК 340.11

ББК 67.0

© Мазуров И. И., 2025

© ООО «Проспект», 2025

ВВЕДЕНИЕ

Социокультурные и политические изменения, произошедшие на рубеже XX и XXI вв., вызвали необходимость пересмотра оснований всего гуманитарного знания и, в частности, юриспруденции. Такие концепты, как «правоотношение», «правовая практика», «права человека», «гражданское общество», «субъект права», «правосознание» и т.д., являющиеся базовыми для юриспруденции, были подвергнуты переосмыслению. Современные динамично меняющиеся общественные отношения требуют развития понятийно-категориального аппарата юридической науки в целях правильного понимания и объяснения событий и процессов, происходящих в правовой сфере. Вместе с тем не утратили своей актуальности вопросы о перспективах развития правовых механизмов обеспечения правотворческого и правоприменительного процессов, деятельности государственной власти и гражданского общества, развития теории прав человека. Современная общеправовая теория должна уметь давать методологический ответ на указанные вопросы, определять стратегию юридического мышления, давать объяснения сущности происходящего в юридической сфере, а не ограничиваться простым описанием правовой реальности. Для достижения этих целей представляется важным концепт правопритязания.

Поскольку правопритязание является в определенном смысле ближайшим подступом к праву как социальному феномену, условием его становления, существования и развития, постольку его концептуализация предназначена для выявления сущностных характеристик права, анализа его природы. В то же время следует отметить, что вопрос о природе права связан с вопросом о механизме правообразования и правовоспроизводства, требующим дальнейшего теоретического изучения, при проведении которого нельзя не учитывать, что правопритязание выступает существенным правопорождающим фактором, позволяющим рассматривать субъекта права в антропологическом измерении и приближающим право к реальным потребностям и интересам людей.

Основная проблема правового регулирования выражается в том, что оно оказывается недостаточно эффективным, не достигает своих целей или в отдельных случаях вовсе приводит к противоположному желаемой цели результату. Причина такого положения дел кроется в том, что право действует сообразно своей логике и природе, включающей как субъективное, так и объективное начало, выражая как публичный интерес, так и частные интересы, которые далеко не всегда хорошо согласуются. Исходя из этого, обеспечение баланса публичного и частных интересов, личности и общества, прав частных лиц и полномочий государственных органов является одной из основных целей правовой системы, которая может быть достигнута только посредством учета как объективных, так и субъективных начал правовых отношений, в частности природы и содержания правопритязаний. Особенно это актуально на фоне существующих в правоприменительной практике проблем, связанных с пренебрежительным отношением к правам и свободам, интересам и потребностям граждан, их правопритязаниям.

Действительно, в процессе правового регулирования под влиянием множества различных факторов могут быть не учтены некоторые виды потребностей и интересов, что в итоге приводит к необоснованному подавлению частных интересов публичным интересом (или тем, что за него выдается) и делигитимации всей правовой системы. Такие причины и факторы могут быть как внешними по отношению к работе законодателя и правоприменителя, так и внутренними, обусловленными самим характером их деятельности.

Так, например, в первом случае продвижение узкой социальной группой (классом) своих интересов, а следовательно, правопритязаний, институционализируемых в нормах права, может ограничивать юридические возможности для удовлетворения потребностей и интересов другой, более широкой социальной группы (класса). Во втором случае правоприменитель или законодатель в результате неэффективного правового регулирования или стремления отдельных должностных лиц к монополизации власти и обеспечению своих частных интересов (или попросту в силу своей некомпетентности) могут пренебрегать запросами и потребностями других социальных акторов¹. Поэтому постановка цели повышения эффективности правового регулирования, сопряженного с обеспечением прав и свобод, интересов и потребностей человека юридическими средствами, несомненно, релевантна целям современного правового дискурса, однако значимость их декларирования и юридического закрепления нивелируется нереализованностью. Как справедливо заметил Д.А. Керимов, «отрыв от фактов действительности, пренебрежение предпосылками ее развития, непонимание реальных взаимосвязей и отношений правовой жизни превращают правовую возможность в фикцию, лишенную объективного содержания»².

В свою очередь, реализация потребностей и интересов человека в юридической сфере осуществляется за счет деяний, обладающих собственной природой и содержанием, – правопритязаний.

Категория «правопритязание» не нова для современной общеправовой теории, однако в научной юридической литературе отсутствует единая позиция относительно природы, сущности и содержания самого феномена правопритязания. Учитывая, что категория «правопритязание» все чаще встречается в научной юридической литературе, проблема отсутствия единого подхода к ее пониманию, а следовательно, пониманию природы и содержания, механизма, структурных и функциональных характеристик правопритязания становится все более актуальной. Вместе с тем теоретический анализ проблем, связанных с антропологическим измерением права, способствует расширению и актуализации научной основы совершенствования деятельности современного государства по обеспечению и защите прав, свобод и интересов человека и гражданина.

Понятие «правопритязание» начинает разрабатываться с середины XIX в. (Б. Виндшейд)³. В научной юридической литературе вопросы, связанные с правопритязанием, обычно рассматривались теоретиками в рамках теории субъективного права и в более общем виде – теории правоотношений. Само понятие «правопритязание» (или «притязание», «право-притязание») достаточно часто использовалось в научной юридической литературе как дореволюционного, так и советского и современного периодов истории, однако, как правило, не являлось самостоятельным объектом научных исследований, выступая частью конструкции субъективного права или в качестве относительного субъективного права (под субъективным правом в настоящей работе понимается мера возможного поведения субъекта права в пределах, предусмотренных нормой права).

В научной юридической литературе дореволюционного периода мы встречаем рассуждения о правопритязаниях прежде всего в работах Л.И. Петражицкого и Г.Ф. Шершеневича⁴, а также Н.М. Коркунова, И.А. Ильина, Д.И. Мейера, И.В. Михайловского, Ф.В. Тарановского, Б.Н. Чичерина и других⁵.

Значительное внимание теме правопритязаний уделяется в работах современных отечественных исследователей, прежде всего В.П. Малахова и М.Г. Смирновой⁶, а также С.С. Алексеева, Д.В. Лоренца, А.Г. Мамонтова, Ю.Е. Пермякова, К.Е. Сигалова, В.В. Сорокина⁷.

Из зарубежных авторов, изучавших проблему правопритязания, прежде всего необходимо отметить Б. Виндшейда и Б. Леони⁸. Отдельные вопросы, связанные с темой настоящего исследования, рассматривались также в работах Ж.-Л. Бержеля, Г.В.Ф. Гегеля, Р. фон Иеринга, Б. Леони, Г. Радбруха, Г.Л.А. Харта, У.Н. Хофельда, М. ван Хука, О. Эрлиха и других⁹.

Кроме того, отдельные вопросы в проблемной области, исследуемой в настоящей работе (прежде всего в контексте основ современного понимания проблем права и правосознания, теории правоотношений, субъекта права и субъективных прав), рассматривали такие отечественные¹⁰ ученые, как: С.И. Архипов, И.С. Барзилова, Л.И. Глухарева, Д.А. Керимов, С.Ф. Кечекьян, А.И. Клименко, Е.А. Козлачкова, В.Н. Кудрявцев, В.А. Кучинский, О.С. Иоффе, Я.М. Магазинер, А.А. Малиновский, Г.В. Мальцев, А.И. Овчинников, В.В. Оксамытный, В.А Ойгензихт, В.И. Павлов, Р.О. Халфина, И.Л. Честнов и другие¹¹.

Специфика правопритязания, помимо использования вполне стандартного набора общенаучных и частнонаучных методов исследования, обусловливает необходимость сочетания ряда методологических подходов на базе диалектико-материалистической философии. Это социологический и антропологический подходы.

Так, социологический подход позволяет ориентироваться на социальные аспекты права и юридической практики, наиболее полно и точно раскрывая характер взаимодействия социальных акторов, учитывая исторически сложившиеся условия существования тех или иных социальных групп (классов), а также конфигурацию социальных интересов, объективируемых в правовых отношениях и регулировании.

Антропологический подход позволяет рассматривать человека не как вспомогательный элемент юридических конструкций (как правило, элемент состава правоотношения или правонарушения), а в качестве социального актора, правопритязания которого служат своего рода стержнем, пронизывающим и объединяющим все правовые процессы. Человек правопритязающий методологически концептуализирован как «социальный актор», так как категория «субъект права», традиционно используемая в теории правоотношений, имеет ряд существенных ограничений, не позволяющих в должной мере осуществить научную экспликацию природы и содержания правопритязаний. Социальный актор в данном контексте предстает как активно действующий – притязающий субъект.

Глава 1. ПОНЯТИЕ И ПРИРОДА ПРАВОПРИТЯЗАНИЙ

§ 1. Правопритязание как категория общеправовой теории

Значимость человека в правовой реальности подчеркивается в современных научных исследованиях, посвященных проблеме субъекта права. Например, С.И. Архипов отмечает, что «личность, выступающая в качестве творца всего правового, истинного источника права, создателя всех правовых идей, величайшей правовой ценности, заслуживает того, чтобы правовая наука придала ей должное значение. Позитивизм настолько глубоко проник в научное правосознание, так его деформировал, что целые поколения российских правоведов не могут иначе воспринимать субъект права, как только в качестве элемента состава правоотношения. Такое восприятие субъекта права очень точно передает отношение отечественной юриспруденции к правовой личности»¹². В свете пристального внимания научного сообщества к указанной проблеме можно выделить комплексное учение о субъекте права посредством анализа различных тем общей теории права несмотря на то, что единая теория субъекта права отсутствует. Однако вопрос о том, каким образом человек добывает и отстаивает свое право, как правило, остается без ответа. К примеру, в качестве одного из структурных элементов правоотношения принято выделять реальное, или фактическое, поведение субъектов правоотношения. Но что же собой представляет это реальное поведение (его характеристика, структура, динамика, закономерности, особенности и проч.), в каком роде действий оно воплощено, не раскрывается. Более того, как отмечает С.И. Архипов, позитивистская интеллектуальная модель не предполагает в качестве образующего центра или своего исходного начала человека, его притязания¹³. В классической же модели правоотношения смыслообразующими полюсами будут являться права (обязанности¹⁴) одной стороны и обязанности другой.

Логичным следствием того факта, что право – это объективный и закономерный продукт человеческого общежития, является вывод о том, что такие же объективные и закономерные деяния человека ведут к праву, приводя в действие механизм правообразования. В юридической науке такие деяния эксплицируются как притязания или правопритязания.

В справочной литературе притязание обычно определяется как «стремление получить что-нибудь, предъявление своих прав на что-нибудь»¹⁵. В таком смысле используется понятие «притязание» и в обыденном языке. Этот смысл можно использовать как отправную точку для теоретического изучения правопритязания как правового явления. Вместе с тем, подобно тому, как понятие «правило» не раскрывает природу и сущность права, так и указанное понятие «притязание» не раскрывает природу и содержание правопритязаний.

Концепты «притязание» и «правопритязание» не являются новыми для теории права, хотя и были подвергнуты научному анализу сравнительно недавно. Нередки случаи когда тот или иной автор задействует понятие «притязание» (правопритязание) без раскрытия его содержания и которое, в свой черед, не всегда очевидно явствует из контекста¹⁶.

В научной литературе отсутствует единство мнений о природе и содержании правопритязаний. Более того, подходы исследователей к понятию «притязание» разнятся в диапазоне от позиции беспроблемной определенности, сводящей притязание к одному из элементов субъективного права¹⁷, до позиции, констатирующей отсутствие постановки самой проблемы в общесоциальном ракурсе¹⁸. Первое суждение, являющееся следствием доминирования юридического позитивизма как методологической основы в советской и современной теории права, основано на достаточно узком понимании правопритязания. Второе суждение требует некоторых уточнений, так как проблема правопритязания в общесоциальном ракурсе все же поставлена и подвергнута научному анализу¹⁹. Таким образом, обе позиции представляются как нерелевантные действительному положению вещей.

В современной юридической науке термин «правопритязание» имеет несколько значений, характеризующих различные явления правовой жизни. В целом эти значения можно свести к специально-юридическому и общетеоретическому. При этом в исследовании поставлена задача не столько терминологического обозначения правопритязания посредством анализа ряда его признаков с акцентом на каком-либо из них, сколько экспликация природы и содержания правопритязаний.

В качестве юридического термина «притязание» (нем. Anspruch²⁰) в свое время применил Б. Виндшейд, подразумевая под ним такое основание (факт), когда одно лицо требует что-либо у другого и имеет право на такое требование. Иными словами, притязание представляет собой право на подчинение чужой воли, «власть что-либо требовать от другого»²¹. Собственно, в этом смысле Б. Виндшейд говорит о притязании как о функции права²². Если требование вытекает из обязательства, то притязание вытекает из самого права и может быть направлено не только в отношении определенного обязанного лица, но в отношении всякого.

При этом необходимо учитывать, что Б. Виндшейд является представителем классической немецкой правовой догматики, чьи работы во многом посвящены исследованию римского, пандектного права («Об обязательствах по римскому праву», «Учебник Пандектного права», заслуженно считающийся классическим для данного направления юридической науки, и др. работы), что обусловило специфическую характеристику притязания. Как следствие, мы отмечаем несколько ключевых моментов в такой характеристике, которые коренятся в преемственности концептуальных моделей римского частного права, а также интерпретации права как системы нормативных предписаний, исходящих от государства. Таким образом, притязание, во-первых, – это экспликация римского actio, или судебного преследования. В этом смысле actio является таким притязанием, которое в случае чего может быть защищено в судебном порядке: «желая сказать, что кто-нибудь имеет право требовать что-либо от другого, римляне говорят, что он имеет право отыскивать перед судом то, чего он требует от другого»²³, – пишет немецкий исследователь. Притязание по своему содержанию шире понятия иска, будучи обращенным к обязанному лицу, оно может быть удовлетворено им без обращения к судебному разбирательству. Во-вторых, источником акта притязания является норма права (jus) либо возможность судебной защиты actio, которая свидетельствует о наличии защищаемого права.

Резюмируя подход Б. Виндшейда, следует сказать, что, с его точки зрения, притязание – это технико-юридическое понятие, обозначающее претензию лица по отношению к другому лицу, с расчетом на правовую защиту своей претензии, вплоть до судебного разбирательства. Такое притязание позиционируется как субъективное право лица в виде притязания, право на защиту, «функция права»²⁴. Это также отражено в немецкой юридической лексике, где термин Anspruchs обозначает предъявление иска²⁵.

Данный подход к пониманию притязания в последующем трансформировался, образовав специально-юридическое понятие «правопритязание» (или иначе – право-притязание, право притязания, право на обращение за судебной защитой нарушенного права).

В современной научной юридической литературе правопритязание традиционно рассматривается как один из элементов субъективного права, то есть как правомочие, состоящее в «возможности обратиться за защитой своего нарушенного права в правоохранительные, судебные или иные органы»²⁶. В данном случае основным содержанием правопритязания является именно «возможность привести в действие аппарат государственного принуждения против обязанного лица»²⁷. Содержание этого правомочия позволяет отграничить его от двух других элементов субъективного права – правомочия на собственные действия (права положительного поведения) и правомочия на действия обязанного лица (права требования). При этом право притязания является логическим следствием права требования в случае неисполнения или нарушения лицом своей юридической обязанности. Притязание, преследуя цель защиты нарушенного права (интереса), адресовано к компетентному государственному органу, который, в свою очередь, принимает соответствующие меры принуждения к обязанному лицу.

Следует отметить, что единая точка зрения среди ученых-правоведов на проблему субъективных прав и юридических обязанностей, их соотношение, отсутствует. Дело в том, что в отечественной теории права сложились две основные вариации теории правоотношения. В рамках каждой из этих вариаций, при известном абстрагировании, можно выделить определенную теоретическую конструкцию, раскрывающую процесс реализации субъективных прав и юридических обязанностей, их содержание. Различение данных вариаций значимо для понимания правопритязания (в узком смысле) ввиду того, что оно непосредственно связано с субъективными правами и юридическими обязанностями.

Сторонники первого варианта теории правоотношений, именуемой теорией «абсолютных правоотношений» (С.С. Алексеев, А.Б. Венгеров, О.С. Иоффе, Н.И. Матузов, А.В. Мицкевич, В.А. Основин, В.С. Патюлин, Ю.К. Толстой, И.Ф. Рябко, Е.А. Флейшиц, Р.О. Халфина и др.), считают, что реализация субъективных прав и юридических обязанностей может происходить не только в рамках конкретизированных правовых связей, существуют правоотношения и с неконкретизированным составом (абсолютные, общие или общерегулятивные), под которыми понимаются всеобщие правовые связи, носящие нормативный характер. «Правовыми отношениями могут быть названы не только строго индивидуализированные, конкретные, договорно-обязательственные связи между отдельными субъектами, но и более общие, не столь детализированные, относительно стабильные (длящиеся) правоотношения, возникающие на основе действия главным образом конституционных норм…» – размышляет Н.И. Матузов²⁸.

Во-первых, правоотношение здесь выступает единственной формой реализации субъективных прав и юридических обязанностей, следовательно, круг субъектов, между которыми складываются правоотношения, может быть как конкретно-определенным (индивидуализированным), так и неопределенным (общим). Например, каждому лицу гарантируется право собственности, а также его защита, корреспондирующая обязанность других лиц по отношению к этому праву – не нарушать его. Отталкиваясь от этой нормы, можно говорить о существовании правоотношений между конкретным, персонально определенным субъектом и другими лицами, представляющими персонально неопределенный круг субъектов.

Во-вторых, правоотношения могут возникать не только из юридических фактов, но и непосредственно из закона без наступления юридических фактов (это видно на вышеприведенном примере). Указанное суждение подразумевает то, что субъективное право состоит из элементов, именуемых правомочиями: на собственные действия, на чужие действия и в виде притязания.

Сторонники второго варианта теории правоотношений, маркируемой теорией «относительных правоотношений» (С.Н. Братусь, Л.Д. Воеводин, Д.М. Генкин, Д.А. Керимов, С.Ф. Кечекьян, В.А. Кучинский, Я.М. Магазинер, П.Е. Недбайло, М.С. Строгович, А.С. Пиголкин, Л.С. Явич, Ц.А. Ямпольская и др.), полагают, что осуществление субъективных прав и юридических обязанностей нельзя ограничивать рамками правоотношения, субъект права может их реализовывать вне правоотношения, и тогда, как правило, он не включается ни в какую юридическую конструкцию, а реализует право в непосредственной форме (помимо правоотношения). Так, М.С. Строгович пишет, что: «сама конструкция “абсолютных правоотношений” имеет искусственный характер, и она делается совершенно излишней, если признать, что абсолютные гражданские права существуют и вне конкретных правоотношений: они приобретаются лицом в конкретном правоотношении (например, при купле-продаже), но когда это правоотношение закончилось, прекратилось, абсолютное субъективное право принадлежит данному лицу вне этого и вне каких бы то ни было иных правоотношений, а следовательно, не является больше элементом правоотношения, хотя данному лицу и принадлежит»²⁹.

Во-первых, особенностью такой конструкции теории правоотношения является то, что нормы права реализуются не только посредством конкретных правовых связей (правоотношений), но и помимо них, то есть с помощью непосредственных форм реализации права. И, во-вторых, правоотношение вытекает из закона при обязательном наступлении соответствующего юридического факта.

При таком подходе субъективные права подразделяется на абсолютные и относительные, а правомочия не являются элементами субъективного права. Соответственно, [право]притязание (именно в специальном, узком значении) как структурная единица субъективного права отсутствует. Правопритязание же эксплицируется как охранительное право лица, возникающее вследствие нарушения его субъективного права, на обращение в соответствующий обстоятельствам дела публичный юрисдикционный орган, актом которого неисправная сторона обязывается претерпевать отрицательные последствия своего поведения или поведения других лиц, за которые оно несет ответственность, либо обязывается к совершению определенного действия (передача вещи, возмещение убытков, восстановление в правах и т.д.)³⁰. Таким образом, правопритязание выступает как вид относительного субъективного права, которое реализуется в охранительном правоотношении.

Понятие «правопритязание» в рамках вышеуказанных вариаций теории правоотношения, несмотря в целом на некоторые конструктивные различия, – это конкретный юридический инструмент, выполняющий функцию защиты нарушенного права. Алгоритм этой функции следующий: факт нарушения (неисполнения) лицом своей обязанности создает основание для лица, наделенного соответствующим субъективным правом, на обращение в компетентный юрисдикционный орган с целью обеспечения, исполнения или восстановления своего нарушенного права посредством государственно-правового принуждения, выраженного в правоприменительном акте данного органа, в отношении обязанного лица. Охарактеризовать же такое понимание правопритязания можно как специально-юридическое.

К примеру, «правопритязание» в специально-юридическом смысле используется в российском законодательстве. Так, в ст. 37 Федерального закона от 13.07.2015 № 218-ФЗ «О государственной регистрации недвижимости» указано, что «при представлении заявления о государственной регистрации права, ограничения права и обременения объекта недвижимости, сделки с объектом недвижимости в Единый государственный реестр недвижимости вносится запись об этом заявлении, которая указывает на существование правопритязания в отношении такого объекта недвижимости»³¹. Иными словами, такая запись производится, когда лицо обладает правом обращения, как правило, в суд для защиты своего имущественного права вследствие факта нарушения (неисполнения) другим лицом каких-либо обязательств по данной недвижимости.

Отличие правопритязания в его узком, специально-юридическом смысле от «притязания» в смысле, предлагаемом Б. Виндшейдом, связано с моментом возникновения: правопритязание (в специально-юридическом значении) возникает вследствие нарушения охраняемого права.

Такое понимание правопритязания вполне справедливо можно охарактеризовать не только как специально-юридическое, но и как инструментальное. Оно строго ограничено структурой собственной конструкции. Действительно, при подобной интерпретации правопритязания мы ограничиваем его понимание, сводя к конкретному юридическому инструменту в одном случае либо ассоциируя с отдельным видом субъективного права – в другом. Тем не менее в юридической науке сложился и другой концепт правопритязания, который мы обозначим как общетеоретический. Именно в этом ключе целесообразно обращаться к вопросу о природе и содержании правопритязаний.

Заслуживает внимания процесс трансформации смыслов, вкладываемых в понятие «правопритязание». Он отражает тенденцию ухода от начального содержания (специально-юридического), которым наделяют понятие «правопритязание». Впрочем, при внимательном рассмотрении можно обнаружить, что концепт «правопритязание» в общетеоретическом смысле не является производным современной правовой мысли. Данный концепт использовался в русской дореволюционной научной юридической литературе в связи с теорией правоотношения³² и теорией субъективного права. Так, например, Н.М. Коркунов рассуждает: «раз мои отношения к другим людям определены правом, осуществление моих интересов ставится в зависимость не только от фактических условий, но также от моих правообязанностей. Вместе с тем, соответственно этим обязанностям для других установляется возможность особой формы воздействия на меня в форме правовых притязаний. Таким образом, юридические отношения предполагают юридическую связь зависимости в форме правообязанности и обусловленное этой зависимостью правопритязание или право, правомочие»³³. Ф.В. Тарановский также понимает под правоотношением связь между лицами на основе установления корреспондирующих друг другу обязанностей и притязаний³⁴, а субъективное право – как «притязание на исполнение обязанности обязанным» (оно же – правовое притязание)³⁵. Аналогичной точки зрения придерживается Г.Ф. Шершеневич, который, кроме всего прочего, критикует понятие «притязание» в узком, специально-юридическом значении, заложенном Б. Виндшейдом³⁶.

Равно как и в связи с теорией правоотношения, мы встречаем понятие «притязание» в связи с теорией правосознания. Так, И.А. Ильин в работе «О сущности правосознания» указывает, что в «пространственно-материальной среде человеку неизбежно проявлять свои влечения, удовлетворять свои потребности, овладевать вещами, преобразовывать их и притязать на господство. При этом индивидуальные притязания людей оказываются в конкурирующем состоянии соперничества, взаимного отрицания и исключения»³⁷. Также оперирует понятиями «притязание» и «правопритязание» Л.И. Петражицкий³⁸.

Вместе с тем следует констатировать, что «притязание» и «правопритязание» не стали предметом отдельного исследования в русской дореволюционной теории права, а использовались скорее как сами собой разумеющиеся общеправовые понятия.

В советской же юридической науке концепты «притязание» и «правопритязание» употреблялись в узком (специально-юридическом) смысле, который посредством трансляции в современной общеправовой теории приобрел уже традиционное звучание. То есть в советской правовой доктрине правопритязание не артикулировалось как отдельное правовое явление, не являющееся элементом конструкции правоотношения или субъективного права. Дело в том, что объектом советской юридической науки являлась правовая реальность, которая была подчинена логике, существенно отличающейся от логики современного устройства права и общества, базирующихся на капиталистическом способе производства. Советское государство выражало преимущественно общесоциальные интересы, учитывало, согласовывало интересы отдельных лиц и коллективов. Предполагалось, что советское общество морально-политически едино и социально однородно в силу общности экономических интересов, реализуемых на базе социалистического способа производства. Противоречия между интересами отдельных лиц и коллективов носили частный характер и обычно истолковывались как результат неполного осознания требований объективных закономерностей, объективного интереса, недостаточного правового опосредствования либо как следствие объективных обстоятельств иного рода (обстоятельств, исходящих извне)³⁹. В связи с этим, рассматривая характер правовых отношений между субъектами, Р.О. Халфина отмечает: «здесь не должно быть противостоящих друг другу контрагентов с противоположными интересами»⁴⁰. Солидарную позицию занимает О.С. Иоффе⁴¹. К тому же советская юридическая наука, хотя и была она представлена различными школами права, тяготела к нормативистско-позитивистскому пониманию права (отсюда и приоритет специально-юридического понимания правопритязания)⁴². К выводу о том, что в советской теоретико-правовой доктрине притязания личности не рассматриваются в качестве онтологической предпосылки права, пришел и Ю.Е. Пермяков, исследуя проблему оснований права в работе «Философские основания юриспруденции»⁴³.

В общетеоретическом смысле о притязаниях пишет Б. Леони. Излагая свои размышления в работе «Свобода и закон» о связи юридических норм как социального феномена с определенного рода индивидуальными действиями и установками, итальянский правовед приходит к выводу, что нормы закона обусловлены индивидуальными притязаниями (claims)⁴⁴. С точки зрения Б. Леони, общая теория права выстроена вокруг понятия юридической нормы⁴⁵. И с такой точкой зрения сложно не согласиться – в отечественной юриспруденции подобный подход не является редкостью, встречаясь даже в исследованиях, основанных на философском анализе юридической нормы⁴⁶. Однако подобно тому, как в экономике цена не является конечной (или исходной) данностью всех экономических процессов, так и в теории права, юридическая норма не может являться конечной (или исходной) данностью всех правовых процессов.

По мнению итальянского ученого, юридическая норма является зафиксированной обязанностью по закону. Обязанность вообще представляет для человека:

а) его моральный долг;

б) вынужденность, при желании достичь определенного результата;

в) обязанность по закону.

И только третье значение, которым наделяется обязанность, является собственно «юридическим». Различия между ними определяются источником: значение (а) ссылается на моральное чувство, (б) ссылается на гипотезу о том, что человек, желая чего-то, вынужден действовать определенным образом, значение (в) относится в итоге к притязанию, которое предъявляют к человеку другие индивиды⁴⁷. «Выражение “я должен”, взятое в юридическом смысле, можно объяснить, только редуцировав его к (юридическому) притязанию со стороны другого индивида»⁴⁸, – пишет Б. Леони. При этом не исключены случаи, когда имеют место несколько значений⁴⁹. Иными словами, юридическая норма, являющаяся воплощением обязанности по закону, в качестве своей природы имеет не санкции и принудительные меры, которые могут лишь содействовать ее применению в ограниченном числе случаев, а притязание со стороны других индивидов. В свою очередь, обязанность, изложенная в законе, – это кристаллизовавшееся в нормативно-правовом массиве притязание других акторов.

Итак, Б. Леони излагает один из вариантов правообразования, который базируется на институционализации притязаний. Примечательно, что при таком рассуждении юридическая норма выступает редуцированным формализованным воспроизведением и маркером определенных притязаний. То есть природа юридических моделей поведения (юридических норм) представлена притязаниями, что расходится с широко распространенным в отечественной научной юридической литературе тезисом о том, что правовая природа нормативного правового акта замыкается на его признаках – нормативности, общеобязательности, принудительности и проч.⁵⁰

Несмотря на эвристичность, подход Б. Леони обладает достаточно высоким уровнем обобщения и требует определенных уточнений, так как современное право (даже строго в позитивной форме) многообразно, обладает сложноструктурированным и дифференцированным характером. Тем не менее нередко нормы права, выраженные в статьях нормативного правового акта, с достаточной степенью очевидности являют собой не просто обязательства, а притязания тех или иных социальных акторов.

Против указанного теоретического построения Б. Леони можно привести возражение, что, например, дозволяющие нормы права непосредственно не содержат каких-либо обязательств: они создают вполне конкретные условия для деятельности субъектов права, устанавливает рамки, в пределах которых деяния этих субъектов будут рассматриваться как правомерные, а правопритязания – как формально признаваемые. Отсюда можно сказать, что дозволяющие нормы не содержат в себе и притязаний других лиц, подразумеваемых Б. Леони в качестве источника обязательств по закону. Однако эта проблема решается достаточно легко. Так, если указанная норма непосредственно не является прямым олицетворением притязаний других участников общественных отношений, то эта же норма, взятая в своем генезисе, есть не что иное, как результат притязаний того или иного рода. Как справедливо отмечает А.Г. Мамонтов, «притязание – антропологический момент генезиса права»⁵¹. В целом любая юридическая норма – это объективный продукт тех или иных притязаний, обусловленных развитием общества. Более того, основной закон государства – конституция – рассматривается в научной юридической литературе как результат конвенций, образуемых в процессе правового дискурса⁵². Поэтому анализ конкретных юридических норм всегда должен подразумевать наличие диалектической взаимосвязи этих норм не только с регулируемыми общественными отношениями, но и правопритязаниями.

Как общетеоретическое понятие и ключевой фактор правообразования рассматривает притязание М.Г. Смирнова. «Социальные притязания, – пишет российский ученый, – это требования, которые предъявляют индивиды, социальные группы, иные субъекты к обществу и государству об осуществлении практических действий, способствующих реализации конкретных социальных интересов, а также их институционализации»⁵³. М.Г. Смирнова детально раскрывает процесс институционализации социальных притязаний в праве⁵⁴.

Резонно и замечание Ю.Е. Пермякова, характеризующего в самом общем виде притязание как «переход, посредством которого субъективное долженствование приобретает внешние формы и становится объективной реальностью и жизненной практикой человека»⁵⁵.

Действительно, в общетеоретическом смысле правопритязание проявляется как сложная смысловая единица правовой реальности – «базовый правовой факт»⁵⁶. Как указывает В.П. Малахов, – «притязание содержательно богаче всего остального, ибо все остальное – нормы, требования, оценки и т.п. – представляют собой лишь эманации притязания. В притязании как акте вся полнота права находится как бы в свернутом виде»⁵⁷. Разворачивается же данный акт на множестве уровней: индивидуальной и группой правовой жизни и правовой идентичности, правообразования и реализации права, прав человека⁵⁸. Таким образом, притязание в видении В.П. Малахова – это комплексный акт, который представлен как эмпирическим, так и смысловым аспектами.

Эмпирический аспект притязания представлен внешним его выражением. Он проявляется непосредственно в конкретных деяниях и психологических характеристиках человека⁵⁹, поэтому в качестве основных его элементов выступают потребности человека, его мотивы, интересы, нужды и даже эмоциональные порывы и т.д. Притязание, рассматриваемое только как явление психики, вторично по отношению к окружающей действительности, полностью производно от обстоятельств жизненной ситуации. Это обусловливает ограниченность только психологической интерпретации притязания⁶⁰.

Смысловой аспект притязания, как отмечает В.П. Малахов, характеризует его как, собственно, правовое явление, поскольку связан с ценностным миром человека, его идейной составляющей и идеей права в целом, интуитивным правом. В этом смысле притязание «порождает направленное на отношение усилие, а не наоборот… Оно сверхприродно, имманентно человеку как правовому существу»⁶¹. То есть притязание (правопритязание) хотя и приводится в действие потребностями и интересами актора, но и всецело опосредуется его правосознанием (социальный актор рассматривается в качестве того, кто самостоятельно способен определять, контролировать свои интересы, инициативно воздействовать на правовую действительность).

Следует отметить, что «правопритязание» в общетеоретическом (широком) смысле охватывает своим содержанием обращение лица в компетентный юрисдикционный орган для защиты нарушенного права. То есть здесь лицо притязает на защиту нарушенного права. Поэтому [право]притязание в специально-юридическом (узком) смысле отражает лишь один из множества примеров правопритязания в юридической практике.

В чем же заключается специфика правопритязания как такового? Правопритязание есть притязание не на конкретные материальные или нематериальные блага, а притязание на право этими благами обладать. В некотором смысле правопритязание, несомненно, есть притязание на нéчто, но опосредованно. Например, человек притязает не просто на определенного рода имущество, он притязает на право на это имущество.

Так, преступник, совершающий кражу кошелька, посягает не на кошелек, а на право собственности, ибо «правопритязающий» притязает не на сам предмет, а на право на этот предмет (действие и т.д.). Для обычного взгляда вор посягает на кошелек, но в юридическом смысле – на право собственности. Вор остается типичным преступником, если посягает исподтишка, осознавая неправомерность своих действий. Вместе с тем если он действует как мифический Робин Гуд, то в таком случае он не просто посягает, а притязает на право восстанавливать справедливость путем перераспределения собственности сообразно своим представлениям о справедливости, так как не видит ничего правомерного в установленном несправедливом порядке. Он бросает правовой вызов, правопритязает.

Право может стать собственно правом только будучи первично формализовано в языке, то есть высказано. «Вне слова нет бытия человеческой личности», – справедливо отмечает В.В. Сорокин⁶². Поэтому притязание на право содержит специальную вербальную формулировку – описание данного права, так как право само по себе есть абстракция и без словесной формулировки оно не может иметь места, не может быть осознано, понято и, наконец, признано как право. Аналогично тому, как конкретное право может стать объектом притязания, если оно заявлено (формализовано), так и одним из условий актуализации социального актора в правовом дискурсе является формализация правопритязания, предполагающая прежде всего его высказывание и заявление.

В то время как большая часть нашего обыденного языка состоит из описательной (дескриптивной; от англ. describe – описывать) части, речевой формой правопритязания является аскриптивный (от англ. ascribe – приписывать) язык⁶³. Если редуцировать речевую форму правопритязания, мы получим формулу – «Это мое» или «Теперь это – твое». Таким образом, предложения в языке, выполняющие аскриптивную функцию, являются речевой формой правопритязания. Так, широко распространенными в юридической практике примерами экспликации правопритязания являются: оферта, иск, претензия, ходатайство, заявление, жалоба, обращение, запрос, прошение и т.д.

Известно, что в качестве субъектов правомерного поведения (включая субъектов реализации права, правотворчества, правового регулирования и др.) или правонарушения могут рассматриваться как отдельные люди, так и социальные группы, сообщества, организации, государства. Все они, являясь участниками общественных отношений, непременно обладают и / или наделяются разного рода качествами и статусами как правового, так и неправового характера. Для правового регулирования используются только некоторые из этих качеств. Посредством их формализации в нормативно-правовом поле (правосубъектность) участники общественных отношений концептуализируются как субъекты права. Так, любой участник общественных отношений во всех юридических конструкциях представлен как институализированное лицо – субъект права, который потенциально может обладать субъективными правами и юридическими обязанностями (правоспособность), приобретать и осуществлять эти права и обязанности (дееспособность), нести персональную юридическую ответственность (деликтоспособность). Вместе с тем правоспособность есть условие дееспособности и деликтоспособности; правоспособность сама по себе не обладает какой-либо практической значимостью для лица без возможности реализации или передачи соответствующих субъективных прав и юридических обязанностей⁶⁴ (то есть без дееспособности); дееспособность и деликтоспособность есть по существу официальное признание за теми или иными деяниями лица обычного юридического значения – одного из элементов правосубъектности вполне достаточно для действительности субъекта права.

Встречается и другой, более развернутый вариант интерпретации понятия «субъект права», где под субъектом права понимается лицо, способное либо участвовать в правоотношении (понятия «субъект права» и «субъект правоотношения» отождествляются)⁶⁵, либо быть носителем субъективных прав и юридических обязанностей (понятия «субъект права» и «субъект правоотношения» разграничиваются)⁶⁶. То есть здесь субъект права предстает в качестве носителя субъективных прав и юридических обязанностей (момент их возникновения: до вступления в правоотношение или при вступлении в правоотношение – не имеет принципиального значения), для обладания и реализации которых необходим соответствующий элемент правосубъектности. Иначе говоря, субъект права – это отражение совокупности субъективных прав и юридических обязанностей.

В юриспруденции человек традиционно воспринимается как субъект права. В свою очередь, субъект права в рамках общетеоретических и отраслевых юридических наук рассматривается главным образом в качестве подчиненного элемента специальных юридических конструкций. Во многом это обусловило традицию в юриспруденции, согласно которой принято исследовать субъект права как неглавное, вторичное правовое явление.

Как имя предписывается ребенку с рождения, так и в правовом дискурсе отдельный человек, социальные группы, организации, государства рассматриваются сквозь призму субъекта права (за исключением частных случаев – например, рабы в римском праве считались не субъектами права, а res mancipi – вещами). Множество характеристик (правосознание, интересы, воля, правовая практика, идеология, идентичность и проч.), присущих разнообразным участникам общественных отношений, оказываются за пределами конструкции субъекта права. То есть подлинный субъект действия оказывается как бы на периферии правовой реальности, хотя, казалось бы, должно быть наоборот⁶⁷.

Субъект права не притязает в строгом смысле этого слова подобно тому, как это может делать личность, проявляя себя, а реализует субъективное право или исполняет юридическую обязанность в контексте правоотношения (правомерного поведения, если речь о непосредственных формах реализации права) или позиционируется как элемент состава правонарушения. В подобной юридической конструкции правосознание и, в частности, волевой аспект действия, правовая культура, как и другие качества личности практически не учитываются и лишь в последующем выстраиваются как дополнение, «довесок» к конструкции субъекта. Например, согласно п. 3. ст. 60 Уголовного кодекса Российской Федерации суд при назначении наказания учитывает личность виновного, в то время как для признания его субъектом преступления его личность не играет никакой роли.

Субъективные права и юридические обязанности в данных конструкциях представляются своеобразным предметом «торга» для сторон правоотношений. И самое важное, в логической цепи «субъект – реализация права – другой субъект» отсутствует действие-переход, оно только подразумевается, причем как внеправовое (или квазиправовое) по своей природе. Вот этот переход – правопритязание – и есть самое важное.

Таким образом, классическая конструкция субъекта права плохо подходит для исследования природы и содержания правопритязаний. Поэтому необходима либо ее качественная переработка (впрочем, тогда это уже не будет тот самый «субъект права»), либо замена. Более целесообразным представляется второй вариант, поскольку он позволяет сократить множественность смыслов, которыми наделяется понятие «субъект права».

В современной научной юридической литературе существует тенденция к переосмыслению места человека в праве. Например, В.И. Павлов в русле антропологической концепции права предпринимает попытку пересмотреть описание, понимание и функциональность правовой реальности за счет переосмысления роли человека в праве. Одна из ключевых идей данной концепции – это расширение, углубление понимания человека в праве: от субъекта права – к человеку в праве, что не означает отказа от понятия «субъект права», но предполагает его развитие⁶⁸. Данное умозаключение видится актуальным для исследования современных социально-правовых реалий. Оно применяется в настоящей работе в качестве одной из методологических установок. Так, вместо понятия «субъект права» в основном используется концепт «социальный актор». Он не является новацией для теории права и, будучи встроенным в понятийно-категориальный аппарат ряда современных теоретико-правовых исследований, позволяет корректно фиксировать на уровне теории определенные закономерности правовой жизни⁶⁹.

В отличие от субъекта права, который внешне определяем юридической нормой, социальный актор делает себя значимым, существенным для права и правовой жизни посредством своих правопритязаний. Актор есть активный «субъект» правового действия⁷⁰. В свою очередь, в контексте объективации правосознания правопритязание – это один из основных способов обнаружения идеального (идеологического) источника права в действиях социального актора⁷¹. «Реализация права» и «субъект права» как взаимосвязанные понятия не позволяют в полной мере фиксировать на уровне теории такие идеальные источники права, как правопритязание и правосознание.

О нетождественности субъекта права и социального актора свидетельствует и ряд примеров из юридической практики, когда свойствами субъекта права наделяется не только человек или организация либо конкретный человек не признается субъектом права (хотя, конечно, в условиях социума он является и личностью, и социальным актором), которые, к слову, не следует расценивать в качестве примеров несовершенства юридической техники прошлого. Так, в ст. 5 боливийского «Закона о Правах Матери-Земли» (Ley de Derechos de la Madre Tierra), принятом в 2010 году, в целях защиты своих прав «Мать-Земля» (Madre Tierra) объявляется «коллективным субъектом, представляющим публичный интерес»⁷², то есть признается субъектом права, хотя фактически не является ни личностью, ни социальным актором по объективным причинам, а в качестве социальных акторов выступают граждане Боливии, которые могут реализовать право на жизнь и здоровье, чистую экологическую среду, биологическое разнообразие и ряд других прав и свобод в рамках указанного закона.

Обобщая вышеизложенное, можно сформулировать следующие основные выводы о правопритязании как одной из категорий общеправовой теории.

1. В свое время понятие «правопритязание» (anspruch) применил Б. Виндшейд, подразумевая под ним требование лица, подлежащее защите в судебном порядке, что можно рассматривать как результат научной ревизии и интеграции категории римского права «actio» в юриспруденцию. До сих пор в немецкой юридической лексике термин «Anspruch» обозначает предъявление иска.

2. Понятие «правопритязание» в отечественных нормативных правовых актах практически не встречается, однако сам концепт достаточно широко используется в научной юридической литературе. При этом единый подход к пониманию правопритязания, а следовательно, пониманию его отличительных признаков, природы и содержания – отсутствует. Вместе с тем можно выделить два основных подхода к пониманию правопритязания: специально-юридический (узкий, инструментальный) и общетеоретический (широкий). Каждый из них характеризует, по сути, различные явления правовой реальности.

3. Правопритязание в специально-юридическом понимании представляет собой относительное субъективное право (или правомочие) лица, реализуемое в охранительном правоотношении, на обращение в компетентный юрисдикционный орган для защиты нарушенного права или восстановления права. При этом для такого понимания правопритязания характерна дуалистичность: в зависимости от подхода к теории правоотношения правопритязание представляет собой либо отдельное правомочие в структуре субъективного права (теория «абсолютных правоотношений»), либо отдельное относительное субъективное право (теория «относительных правоотношений»).

4. Если в дореволюционной юридической науке правопритязание концептуализируется, как правило, в более широком значении – как форма воздействия на поведение юридически обязанного лица, или иначе – как форма предъявления своего права, то в советской теории права концепт «правопритязание» оформляется в специально-юридическом значении. Такое понимание правопритязания воспринято современной теорией права и считается традиционным.

5. Одним из результатов становления постсоветской общеправовой теории и, в частности, расширения ее методологических оснований стало обращение к проблеме правопритязания. Притом это в большей степени характерно для философии права, нежели теории права, по-прежнему зиждущейся на позитивистско-нормативистских основаниях и опирающейся преимущественно на специально-юридическое понимание правопритязания.

6. Несмотря на то что специально-юридическое и общетеоретическое понимание правопритязания исключают друг друга, очевидно, что право на обращение в компетентный юрисдикционный орган для защиты нарушенного права (восстановления права) представляет собой отдельный пример правопритязания в общетеоретическом смысле. Акт защиты (иск) своих прав, свобод и законных интересов – типичный пример правопритязания.

7. Понимание правопритязания в широком смысле обладает гносеологической ценностью и открывает новые перспективы для выявления закономерностей правовой жизни при проведении исследований как в теории права, так и в отраслевых юридических дисциплинах, а также их использования в рамках правового регулирования.

8. В общетеоретическом (широком) смысле правопритязание понимается как совершаемый социальным актором базовый акт освоения правовой реальности, основной смысловой акт правовой жизни. Оно является первым шагом к правовому дискурсу, одним из условий его существования и изменения.

9. По своей природе правопритязание есть притязание не на конкретные материальные или нематериальные блага, а на право этими благами обладать.

10. Правопритязание предполагает специальную заявительно-приписывающую (аскриптивную) языковую форму предъявления. Начальным этапом формализации правопритязания является заявление о принадлежности права. Это заявление может существовать латентно в виде подразумеваемой формулировки, стоящей за деяниями, отсылающими к заявлению о праве, а также явно в устной или письменной (в том числе официальной) формулировке.

§ 2. Характеристика составляющих природы правопритязаний

Раскрыть природу правопритязаний, как и природу и содержание любого явления, не артикулируя определенные признаки, существенные связи, характерные для понятия «природа» вообще, не представляется возможным. Поэтому прежде всего следует обратиться к анализу категории «природа», нередко используемой в научной юридической литературе в отношении тех или иных правовых явлений и понятий, что не может не порождать определенных терминологических трудностей⁷³. Сама постановка вопроса: «Какова природа того или иного правового явления?» – обычно ставит отвечающего в положение неопределенности, обязывая его либо уточнить смысл категории «природа», либо к перейти к пространным рассуждениям. Поэтому прежде чем использовать понятие «природа правопритязания», необходимо конкретизировать смысл категории «природа», рассмотрев основные его вариации не в широком (природа как «все сущее, весь мир в многообразии его форм»⁷⁴), а в узком смысле, контекстуально.

Так, в первом варианте под «природой» понимается совокупность имманентных явлению характеристик, признаков, определяющих его сущность, специфику и функции явления. При таком подходе категории «природа» и «содержание» оказываются тождественными друг другу. Такой подход используется в юридических науках при рассмотрении некоторых правовых явлений⁷⁵. В свой черед, понятия «природа» и «содержание», хотя и связаны определенным образом, однако не идентичны. Поэтому представляется целесообразным их разграничение во избежание смешения понятий, а также наиболее полной экспликации природы и содержания правопритязаний.

Второй вариант предполагает рассмотрение природы как среды явления, которая его и порождает. То есть вопрос о природе явления – это вопрос о его истоках, корнях⁷⁶. Такой подход предполагает обращение не к признакам правопритязания как такового, а к объективным основаниям, с неизбежностью влекущим возникновение правопритязаний. Так, правопритязания, несомненно, реализуются в социуме через общественные отношения, они порождают, воспроизводят, изменяют и прекращают их. Возникая при определенных условиях, правопритязания соответствуют уровню развития общественных отношений. К примеру, условный Робинзон Крузо может стремиться заполучить какое-либо благо (с психологической точки зрения можно сказать, что он притязает), однако для него нет никакого смысла претендовать, притязать именно на право в отношении этого блага, опосредующее те или иные идеологические представления о праве (идеи справедливости, целесообразности, стабильности и т.д.)⁷⁷. Здесь отсутствует как социальный актор, к которому правопритязание может быть обращено, так и субъект признания данного правопритязания. Собственно правопритязание «является усилием и желанием, направленными на другого», и возможно только «пребывая в отношении с другим»⁷⁸, как верно отмечает В.П. Малахов. Наличие субъекта, к которому может быть обращено правопритязание, признается в научной юридической литературе одной из основных предпосылок правового взаимодействия (коммуникации)⁷⁹.

Действительно, сложно представить наличие правопритязания при отсутствии стороны, к которой оно должно быть обращено. Например, притязание на право собственности в отношении недвижимого имущества предполагает наличие, во-первых, социального актора (контрагента), к которому обращено правопритязание, и, во-вторых, субъекта формального юридического признания – специально уполномоченного на то государственного органа, должностного лица. Контрагент, обращаясь к социальным акторам (адресатам) с предложением о продаже / обмене недвижимого имущества, также правопритязает в форме оферты на выручку от планируемой сделки и свободу распоряжаться ею. Здесь в качестве ключевого субъекта признания выступает уполномоченный на то орган государственной власти или должностное лицо, однако очевидно, что наряду с ним правопритязание признает и контрагент, заключающий сделку. Не исключено, что в последующем контрагент, установив основания для признания данной сделки недействительной, может притязать на защиту ранее отчужденного права собственности на недвижимость, обратившись в суд с виндикационным иском. В таком случае контрагент, к которому ранее было обращено правопритязание, сам притязает в отношении, по сути, того же права, а прежнее признание сменяется отрицанием.

Следует отметить, что рассмотрение природы правопритязаний только сквозь призму антропологического подхода приводит к следующему умозаключению: в роли стороны (как и субъекта признания), к которой обращено правопритязание, могут выступать различные неодушевленные предметы, представляемые как обладающие душой, духи, божества и т.д. Так, Л.И. Петражицкий, отвечая на вопрос о субъекте правоотношений, писал: «субъектными представлениями в области правовой психики могут быть всевозможные представления персонального, личного характера; поскольку с этими представлениями ассоциируются правовые эмоции и другие представления, объектные и т.д. так, что подлежащему представляемому приписываются права и обязанности»⁸⁰. Известен и такой пример из юридической практики прошлого: индульгенция или разрешительная грамота, отражающая правопритязание верующего, была как бы обращена к особому субъекту признания – Богу⁸¹ (предполагалось, что актор притязает на право искупления греха и в случае признания этого права, бог дарует прощение, принимая на себя обязательство по очищению от греха притязающего, избавлению его от страданий в чистилище).

Правопритязания объективно и, если говорить еще конкретнее, социально обусловлены. Поэтому второй вариант понимания природы правопритязаний предполагает отражение совокупности объективных факторов, в контексте которых формируются правопритязания. Это понимание является ключевым для научного анализа правопритязаний, однако оно не будет являться полным, поскольку не включает еще один элемент, обеспечивающий прямую и непосредственную связь акта притязания и объективных факторов, совокупность которых может рассматриваться в качестве природы правопритязаний. Взаимосвязь правовой действительности и правопритязаний носит опосредованный характер. Причина в том, что правопритязание всегда является следствием интеллектуально-волевой деятельности человека, одной из его форм.

Окружающая среда, в которой пребывает человек, непрестанно воздействует на него. В свою очередь, такое воздействие производится множеством факторов в своей совокупности. Наиболее важны среди них факторы социального характера, поскольку именно они воспроизводят способность человека к гражданскому (политическому) общению⁸². К примеру, правовая идеология формирует у человека определенное правовое мировоззрение, способность к правосудию, установку на активное, осознанное правомерное поведение по отношению к другим участникам общественных отношений и т.д.⁸³ Вместе с тем сознание (включая и правосознание как одну из форм сознания), определяясь средой, не детерминировано ею всецело. Действительно, человек является продуктом не только внешних обстоятельств: он всегда определенным образом субъективирует эти объективные обстоятельства, которые, конечно, его определяют. Развитие сознания всегда опосредовано свободой в контексте того множества моделей практической деятельности, которые усваиваются, перерабатываются и дополняются человеком в процессе всей жизни (полагаем, эта же логика присуща и общественному сознанию). Схожую мысль, но в более радикальной форме, выводит В.В. Сорокин, утверждая, что человек «является результатом внутреннего, а не внешнего развития»⁸⁴. Таким образом, между актом правопритязания и собственно его природой (во втором вышеуказанном варианте) присутствует такой немаловажный для формирования и реализации права элемент, как правосознание.

Упущение из виду моментов свободы и личностного творчества, а также абсолютизация социальных, экономических, политических, юридических и проч. факторов, внешних по отношению к человеку, создают риск утраты в процессе научного анализа главного содержательного источника права – человека с его правосознанием. В свою очередь, правосознание находит непосредственное воплощение в правопритязаниях, которые, проходя «социальную верификацию», позволяют говорить о «рождении права»⁸⁵, даже, казалось бы, вопреки объективным обстоятельствам окружающей среды.

Таким образом, используемый в настоящей работе вариант концептуализации природы предполагает понимание ее как источника и основания возникновения явления, которые предопределяют это явление, его «ядро» (от греч. φύσις, что значит – возникнуть, быть рожденным). По выражению Г.В.Ф. Гегеля, «определенность не положена ею же самой; или иначе говоря, сущность не есть основание, именно поскольку она не положила сама эту свою определенность»⁸⁶.

Правопритязание производно от сознания и воли человека. В самом широком смысле человек подразумевается как основание и источник правопритязания. Именно поэтому при концептуализации природы правопритязаний напрашивается вывод, что такой природой является совокупность минимально необходимых и достаточных для объективации правопритязания специальных составляющих. В комплексе эти составляющие непосредственно и с необходимостью порождают правопритязание.

Вместе с тем изменение содержания категории «природа» возможно путем ее дополнения и уточнения. Так, можно выделить социально-культурную, экономическую, политическую природу правопритязаний, а также юридическую и психическую природу правопритязаний. К примеру, социально-экономической природой правопритязания абитуриента на получение высшего образования будут выступать конкретные жизненные обстоятельства: востребованность профессии, ее престижность, наличие вузов, их доступность, традиции в семье абитуриента, а также, что не менее существенно, сама необходимость получения образования, освоения профессии и т.д. Если же сложившиеся общественные отношения таковы, что человек без образования имеет возможность материально обеспечить себя другим способом, достигнуть своих целей, реализовать собственные потребности и интересы более эффективно, то такие общественные отношения как минимум создают альтернативу и как максимум – исключают основания для правопритязаний на высшее образование, обессмысливая их. Наряду с этим общество как система предъявляет к социальному актору такие требования, которые обусловлены потребностями этой системы, а также предоставляет некоторые возможности для их выполнения. Так, социальный запрос на профессионалов для правоохранительной системы воплощен в системе учебных заведений, осуществляющих подготовку сотрудников органов внутренних дел, прокуроров и т.д. Таким образом, можно говорить, что притязание на право получения высшего образования имеет конкретную социально-экономическую природу, обусловливающую его содержание и форму.

Вместе с тем абитуриент, осуществляя указанное правопритязание, руководствуется правовыми предписаниями, регламентирующими порядок поступления в вуз. Еще до фактического вступления в правоотношение с образовательным учреждением абитуриенту как субъекту права предоставлено субъективное право, которое открывает для него такую возможность. Абитуриент осуществляет правопритязание в пределах определенного нормативно-правового поля, действует в соответствии с установленной юридической процедурой, в ином случае данное правопритязание не будет признано как таковое. Отметим, что здесь абитуриент формально определен как субъект, модальность которого задана субъективными правами и юридическими обязанностями⁸⁷. Его действия согласуются с общей праворегуляционной моделью. В результате формально-юридического признания притязания абитуриент приобретает субъективное право на образование, а также актуализирует корреспондирующие этому праву юридические обязанности соответствующих субъектов. То есть юридическую природу правопритязаний можно представить в виде совокупности нормативных правовых актов, договоров, обычаев, прецедентов и других форм выражения норм права.

Действительно, посредством правопритязаний социальный актор выстраивает свою правовую жизнь, соотносит себя с другими социальными акторами, в том числе государством, приобретает юридически опосредуемый статус, а нормы права, которые определяют общую меру поведения, позволяют актуализировать субъективные права. Не случайно Ю.Е. Пермяков отмечает, что «законодательство вовлекается в процесс формирования общественного правосознания»⁸⁸.

Следует отметить, что дифференциация видов природы правопритязаний весьма условна, так как социальные и юридические факторы взаимообусловлены. Они во многом задают направление для правопритязаний, опосредуя в общих чертах их содержание. Анализ социально-экономической и юридической природы правопритязаний, как правило, позволяет дать ответы на вопросы: «В какой форме оно должно быть реализовано, чтобы быть признанным?», «На приобретение (реализацию) каких субъективных прав направлено правопритязание?», «Что послужило материальной причиной правопритязания?». В этом случае речь идет, по существу, о втором варианте понимания категории «природа», который был приведен выше. И хотя противопоставление друг другу разных «природ» одного правопритязания представляется нецелесообразным, все же для них характерна противоречивость. Поэтому принципиальным значением обладают не сами факторы, в совокупности образующие ту или иную природу правопритязаний, а момент их связи с правосознанием.

Социально-экономическая и юридическая природа не являются статичными образованиями. Они находятся в процессе постоянной трансформации и развития. Их динамика сама по себе обусловлена воздействием правопритязаний, что убедительно аргументировала М.Г. Смирнова⁸⁹. Так, отечественный ученый метко резюмирует: «сквозь столкновение и борьбу групповых, личных интересов и притязаний, через перипетии национальных отношений, формы развития культур, идеологии пробивает дорогу объективная необходимость в предоставлении такого круга прав и свобод, который отвечал бы потребностям нормального функционирования общества. Притязатели своими активными внешними действиями способствуют закреплению социальных притязаний в источниках (формах) права»⁹⁰.

Если же юридическую и социально-экономическую природу правопритязаний составляют объективные явления окружающей действительности, внешняя среда по отношению к актору, то психическая природа – это комплекс феноменов внутреннего, субъективного порядка. Именно психика консолидирует в себе, отражает объективную реальность в процессе деятельности человека⁹¹.

Как указывает Л.И. Петражицкий, переживания «нравственного и правового типа», во-первых, побуждают к совершению одних действий, к воздержанию от других, действуют как мотивы поведения и, во-вторых, изменяют саму психику индивида – «развивают и усиливают одни привычки и склонности, ослабляют и искореняют другие»⁹². Эти переживания обогащают опыт индивида, перерабатываются и дополняются другими переживаниями, а также элементом творчества. В результате интеллектуально-психической деятельности человек может действовать во благо, «в пользу социально желательного и против социально вредного поведения»⁹³, несмотря на то что переживания служили импульсом к неправомерному поведению, «социально вредным поступкам»⁹⁴, или наоборот. Поэтому и правопритязания по своей сущности не механистически реактивны, хотя всегда связаны с актуальной правовой ситуацией и обусловлены конкретными материальными условиями.

Обращаясь к экспликации психической природы правопритязаний, следует констатировать, что индивид движим своими (или принятыми в качестве своих) потребностями и интересами, опосредованными субъективными представлениями о действительности, идеями, желаниями, предпочтениями, чувствами и т.д. Правопритязание оформляет внешнее проявление принятого индивидом решения, наделяя это решение логикой социального действия. Таким образом, совокупность взаимосвязанных интеллектуально-психических процессов, порождающих правопритязание и определяющих его содержание, можно рассматривать в качестве психической природы правопритязаний. Как справедливо отмечает Н.М. Коркунов, «право суть не только внешнее, но и внутреннее духовное»⁹⁵. Отсюда и вытекает вывод о непосредственно производном от правосознания характере правопритязаний. К примеру, И.А. Ильин следует еще дальше, заявляя, что правосознание представляет «нечто более широкое и глубокое, чем “сознание”, как таковое. В правосознании участвует не только “знание” и “мышление”, но и воображение, и воля, и чувство, и вся человеческая душа»⁹⁶. Таким образом правосознание, представляясь абсолютным источником всей правовой жизни, мистифицируется. Правосознание хотя и играет важную роль, позволяя человеку определенным образом воздействовать на окружающий мир (в том числе через правопритязание), однако не является причиной самого себя: оно есть следствие творческой реакции человека на изменение материальных условий жизни⁹⁷. Поэтому к психической природе не может быть сведена природа правопритязаний вообще, иначе правопритязания, как и право, возникли бы в догосударственный период истории. Постановка вопроса о психической природе правопритязаний особенно актуальна, например, для юридической психологии.

С одной стороны, природа правопритязаний не может быть представлена только сообщаемыми социальному актору импульсами материальной среды, включая психофизическую организацию индивида. С другой стороны, на их основе формируется правосознание. Кроме того, условия для осуществления правопритязаний предзаданы обстоятельствами правовой ситуации (юридическими фактами). Например, притязание на право вступления в наследство в форме принятия наследственного имущества, во-первых, немыслимо без соответствующего юридического факта – смерти наследодателя или объявления его умершим. Указанный факт актуализирует конкретную правовую ситуацию для правопритязания. Во-вторых, границы этого правопритязания обусловлены рядом других юридических фактов: наличием завещания и содержанием его отдельных условий или недействительностью завещания, отстранением от наследования имущества (либо одной из его долей) недостойного наследника, принадлежностью наследополучателя к наследникам определенной очереди, фактическим владением (управлением) наследополучателем наследственным имуществом, истечением сроков на принятие наследства, наличием преимущественного права на определенные объекты из состава наследства, наличием нетрудоспособных иждивенцев у наследодателя и т.д. При этом наследополучатель может отказаться от правопритязаний на наследство как по закону, так и по завещанию, что также предусмотрено соответствующими нормами закона.

Очевидно, что правопритязание выходит за рамки импульсивного поведения, оно требует соответствующей рефлексии. Если непосредственным источником правопритязания являются определенным образом осмысленные потребности и интересы, сформированные идеи и ценности и т.д., то на уровне психики индивида должен быть и механизм, обеспечивающий их внешнее выражение. То есть что-то, что превращает мысль в действие, направляет принимаемое решение. Благодаря чему становится возможна объективация правосознания?

Как пишет И.А. Ильин, «волевое состояние души, активное и творческое… ищет в жизни свободного, верного и справедливого права и заставляет человека вести борьбу за его обретение и осуществление»⁹⁸. Действительно, общепринятым считается утверждение, что инициативные деяния (в частности, правопритязания) являются результатом сознательной и, главное, волевой деятельности человека.

Учение о воле не выпадало из поля зрения мыслителей, философов и ученых начиная со времен Античности и до наших дней⁹⁹. Ввиду этого сложилось множество теоретических подходов к дескрипции такого явления, как воля. Огромный вклад в развитие теории воли и ее адаптацию в юриспруденции внес Г.В.Ф. Гегель. Так, немецкий мыслитель рассуждает, что «почвой для права является вообще духовное и его ближайшим местом и исходной точкой – воля, которая свободна»¹⁰⁰. Как указывает Д.А. Керимов, «право, законодательство и их реализация обретают динамизм и действенность благодаря воле, в сжатом виде содержащей в себе потребности, интересы, цели государства. Именно поэтому воля как психологическая и социально-психологическая категория составляет одну из основных фундаментальных проблем правоведения»¹⁰¹. Известно и выражение Я.М. Магазинера: «воля необходима для осуществления права, но не для его существования»¹⁰². В этом смысле верным будет замечание, что такое «осуществление» обеспечивается за счет правопритязаний.

Воля представляет собой специфическую особенность человека, она присуща человеческому сознанию и действию вообще, хоть и несводима ни к одному из них¹⁰³. Поэтому воля, разумеется, не является уникальным признаком, который присущ правопритязанию. Однако суть в том, что волевое начало – это неотъемлемое качество правопритязания, оно имманентно ему как сознательному деянию, продуманному и преднамеренному.

Поскольку правопритязание – это всегда усилие по воплощению своих интересов, способ актуализации социального актора в правовой жизни, постольку такое усилие невозможно без проявления воли. Акт воли консолидирует в себе окончательный выбор, решение, усилие, напряжение, настояние и контроль. При наличии правосознания, потребностей и интересов социального актора и прочих атрибутов его существования осуществление правопритязания становится невозможным, если отсутствует воля для этого.

Таким образом, если правопритязание можно рассматривать как форму проявления воли, то воля представляется как характеристика, внутренне присущая социальному актору, связанная с правосознанием и являющаяся неотъемлемой составляющей природы правопритязания. Солидарную точку зрения мы встречаем и у В.В. Сорокина, отмечающего, что «для механизма волеизъявления субъекта права характерны те или иные юридические притязания личности и принятие юридически значимого решения, выбор, усилие и настояние на принятом решении»¹⁰⁴.

Другой характеристикой природы правопритязаний, которая непосредственно связана с волей, является намеренность. Более того, при первом рассмотрении кажется, что социальный актор, формулируя и заявляя о своем праве, тем самым выражает в соответствующей языковой форме свое намерение. Намеренность правопритязающего отражает его сознательную попытку достичь определенной цели, которая обусловлена, с одной стороны, социокультурной средой и, с другой стороны, его потребностями и интересами, идеями, ценностями и убеждениями и т.д. Так, целью притязаний социального актора не может быть право, как и опосредуемые им общественные отношения, которые не являются частью действительности или потенциально не могут быть ее частью, за исключением, конечно, отдельных частных случаев. Например, право мести характерно для правовых систем древних цивилизаций¹⁰⁵ (для древнерусского общества месть сохраняла свою юридическую актуальность вплоть до XV в.¹⁰⁶). Оно естественно, целесообразно и признаваемо для своего времени, однако недопустимо для современного правового дискурса и будет рассматриваться как правонарушение. В то же время, если действующая правовая система в силу тех или иных причин (например, архаизации) не позволяет признать правовыми притязания наиболее влиятельных социальных групп, тем самым не отражая их действительные потребности и интересы, а образ нового, потенциально возможного права как объекта притязания известен, то пересмотру может подвергаться сама правовая система и в крайнем случае – система всего социально-политического устройства. При этом те притязания, которые раньше не рассматривались как правовые, в контексте новых социально-политических условий могут позиционироваться в качестве правовых даже до завершения формирования новой правовой системы. Так, правопритязания, реализованные инициативно и впервые, образуют добываемые права, которые не предусмотрены правовой системой, но на публичном уровне признаются большинством участников общественных отношений. В качестве примера можно привести правопритязания широких масс трудящихся в период Февральской и Октябрьской революций 1917 г., которые были направлены на обретение («добывание») прав, их отстаивание и фиксацию в соответствующих правовых источниках, в том числе через создание новой государственной, политической и правовой системы. Так, притязание на безвозмездное распределение конфискованных помещичьих земель, будучи признанным, зафиксировано в Декрете II Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов «О земле»¹⁰⁷ от 8 ноября 1917 г. Это один из огромного множества примеров институционализации в нормах права правопритязаний, которые изначально были направлены на «добывание» прав.

Г.Л.А. Харт (основываясь на критике учения Дж. Остина) указывает, что намеренность или желание есть генеральная характеристика воли с позиции ее значения для юридической ответственности и руководства судами¹⁰⁸. На уровне юридической практики хорошо известно, что умысел и неосторожность являются отражением (экстраполяцией) понятия намеренности. В сочетании элементов воли и сознания, составляющих субъективную сторону юридического состава правонарушения, законодатель определяет намеренность как ключевую характеристику воли в контексте юридической ответственности (за исключением случаев «абсолютной» или «строгой» ответственности).

Намерение предполагает сосредоточенность на цели, целеполагание. Поскольку намеренность всегда формируется по