А.В. Барков, Я.С. Гришина, О.А. Золотова, Ю.Г. Лескова, Г.А. Писарев

Легализация социального предпринимательства в России и за рубежом: тенденции и перспективы развития

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК

ББК

00

Авторы:

А.В. Барков, Я.С. Гришина, О.А. Золотова, Ю.Г. Лескова, Г.А. Писарев

УДК

ББК

© А.В. Барков, Я.С. Гришина, О.А. Золотова, Ю.Г. Лескова, Г.А. Писарев, 2020

© ООО «Проспект», 2020

Введение

В свете реализации конституционного принципа социального государства, зафиксированного в статье 7 Конституции РФ, вектор его социально-экономической политики должен быть нацелен «на создание условий, обеспечивающих достойную жизнь и свободное развитие человека». К сожалению, в условиях, когда, по данным Росстата, в 2018 годучисло россиян с доходами ниже прожиточного минимума, то есть официально находящихся за чертой бедности, достигло уже 20,8 млн человек¹, а, по оценке экспертов, в 2019 году их количество будет только расти², результаты политики вряд ли можно считать успешными. В связи с этим в целях обеспечения достойного качества и уровня жизни российских граждан и решения других многочисленных социальных проблем должны быть востребованы все эффективные антикризисные правовые средства, в том числе и учитывающие положительный зарубежный правоприменительный и правотворческий опыт. Представляется, что к подобному антикризисному инструментарию может быть отнесено социальное предпринимательство, успехи которого в решении или сглаживании различных социальных проблем в странах, его легализовавших и конституционно-ориентированных, так же как и Россия, на формирование государственной социальной модели, являются наиболее заметными. Данные обстоятельства обусловливают интерес к вопросу изучения правовой модели социального предпринимательства, которое только в июле 2019 года получило в России официальное признание.

Сегодня в ряде стран социально-предпринимательская идеология, нацеленная на решение практически всего спектра социально-экономических и экологических проблем предпринимательским инструментарием³, востребована социально ответственными корпоративными организациями, стремящимися обеспечить конкурентные преимущества не ценовыми, а нематериальными факторами, за счет долгосрочного инвестирования в человеческий капитал, в последующем реинвестирующими прибыль в решение данных проблем. В условиях борьбы с кризисом успешность социального предпринимательства, оказывающего заметное оздоравливающее влияние на экономические и социальные процессы и ее массовый характер, обусловило оформление данного явления в качестве продолжения государственной социальной политики, опирающуюся на полноценную законодательную основу.

В настоящее время наибольшую политическую поддержку идеология социального предпринимательства получает в странах, ориентированных на формирование социальной и солидарной экономики, свидетельством чего является принятие антикризисных законов в Испании (2011), Эквадоре (2011 г.), Греции (2011 г.), Словении (2011 г.), Мексике (2012 г.), Португалии (2013 г.), Франции (2014 г.), получивших в специальной литературе общее название «Законы об SSE»⁴. Доктринальную основу данной политики составляет концепция «социальной солидарности», предложенная французскими мыслителями О. Контом, Э. Дюркгеймом и Л. Дюги. Сегодня идея Леона Дюги, заключающаяся в том, что собственность обязывает к использованию ее в интересах общества⁵, нашла отражение в конституциях достаточно большого количества стран как правовая основа модели социального государства.

Анализ содержания «Законов об SSE» показывает, что, несмотря на различные акценты в их наименовании: эквадорского «О народной и солидарной экономике»⁶, французского и мексиканского «О социальной и солидарной экономики»⁷, испанского и португальского «О социальной экономике⁸», греческого «О социальной экономике и социальном предпринимательстве»⁹, словенского «О социальном предпринимательстве»¹⁰, общей, объединяющей их идеей является возможность логического построения единого смыслового ряда понятий: «социальное государство — социальная и солидарная экономика — социальное предпринимательство». Данные законы создают нормативную базу регламентации взаимовыгодных общественных договоров, солидаристских (от франц. solidansme — общность интересов, единомыслие) отношений с участием добровольных сообществ, состоящих из социально предпринимательских организаций, составляющих костяк социальной (солидарной) экономики и социального государства. Именно в этом и представляется ценность изучения правоприменительного опыта зарубежных стран, сумевших на практике реализовать конституционный принцип социального государства в различных моделях социального предпринимательства, который может быть востребован при совершенствовании российской социально предпринимательской модели.

В последнее время задача легализации социального предпринимательства неоднократно ставилась в число приоритетных в перечне поручений Президента РФ¹¹. В очередной раз, 23 октября 2018 года, на форуме Опоры России «Малый бизнес — национальный проект», Владимир Путин поручил Минэкономразвития снять все разногласия в процессе согласования и ускорить принятие закона «О социальном предпринимательстве»¹². В короткий срок, в целях скорейшей легализации социального предпринимательства, в Правительстве РФ был доработан проект федерального закона «О внесении изменений в Федеральный закон “О развитии малого и среднего предпринимательства в Российской Федерации» (в части закрепления понятий “социальное предпринимательство”, “социальное предприятие”)»¹³, и уже 14 ноября 2018 года в Общественной палате Российской Федерации (далее — Общественная палата) проведена его общественная экспертиза. Оценив экспертные предложения и оценки, Общественная палата в ходе нулевых чтений вновь рекомендовала отправить законопроект на доработку¹⁴.

С учетом проделанной работы 5 марта 2019 года предложенный Правительством РФ проект внесения изменений в 209-й федеральный закон о развитии малого и среднего предпринимательства (МСП) (в части закрепления понятий «социальное предпринимательство», «социальное предприятие»)¹⁵ поддержан Госдумой РФ в первом чтении, 26 июня — рассмотрен во втором чтении, 9 июля — в третьем¹⁶, а 26 июля 2019 года закон подписан Президентом РФ. Сегодня, с принятием федерального закона от26.07.2019 № 245-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон “О развитии малого и среднего предпринимательства в Российской Федерации”, в части закрепления понятий “социальное предпринимательство”, “социальное предприятие”»¹⁷ (далее — Закон о социальном предпринимательстве), вступившего в силу с даты его опубликования, социальное предпринимательство в России получило официальное признание.

Вместе с тем легализовавший социальное предпринимательство закон № 245-ФЗ не лишен недоработок. Обсужденный и принятый в короткий четырехмесячный срок, Закон о социальном предпринимательстве имеет ярко выраженный инклюзивный характер, направленный на борьбу с бедностью¹⁸. Закон упускает из виду, что в соответствии с рекомендациями ООН, придавшими импульс курсу устойчивого развития¹⁹, искоренение бедности и сохранение природных ресурсов²⁰, рассматриваются как взаимообусловленные и взаимосвязанные проблемы. Если еще при первом его обсуждении в критериях социального предприятия сохранялась эколого-ориентированная направленность, то на этапе принятия во втором и третьем чтении Госдумой РФ российская модель потеряла черты социально-предпринимательской модели «устойчивого развития».

Однако ключевой проблемой, которую невозможно решить корректировкой Закона о социальном предпринимательстве, является концептуальный подход к его легализации в России. К сожалению, закон № 245-ФЗ, в соответствии с его предметом, создан исключительно в интересах субъектов МСП. Российский узковедомственный подход к легализации социального предпринимательства, концептуально принципиально не отличающийся от подходов, содержащихся в ранее предлагаемых и отклоненных Госдумой РФ законопроектах № 843126-6 и № 624513-6²¹,основанных на приказах Министерства экономического развития²², не учитывает в полной мере зарубежный правоприменительный опыт активного участия НКО в социально предпринимательском движении. Во всех зарубежных моделях НКО — субъекты социального предпринимательства, а в России — нет. Решить эту проблему можно только принципиально новым подходом к легализации социального предпринимательства в Российской Федерации, нуждающимся в научном обосновании.

Не учитывает предложенный подход к легализации социального предпринимательства и другие современные тенденции и закономерности его развития в странах развитых правопорядков. Одна из тенденций развития социального предпринимательства в США проявляется во включении в круг социально ориентированных субъектов предпринимательской деятельности крупного бизнеса посредством легализации специально предназначенных для этого организационно-правовых форм. Сегодня эта тенденция получает развитие и в европейских странах. Возможно, что и в России данная социально предпринимательская практика будет востребована.

В эволюции законодательства большинства стран, взявших курс на устойчивое развитие, закономерность проявляется в том, что экологическое и семейное предпринимательство, имеющие общую идеологическую основу с социальным предпринимательством, рассматриваются как органичные, взаимодополняющие элементы единого целого²³. В связи с этим взгляд на легализацию как семейного, так и экологического предпринимательства через призму российской социально-предпринимательской модели также представляется достаточно актуальным, как в практическом, так и теоретическом аспектах.

Представляется, что развитие российского социального предпринимательства нуждается в новом, оригинальном законодательном подходе, принимающем во внимание, с учетом зарубежного правотворческого и правоприменительного опыта, особенности правового режима обеспечения и развития социального предпринимательства, отличного от режима государственной поддержки МСП. Однако думается, что проверка данной гипотезы без вдумчивого сравнительно-правового изучения опыта легализации социального предпринимательства в России и за рубежом, тенденций, закономерностей и перспектив развития российской правовой модели социального предпринимательства вряд ли будет выполнима.

В этой связи научно-исследовательская работа, нацеленная на проверку выдвинутой научной гипотезы, расширение имеющихся знаний о легализации социального предпринимательства за рубежом и обоснования на этой основе оригинального концептуального законотворческого решения, является актуальной, научно и практически значимой.

1. Теоретико-методологические основы исследования проблем легализации социального предпринимательства в России и за рубежом

1.1. Методология сравнительно-правового исследования легализации социального предпринимательства

Очевидно, что в исследовании легализации социального предпринимательства в России и за рубежом должен быть сделан сравнительно-правовой акцент, обусловливающий особенности способов познания проблематики и определяющий методологию (от греческого термина: «methodos» — путь, следование)²⁴, то есть направление, вектор исследования²⁵. Вместе с тем выбор методологии не следует ограничивать исключительно методами исследования, но и необходимо учитывать «механизмы обнаружения проблемной ситуации, условия постановки научных проблем, формулирование объекта, предмета, цели исследования, логику исследовательского процесса»²⁶. Это означает, что настоящий параграф будет посвящен не только обоснованию принципов применения метода сравнительного правоведения, как центрального способа познания при сравнивании российского и зарубежных институтов, а всем элементам методологического аппарата²⁷ сравнительно-правового исследования.

Несмотря на достаточное активное обращение в научной литературе к тематике сравнительно-правового исследования²⁸, «кажущуюся простоту правовых сравнений²⁹», единство мнений среди ученых по вопросу его методологии отсутствует. Скептически склоняясь к точке зрения на отсутствие общепринятой методологии, исследователи-компаративисты как правило сходятся во мнении о необходимости поиска ответов на основные вопросы: что сравнивать? (исследовать) и как сравнивать? (какие исследовательские методы могут быть полезны)? При этом прослеживается зависимость выбора подходов, методов, этапов, уровней (оснований) сравнения, от цели и задач исследования³⁰.

Представляется, что необходимость решения сформулированной в названии НИР проблемы: «Легализация социального предпринимательства в России и за рубежом: тенденции и перспективы развития», обусловливает следующую постановку цели исследования: разработать и обосновать научно-практические рекомендации по легализации социального предпринимательства с учетом зарубежного правоприменительного опыта. Достижению цели, несомненно, будет способствовать точное определение границ исследования, то есть его объекта и предмета, как важных элементов методологического аппарата сравнительно-правового исследования. Думается, что объект вполне может быть ограничен исследованием зарубежных моделей и российских правотворческих подходов к легализации социального предпринимательства, а предмет — научными трудами иностранных и отечественных ученых, российским и зарубежным законодательством, правотворческой и правоприменительной практикой.

Вместе с тем, ответы на основные методологические вопросы о задачах, логически определяющих архитектонику (структуру) исследования, позволяющих эффективно достичь цель НИР, то есть — о том, «что сравнивать (исследовать)», подразумевают предварительное, более глубокое погружение в проблематику, требующее раскрытие следующего элемента методологического аппарата: «степень научной разработанности темы».

Следует констатировать, что существует достаточно большое количество социологических, экономических и других отраслевых исследований идеологии, принципов, сущности, а также различных правовых аспектов социального предпринимательства, как российских³¹, так и зарубежных ученых³². Однако для обоснования ответа на вопрос «что сравнивать?» нас, в первую очередь, интересуют сравнительно-правовые исследования института легализации социального предпринимательства, среди которых наиболее заметное место занимают работы Я.С. Гришиной³³, Ю.А. Кицай³⁴ и Д.В. Калиниченко³⁵, которые в своих исследованиях, каждый по-своему, уже ответили на данный вопрос, предложив оригинальные методологические сравнительно-правовые подходы.

Хронологически, к сравнительно-правовому исследованию социального предпринимательства³⁶, впервые обратилась Яна Сергеевна Гришина. Сравнению подвергалось правовое положение американских и европейских социальных предприятий³⁷, а также зарубежный опыт государственного управления социальным предпринимательством³⁸. На основе исследования особенностей легализации и законодательного регулирования деятельности данных предприятий, заключающихся в различных подходах к определению организационной роли государства в решении социальных проблем, формулировался вывод, что под термином «социальное предприятие» понимается статус, предоставляющий субъекту социального предпринимательства определенную поддержку его общественно-полезной деятельности.

В европейской традиции, где высока роль государства как законодателя, данная поддержка осуществляется органами государственной власти, на основе единой социально-правовой политики Евросоюза, а в американской, где сложилась развитая система негосударственной поддержки — многочисленными частными благотворительными фондами, финансирующими проекты социальных предпринимателей в зависимости от рейтинга их общественной полезности³⁹. Однако, отмеченные различия не являются следствием разногласий англо-саксонской и романо-германской систем права, а в первую очередь — проявления особенностей исторического и социально-экономического развития социального предпринимательства в США и Европе, что делает примененный Я.С. Гришиной исследовательский подход, традиционно, чаще всего используемый в сравнительном правоведении⁴⁰, не достаточно перспективным.

Юлиана Анатольевна Кицай выбрала в качестве критерия для сравнения — организационно-правовые формы (модели) социального предприятия, имеющие существенные особенности в законодательстве стран Европы⁴¹, Америки и Азии⁴². В целях легализации российского социального предпринимательства предложена оригинальная идея о включении специальной организационно-правовой формы в систему юридических лиц ГК РФ⁴³, и обоснована, по ее мнению, конкурентоспособная в социальной сфере модель данной организационно-правовой формы, учитывающая тенденцию социализации корпоративного законодательства. Достоинства этой модели заключаются в том, что в ней учитывается передовой европейский социально-предпринимательский опыт Великобритании (гибкая структура управления при усиленном контроле государства, ограничение в распределении прибыли, блокировка активов), Германии (налоговые льготы), Италии (система широкой государственной поддержки)⁴⁴. Однако обоснованного ответа на вопрос, почему выбраны для сравнения законодательство стран Европы Америки и Азии, а не каких-то других континентов, в работе не содержится.

Основываясь на научных результатах своих предшественников, Дмитрий Валентинович Калиниченко, разрабатывая критерии субъекта социального предпринимательства в Российской Федерации, как условий их государственной поддержки, для сравнительно-правового исследования наиболее характерных особенностей российского и зарубежных правовых статусов выбрал в качестве оснований законодательство: 1) стран континентальной Европы⁴⁵; 2) США и Германии⁴⁶; 3) Великобритании и Канады⁴⁷; 4) Южной Кореи⁴⁸. Выбор обусловливается анализом результатов исследований Я.С. Гришиной и Ю.А. Кицай, изучивших характерные особенности законодательства стран, легализовавших социальное предпринимательство и достигших наибольших успехов в решении социальных проблем с помощью данного инструментария, что позволяет, с учетом характерных признаков и особенностей выделить 4 социально-предпринимательские правовые модели, которые условно могут быть обозначены: европейская, американская, британская и южно-корейская. Представляется, что выделенные социально-предпринимательские правовые модели, с некоторой корректировкой их содержания, и могут являться объектом основного этапа настоящего исследования.

Предложенный Д.В. Калиниченко сравнительно-правовой подход, представляется наиболее оптимальным, так как дает возможность определить самые распространенные в мире способы легализации субъекта социального предпринимательства. Их, по справедливому мнению Дмитрия Валентиновича, по количеству моделей, всего четыре⁴⁹. Не смотря на некоторую, бросающуюся в глаза, натяжку в отношении включения в авторскую классификацию уточнений, касающихся коммерческих и некоммерческих организация, суть способов легализации субъекта социального предпринимательства улавливается точно.

Первый — является характерным для большинства европейских стран. Он заключается в приобретении, предоставляющего право на государственную поддержку, статуса «социального предприятия», (у Д.В. Калиниченко — статуса «социального кооператива», что, как мы в последующем покажем, в исторической перспективе не вполне верно) любыми, вне зависимости от организационно-правовой формы, юридическими лицами, в случае соответствия их социально ориентированной деятельности определенным в законе условиям.

Второй способ легализации социального предпринимательства, характерный для США и Германии, заключается в государственной регистрации специальных организационно-правовых форм: американских низкодоходных корпораций с ограниченной ответственностью и социальных корпораций, германского некоммерческого общества с ограниченной ответственностью. Данный способ, по мнению Д.В. Калиниченко, характерен также «негосударственной рейтинговой сертификацией социально ориентированных, преимущественно некоммерческих организаций, вне зависимости от организационно-правовой формы»⁵⁰, что в целом справедливо, но с оговоркой. В Германии отсутствует «негосударственная рейтинговая сертификация» и легализация некоммерческого общества с ограниченной ответственностью с большой натяжкой может быть включена в «американскую модель», а в США в рейтинговой сертификации с присвоением статуса «Benefit corporation» в большей степени заинтересованы коммерческие корпорации «вне зависимости от организационно-правовой формы», а не «преимущественно» НКО.

Третий способ характерен для Великобритании и, впоследствии его с некоторыми особенностями использующей — Канады, что и объясняет название социально-предпринимательской модели — «британская». Легализация субъекта социального предпринимательства осуществляется посредством «предоставления статуса корпорации (компании) общественных интересов социально ориентированным коммерческим юридическим лицам, реинвестирующим часть прибыли в социальные цели»⁵¹. Представляется, что нет особого смысла акцентировать внимание на то, что данный статус предоставляется исключительно коммерческим организациям, так как процедура преобразования в компанию общественных интересов предусмотрена и для НКО.

Четвертый, выявленный Д.В. Калиниченко способ, успешно применяемый в Южной Корее, фиксирующий за социально ориентированными организациями, прошедшими государственную сертификацию на соответствие общественно значимым критериям, статус «социального предприятия»⁵², принимается без комментариев.

Полагая, так же как Я.С. Гришина, что «социальное предприятие» в зарубежном законодательстве, это — прежде всего правовой статус, предоставляющий социально-полезной организации право рассчитывать на государственную поддержку, а не организационно правовая форма, как считает Ю.А. Кицай, Д.В. Калиниченко предложил критерии «полезности», с целью их закрепления в российском законодательстве, определяющие правовой статус субъекта социального предпринимательства. В основу его научно-практических рекомендаций по совершенствованию российского правотворческого подхода положено южнокорейское законодательство, достоинство которого заключаются в интеграции передового итальянского, британского и американского правоприменительного опыта поддержки социального предпринимательства, выявленного в ходе сравнительно-правового исследования.

Несомненно, что при подготовке нормативных актов следует положительно оценивать восприятие иностранного правоприменительного опыта. Однако более перспективным направлением сравнительно-правового исследования видится заимствование правовой идеи⁵³, которая должна быть апробирована и адаптирована к современной российской правовой системе. В этой связи представляет интерес, в целях настоящего исследования, проверка возможности реализации зарубежной правовой идеи, как отстаиваемой Я.С. Гришиной и Д.В. Калиниченко о легализации социального предпринимательства посредством предоставления социально-ориентированному хозяйствующему субъекту статуса «социального предприятия», так и Ю.А. Кицай — путем введения специальной социализированной организационно-правовой формы.

В своем исследовании Д.В. Калиниченко считает доказанным, что предложение Ю.А. Кицай «не может достичь ожидаемого эффекта»⁵⁴. Можно было бы согласиться с этим утверждением, если бы в работе содержалась критика конкретной, предложенной Юлианой Анатольевной, модели организационно-правовой формы, которая может и должна быть предметом научной дискуссии. Однако сама идея представляется интересной, поскольку эффективность легализации социального предпринимательства путем учреждения, специально предназначенной для ведения социально-полезной деятельности, организационно-правовой формы «Benefit corporation», доказана не только в Соединенных Штатах Америки, но и в Австралии и ряде стран Европы и Латинской Америки.

Не случайно в Италии — родине социального кооператива, первого европейского социального предприятия, рекомендованного антикризисной программой «Европа 2020» странам ЕС⁵⁵ в качестве модели, в 2016 году приняли организационно-правовую форму, по аналогии с американской социальной корпорацией «Benefit corporation». Если социальное предприятие вправе рассчитывать на государственную поддержку, то «Benefit corporation» обеспечивает свою конкурентоспособность без помощи государства, что в условиях мирового социально-экономического кризиса на может остаться без внимания. С учетом итальянского опыта, во Франции в октябре 2018 года во втором чтении поддержано предложение о внесении дополнений в 1832 и 1835 статьи ФГК, способствующих легализации подобной специальной организационно-правовой формы.

С учетом выше названых, стремительно меняющихся обстоятельств, корректно ли сегодня, без соответствующих пояснений и оговорок, применять в исследовании подходов к легализации социального предпринимательства, еще недавно неоспоримый термин «итальянская модель социального предпринимательства»⁵⁶? Является ли полным итальянский социально-предпринимательский опыт, на основе изучения которого предложены решения научной проблемы в анализируемых работах Я.С. Гришиной, Ю.А. Кицай и Д.В. Калиниченко? Насколько достоверными и обоснованными являются полученные ими выводы в современных условиях? Повлияют ли на обоснование научно-практических рекомендаций по легализации социального предпринимательства с учетом зарубежного правоприменительного опыта, как цели настоящего исследования, изучение совсем недавно принятых и еще не получивших оценку, нормативно правовых актов на постсоциалистическом (Румыния — 2015 год)⁵⁷ и постсоветском пространстве в Латвии (2017)⁵⁸, Молдове (2017)⁵⁹, законопроекта Украины⁶⁰?

Я.С. Гришина в своем исследовании обратила внимание, что «В 2011 г. в Испании, Греции и Эквадоре, взявших курс на формирование социальной экономики, где социальное предпринимательство и социальные предприятия рассматриваются в качестве основы этой системы, принимаются законы о социальной экономике и социальном предпринимательстве»⁶¹. Если законы Испании⁶² и Греции⁶³ получили оценку в научной литературе, то закон Эквадора № 512/2011 от 10 мая 2011 года «О народной и солидарной экономике»⁶⁴, до настоящего времени не исследован. Не изученными в России, на предмет их отношения к социальному предпринимательству, остаются и законы о социальной и солидарной экономике Мексики⁶⁵ и Колумбии⁶⁶. Возможно, придется заявлять о «латино-американской» социально-предпринимательской модели?

Ответы на данные вопросы еще подлежат изучению в настоящем исследовании. Однако при ответе на поставленный методологический вопрос: «Что сравнивать?», думается вполне обоснованно, с учетом корректировки выводов полученных Д.В. Калиниченко о четырех способах легализации социального предпринимательства, обусловливающих уровни (основания) сравнения, поставить следующие научные задачи:

— оценить достоинства итальянского социально кооперативного правоприменительного опыта и степени его влияния на легализацию социального предпринимательства в континентальной Европе;

— подвергнуть анализу достоинства предоставления статуса «Benefit corporation» (общественно полезной корпорации) социально ориентированным организациям США, как способа обеспечения их конкурентных преимуществ;

— выявить достоинства правового положения компаний общественных интересов по законодательству Великобритании и Канады;

— изучить южнокорейский правоприменительный опыт развития социального предпринимательства, условий его государственной сертификации и поддержки.

Вместе с тем, представляется, что основному этапу критического сравнительно правового исследования зарубежных законодательных подходов к легализации социального предпринимательства и условий его государственного обеспечения, на его предварительном этапе, должна предшествовать задача научного обоснования теоретико-методологических основ исследования проблем легализации социального предпринимательства в России и за рубежом, частичному решению которой посвящен настоящий параграф НИР.

На заключительном этапе, как подсказывает логика сравнительно-правового исследования, (исходя из второй части его объекта — российские правотворческие подходы к легализации социального предпринимательства) достижению поставленной цели должно способствовать решение еще двух научных задач, связанных с критической оценкой:

а) достоинств и недостатков российских правотворческих и правоприменительных подходов к легализации социального предпринимательства и;

б) перспектив использования положительного зарубежного опыта при обосновании научно-практических рекомендаций по его легализации в Российской Федерации.

Представляется, что предложенный методологический подход, с учетом поставленных научных задач, логически обусловливающих структуру исследования, в наивысшей степени способен обеспечь эффективность достижения цели НИР.

Ответ на второй основной методологический вопрос любого сравнительно-правового исследования: «Как сравнивать (какие исследовательские методы могут быть полезны?», как может показаться на первый взгляд, если предположить полезность исключительно сравнительно-правового метода, на поверку оказывается не столь очевидным. Думается, что «сравнивать» следует таким образом, что бы результаты исследования обладали наивысшей степенью достоверности, обоснованности и научно-практической значимости, что обеспечивается оптимальным выбором таких важнейших элементов его методологического аппарата, как используемые методы, теоретическая, нормативная и эмпирическая основа.

Очевидно, что при использовании широкого арсенала обще- и частно-научных методов исследования, таких как правовое моделирование, гипотеза, системный, межотраслевой, структурно-функциональный, анализ, синтез, сравнение, аналогия и так далее, предполагает применение и специальных сравнительно-правовых приемов. Так, к примеру, при изучении реально существующей социальной проблемы, требующей конкретного результата, неоценимым является функциональный метод. При необходимости обнаружения общего и отличного в понятиях, правовых нормах, конструкциях в различных правовых системах успешно применим аналитический метод. Необходимой частью специальных приемов почти всегда удачно используется исторический метод, применяемый для изучение влияния национальных особенностей, культурных традиций на формирование различий и сходств между правовыми системами, а также контекстно-правовой метод, позволяющий в длительном временном измерении сосредоточить внимание на текущем, современном социально-правовом контексте, порою с использованием других отраслей научного знания⁶⁷.

Не менее важное значение имеет теоретическая база, способствующая формированию концептуальной основы научно-практических рекомендаций по легализации социального предпринимательства с учетом зарубежного правоприменительного опыта. Принимая во внимание, что вопросы легализации и правового обеспечения социального предпринимательства в меньшей степени относится к частноправовым проблемам, а находится на стыке частного и публичного, в сфере социальных аспектов государственного регулирования экономики и предпринимательской деятельности, то, в связи с этим, помимо уже перечисленных трудов российских и зарубежных ученых непосредственно посвященных социальному предпринимательству, наиболее востребованными представляются идеи, содержащиеся в работах А.Г. Быкова (о социализации механизма предпринимательской деятельности)⁶⁸, Е.П. Губина (о концептуальных основах государственного регулирования экономики и предпринимательской деятельности)⁶⁹, Л. Дюги⁷⁰ и В.А. Рыбакова⁷¹ (о социальной функции права и права собственности), И.В. Ершовой (о поддержке малого и среднего предпринимательства)⁷², Н.М. Коршунова⁷³, Э.В. Талапиной, В.Ф. Яковлева ⁷⁴ (о конвергенции частного и публичного прав), В.В. Лаптева⁷⁵ (о истоках социальных предприятий), Г.Ф. Ручкиной (о государственном регулировании рынка социальных услуг)⁷⁶, М.Ю. Челышева (о межотраслевых связях гражданского и предпринимательского права)⁷⁷.

Думается, что «Нормативную основа» исследования может составлять только российские и действующие нормативно — правовые акты, в прямом смысле создающие основу правового регулирования исследуемых социально-предпринимательских отношений. По-видимому, подобная логика заложена в представлении М.М. Калеандрова о фундаменте диссертации по юридическим дисциплинам, базирующемся на трех основаниях: 1) законодательно-нормативном; 2) практике самого разного вида (договорной, судебной, надзорной и т.д.); 3) теоретическом⁷⁸, относящего к первому уровню: «федеральные конституционные, федеральные и субъекта Российской Федерации законы, подзаконные акты, акты органов государственной власти и управления, как федеральные, так и субъекта Федерации, при необходимости — акты высших судебных органов страны, акты органов местного самоуправления, ведомственные акты, акты локального характера, и т.д., а также международные акты, постановления Европейского суда по правам человека и др.»⁷⁹. Исходя из данного подхода, в условиях отсутствия легализации социального предпринимательства в Российской Федерации, нормативную базу настоящего исследования составляют только приказы Министерства экономического развития, определяющие государственный подход к поддержке социального предпринимательства⁸⁰. Думается, что необходимое для сравнения законодательство стран континентальной Европы (Австрия, Бельгия, Болгария, Венгрия, Германия, Греция, Дания, Испания, Италия, Казахстан, Латвия, Люксембург, Молдова, Польша, Португалия, Румыния, Словения, Таджикистан, Узбекистан, Украина, Финляндия, Франция, Хорватия, Чехия, Швеция, Швейцария), США, Великобритании и Канады, Южной Кореи, а также Латинской Америки (Колумбия, Мексика, Эквадор), которое часто включают в нормативную основу⁸¹, точнее будет отнести к эмпирической базе исследования.

Существует обоснованное мнение, что из трех центральных составляющих методологического аппарата цивилистического исследования⁸² (теоретической, нормативной и эмпирической), практическая — является основной, «она, по существу, опора (и венец)⁸³» любого исследования. Однако, несмотря на кажущуюся очевидность данного тезиса, анализ содержания свободно выбранных, как представляется добротных и не вызывающих сомнений, авторефератов показывает, что далеко не во всех⁸⁴, включая авторитетные докторские диссертации⁸⁵, данный раздел присутствует. В некоторых случаях соискателем используется убедительный репрезентативный эмпирический материал (более 1680 судебных актов Высшего Арбитражного Суда РФ⁸⁶, как это явствует из раздела «Актуальность темы»), но при этом раздел о эмпирической основе исследования отсутствует. Следует ли уделять внимание разделу о эмпирической базе научно-исследовательской работы в то время, как известно, что в Положении о порядке присуждения ученых степеней отсутствует требование о необходимости включения этих сведений в автореферат диссертации⁸⁷?

Представляется, что ответ на данный вопрос может зависеть от признания (или не признания) юриспруденции наукой экспериментальной, так как, не секрет, что порой данная позиция ставится под сомнение. Контраргументация сводится к констатации «оценочности» понятия справедливость, как основы права, поиску сходных черт с религиозным учением «когда все как факт принимают то, чего никто не видел или не наблюдал⁸⁸». По мнению Е.Ю. Пермякова невозможно наблюдать «ненаблюдаемое», в частности подтвердить эмпирическими опытами истинность суждения, что покушение на умышленное убийство возможно только с прямым умыслом. Полагая, что «прямой умысел», не относится к числу непосредственно наблюдаемых и констатируемых на основе собственных ощущений фактов, автор полагает, что «юриспруденция с позиций сенсуализма, редуцирующего теоретическое знание к чувственным данным, никак не может быть признана наукой»⁸⁹, опирающейся на эмпирические исследования. С точки зрения Е.Ю. Пермякова, эффективность и практическая значимость правового научного исследования зависит от того, «сформулировано ли правило (доктрина), подлежащее безусловному применению в правотворческой и правоприменительной деятельности»⁹⁰ или нет. Таким образом, представляется, что аргументация выше процитированных ученых основывается на утверждении о невозможности совмещения в правовом исследовании эмпирического и теоретического уровней исследования. Так ли это? Попробуем прояснить ситуацию и вначале ответим на вопрос: что понимается в науке под эмпирическим исследованием?

Понятие «эмпирический» введено в научный оборот от фамилии древне-римского философа Секста Эмпирика, занимавшегося медицинской практикой в III в. н. э. и полагавшего, что в основе развития научных знаний могут находиться только данные опыта. С тех пор термин «эмпирический» означает: получаемый опытным путем (опытный), а под эмпирическим исследованием понимается процесс сбора конкретных данных (фактов), полученных в ходе изучения отдельными группами методов какого-либо явления (объекта)⁹¹. Особенность гуманитарного исследования, к которому следует относить юридическую диссертацию, заключается в том, что оно имеет дело в первую очередь не с реально существующими невымышленными событиями-фактами, как это следует из буквального перевода латинского термина (factum — сделанное, свершившееся), а с высказываниями исследователя об этом событии, научными фактами, представляющими эмпирическое знание⁹². В этом контексте «ненаблюдаемое», о котором пишет Е.Ю. Пермяков, становится вполне наблюдаемым.

Гуманитарное исследование имеет в методологическом арсенале такие эмпирические методы, как наблюдение, эксперимент, сравнение, измерение и другие⁹³. Если постановка правового эксперимента является редкостью в цивилистическом исследовании, ввиду сложности организации⁹⁴, то наблюдение и сравнение применимы в их подавляющем большинстве. Так же, как и широко используются методы теоретического уровня познания, такие как абстрагирование, анализ и синтез, индукция и дедукция, идеализация, аналогия, формализация, моделирование, системный метод и т. д. Кроме того, первичную обработку, обобщение, систематизацию полученной эмпирическими методами информации — научных фактов, невозможно осуществить без использования теоретических методов: анализа и синтеза, индукции и дедукции, идеализации и аналогии. Как эмпирические, так и теоретические методы составляют единую методологическую базу цивилистического исследования.

Действительно, в философии науки эмпирическое исследование (уровень исследования) по методам деятельности, характеру и формам знания принято отличать от исследования теоретического⁹⁵.Базовой основой эмпирического уровня является научно-практическая деятельность, обеспечивающая накопление и первичное обобщение исходного познавательного материала, а — теоретического уровня — абстрактно-теоретическая деятельность по формированию различных систем знаний и идеальных моделей. Вместе с тем эмпирическое исследование не может сводиться к обыденно-практическому знанию, так как оно является уровнем специализированного научного познания, предполагающего, в отличие от обыденного, целенаправленный систематизированный процесс на основе специальных методов и системы понятий. Так же неправомерно всякую умственную деятельность признавать теоретической, а эмпирическое и теоретическое отождествлять с чувственным и логическим. Если на эмпирическом уровне формируются знания, основанные на фактах, непосредственно отражающие свойства и отношения явлений действительности, то на теоретическому уровне в логически организованной форме доктринального знания выявляется сущность данных явлений, закономерности их развития. Таким образом, как представляется, для противопоставления эмпирического и теоретического уровней научного познания оснований нет, поскольку они находятся в тесной взаимосвязи и взаимозависимости⁹⁶.

Следует согласиться с оценкой, что: «Элементы эмпирической базы — «болевая точка» исследований по юриспруденции»⁹⁷, так как, к сожалению, порой к этому вопросу относятся формально. Анализ показывает, что чаще всего, в качестве эмпирической основы «указываются судебная и (гораздо реже) административная практика, данные официальной статистики»⁹⁸. Представляется обоснованным дополнить данный перечень такими элементами эмпирической базы, как: послания Президента страны Федеральному Собранию, отчеты правительства и высших государственных должностных лиц перед Государственной Думой РФ, данные сравнительно-правового анализа отечественных нормативных актов с зарубежными источниками, фактический материал, содержащийся в СМИ, а также не только судебная, но и практика самого разного вида (договорная, надзорная, адвокатская, медиационная и т.п.)⁹⁹. При этом в случае отсутствия легального определения социального предпринимательства, как исследуемого правового явления, важнейшее методологическое значение в сравнительно-правовом исследовании приобретает российская и зарубежная правотворческая практика.

Методологическое значение практики, как элемента эмпирической базы, заключается в ее способности обеспечения обоснованности и достоверности выводов, результатов исследования. Однако, следует обратить внимание на то, что методологическое значение при исследовании социального предпринимательства приобретает прежде всего не российская правотворческая практика, представленная в виде трех имеющихся законопроектов¹⁰⁰, а сложившаяся успешная зарубежная правотворческая и правоприменительная практика миссия-ориентированных корпораций, к сожалению, не получившая в российской научной литературе должной оценки.

Нельзя сказать, что о социально-предпринимательских корпорациях совсем ничего не писалось. В том или ином аспекте информация о них приводилась в работах различных авторов¹⁰¹. Не секрет, что с 1991 года, вслед за итальянским социальным кооперативом в результате законотворческих инициатив стали появляться различные миссия ориентированные социально-предпринимательские корпорации: компания с социальной миссией (Бельгия 1996); кооператив общественной солидарности (Португалия 1998), социальный кооператив с ограниченной ответственностью (Грецият1999); кооператив социальной инициативы (Испания 1999); кооператив коллективного интереса (Франция 2001); компания общественного интереса (Великобритания 2004); низкодоходная корпорация с ограниченной ответственностью (США Вермонт 2008); социальная корпорация (США Мэриленд 2010); корпорация с гибкими целями (США Калифорния 2012); компания, действующая в интересах общества (Канада, Британская Колумбия 2012); некоммерческое общество с ограниченной ответственностью (Германия 2013); компания общественного блага (Италия 2016); компания c расширенным социальным объектом (с миссией) (Франция 2018). Однако, в качестве эмпирической базы научного исследования данные юридические факты, наряду с изучением практики работы конкретных корпораций, анализа условий эффективности управления и результативности обеспечения конкурентных преимуществ, в совокупности способных доказать обоснованность новой модели корпоративного управления и соответствующей ей организационно-правовой формы, в том числе адекватно реагирующих на вызовы цифровой экономики, в российских работах не использовались.

В настоящее время большинство широко представленных в науке корпоративного управления доминирующих подходов (трансакционного [Alchian, Demsetz (1972), Cheung (1983), Demsetz (1988), Williamson (1999)]¹⁰², ресурсного [Wernerfelt (1984), Prahalad, Hamel (1990), Grant (1991)]¹⁰³, процессного [Pettigrew (1992)]¹⁰⁴, подхода, основанного на знаниях [Kogut, Zander(1992), Spender (1996)]¹⁰⁵, концепции динамических способностей [Teece, Pisano, Shuen (1997), Helfat (1997)]¹⁰⁶, предпринимательских теориях фирмы [Foss (1994), Dulbecco, Garrouste (1999), Alvarez, Barney (2005) Zander 2007]¹⁰⁷), способных в совокупности составить основу «стратегической теории фирмы»¹⁰⁸), основываются на позиции, что целью фирмы, в той или иной интерпретации, является повышение акционерной стоимости компании. Представители российской науки, как экономической (стратегического менеджмента), так и цивилистической (корпоративного права), в подавляющем большинстве исходят из той же цели — максимизации прибыли в интересах акционеров. В этом нет ничего удивительного, поскольку в соответствии с п.1 ст.50 Гражданского кодекса РФ подобным образом определена основная цель деятельности коммерческих юридических лиц.

Вместе с тем, стремительно врывающаяся в общественные отношения цифровизация экономики меняет многие стереотипы мышления, обусловливая необходимость поиска новых инновационных правовых инструментов, адекватных времени. Сегодня наряду с извлечением прибыли коммерческие корпорации призваны эффективно решать социальные, научные, экологические и другие общественно полезные задачи, диктуемые добровольно принятой миссией. Смещение в корпоративных целях приоритетов и акцентов диктует потребность в новых, не акционер ориентированных, моделях корпоративного управления, защищающих менеджмент — руководство корпорации и обеспечивающих легальной правовой формой успех избранной миссии. В российской науке, к глубокому сожалению, отвечающие требованиям времени новые модели корпоративного управления отсутствуют. Представляется, что в этом вопросе на помощь теории может прийти практика, а именно вышеуказанная правотворческая и правоприменительная практика миссия ориентированных социально-предпринимательских корпораций.

Под практикой понимается накопленный опыт, совокупность приемов и навыков в какой-либо сферы деятельности¹⁰⁹. Одной из отправных точек исследования должно стать не только исследование особенностей социально-предпринимательских правовых моделей, но и исследование практики, наблюдение за «феноменом», совокупности юридических фактов: волной правотворческих инициатив по легализации новых миссия-ориентированных правовых форм корпораций, обобщение практики работы и управления конкретных миссия и социально ориентированных социально предпринимательских корпораций, что несомненно, должно положительно сказаться на научной и практической значимости результатов исследования.

В целом, представляется, что все предложенные элементы методологического аппарата исследования в совокупности позволят дать целостное научное представление о социально предпринимательской идеологии, особенностях зарубежных моделей и подходов, понятии и критериях социального предприятия, тенденциях, закономерностях и перспективах развития социального предпринимательства в России и зарубежных стран, а на этой основе разработать и обосновать научно-практические рекомендации по легализации социального предпринимательства с учетом зарубежного правоприменительного опыта.

Выводы.

1. Методологической основой исследования проблем легализации социального предпринимательства в России и за рубежом следует считать не только метод сравнительного правоведения, как центральный способ познания при сравнивании российского и зарубежных институтов, а все элементы методологического аппарата (актуальность проблемы; степень ее научной разработанности; цель; задачи; объект; предмет; используемые методы; теоретическая, нормативная и эмпирическая основа) сравнительно-правового исследования, позволяющие в совокупность дать ответы на два основных методологических (определяющих вектор исследования) вопроса: 1) что сравнивать? и 2) как сравнивать?

2. Исходя из цели, заключающейся в разработке и обосновании научно-практических рекомендаций по легализации социального предпринимательства с учетом зарубежного правоприменительного опыта, определены задачи сравнительно-правового исследования, обусловливающие его архитектонику, этапы и основания сравнения.

Первый этап (предварительный) — заключается в обосновании теоретико-методологических основ исследования.

Второй (основной) — в критическом сравнительно правовом исследовании зарубежных законодательных подходов к легализации социального предпринимательства и условий его государственного обеспечения, по четырем, в зависимости от определенных социально-предпринимательских (европейской, американской, британской и южно-корейской) моделей, основаниям: законодательство 1) большинства европейских континентальных стран; 2) США; 3) Великобритании и Канады; 4) Южной Кореи.

Третий (заключительный) – в оценке российских правотворческих и правоприменительных подходов к легализации социального предпринимательства и перспектив использования положительного зарубежного опыта.

3. Определено высокое методологическое значение социально-предпринимательского правотворческого и правоприменительного опыта миссия-ориентированных корпораций, практики работы конкретных корпораций, анализа условий эффективности управления и результативности обеспечения конкурентных преимуществ, заключающееся в том, что данную практику следует рассматривать в качестве эмпирической базы обоснования не только научно-практических рекомендаций по легализации социального предпринимательства, но и разработки новой теоретической правовой модели корпоративного управления, альтернативы доминирующим акционер ориентированным моделям.

1.2. Социальное предпринимательство как антикризисный инструмент решения социальных проблем в зарубежной и российской правовой доктрине

Вторая половина ХХ в. стала историческим этапом в осмыслении принципов и основ существования и деятельности любого правового, экономически развивающегося государства. Именно в этот период ряд государств закрепили в своих конституциях ряд положений о социальной составляющей их правового статуса. Считается, что само понятие «социальное государство» («sozialer Rechtsstaat») легально впервые было закреплено в Конституции Германии в 1949 году в статье 20, согласно которой Федеральная Республика Германии является демократическим и социальным федеральным государством»¹¹⁰. Еще ранее в Веймарской конституции Германии 1919 года указывалось, что частная собственность должна служить общему благу (ст. 158), а человеку необходимо обеспечить достойное существование. В 1917 году в Конституции Соединенных Штатов Мексики (которая действует до сих пор) также имелась попытка обозначить социальную составляющую государства, и провозглашалась необходимость не только «непрерывного улучшения экономического, социального, культурного уровня населения», но и социальной ответственности и социальной справедливости (ст. 3, 25)¹¹¹. Характеристика государства как социального нашла свое отражение в конституциях многих стран: Россия (1993), Франции (1958), Испании (1978), Румынии (1991), Украины (1996), Колумбии (1991), Перу (1993), Эквадора (1998). Для ряда других государств (например, Польша (1997), Швейцария (1999), Бразилия (1988), Гвинея (1990)) социальные положения содержатся в виде руководящих принципов государственной политики. Так или иначе, но любое государство стремится стать социальным, в котором каждому гражданину гарантирован достойный уровень жизни, благополучия, а также широкий набор социальных благ: медицинские услуги, обеспечение жильем, образовательные услуги, пенсионное обеспечение и т. д. И здесь справедливым является высказывание В. И. Кручинина о том, что социальные функции безусловно внедрены в правовой статус любого государства, поскольку последнее выполняет роль основного регулятора общественных отношений и является «главным инструменту координации общественного процесса, объединяющего сообщество людей в определенную ценность¹¹².

Заявления многих государств о социальной составляющей в их правовом статусе тем не менее не решает проблему реализации социальной функции государства, и исключения, например, разрыва в доходах между бедными и богатыми (Мировая лаборатория неравенства (World Inequality Lab) провела глобальное исследование, посвященное соотношению богатых и бедных, нашедшее отражение в докладе World Inequality Report, согласно которому неравенство в доходах растет практически во всем мире, а одним из лидеров по этому показателю в последние годы стала Россия¹¹³), низкого уровня медицинского обслуживания ( в 2018 году агентством Bloomberg на основании данных Всемирной организации здравоохранения, Организации Объединенных Наций и Всемирного банка (The Most Efficient Health Care) был составлен рейтинг стран мира по эффективности системы здравоохранения, в основе которого такие важные показатели как средняя ожидаемая продолжительность жизни при рождении, государственные затраты на здравоохранение в виде процента от ВВП на душу населения, стоимость медицинских услуг в пересчете на душу населения. Как не печально, но последнее место в рейтинге было заняла Россия. В пятерке худших, помимо нашей страны, также входят Бразилия, Азербайджан, Колумбия и Иордания¹¹⁴), низкого уровня жизни (индекса человеческого развития) в ряде государств (по данным агентства Legatum Prosperity Index (критериями оценки стали не только общегосударственные показатели, а также качество жизни самого населения (например, уровень зарплат, качество образовательных и медицинских услуг, соотношение цен в государстве и реального материального положения и т.д.)) Россия в 2018—2019 годах, например, заняла 61 место среди 142 стран, расположившись между Шри-Ланкой и, Вьетнамом¹¹⁵) и т.д.

Применительно к России многие экономисты и юристы считают, что «провозглашение России социальным государством является преждевременным», так как до сих пор окончательно не выстроена доктрина устройства социальной сферы России¹¹⁶. Именно поэтому все чаще звучат «призывы» о том, что необходимо учитывать такой правовой индикатор социального государства как социальные обязанности и социальную ответственность, под последней предлагают понимать моральную и нравственную обязанность бизнесменов помогать бедному населению (низкооплачиваемым и обездоленным), способствовать экономическому и культурному развитию страны, ее различных регионов, создавать благоприятные условия для работников и т.д.¹¹⁷ По мнению Ю. В. Суевой, инструментом повышения эффективности решения социальных проблем является не что иное как социальное предпринимательство (социальный бизнес), поскольку именно оно позволит сохранить или увеличить так называемый социальный капитал любой страны, помочь безработному и обездоленному населению в поиске и трудоустройстве, повысить качество жизни населения в целом или отдельных его групп, а также сможет сформировать такую сферу деятельности человека, в которой он сможет себя реализовать по своим психологическим показателям¹¹⁸. Э.Г. Ванхемпинг, ректор Скандинавского института академической мобильности (г. Сейнайоки, Финляндия), также подчеркивает значимую роль социального предпринимательства в решении социальных проблем в таких странах как Финляндия, Казахстан, Киргизия и Россия: феномен социального предпринимательства обладает свойством особой полезности и инновационной составляющей, что позволит говорить о реальном повышении эффективности новой социальной политики и усиления ее адресности¹¹⁹. В. В. Лысенко приходит к не менее однозначному и тождественному предыдущим высказываниям выводу о том, что развитие социального предпринимательства в России обусловлено неспособностью общества эффективно решать социальные проблемы традиционными способами рыночной экономики и государственной поддержки¹²⁰.

Стоит отметить, что социальный бизнес в международной практике действительно стал успешным инструментом решения многих социальных проблем. Примеров тому много, среди знаковых — создание Майклом Янгом в 1954 году Института изучения сообществ, основной целью которого стала поддержка социальных организаций и социальных инициатив. Или, другой пример, в 1976 году Мухаммад Юнус основал Grameen Bank в Бангладеш, который предоставлял микрокредиты (причем как правило без залога) наиболее бедным слоям населения для достижения экономической самодостаточности через занятость. В 1981 году Билл Дрейтон создал ассоциацию «Ашока: новаторы общества», которая поддержала более 1800 проектов социальных предпринимателей — «людей, знающих как решить наиболее острые социальные проблемы и способных осуществить задуманное», и за 25 лет существования названной компании ее капитал вырос с 50 000 долларов до 30 миллионов долларов. Билл Дрейтон делает акцент на том, что в основе социального предпринимательства лежит принцип «идея, плюс энергия того, кто способен ее воплотить»¹²¹. На данный момент фонд ведет свою деятельность более чем в 60 странах мира и поддерживает около 1500 социальных предпринимателей.

В России, несмотря на отсутствие вплоть до 26 июля 2019 года легального определения социального предпринимательства, на практике предприняты ряд важных шагов для его воплощения «в жизнь». И в первую очередь для развития социального предпринимательства созданы стимулирующие механизмы и средства. Как справедливо отмечает А.С. Плетень, российское социальное предпринимательство (которое вплоть до 26 июля 2019 года не было легализовано) развивается только благодаря инициативе активных граждан нашей страны, поддержке негосударственных российских фондов и практике иностранной сертификации¹²². Первой организацией, которая стала системно развивать социальное предпринимательство в России, стал учрежденный в 2007 году Фонд «Наше будущее», среди основных задач которого обнаружение новых предпринимательских инициатив в области социального предпринимательства (в том числе социальных бизнес-идей), а также социальных предпринимателей, обеспечение поддержки развития и повышения эффективности деятельности социальных предпринимателей, их социальных инициатив, обеспечивающих их успешную реализацию, вовлечение в сферу социального бизнеса новых организаций и предпринимателей. На сегодняшний день данный фонд является крупнейшей частной организацией по поддержке социального предпринимательства¹²³. Обратим внимание на то, что указанная деятельность фонда вряд ли может рассматриваться как благотворительная деятельность, поскольку согласно п. 2 ст. 2 ФЗ от 11.08.1995 № 135-ФЗ (ред.18.12.2018) «О благотворительной деятельности и добровольчестве (волонтерстве)»¹²⁴ направление денежных и других материальных средств, оказание помощи в иных формах коммерческим организациям не является благотворительной деятельностью. Кроме того, названный фонд путем заключения соглашений о сотрудничестве по развитию социального предпринимательства, вовлекает государственные органы в число лиц, оказывающих информационную, консультационную и методическую помощь. Так, 4 сентября 2017 года было заключено соглашение о сотрудничестве между Правительством Московской области и Фондом региональных социальных программ «Наше будущее» (в г. Красногорске 04.09.2017 № 163)¹²⁵, в котором, во-первых, социальное предпринимательство определяется как институт, способствующий смягчению социальных проблем и достижению позитивных социальных изменений в обществе, а, во-вторых, в названном соглашении определяются направления сотрудничества по вопросам социально-экономического развития Московской области и разработке мер поддержки социального предпринимательства в Московской области.

Однако, несмотря на попытки сегодня внедрить в экономику ряда государств социальное предпринимательство и легализовать его определение на уровне законодательства, выяснить саму сущность этого понятия, его неотъемлемые признаки и особенности его ведения представляется не так-то просто. Как справедливо отмечает директор фонда «Наше будущее», грань между деятельностью социального предпринимателя и традиционной предпринимательской деятельностью очень тонкая¹²⁶. Милена Арсланова, директор департамента инвестиционной политики Минэкономразвития, приходит к следующему выводу: «… социальное предпринимательство — новое для России явление. Это деятельность, находящаяся на стыке коммерческого и некоммерческого секторов, некая гибридная форма организации…»¹²⁷. О том, что социальное предпринимательство влечет за собой появление гибридных организаций с особыми признаками и сферой ответственности которых является социальная сфера (заметим, что здесь речь не идет о новой организационно-правовой форме юридического лица), еще в 90-х годах прошлого века писал и говорил Грегори Диз, директор Центра развития социального предпринимательства, и ученый, который, как принято считать, ввел в научный оборот сам термин «социальное предпринимательство»¹²⁸. Именно поэтому вполне обоснованной выглядит точка зрения профессора О. А. Серовой, согласно которой «данное явление не может быть встроено в существующую парадигму отношений, закрепленную Гражданским кодексом РФ, в том числе и в действующую систему юридических лиц. В зависимости от выбранного направления деятельности организации, ее доходности, признаваться субъектами социального предпринимательства будут и коммерческие, и некоммерческие организации, корпоративные и унитарные, государственные и частные»¹²⁹.

В доктринальных российских и зарубежных источниках мы сегодня найдем огромное множество предлагаемых определений социального предпринимательства (начиная от высказанных родоначальником введения этого термина в науку — Грегори Диза и заканчивая современным видением этого понятия с учетом сегодняшних реалий (А.В. Барков, Я.С. Гришина, О.А. Серова, А.А. Мохов, А. Московская и др.). На наш взгляд, чтобы разобраться в вопросе о характеристике социального предпринимательства как самостоятельного явления общественной и экономической деятельности в России, необходимо выяснить прежде всего его отличие от традиционного предпринимательства, от благотворительной деятельности и от деятельности некоммерческих организаций, поскольку признаки всех указанных видов деятельности находят проявление в социальном предпринимательстве, что приводит к смешению и неоднозначности трактовки последнего.

Социальное предпринимательство, как справедливо отмечается в юридической литературе, основано на общей теории предпринимательства и опирается на ее основополагающие принципы¹³⁰. Такой вектор рассмотрения социального предпринимательства задается прежде всего самим термином. Грегори Диз, вводя в научный оборот термин «социальное предпринимательство», также в числе признаков этого понятия косвенно обозначил предпринимательский характер деятельности, которая осуществляется в рамках социального предпринимательства¹³¹. Р.И. Мартин и С. Осберг отстаивают позицию, согласно которой ключевым в категории социального предпринимательства является «предпринимательство», а «социальность» играет лишь модифицирующую роль. Ученые, подчеркивая важность выделяемых классиками теории предпринимательства — учеными — экономистами Жан-Батистом Сей, Питером Друкером признаков предпринимательства, таких, например, как создание ценности (в результате размещения активов в область с более высокой производительности), поиск изменений и использование возможностей, считают, что они относятся в равной степени и к предпринимательству, и к социальному предпринимательству¹³². Соответственно, давая определение социального предпринимательства и выделяя его признаки, практически все ученые как экономисты, так и юристы выделяют все те признаки, которые свойственны предпринимательской деятельности либо с точки зрения ее законодательных характеристик, которые находят свое отражение в ст. 2 ГК РФ, либо с точки зрения экономической теории. Так, например, О.А. Серова в числе признаков социального предпринимательства, свойственных предпринимательской деятельности согласно ст. 2 ГК РФ, относит самостоятельную деятельность хозяйствующих субъектов, рисковый характер, а в числе непоименованных признаков в ГК РФ предпринимательской деятельности, относит инновационный характер, считая, что инновационность является «характерной чертой предпринимательства в целом, так как позволяет субъекту увеличить доходность бизнеса и получить конкурентные преимущества»¹³³. Д.В. Калиниченко к признакам социального предпринимательства, являющихся «предпринимательскими», причисляет непрерывную предпринимательскую деятельность по производству (оказанию) общественно полезных товаров и (или) услуг; инициативный характер общественно полезной деятельности; высокую степень самостоятельности и независимости от органов государственной власти, рисковый характер¹³⁴.

Мы полностью солидализируемся с точкой зрения ученых, согласно которой при определении признаков социального предпринимательства следует отталкивается прежде всего от признаков самой предпринимательской деятельности, так как социальное предпринимательство следует рассматривать как один из ее видов или способов осуществления, наравне, например с иными ее видами (способами осуществления), такими, например, как семейное предпринимательство, которое также основывается на сущностных признаках предпринимательской деятельности, и в свою очередь являющиеся основополагающими в этом понятии, но при этом семейное предпринимательство не может быть сведено исключительно к видам социального предпринимательства. В этой связи вызывает критику точка зрения А. Н. Левушкина, относящего семейное предпринимательство к виду социального предпринимательства¹³⁵. Семейное предпринимательство, имея свойственные только ему признаки (семейно-правовые связи, складывающиеся между членами семьи — участниками семейного бизнеса предприятия, а также личное трудовое участие членов семьи в предпринимательском деле¹³⁶), может быть отнесено к социальному предпринимательству только при условии соответствия его не столько признакам предпринимательской деятельности, а сколько при условии наполнения его признаками, позволяющими отличать предпринимательскую деятельность от социального предпринимательства. Многие ученые, при определении сущностного признака социального предпринимательства, указывают на его миссию (социальную и экономическую)¹³⁷. Эксперты фонда «Наше будущее» определяют социальное предпринимательство как новаторскую деятельность на условиях самоокупаемости и устойчивости, изначально направленную на решение или смягчение социальных проблем общества¹³⁸. Заметим, что еще Г. Диз выделял среди признаков социального предпринимательства такой как возложение социальной миссии и использование новых возможностей для ее реализации¹³⁹. Соглашаясь в целом с позициями ученых, отметим, что традиционная предпринимательская деятельность отнюдь не лишена социальной сущности. Как справедливо отмечал А.Г. Быков, государство, провозглашенное в Конституции РФ как социальное, «имеет право и обязано возложить на предпринимательскую деятельность (базовую и единственно пока выработанную цивилизацией общественную форму организации экономической деятельности по производству и реализации товарного продукта) социальные функции и решение социальных задач. По существу, это означает, что наряду с экономической составляющей предпринимательской деятельности имеет место и социальная составляющая»¹⁴⁰. О.Н. Ермолова, И.В. Игнатова полагают, что предпринимательской деятельности также свойственны социальные аспекты, поскольку она способна решать отдельные социальные проблемы путем создания рабочих мест, предоставления сотрудникам возможности реализовывать свои способности, обеспечивать достойную жизнь для своих семей, путем создания конкурентной среды, что способствует снижению цен, повышения качества товаров и услуг, снижению дефицита¹⁴¹. Как видим, предпринимательская деятельность также выполняет социальную функцию, но в ином масштабе. Как отмечают О.А. Серова и А.А. Мохов важнейшим элементом социального предпринимательства следует признать цель такой деятельности, которую ученые описывают следующим образом: «принципиальным отличием социального предпринимательства от иных видов предпринимательства (например, социально нейтрального) является не простое извлечение прибыли (дохода), а извлечение прибыли (либо получение дохода) посредством решения отдельных социальных задач»¹⁴². В этой части можно добавить, что решение отдельных социальных задач должно стать основной целью деятельности предпринимателя. Другой вопрос, будет ли в этом случае получение прибыли вторично, а приоритетность достижения социального эффекта первично? Д.В. Калиниченко сделал попытку обосновать следующий вывод: социальное предпринимательство основывается на том, что его субъекты нацелены на решение социальных проблем посредством оказания качественных социально значимых (общественно полезных) услуг, причем получение прибыли для субъектов социального предпринимательства вторично, а приоритет достижения социального эффекта является обязанностью¹⁴³. В. А. Морозов также считает, что приоритетом в целях деятельности социального предпринимателя вовсе не является получение дохода, в первую очередь социальный предприниматель решает существующие социальные проблемы¹⁴⁴. Не все ученые единодушны во мнении о первичности социальной составляющей в целях деятельности социального предпринимателя. Имеется и противоположная точка зрения, согласно которой для социальных предпринимателей первичным является материальная выгода и бизнес-составляющая процесса¹⁴⁵.

На наш взгляд, позиция ученых о приоритете социальной составляющей в целях деятельности социального предпринимателя имеет право на существование, и с точки зрения теоретического анализа вполне может вписываться в концепцию социального предпринимательства. Однако с позиции практической ее реализации — не все так гладко. Во-первых, даже имея некий альтруизм, предприниматель всегда будет оценивать выгоду того или иного бизнес-проекта, хотя бы с точки зрения исключения случая признания его банкротом. Выделяемый альтруизм мало пригоден в чистом виде с учетом существования предпринимательского стремления к максимизации прибыли. Во-вторых, самоокупаемость и заработок любого предпринимателя — это то, что является одним из признаков, позволяющих отличать социальное предпринимательство от иных видов борьбы с социальными проблемами. Справедливым является высказывание О. А. Захарченко о том, что «любое социальное предпринимательство должно быть самоокупаемым, приносить прибыль»¹⁴⁶. Во-третьих, подобное допустимо только при условии гарантированности деятельности предпринимателя путем предоставления ему материальной поддержки (либо со стороны государства, либо со стороны частных инвесторов), о чем свидетельствует в наши дни деятельность фонда «Наше будущее», цель деятельности которого связана с поддержкой социальных проектов, и без деятельности которого вряд ли можно было бы говорить о появлении социального предпринимательства в России. Кроме того, стоит отметить, что принятие в России закона, легализовавшего социальное предпринимательство (ФЗ от 26.07.2019 № 245-ФЗ), стало знаковым событием не столько и не сколько как результат определения и закрепления законодательных признаков социального предпринимательства, а сколько как новый этап государственной и иной поддержки деятельности социального предпринимателя, существования стимулирующих мер, которые признаются законодателем и государством в целом. В-третьих, подобное в действительности можно наблюдать (если исключить цель максимилизации прибыли и отсутствие государственной и иной поддержки), но на определенном этапе осмысления предпринимателем своего места в окружающем социуме. Так, О.Б. Пономарев следующим образом понимает социальное предпринимательство: «это вид предпринимательской деятельности в социальной сфере и в сфере благотворительности, осуществляемый предпринимателем на высшей ступени своего жизненного цикла, когда в силу приобретенных богатств и накопленного капитала наиболее значимыми для него становятся социальные и благотворительные цели»¹⁴⁷. Яркий пример подобного случая — строительство известным бизнесменом С. Н. Галицким в России стадиона ФК «Краснодар», который возводился на площади в 7,9 га, а общая площадь благоустроенной территории составила 274,3 тыс. кв. м. По словам самого бизнесмена: «… этот проект никогда не окупится, это и так понятно. Задачи войти в какие-то сроки окупаемости по нему не было. Двадцатью играми в год вернуть вложения невозможно»¹⁴⁸. Однако при этом С. Н. Галицкий четко прояснил цель реализации такого социального проекта: «Мы должны в России научиться строить не только для себя, но и для своих детей и внуков». Или еще один социальный проект того же бизнесмена, цель которого «вернуть городу Краснодару визитную карточку» или разнообразить досуг жителей Краснодара — строительство кинотеатра «Автора». Проект возрождения «Авроры» переведен в формат государственно-частного партнерства¹⁴⁹.

Сказанное позволяет нам сделать вывод о том, что приоритет достижения социального эффекта перед прибылью может рассматриваться в реальности как сущностный признак социального предпринимательства только при условии гарантированности социальному предпринимателю соответствующих мер поддержки и (или) переоценке ценностей для предпринимателя. Осуществлять ту или иную деятельность себе в убыток, понимая в самом начале реализации и (или) проектирования бизнес-идеи невозможность получения прибыли (дохода), или хотя бы самоокупаемости названной деятельности, не будет ни один предприниматель. Концепция «заработанного дохода» в социальном предпринимательстве находит свое отражение в трудах многих зарубежных исследователей (Босчи, Макклург¹⁵⁰), а также имеет проявление в действительности (Банк «Грамин»¹⁵¹ или египетский холдинг «Секем»¹⁵²). Другой вопрос, что цель — получение прибыли не всегда предполагает ее реализацию. Неполучение прибыли от осуществления любого вида предпринимательской деятельности не означает, что такая деятельность перестает рассматриваться как предпринимательская. В жизни и на практике множество случаев существования убыточного бизнеса.

Поэтому цель, которую ставит перед собой социальный предприниматель должна включать в себя две составляющие, имеющие одинаковое и (или) равнозначное значение для него, получение прибыли (или дохода) от социально-направленной деятельности. Причем прибыль необходимо рассматривать как средство или способ для достижения социальной цели, и понимать, что чем прибыль больше, тем выше и масштабнее социальный эффект от деятельности социального предпринимательства¹⁵³.

В этой связи нельзя не согласиться с Ю.Г. Лесковой в том, что в реальной жизни не исключены случаи, когда один и тот же вид деятельности одновременно направлен как на достижение социально-полезных целей, так на извлечение прибыли или дохода¹⁵⁴. Двойственную суть результата работы социального предпринимателя подчеркивают ученые Босчи и Макклург, которые убеждены, что это «смесь» финансовой и социальной отдачи. Прибыль остается целью, но это — не единственная цель, прибыль реинвестируется в реализацию социальной миссии¹⁵⁵. К. Альтер также отмечает, что все большее число компаний используют такие рыночные средства, которые позволяют достигать одновременно экономической и социальной ценности, что выражается в создании некоего совокупного блага¹⁵⁶. Причем ученая считает абсолютно верным, что в реальности применительно к деятельности социального предпринимательства трудно отделить социальную и экономическую ценность. В подтверждение она приводит концепцию «смешанной ценности» («blended value») Джеда Эмерсона, которая была связана с участием бизнеса в реализации социально ответственного поведения и основывалась на том, что благо включает в себя три компонента — экономическую, социальную и экологическую ценность¹⁵⁷.

В противном случае, отодвигая на второй план цель — получения прибыли, мы будем сталкиваться с проблемой невозможности ее отличия от приносящей доход деятельности некоммерческих организаций. И яркий пример тому высказанная в доктринальных источниках точка зрения А.Е. Балашова, согласно которой приносящая доход деятельность — вид социального предпринимательства¹⁵⁸.

Как известно, в 2014 году законодатель внес кардинальные изменения в ГК РФ, среди которых правило о том, что некоммерческие организации занимаются приносящей доход деятельностью, а не предпринимательской деятельностью. Попытки провести различия между предпринимательской и приносящей доход деятельностью в доктрине сведены к тому, что указанная деятельность рассматривается как вспомогательная по отношению к основным видам деятельности некоммерческих организаций, и должна служить достижению целей, ради которых она создана и соответствует этим целям¹⁵⁹. По мнению Т. В. Сойфер, признак направленности на получение прибыли не присущ приносящей доход деятельности, которая связана с решением каких-либо общественно значимых вопросов¹⁶⁰. В этой связи представляет интерес высказывание Дэвида Борстайна: «основатели коммерческих и некоммерческих организаций во многом одинаковые существа», основная разница между которыми состоит в том, «что именно они стремятся максимизировать»¹⁶¹. Ответ напрашивается сам собой: в первом случае — прибыль, во втором — общественные блага. Но в том случае, когда мы говорим о социальном предпринимательстве, мы сочетаем эти два признака — прибыль плюс общественные блага, поэтому мотив (цель) социального предпринимателя должна быть сведена к выполнению общественно-полезной деятельности, в результате которой он планирует получить прибыль-доход (либо путем реализации своей продукции (оказания услуг, выполнения работ), либо посредством материальной или иной поддержки). И подобные цели могут стоять не только перед коммерческими организациями, но и перед некоммерческими, которым законодатель разрешает осуществлять приносящую доход деятельность именно с целью получения прибыли для финансирования их дальнейшей социально-полезной деятельности (ст. 50 ГК РФ). Поэтому исключать признак направленности на получение прибыли у приносящей доход деятельности, поскольку она связана с решением каких-либо общественно значимых вопросов, в корне не верно. Именно получение прибыли или дохода, который согласно п.1 ст. 50 ГК РФ не распределяется между учредителями (участниками, членами) некоммерческих организаций, а направляется на реализацию основных целей деятельности названных организаций, лежит в основе указанной деятельности; к ней прибегают именно для того, чтобы получить прибыль, которую затем направляют на соответствующие цели (на достижение общественных благ), стоящие перед некоммерческой организацией.

При рассмотрении различий между предпринимательской и приносящей доход деятельности большой интерес представляет исследование признаков предпринимательской деятельности и обоснование их наличия в приносящей доход деятельности некоммерческих организаций, которое было проведено И. В. Шайдуровым¹⁶². Молодой ученый приходит к одному очень важному выводу: приносящая доход деятельность некоммерческих организаций и предпринимательская деятельность не идентичные понятия, поскольку первая включает в себя два вида: приносящая доход деятельность, обладающая признаками предпринимательской деятельности, и приносящая доход деятельность, исключающая их наличие. К последнему виду автор вслед за Ю. Г. Лесковой¹⁶³ относит пожертвования и получение дохода с целью формирования и использования некоммерческой организацией целевого капитала в рамках установленных ФЗ от 30.12.2006 № 275-ФЗ (в ред. от 23.07.2013) «О порядке формирования и использования целевого капитала некоммерческих организаций»¹⁶⁴. Полностью поддерживая И.В. Шайдурова в вопросе о необходимости проводить различия между указанными выше двумя видами приносящей доход деятельности, заметим, что на практике сложился абсолютно иной подход в вопросе соотношения деятельности субъектов предпринимательской деятельности и некоммерческих организаций. Так, в Постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 23 июня 2015 года № 25 «О применении судами некоторых положений раздела I части первой Гражданского кодекса Российской Федерации» прозвучала следующая позиция: на некоммерческие организации, осуществляющие приносящую доход деятельность, «распространяются положения законодательства, применимые к лицам, осуществляющим предпринимательскую деятельность (пункт 1 статьи 2, пункт 1 статьи 6 ГК РФ)»¹⁶⁵. Таким образом, Верховный Суд РФ не проводит различий между правовым статусом предпринимателя и правовым статусом субъекта приносящей доход деятельности. Логики судебных органов в этом вопросе следует отдать должное, вся работа законодателя по введению нового термина «приносящая доход деятельность» была сведена к нулю. И здесь мы вновь не можем не согласиться с И.В. Шайдуровым в том, что приравнивать статус субъекта, осуществляющего приносящую доход деятельность, к предпринимателю, является несправедливым в тех случаях, когда приносящая доход деятельность не соответствует признакам предпринимательской деятельности, поскольку такие лица не могут рассматриваться как постоянные и профессиональные участники гражданского оборота в соответствующей области¹⁶⁶. Действительно, насколько обоснованным будет выглядеть распространение норм о безвиновной ответственности предпринимателей (ст. 401 ГК РФ) на лиц, осуществляющих приносящую доход деятельность, если такая деятельность не содержит легальных признаков предпринимательской деятельности, закрепленных в ст. 2 ГК РФ? Насколько вообще выглядит логичной позиция законодателя о разных терминах применительно к ее обозначению в зависимости от субъектов, если в итоге нет разницы в сути ее регулирования и в определении содержательной сути? Указанные вопросы, на наш взгляд нельзя оставлять без внимания, в том числе применительно к нашему исследованию.

Относительно вопроса — может ли приносящая доход деятельность рассматриваться как вид социального предпринимательства, — стоит исходить из того, отвечает ли она признакам предпринимательской деятельности, которые закреплены в ст. 2 ГК, с учетом того, что цель-получение прибыли «идет в привязке» к социально-полезным видам деятельности. Причем стоит согласиться с Д. Босчи и Д. Макклургом в том, что ключевым пунктом разграничения деятельности некоммерческих организаций и социального предпринимательства является доходность их деятельности: «пока некоммерческая организация не начнет получать доход от собственной деятельности, она не может считаться предпринимательской организацией, поскольку не может быть экономически устойчивой и самостоятельной»¹⁶⁷. Ученые при этом подчеркивают, что сам по себе заработанный доход еще не меняет природы организации, но значительно расширяет возможности выполнения уже взятой на себя миссии и освобождает от «модели зависимости», к которой тяготеют традиционные некоммерческие организации. Таким образом, социальное предпринимательство следует рассматривать как гибридную форму ведения бизнеса, в котором сочетаются признаки деятельности как предпринимателей, так и некоммерческих организаций. Возможно, именно поэтому российские ученые А.Н. Макаревич и Т. Ю. Сазонова определяют сущность социального предпринимательства как новый способ экономической деятельности¹⁶⁸ (к числу последней, как известно, относится не только предпринимательская, но и приносящая доход деятельность). Сказанное подтверждает справедливость вывода М. Баталиной, А. Московской, Л. Тарадиной, согласно которому существует потребность в создании типологии организаций социально-предпринимательского сектора на более широкой основе — объединяющей, а не разъединяющей социальные инициативы и общественные результаты разнообразных организаций как коммерческого, так и некоммерческого сектора¹⁶⁹. Ученые также отмечают, что понятие социального предпринимательства предполагает объединение особенностей бизнеса с чертами некоммерческой неприбыльной организации¹⁷⁰. Таким образом, социальное предпринимательство следует рассматривать как новый вид экономической деятельности, в которой сочетаются признаки осуществления предпринимательской и приносящей доход деятельности: названные признаки «проникают» друг в друга, и трансформируются под влиянием друг друга. Так, у социального предпринимателя появляется особая цель (миссия) — осуществление социально-значимых видов деятельности, направленных на решение социальных проблем, с целью получения прибыли (дохода). Или, реинвестирование части или всего дохода в социальные проекты, которые позволят получить доход, — признак, который берет свое начало из существа приносящей доход деятельности, но осложняется особенностями ведения предпринимательской деятельности и ее сутью, поэтому связан с необходимостью ставить вопрос о доходности, заработке социального предпринимателя. Социальное предпринимательство — своеобразное соединение двух областей указанных выше видов экономической деятельности, позволяющее выстроить устойчивую совокупную (социально-предпринимательскую) ценность плодотворно и более грамотно, и с использованием инновационно-привлекательных способов их реализации.

В России подход об исключении некоммерческих организаций из числа субъектов социального предпринимательства, о чем свидетельствует, например, принятый 26 июля 2019 года ФЗ от 26.07.2019 № 245-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон «О развитии малого и среднего предпринимательства в Российской Федерации» в части закрепления понятий «социальное предпринимательство», «социальное предприятие», не основан на объединении особенностей бизнеса с чертами некоммерческой неприбыльной организации (что, на наш взгляд, должно являться первостепенным и важным в решении этого вопроса). Рассмотрение социального предпринимательства как еще одной разновидности предпринимательской деятельности, как это не парадоксально звучит, связано с деятельностью двух различных департаментов Минэкономразвития, на которых возлагаются решение ряда вопросов по соответствующим субъектам: для социальных предпринимателей — это Департамент малого и среднего предпринимательства, а для социально ориентированных некоммерческих организаций — таковым является Департамент стратегического развития и инноваций. А.А. Московская и И. В. Соболева предполагают, что исключение некоммерческих организаций из числа социальных предпринимателей связано помимо сказанного выше также с тем, что коммерческие и некоммерческие организации подпадают под разные системы не только налогообложения или отчетности, но и поддержки и формы регулирования¹⁷¹. Не споря с подобным утверждением, отметим, что статус социального предпринимателя должен формироваться с учетом основных критериев коммерческих и некоммерческих организаций, признаков предпринимательской и приносящей доход деятельности, но при этом система налогообложения, отчетности, государственной и иной поддержки должна выходить из под рамок регулирования правового положения указанных организаций. Не меняя организационно-правовую форму, вид юридического лица, а позволяя получать им статус социального предпринимателя, законодателем названные организации должны быть выведены из под действия общих норм законодательства об отдельных видах юридических лиц, и их правовой статус должен применительно к указанным выше вопросам регулироваться специальным законодательством. Такие случаи известны законодателю, когда допускается получать, например, статус микрофинансовой организации как коммерческим организациям, так и некоммерческим (ФЗ от 02.07.2010 № 151-ФЗ (ред. от 27.12.2018) «О микрофинансовой деятельности и микрофинансовых организациях»¹⁷²), одновременно предполагая их разделение расхождением в правовом регулировании, в частности, в гражданском кодексе.

Еще один важный вопрос, который следует рассмотреть в рамках проводимого исследования — соотношение социального предпринимательства и благотворительности. Ряд ученых-экономистов рассматривают эти два вида деятельности как инструмент для борьбы с бедностью¹⁷³.

Смешение указанных понятий возможно прежде всего исходя из целей, которые ставят перед собою субъекты соответствующей деятельности. Согласно ст. 2 ФЗ от 11.08.1995 № 135-ФЗ (ред. от 18.12.2018) «О благотворительной деятельности и добровольчестве (волонтерстве)» благотворительная деятельность, впрочем как и социальное предпринимательство, осуществляется, например, в целях: 1) социальной поддержки и защиты (материальные меры, меры реабилитации) малоимущих, малообеспеченных граждан, инвалидов и т.д.; 2) содействия укреплению семейных ценностей, престижа и роли семьи в обществе; 3) содействия защите материнства, детства и отцовства; 4) поддержки и содействия деятельности в сфере образования, науки, культуры, искусства, просвещения, духовному развитию личности; 5) содействия деятельности в сфере охраны здоровья граждан и т.д. Как видим, подобные цели могут быть и у социального предпринимателя. Однако, в отличие от социального предпринимательства, данная деятельность основывается согласно ст. 1 названного закона на бескорыстии. Указанный признак, на наш взгляд, не может присутствовать в социальном предпринимательстве, поскольку, как нами ранее было указано, цель социального предпринимательства не исключает наличие получение прибыли. Поэтому абсолютно справедливо замечание О. А. Захарченко о том, что именно цель деятельности социального предпринимателя отличает его от благотворителя: здесь просматривается двойной ее ракурс — коммерческий и социальный¹⁷⁴. Однако далее ученый на этом не ставит точку и отмечает, что «социальный предприниматель дает возможность нуждающемуся человеку не только удовлетворять потребность, но и создать условия для не повторения подобной ситуации путем реализации творческого потенциала в трудовой деятельности»¹⁷⁵. Стоит обратить внимание также на содержание Кодекса социального предпринимателя, разработанного экспертами фонда «Наше будущее» и имеющего чисто рекомендательный характер для сообщества социальных предпринимателей, который в самом начале гласит: «Социальное предпринимательство берет от благотворительности социальную направленность деятельности, а от бизнеса — предпринимательский подход»¹⁷⁶. Кроме того, социальные предприниматели в процессе трудовой интеграции лиц, находящихся в трудной жизненной ситуации, выявляют внутренний ресурс личности для выхода из кризисного состояния, а оказание социально полезных услуг, направленных на удовлетворение потребностей данных лиц, осуществляется на возмездной, а не безвозмездной основе¹⁷⁷. Социальный предприниматель не просто выделяет денежные средства в какой-либо фонд или общественную организацию (в иную организацию или на иной социальный проект), он имеет четкое представление, на какие именно цели будут использованы эти деньги и может оценить социальные и материальные последствия своего вклада.

Таким образом, социальное предпринимательство в отличие от благотворительной деятельности, во-первых, имеет иную цель двойного характера (прибыль плюс общественные блага), исключает безвозмездность, а также направлено на исключение иждивенческих, патерналистских настроений.

Выводы:

1. Социальное предпринимательство следует рассматривать как гибридную форму ведения бизнеса, в котором сочетаются критерии и условия осуществления деятельности предпринимателей и некоммерческих организаций, то есть это новый вид экономической деятельности, в которой сочетаются признаки осуществления предпринимательской и приносящей доход деятельности. Важным является тот факт, что названные признаки «проникают» друг в друга, трансформируются под влиянием друг друга и получают несколько иное значение. Прежде всего — это цель, которую ставит перед собой социальный предприниматель, включающая в себя две составляющие, имеющие одинаковое и (или) равнозначное значение для него: получение прибыли (или дохода) от социально-направленной деятельности. Причем прибыль следует рассматривать как средство для достижения социальной цели: большая прибыль свидетельствует о высоком и значительном социальном эффекте деятельности социального предпринимательства

2. Решение отдельных социальных задач должно являться основной целью деятельности любого социального предпринимателя. Приоритет достижения социального эффекта перед прибылью может рассматриваться в реальности как сущностный признак социального предпринимательства только при условии гарантированности социальному предпринимателю соответствующих мер поддержки и (или) переоценке ценностей для предпринимателя.

3. Некоммерческие организации не следует исключать из числа тех лиц, которые могут быть рассмотрены в качестве социальных предпринимателей. Однако при решении вопроса о причислении названных организаций к социальным предпринимателям необходимо учитывать следующие факты: а) приносящая доход деятельность той или иной некоммерческой организации отвечает признакам предпринимательской деятельности, которые закреплены в ст. 2 ГК, с учетом того, что цель-получение прибыли «идет в привязке» к социально-полезным видам деятельности; б) имеет место быть доходность деятельности некоммерческих организаций.

4. Статус социального предпринимателя должен формироваться с учетом основных критериев коммерческих и некоммерческих организаций, признаков предпринимательской и приносящей доход деятельности, но при этом система налогообложения, отчетности и поддержки должна «выходить» из-под рамок регулирования правового положения указанных организаций. Не меняя организационно-правовую форму, вид юридического лица, а позволяя получать им статус социального предпринимателя названные организации должны подпадать под действие специального законодательства, соединяющего все имеющиеся социальные инициативы и социальные бизнес-проекты коммерческих и некоммерческих организаций.

5. Социальное предпринимательство и благотворительная деятельность являются инструментом для борьбы с бедностью, но в отличие от благотворительности социальное предпринимательство имеет иную цель двойного характера (прибыль плюс общественные блага), исключает безвозмездность, а также направлено на исключение иждивенческих, патерналистских настроений.

1.3. Общие тенденции и закономерности развития социального предпринимательства в зарубежных странах как элемент методологической базы легализации социального предпринимательства в России

Представляется, что в качестве элемента методологической базы настоящего сравнительно-правового исследования, нацеленного на легализацию социального предпринимательства в России вполне обоснованно рассматривать зарубежные социально-предпринимательские тенденции и закономерности, дающие представление не только о теоретических, но практических правоприменительных подходах, учет которых может служить ориентиром российского правотворчества. Исходя из поддерживаемого нами тезиса, что методология, это не столько методы (способы), а прежде всего «система принципов и подходов исследовательской деятельности»¹⁷⁸, направление, вектор сравнительно-правового исследования, полагаем перспективным выделение как зарубежных, так и общемировых тенденций, как формы проявления закономерностей в сфере легализации социального предпринимательства, в качестве, экспериментально апробированной на эффективность решения социальных проблем и пришедшей проверку временем, методологической базы, идейной основы выбора оптимального направления правовой политики развития российского социального предпринимательства.

Следует признать, что подобная исследовательская задача, способствующая разработке рекомендаций по совершенствованию правотворческих подходов к легализации российского социального предпринимательства, ранее уже ставилась в предшествующих научных работах. Д.В. Калиниченко полагает, что одна из выявленных им тенденций в сфере развития социального предпринимательства, проявляется в принятии: 1) самостоятельных специальных законов и (или) 2) внесение изменений в действующее законодательство¹⁷⁹. Действительно, данный тезис представляется обоснованным. В Италии социальное предпринимательство было легализовано посредством принятия специального закона «О социальных кооперативах»¹⁸⁰, в Словении — «О социальном предпринимательстве»¹⁸¹, в Молдове — внесения изменений в закон «О предпринимательстве и предприятиях»¹⁸². Однако без изучения исторических, социально экономических факторов, повлиявших на принятие этих нормативных актов, их концептуальных основ, эти знания не представляют ценность.

Вызывает сомнение точность формулировки «и (или)». Вряд ли в какой-либо стране мира легализация социального предпринимательства осуществлялась одновременно принятием самостоятельных специальных законов и внесением изменений в действующее законодательство. Корректней сказать, что его легализация потребовала в последствии корректировки и конкретизации национального законодательства, как это было сделано в Италии и Южной Корее.

Эти законотворческие подходы, по мнению исследователя, следует считать «правовой формой выражения легальной дефиниции социального предпринимателя, закрепления порядка приобретения (утраты) и критериев его правового статуса как условий, предоставляющих право на государственную поддержку¹⁸³». Основная исследовательская задача представляется Д.В. Каллиниченко в разработке данных критериев¹⁸⁴, что действительно ценно. По его мнению, закономерность развития законодательства зарубежных стран, регулирующего правовое положение социального предприятия, заключается в их трансформации «в гибридные социально-предпринимательские организации», с признаками, (которым дается развернутая характеристика), как коммерческих, так и некоммерческих организаций¹⁸⁵. Данная тенденция действительно представляет исследовательский интерес, поскольку отражает сущность социального предприятия.

Вместе с тем, на более глобальную, в настоящее время определяющую закономерности общественного развития в целом, и социального предпринимательства в частности, тенденцию — социализации экономики, предпринимательства и права, обращалось внимание в монографии Ю.А. Кицай¹⁸⁶. Исследователь пришла к выводу, что данная тенденция обусловливает социализацию, корпоративного законодательства зарубежных постиндустриальных стран, способствующая повышению конкурентоспособности негосударственных организаций на рынке социальных услуг¹⁸⁷. Решение проблемы легализации социального предпринимательства в Российской Федерации в монографии связывалось с необходимостью глубокой социализации гражданского и корпоративного законодательства в соответствии с Концепцией социализации корпоративного законодательства¹⁸⁸, закрепления критериев «социальности» предпринимательской деятельности в ГК РФ¹⁸⁹.

Обе позиции ученых представляют интерес для настоящего исследования и в следующей главе будут оценены более подробно. Однако, в этом параграфе в первую очередь оценке подлежат глобальные тенденции общественной эволюции и их влияние на развитие социального предпринимательства.

Очевидно, что социализацию, в условиях присоединения к решениям Конференции ООН в Рио-де-Жанейро 1992 года, признания общего цивилизационного глобального курса устойчивого развития, в единстве его социального, экономического и экологического элементов¹⁹⁰, определяющего стратегию социально-экономической политики большинства государств, ориентиром которой выступает социально-ориентированная, эколого-безопасная, устойчивая экономическая «модель будущего»¹⁹¹, невозможно рассматривать в разрыве с тенденциями экономизации и экологизации всех сфер общественной жизни. Следовательно, признавая влияние социализации на трансформацию законодательства, вполне логично предположить подобное воздействие «экономизации» и «экологизации». Вопрос, видимо, в факторах и степени этого воздействия, балансе необходимо и достаточного в правовом обеспечении эффективности социально-экономических реформ.

Вместе с тем следует обратить внимание на то, что проблематика социализации экономики и предпринимательства начала развиваться гораздо раньше юридического оформления курса на устойчивое развитие, придавшего современное звучание этой тенденции, что убедительно продемонстрировано Ю.А. Кицай¹⁹². Еще в начале ХХ века ученые¹⁹³ и политики¹⁹⁴ начали разработку концептуальных основ «социальной экономики», как альтернативы капитализму и социализму, развивающих идею, что экономика и предпринимательство должны быть нацелены на общественное благо. Не случайно в таких странах как Испания, Эквадор, Греция, Словения, Мексика, Португалия, Франция, избравших политику формирования курса на «социальную экономику», социальное предпринимательство — часть социальной политики¹⁹⁵, концептуально основанном на идее, что предпринимательская прибыль — это средство достижения общественной пользы.

Представляется, что, сегодня социальное предпринимательство, в свете идей устойчивого развития, как альтернативы прогресса, основанного на неограниченном экономическом росте, это не только часть социальной политики, успешный антикризисный инструмент решения социальных и экологических проблем, но и социально-экономический элемент политического курса, нацеленного на проведение реформ по трансформации нерациональных моделей производства и потребления в направлении перехода к ресурсосберегающей и низкоуглеродистой «зеленой экономике»¹⁹⁶. Сегодня трудно определить, где заканчивается «социальная» и начинается «зеленая экономика». Это элементы одного стратегического курса.

В связи с этим, в условиях высоко вероятного риска необратимости последствий глобального потепления и экологической катастрофы¹⁹⁷, призыв к перераспределению части расходов по охране и воспроизводству природных ресурсов на социально-ответственных и эколого-ориентированных предпринимателей¹⁹⁸, выглядит чрезвычайно актуально. Именно поэтому социальное и экологическое предпринимательство имеют общую идеологическую основу, решают единые, взаимосвязанные и взаимообусловленные проблемы, и, следовательно, должны рассматриваться в единстве и взаимосвязи.

Обоснованность данного тезиса подтверждается результатами научных исследований. Коллектив ученых Финансового университета при правительстве РФ, под руководством Г.Ф. Ручкиной, в рамках проекта на тему: «Социально-правовая модель российского экологического предпринимательства», поддержанного РФФИ, проанализировав зарубежную правоприменительную практику, ни в одной стране не смог обнаружить отдельный специальный закон об экологическом предпринимательстве¹⁹⁹. Дальнейшее исследование выявило общую закономерность рассмотрения экологического предпринимательства в контексте реализации идей устойчивого развития. При этом, любопытно, что в странах, легализовавших социальное предпринимательство, общая тенденция развития законодательства об экологическом предпринимательстве проявляется в тесном взаимодействии и единстве с социально-предпринимательским законодательством²⁰⁰. Приведенный пример убедительно подтверждает влияние глобальных тенденций социализации и экологизации на зарубежные подходы к легализации социального предпринимательства и, думается, должен учитываться в российском правотворческом процессе.

Несмотря на то, что Россия не является приверженцем курса на формирование социальной модели экономики, тем не менее российский конституционный статус «социального государства» обуславливает необходимость учета этой тенденции при совершенствовании законодательства. В российской научной литературе данная позиция поддерживается А.В. Барковым²⁰¹, Е.В. Богдановым²⁰², Я.С. Гришиной²⁰³, Ю.А. Кицай²⁰⁴, Н.М. Коршуновым²⁰⁵, О.А. Серовой²⁰⁶, Э.В. Талапиной и В.Ф. Яковлевым²⁰⁷ и другими учеными. О влиянии экологизации на развитие и совершенствование российского законодательства обращает внимание С.А. Боголюбов²⁰⁸. Таким образом, этот вопрос постоянно находится в центре внимания ученых, дело — за законодателем.

Может возникнуть вопрос: а как же — «экономизация» права? Может быть только экономика, предпринимательство — социализируется и экологизируется, но право — не подвержено экономизации?

На этот вопрос дает положительный ответ Евгений Порфирьевич Губин, заведующий ведущей кафедрой предпринимательского права, одного из наиболее авторитетных Вузов станы — Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова. Тенденция экономизации права, по его мнению, сегодня приобрела устойчивый характер и проявляется в усложнении взаимосвязи отдельных отраслей, различных сфер и сегментов жизнедеятельности, в комплексном характере их взаимодействия при решении конкретных задач и, соответственно, аналогичном характере регулирования соответствующих общественных отношений. Нарастающая комплексность — права — это объективный результат его экономизации²⁰⁹. «Как относиться — задает вопрос Евгений Порфирьевич —к данному явлению — закрывать глаза, ругать экономистов, вычеркивать из проектов нормативных актов экономические категории? Бесполезно, уже пытались. Надо просто понять, что это объективное явление. Чистые активы, прибыль, дивиденды, курсовая и рыночная стоимость, цена, бухгалтерский баланс, уставный и складочный капитал и т.д., и т.д. — все это требует осмысления, придания правовой формы возникающим в связи с использованием этих категорий отношениям. Но только не надо бороться с этим»²¹⁰.

Несомненно, что в условиях формирования новой регуляторной среды, вызванной цифровизацией российской экономики²¹¹, неизбежное появление в нормативных актах «цифровых» экономических категорий, таких как: большие данные; нейротехнологии и искусственный интеллект; системы распределенного реестра; квантовые технологии; новые производственные технологии; промышленный интернет; компоненты робототехники и сенсорика; технологии беспроводной связи; технологии виртуальной и дополненной реальностей, и других, соответствующих основным цифровыми технологиями, будут только усиливать экономизацию, а значит и комплексность права. Вместе с тем, по мнению авторитетных экспертов «нарастанию комплексности в праве» так же способствует его социализация²¹² и экологизация²¹³, что подчеркивает взаимосвязь глобальных тенденций. Однако, представляется, что цифровизацию в настоящее время следует рассматривать в качестве ключевого фактора, способного внести коррективы как в экономизацию, так и социализация и экологизацию устойчивого общественного развития. Под этим углом зрения проблема развития российского социального предпринимательства ранее не рассматривалась.

В стратегии перехода к цифровой экономике²¹⁴ отмечается, что этот процесс не означает отхода от курса формирования устойчивой рыночной экономики, а только его корректирует, предполагая, что ключевым фактором производства во всех сферах социально-экономической деятельности становятся «данные в цифровой форме», что повлияет на экономический рост и национальный суверенитет, повышение конкурентоспособности страны, качество жизни и социальной защищенности граждан.

Вы спросите, а каким же образом цифровизация может повлиять на легализацию российского предпринимательства? Ответ очевиден, поскольку связь прямая. Выбор оптимальной модели социального предпринимательства должен учитывать все возможные подходы, влияние закономерностей, тенденций и других факторов, наиболее значимым из которых видится цифровизация экономики и предпринимательства, усиливающая развитие отмеченных тенденций.

Очевидно, что грядущая цифровая эпоха неизбежно скажется на всех сферах общественной жизни, трансформируя многие устоявшиеся государственные, социальные и правовые институты²¹⁵, включая модель осуществления предпринимательской деятельности. Одним из главных определяющих факторов, в первую очередь под воздействием цифровых технологий, влияющих на изменение бизнес-модели, видится преобразование организационной формы ее осуществления и, соответственно, правовой модели корпоративного управления. Следует учесть, что еще вчера кажущейся незыблемым акционер ориентированный подход к обновлению корпоративного управления, нацеленный на максимизацию прибыли исключительно в интересах акционеров, сегодня уже дает сбои, не обеспечивая конкурентоспособность высокотехнологичной корпорации, которая вынуждена экспериментировать в поиске адекватных времени новаторских моделей.

При этом в зарубежной корпоративной правоприменительной практике, меняя устоявшиеся стереотипы мышления, все чаще востребованным становится социально-предпринимательский опыт легализации миссия ориентированных корпораций, способных эффективно обеспечивать интересы не только своих акционеров, но и широкого круга стейкхолдеров, повышать не только акционерную стоимость, но и получать конкурентные преимущества при решении социальных, экологических, научных и других общественно значимых задач. В связи с этим эволюция представлений о преобразовании института традиционного предпринимательства в цифровую эпоху, должна базироваться не только на изучении возможностей высоких технологий, но и влияния на трансформацию передовых зарубежных корпоративных практик, способствующего рассмотрению, а порой и совмещению, понятия «диджитализации» корпоративного управления в одной системе координат с такими явлениями как «миссия ориентированная корпорация» и «социальное предпринимательство».

Одним из индикаторов перспективности подобной концептуальной трансформации корпоративного управления социально-ориентированных организаций является активно начинающееся в зарубежных научных исследованиях переосмысление ценностей ранее доминирующих теорий стратегического менеджмента, основанных на трансакционным, ресурсным, процессном и других акционер ориентированных подходах²¹⁶, являющихся методологическим базисом концептуальной системы «корпоративного управления 1.0 — КУ 1.0», с акцентом на обоснование теоретических основ альтернативной миссия ориентированной социально-предпринимательской системы «корпоративного управления 2.0 — КУ-2»²¹⁷ и разработки на этой основе научного прогноза, содержащего характеристики модели будущего «корпоративного управления 3.0 — КУ-3.0», развитие потенциала которой будет зависеть от возможностей применения искусственного интеллекта²¹⁸. Введение в научный оборот понятий «версий 1.0, 2.0 и 3.0» становится активно и успешно применяемым приемом при изучении современных тенденций, закономерностей в исследуемой области, обосновании альтернативных моделей развития, научного прогноза возможных ближайших перспектив и последующих трансформаций²¹⁹, что обусловливает обоснованность этого подхода при моделировании российской конструкции социального предпринимательства.

Свидетельством переосмысления традиционных научных подходов можно считать авторскую «концепцию КСО 2.0» известного исследователя тенденций эволюции корпоративных отношений Уэйна Виссера, обозначающего эту концепцию в своей монографии как «новая ДНК бизнеса»²²⁰. Вектор исследования, отражающий эволюцию представлений о корпоративном управлении, находится в системе условных координат, первая ось которых формирует представление о трансформации концепции корпоративной социальной ответственности, как стержня системы «КУ 2.0», а другая — о высоко технологических аспектах корпоративного менеджмента, создающих базу для перехода к модели «КУ 3.0» (см. рис. 1).

Использование термина «КУ 2.0» производится в смысловой связке с такими понятиями, как «корпоративное гражданство», «социальное предпринимательство», «корпоративная социальная ответственность 2.0 — КСО-2.0 (сorporate social responsibility 2.0 — CSR2.0», «интернет (world wide web) 2.0 — Web 2.0. При этом Уэйн Виссер, проводя параллели с эволюцией Web 1.0 в Web 2.0, метафорой 1.0 и 2.0 объясняет аналогию необходимых изменений в КСО, заключающуюся в ключевых сдвигах от мелкомасштабных, односторонних и стандартизированных подходов к массовым, интерактивным решениям²²¹. Отталкиваясь от концепции У. Виссера, творчески развивая авторские идеи, возможно спрогнозировать востребованность новой миссия-ориентированной модели корпоративного управления, а в последующем и соответствующей организационно-правовой формы социально-предпринимательской деятельности.

Рис. 1. Эволюция представления о корпоративном управлении (КУ)

Рассмотрим подробнее авторскую «концепцию КСО 2.0» Уэйна Виссера. Критикуя несостоятельность в условиях глобального кризиса 2007—2008 годов «концепции КСО 1.0», основой которой является доклад Кэдбери²²², закон Сарбейнза — Оксли²²³, рекомендации Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), повлиявшей на формирование международных стандартов корпоративного управления, которую У. Виссер считает не эффективной версией «КУ 1.0»²²⁴, исследователь теоретически обосновывает обновленную «концепцию КСО 2.0», как ступени к развитию системы «КУ 2.0». Концептуально данная система подпитывается современными идеями о парсипаторных (коллаборативных) принципах системного управления гражданским обществом, элементами которого должны считаться также корпорации, при которой все субъекты активно сотрудничают при принятии ответственных решений, расширяя тем самым понятие стейкхолдеров²²⁵. Усиливая свою позицию и обосновывая необходимость «омоложения» теории КСО, исследователь постоянно прибегает к аналогии с революцией, подобной той, которая превратила интернет из Web 1.0 в Web 2.0. Появление социальных сетей, созданного пользователями контента и подходов с открытым исходным кодом являются, по мнению ученого, подходящей метафорой для изменений, которые КСО должна претерпеть, чтобы пересмотреть свой вклад и оказать, в контексте курса устойчивого развития, серьезное влияние на мировые социальные, экологические и этические проблемы²²⁶.

В статье У. Виссера «КСО 2.0: переосмысление корпоративной социальной ответственности в 21 веке»²²⁷ взлом традиционных представлений основан на предпосылке, что современная корпоративная социальная ответственность (КСО), как система бизнеса, управления и этики потерпела неудачу, и что ее необходимо заменить новым подходом — КСО 2.0, в котором КСО уже является не правом корпорации, а обязанностью, что сближает данную идеологию с социальным предпринимательством. Переход от КСО 1.0 к КСО 2.0 требует принятия пяти новых принципов — креативности, масштабируемости, отзывчивости, глобальности и цикличности, которым даются подробные пояснения с учетом социально предпринимательского корпоративного опыта, и глубокого внедрения их в ДНК управления организации. Суть ДНК-модели КСО 2.0 заключается в четырех основах ответственности ДНК, которые подобны четырем азотистым основаниям биологической ДНК. Под этими основаниями ответственности понимается: создание ценности, хорошее управление, социальный вклад и целостность окружающей среды. Суть КСО 2.0 заключается в том, что эта теория является трансформационной и предлагает практическую стратегию создания долгосрочного капитализма.

По мнению У. Виссера, социально ответственным корпорациям, для того чтобы не отстать в постиндустриальной цифровой экономике, следует «похоронить прошлое». По своей сути КСО 2.0 — это разъяснение и переориентация цели бизнеса. С его справедливой точки зрения, неправильно полагать, что целью бизнеса является получение прибыли или обслуживание акционеров. Это — средство для достижения цели. Цель бизнеса состоит в том, чтобы служить обществу путем предоставления безопасных, высококачественных продуктов и услуг, которые повышают благосостояние, без разрушения экологических и общественных систем жизнеобеспечения. Миссия КСО 2.0 — это позитивный вклад в устойчивое развитие общества — не как второстепенная запоздалая мысль, а как новаторский способ ведения бизнеса²²⁸.

По сути, практическая стратегия создания долгосрочного капитализма Уэйна Виссера — это социально-предпринимательская философия крупного и среднего бизнеса (публичных акционерных обществ), которому не определено место в системе субъектов социального предпринимательства российским узковедомственным правотворческим подходом к легализации данного феномена. Серьезным недостатком концепций развития социального предпринимательства в России, предложенных Я.С. Гришиной и Д.В. Калиниченко, является то, что они так же не видят крупный бизнес в системе его субъектов.

Очевидно, что включение социально ответственных корпораций крупного бизнеса в социально-предпринимательскую систему и, соответственно, в «КУ 2.0», требует адекватных миссия ориентированных организационно правовых форм ведения бизнеса, отличных от традиционных акционер ориентированных форм — публичных корпораций²²⁹. В настоящее время подобным новаторским критериям в большей степени отвечают различные миссия ориентированные социально-предпринимательские корпорации, существующие во многих зарубежных юрисдикциях. В частности, в Соединенных Штатах Америки, признанном лидере цифровой экономики, в 2008 году в штате Вермонт легализована низкодоходная корпорация с ограниченной ответственностью (low-profit limited liability company — L3C), в 2010 году в Мэриленд — социальная корпорация общественного блага (public benefit corporation — PBC), в 2012 году в Калифорнии — корпорация с гибкими целями (the flexible purpose corporation — FPC). Сегодня практически во всех американских штатах есть специальные организационные формы, предназначенные для осуществления социального предпринимательства.

Ввиду общности принципиальных видовых сходств все они для удобства в научном обороте и европейской традиции обозначаются единым родовым понятием — социально-полезная корпорация (Benefit corporation), термином, наиболее распространенным в большинстве североамериканских штатов. Универсальность данного термина может быть объяснима так же тем, что любые миссия-ориентированные корпорации штатов, вправе пройти федеральную сертификацию на соответствия требованиям «общественной полезности» и получить статус — «Benefit corporation» (сокр. «B-Corp») предоставляющий, в зависимости от рейтинга «полезности» доступ к социальным инвестиционным программам многочисленных частных благотворительных фондов.

«B Corp» базируется на сложном онлайн-инструменте «B Impact Assessment», который корпорации могут использовать для оценки своего социального воздействия. Помимо нацеленности на достижение социального и экологического баланса, основными критериями уровня полезности социального воздействия являются степень прозрачности для общественности. Чтобы получить сертификат, компании должны адаптировать свои корпоративные уставы и закрепить на законных основаниях, помимо максимизации акционерной прибыли, миссию-более широкие общественно полезные цели, разделяемые ее акционерами. Свидетельством популярности данного опыта является то, что на сентябрь 2018 года уже более 2000 корпораций, работающих в 50 странах и 130 отраслях по всему миру, сертифицированы как «B Corp»²³⁰. Особенности правового положения этих корпораций, завоевывающих признание в Европе, выступающие импульсом к появлению новой тенденции в развитии социального предпринимательства, сглаживающий европейский и американском подходы, будут рассмотрены во втором параграфе 2 главы исследования.

Миссия ориентированность, соблюдение принципов КСО-2.0, нормативно закрепленных в специальной организационно-правовой форме, дают ощутимые социальные и экономические результаты и обеспечивают конкурентные преимущества ряда корпораций и являются примером социально ответственного поведения. Мы еще остановимся более подробно на корпоративном опыте компании «Викарий», функционирующей в организационной форме «корпорации с гибкими целями» и другой успешной миссия ориентированной корпорации Medtronic, занимающей 42 место в рейтинге «Топ-50» всех наиболее инвестиционно-привлекательных компаний в мире²³¹ и входящая в «Топ -10» компаний 2018 года по производству медицинского оборудования²³², анализе условий эффективности управления и результативности обеспечения конкурентных преимуществ, когда перейдем к изучению американского опыта легализации социального предпринимательства. Представляется, что не менее полезным может стать и корпоративный опыт других стран, подлежащий исследованию во второй главе НИР.

Вместе с тем эксперты отмечают, что уровень корпоративного управления в России пока соответствует только версии 1.0 и характеризуется следующими чертами: 1) Иерархическая система отношений акционеры—директора—менеджмент. 2) Допустимое раскрытие информации, финансовой отчетности, независимый аудит; 3) Чрезмерная бюрократизация процедуры принятия корпоративных решений; центральный орган защиты прав акционеров — совет директоров; обязательное присутствие независимых директоров, избрание членов совета директоров на один год. 4) Наиболее вероятный конфликт интересов между агентом и принципалом; контрактные обязательства менеджмента перед акционерами, тотальный акционерный контроль за менеджментом²³³. Очевидно, что данная акционер ориентированная модель корпоративного управления нуждается в обновлении.

В.А. Миловидов исследовав эволюцию корпоративных отношений в процессе трансформации цифрового бизнеса с учетом характеристик концептуальных систем корпоративного управления версии 1.0 и 2.0, сделал научный прогноз о вероятных характеристиках модели будущего корпоративного управления версии 3.0, на развитие которой может повлиять воздействие искусственного интеллекта²³⁴. По его прогнозу:

1. «Коллаборативная» система отношений стейкхолдеры — акционеры —директора — менеджмент (КУ 2.0), будет трансформироваться в распределенную систему владельцев цифровых токенов (прав участия в сетевых платформах), децентрализованную автономную систему управления с алгоритмизацией управленческих решений (КУ 3.0).

2. Показатели деятельности корпорации (публичные стратегии развития, долгосрочные программы инвестирования в инновационные проекты, финансовые отчеты) (КУ 2.0), будет транслироваться в онлайн режиме, стратегическое планирование осуществляться на базе анализа Больших данных, записи финансовой и бизнес информации — на базе технологий распределенного учета записей (блокчейн), обеспечивающих наивысшую степень открытости доступа всех стейкхолдеров к информации (КУ 3.0).

3. Дальнейшая децентрализация и демократизация принятия корпоративных решений, будет сопровождаться расширением состава советов директоров с учетом широкого представительства всех стейкхолдеров, удлинение сроков членства советов директоров (КУ 2.0), при переходе к КУ 3.0 данных советов трансформируются в открытые виртуальные «хабы», гарантирующие прозрачность доступа к принятию решений всем участникам, что станет свидетельством появления открытой системы управления и распределенного голосования, вовлеченности всех владельцев цифровых токенов в процесс принятия корпоративных решений в режиме реального времени.

4. При КУ 2.0 возможны варианты конфликтов интересов: а) менеджмента и стейкхолдеров; б) акционеров и стейкхолдеров. При этом стейкхолдеры контролируют действия менеджмента и акционеров. При КУ 3.0 повысится вероятность конфликта интересов стейкхолдеров, владельцев цифровых токенов с интересами разработчиков искусственных интеллектуальных систем, появления проблемы этики взаимоотношений человека и искусственного интеллекта.

Данный В.А. Миловидовым прогноз трансформации модели корпоративного управления представляется достаточно вероятным и обоснованным.

Делать долгосрочные прогнозы о влиянии искусственного интеллекта на развитие цивилизации в целом и корпоративного управления в частности достаточно сложно, а порой и невозможно, так как «техника не детерминистична»²³⁵. Версия КУ 3.0, это пока единственное, что поддается прогностической оценке. Очевидно одно — следует продолжать исследования по моделированию адекватных цифровой экономике новаторских правовых конструкций, учитывающих глобальные тенденции, влияющие на трансформацию социальной, экологической и экономической сфер. Представляется, что оптимальному переходу к моделям корпоративного управления версии 2.0 и, возможно, 3.0 также необходим правовой инструмент, одним из которых может стать введение в паровое поле миссия ориентированной корпорации по модели североамериканской социально полезной компании «Benefit corporation», нашедшей признание в Австралии, и ряде стран Южной Америке и Европы. Вероятно, эта организационно-правовая форма осуществления социально-предпринимательской деятельности крупным бизнесом будет усовершенствована с учетом результатов дальнейшего сравнительно-правового исследования европейского зарубежного опыта.

Выводы.

1. Оценено влияние глобальных тенденций экономизации, социализации и экологизации на законодательство стран, подтверждающих приверженность курсу устойчивого развития, что, учитывая общую идеологическую основу социального и экологического предпринимательства, позволяет считать обоснованным тезис о возможности их легализации единым нормативно-правовым актом.

2. Выявлено, что в современных условиях, в качестве ключевого фактора, способного кардинально повлиять на тенденции и закономерности развития социального предпринимательства в России и зарубежных странах, следует признать цифровизацию всех сфер общественной жизни, принципиально меняющую представление о моделях традиционного предпринимательства и корпоративного управления версии 1.0 ( КУ 1.0). Эволюция представлений базируется на анализе зарубежных корпоративных социально-предпринимательских практик, взглядах зарубежных ученых, в трудах которых понятия «диджитализации» корпоративного управления рассматриваются в одной системе координат с такими явлениями как «миссия ориентированная корпорация» и «социальное предпринимательство».

3. Делается научный прогноз, о целесообразности замены доминирующих акционер ориентированных моделей КУ 1.0 (базирующихся на идеологии несовершенной «корпоративной социальной ответственности 1.0 — КСО-1.0) на альтернативную миссия ориентированную социально-предпринимательскую модель корпоративного управления 2.0 (КУ-2), как ступени вероятного перехода к модели будущего корпоративного управления 3.0 (КУ-3.0), развитие потенциала которой будет зависеть от возможностей искусственного интеллекта. При этом в качестве стержня модели КУ 2.0 рассматривается модернизированная система «КСО-2.0», ориентирующая бизнес не на обслуживание акционеров, а служению обществу — миссии, нацеленной на решение социальных, экологических, научных и других общественно значимых задач.

4. Переход публичных акционерных обществ к модели КУ 2.0 на основе «КСО-2.0» сделает возможным включение в систему субъектов социального предпринимательства представителей крупного бизнеса, не предусматриваемого российским правотворческим подходом к легализации социального предпринимательства, что потенциально имеет несомненный социально-полезный эффект, так не будет основан на государственной поддержке, предусмотренной законопроектом для МСП. Включение социально ответственных корпораций крупного бизнеса в социально-предпринимательскую систему потребует адекватных миссия ориентированных организационно правовых форм ведения бизнеса, альтернативных традиционным акционер ориентированным формам — публичных корпораций, моделирование которых целесообразно с учетом зарубежного опыта.

2. Критическое исследование зарубежных законодательных подходов к легализации социального предпринимательства и условий его государственного обеспечения

2.1. Оценка достоинств итальянского социально-кооперативного правоприменительного опыта и его влияния на легализацию социального предпринимательства в континентальной Европе

Вопрос об оценке достоинств итальянского социально кооперативного правоприменительного опыта в данной главе поставлен на первое место не случайно, поскольку Италия является первой страной в мире, легализовавшей социальное предпринимательство в 1991 году законом № 381 «О социальных кооперативах» (Disciplina delle cooperative sociali — (итал.))²³⁶. Итальянские социальные кооперативы — это первые в мире легальные социальные предприятия. Влияние итальянского опыта на легализацию социального предпринимательства, достойно за рекомендовавшегося в качестве эффективного средства борьбы с безработицей и повышения качества жизни граждан Европы, огромно, поскольку обобщенный Европейской сетью исследователей социального предпринимательства (EMES European Research Network), стал основой для разработки критериев социальных предприятий, а в последующем итальянский социальный кооператив рекомендован европейской антикризисной программой «Европа 2020» странам ЕС²³⁷, в качестве модели социального предприятия. Однако это не означает, что изучение только итальянского опыта способно прояснить особенности европейского развития социального предпринимательства, так как и опыт других стран континентальной Европе обладает характерными особенностями, заслуживающими внимания в настоящем сравнительно правовом исследовании.

Нельзя сказать, что исследование итальянского опыта развития социального предпринимательства обделено вниманием российских ученых. Достаточно припомнить наиболее заметные работы в этой области Я.С. Гришиной, Д.В. Калиниченко, Ю.А. Кицай²³⁸. Следует признать, что наиболее точно перевести, последовательно проанализировать итальянское законодательство, выявить и оценить достоинства условия предоставления статуса социального кооператива, являющиеся правовыми основаниями для его государственной поддержки, удалось Дмитрию Валентиновичу Калиниченко. Однако, и выводы его исследования могут быть уточнены или стать предметом дискуссии.

В диссертации Д.В. Калиниченко²³⁹ отмечается, что статус социального кооператива вправе приобрести коммерческая и некоммерческая организация (вне зависимости от организационно-правовой формы), принявшая социально-предпринимательскую миссию («реализация общественного интереса к развитию человека и его социальной интеграции»²⁴⁰), соответствующая определенным легальным условиям, определяющих три типа социальных кооперативов:

1) «тип А — «социально-трудовой интеграции», предназначенный для трудоустройства социально уязвимых категорий граждан: лиц с соматическими, психическими и сенсорными недостатками; бывших пациентов психиатрических и наркологических учреждений; трудоспособных несовершеннолетних, находящиеся в трудных семейных ситуациях; освободившихся из мест лишения свободы и других лиц «находящихся в неблагоприятном положении»²⁴¹, (численность которых должна быть от 30 до 50% от общего количества членов кооператива), с минимальным размером заработной платы, гарантирующим достойное качество жизни;

2) «тип В — общественной пользы», нацеленный преимущественно на оказание общественно полезных услуг в таких приоритетных отраслях социальной сферы, как здравоохранение, образование, социальная защита, сельское хозяйство, промышленность, торговля, транспорт, и других отраслях;

3) «смешанного типа — А+В», осуществляющие деятельность, как в сфере «социально-трудовой интеграции», так и «общественной пользы»²⁴².

Итальянским законодательством устанавливаются также общие правила, которым должны соответствовать социальные кооперативы всех типов: ограничение прибыли в общественных интересах, с условием реинвестирования не менее половины в решение социальных проблем и отчисления 3% прибыли в государственный гарантийный фонд поддержки социального предпринимательства, а также необходимое соотношение волонтеров и членов кооператива. Следует согласиться с выводом Д.В. Калиниченко²⁴³, что итальянский подход к легализации социального предпринимательства эффективен в решении социальных проблем безработицы, повышения уровня жизни и социальной защищенности, поскольку государственная поддержка, посредством предоставления льгот и преференций работодателям, нацеленная на трудовую интеграция социально уязвимых граждан, в наибольшей степени способствует реализации их внутреннего ресурса для самостоятельного выхода из трудной жизненной ситуации.

Вместе с тем, представляется, что оценку достоинств итальянского социально кооперативного правоприменительного опыта и его влияния на легализацию социального предпринимательства в континентальной Европе, следует проводить с учетом эволюционного развития законодательства в данной сфере, в котором представляется возможным выделить несколько этапов. При этом итальянское социально предпринимательское законодательство также обогащалось, учитывая не только европейский, но и американский опыт.

Первый этап: начинается с легализации социального предпринимательства в Италии в 1991 году, посредством принятия закона от 8.11.1991 № 381 «О социальных кооперативах», завершившегося введением закона от 13.06.2005 № 118 «О делегировании Правительству полномочий по регулированию вопросов социального предпринимательства» (Delega al Governo concernente la disciplina dell'impresa sociale — (итал.))²⁴⁴.

Следует обратить внимание на то, что официальное разделение социальных кооперативов на три типа «А», «В» и «А+В» в Италии произошло только с 2005 года, с принятием закона № 118, в результате проведенной работы по совершенствованию социально-предпринимательской 14-летней практики, на основе анализа и обобщения существующего социально кооперативного правоприменительного опыта. До этого времени, в соответствии со ст.1 Закона № 381, признавалось две разновидности социальных кооперативов, которые в соответствии со сложившейся традицией возможно называть: «общественной пользы» и «социально-трудовой интеграции». Причем, набольших успехов в решении социальных проблем безработицы, повышения уровня жизни и социальной защищенности, достигли социальные кооперативы «социально-трудовой интеграции».

В случае соответствия определенным в законе критериям, социально-ориентированная кооперативная организация получала статус «социального кооператива», предоставляющую право на государственную поддержку. В это период, вывод Д.В. Калиниченко, об одном из наиболее распространенных способов, выявленных в мировой правоприменительной практике, легализации субъекта социального предпринимательства посредством «предоставления статуса социального кооператива»²⁴⁵, представляется точным. Однако, требующим уточнения является обобщение, что этот статус предоставлялся всем коммерческим и некоммерческим организациям (вне зависимости от организационно-правовой формы). В этот период социальный кооператив рассматривался как организационно-правовая форма, разновидность кооператива и статус, дающий возможность доступа к поддержке. Ее могли получить и другие организации, но для этого необходимо было пройти процедуру преобразования.

Эффективность итальянского социально-предпринимательского кооперативного опыта решения социальных проблем была по достоинству оценена европейским сообществом. Идея государственной поддержки работодателей, способствующих социально-трудовой интеграции социально уязвимых граждан и реинвестирующих часть прибыли в решение социальных проблем, получившая название итальянской социально-предпринимательской модели, первоначально связанная с развитием кооперативного движения, нашла практическое воплощение в законодательстве Бельгии, Греции, Испании, Польше, Португалии, Франции и других странах.

Вслед за Италией в 1998 году, в соответствии с законодательным декретом № 7/98 от 15 января 1998 г., в Португалии появляются кооперативы социальной солидарности²⁴⁶ (cooperativas de solidariedade social — (португ.)), в 1999 году в Греции — социальные кооперативы с ограниченной ответственностью²⁴⁷. При этом наряду с социально-трудовой интеграцией социально уязвимых граждан развивается и направление общественно-полезной предпринимательской деятельности.

Вторым разделом Главы XI Закона Испании²⁴⁸ № 27/1999 от 16 июля о кооперативах в правое поле вводится «кооператив социальной инициативы» (cooperativa de iniciativa social — (исп.)). В соответствии со ст. 106 закона определено, что кооперативы, не нацеленные на получение прибыли и независимо от своего класса, имеющие направленность на трудовую интеграцию лиц, страдающих от какой-либо социальной изоляции («социально-трудовой интеграции»), или в качестве своей социальной цели рассматривающих предоставление услуг по оказанию медицинских, образовательных, культурных или других социальных услуг, или развитие любой другой экономической деятельности по обеспечению социальных потребностей, не удовлетворяемых рынком («общественной пользы»), будут квалифицироваться как кооперативы социальной инициативы.

Во Франции законом № 2001-624 от 17 июля 2001 года²⁴⁹ легализуется кооператив коллективного интереса (societes cooperatives d’interet collectif — (франц.) — (сокращенно — SCIC)). В соответствии с французским законодательством (в редакции Закон 2014-856 от 31 июля 2014 года)²⁵⁰ SCIC — это правовой статус, который могут приобрести: публичная корпорация с ограниченной ответственностью (SA), упрощенная акционерная корпорация (SAS) или корпорация с ограниченной ответственностью (SARL), а также любая некоммерческая ассоциация. Кооператив коллективного интереса в соответствии с социально-предпринимательской идеологией продвигает коллективные ценности и должен преследовать двойную цель: экономическую эффективность и социальное измерение (социальную полезность).

Причем социальный аспект предпринимательской деятельности более значим, так как объектом SCIC является «производство или поставка товаров или услуг, представляющих коллективный интерес, имеющий общественную ценность»²⁵¹. Обязательными членами данного кооператива должны стать и по крайней мере три категории членов: сотрудники (работники) кооператива, бенефициары (клиенты, пользователи, поставщики...) и другие физические или юридические лица, которые каким-либо иным образом участвуют в деятельности кооператива (например, органы государственной власти в пределах 50% уставного капитала SCIC, инвесторы, ассоциации, волонтеры...). Согласно общему демократическому принципу сотрудничества, каждый участник имеет один голос на общем собрании («один партнер = один голос»), независимо от его доли в уставном капитале.

Принято считать, что социальные кооперативы получили признание только в Европе. Однако, по итальянской модели принят одноименный закон в Бразилии²⁵² № 9.867 / 1999от 11.11.1999 года, предусматривающий «создание и функционирование социальных кооперативов, направленных на социальную интеграцию граждан», о чем, скромно умалчивается в работах Я.С. Гришиной, Д.В. Калиниченко и Ю.А. Кицай. Итальянская социально-кооперативная идея оказалась востребованной и на других континентах, поэтому социально-предпринимательскую модель «социально-трудовой интеграции», корректнее обозначать именно «итальянской», а не «европейской».

Данные социальные кооперативы в законодательстве этих государств существуют до настоящего времени. Эффективность итальянской модели социального кооператива подтверждает, к примеру, тот факт, что и сегодня, легализованный в 2011 году закон Греции № 4019/2011 «О социальной экономике, социальном предпринимательстве и других положениях»²⁵³, выделяет следующие виды кооперативов: интеграционные социальные кооперативы, способствующие трудоустройству социально уязвимых категорий граждан («социально-трудовой интеграции») и кооперативы социальной опеки, по производству товаров и услуг для данной категории граждан и общественного производства, по производству товаров и оказанию услуг содействующих развитию общины («общественной пользы»).

При этом, как справедливо уточняет Юлиана Анатольевна Кицай, правовое положение большинства европейских социальных кооперативов не принципиально отличалось от итальянского и заключалось в различии подходов к определению категорий социально уязвленных граждан и необходимого их количества для поучения доступа к государственной поддержке, которая также могла разниться исходя бюджетных возможностей²⁵⁴. В частности, наиболее жесткие требования установлены в польском законодательстве²⁵⁵ к количеству социально уязвленных членов социального кооператива — 80%, которое в последующем так же было снижено до оптимального соотношения — 50 %²⁵⁶.

Вместе с тем, рассматривая влияние итальянского законодательства на развитие социального предпринимательства в Европе, особое внимание следует обратить на Бельгию, сыгравшую видную роль в определении критериев социального предприятия, повлиявших на последующую корректировку законодательства в Италии и других европейских стран. Бельгия стала второй страной в Европе, легализовавшей с 1 июня 1996 года социальное предпринимательство, в которой в 1995 году бельгийский парламент одобрил закон о компаниях с социальной миссией (социального назначения) (1996. Law on the social purpose company)²⁵⁷. Опыт данных организаций наиболее заметное отражение получил в научной работе Ж. Деффорни и М. Нюссенс²⁵⁸.

Правовой статус миссия ориентированной корпорации (Sociétés à finalité sociale (франц.) — (сокращенно — SFS)) могла получить любая коммерческая и некоммерческая организация не преследующая цели исключительно обогащения ее участников, свободно занимающаяся любыми видами хозяйствования при условии подчинения предпринимательской деятельности избранной социальной миссии. Миссия SFS должна быть отражена в уставе, достижение которой позволяло ограничивать прибыль акционеров. Работники корпорации имели право участвовать в управлении компанией через владение акциями, но одному лицу запрещалось владение акционерным капиталом более 10% от уставного капитала. Предусматривалась блокировка активов при ликвидации в случае попытки их передачи не в миссия — ориентированную корпорацию²⁵⁹. Поражает жесткость в отношении возможного распределения прибыли среди участников — прибыль корпорации не может превышать 6% от оплаченного капитала²⁶⁰, тогда как в Италии допускается распределение половины прибыли. Однако несмотря на наблюдаемое начало тенденции развития предпринимательской деятельности с акцентом на общественно-полезную социальную корпоративную миссию, многие SFS, по итальянскому примеру, первоначально участвовали в социально-трудовой интеграции наиболее уязвимых категорий граждан и оказании им социальных услуг²⁶¹.

Вместе с тем Бельгия не остановилась только на легализации социального предпринимательства, но и одновременно, начиная с 1996 года, приступила на базе ведущих университетов к научному изучению социально предпринимательского опыта. С 20 апреля 2002 года это научное сообщество, в которое сегодня входят представители всех стран Европейского Союза, получило легальное признание ЕС и название — Европейская исследовательская сеть социального предпринимательства и третьего сектора (EMES ASBL), нацелено на совершенствование правового положения социального предприятия, способствуя его интеграции в популярную в Европе правовую модель социальной экономики, в теоретической основе которой такие понятия как «социальное предпринимательство», «социальное предприятие», «социальные инновации», «социальная и солидарная экономика», рассматриваются в едином логическом и смысловом ряду²⁶².

Заслуга в развитии социального предпринимательства заключается в разработки понятия и критериев социального предприятия. Основная идея данного EMES определения заключается в том, что в современной интерпретации социальные предприятия — это организации, деятельность которых характеризуется добровольно принятой экономической, социальной, научной, культурной или экологической миссией, согласующейся с общественной пользой, реинвестирующей большую часть своей прибыли в выполнение своей миссии²⁶³. Конкретизирует это определение 4 экономических и 5 социальных критериев, которым должно отвечать социальное предприятие.

К экономическим критериям относятся:

• Систематическая предпринимательская деятельность по производству и (или) продаже товаров и услуг (а не консультативные или грантовые функции).

• Высокий уровень автономии: социальные предприятия создаются добровольно группами граждан и управляются ими, а не прямо или косвенно государственными органами или частными компаниями, даже если они могут получить выгоду от грантов и пожертвований. Их члены имеют право голосовать за принятие решений и выходить из организации.

• Значительный экономический риск: финансовая жизнеспособность социальных предприятий зависит от усилий их членов, которые несут ответственность за обеспечение адекватных финансовых ресурсов, в отличие от большинства государственных учреждений.

• Деятельность социальных предприятий требует минимального количества оплачиваемых работников, но, также, как и традиционные некоммерческие организации, социальные предприятия могут сочетать финансовые и нефинансовые ресурсы, добровольную и оплачиваемую работу.

Социальные критерии, следующие:

• Явная миссия — общественная польза: одна из основных целей социальных предприятий — служить обществу или определенной группе людей. С этой же целью они также способствуют формированию чувства социальной ответственности на местном уровне.

• Гражданская инициатива: социальные предприятия являются результатом коллективной динамики с участием людей, принадлежащих к сообществу или группе, которая разделяет определенную потребность или миссию. Они должны поддерживать это измерение в той или иной форме.

• Принятие решений не основывается на владении капиталом: это обычно означает принцип «один участник, один