Лиза Марклунд
Последняя воля Нобеля
Роман

Liza Marklund

Testamente Nobels

a novel

* * *

Copyright © Liza Marklund 2006

© Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

Часть первая

Четверг
10 декабря
Нобелевские торжества

Локтем правой руки Кошечка прижала к телу висевший под мышкой тяжелый пистолет. Она бросила на землю недокуренную сигарету, приподняла подол длинной юбки и тщательно растерла окурок по асфальту подошвой.

«Ищите теперь на нем мою ДНК», – злорадно подумала женщина.

Торжества по поводу присуждения Нобелевских премий продолжались в банкетном зале Стокгольмской ратуши уже три часа тридцать девять минут. Танцы были в самом разгаре, в холодном уличном воздухе разливались звуки музыки. Цель встала из-за стола в Голубом зале и направилась по лестнице в Золотой зал. О перемещениях цели ей подробно сообщали по мобильному телефону.

Кошечка вздохнула, чувствуя поднимающееся в душе раздражение, и мысленно отвесила себе оплеуху. Работа требует сосредоточенности. Сейчас не время для экзистенциальной тревоги и размышлений об ином поприще. Речь идет об элементарном выживании.

Она сконцентрировалась на том, что ей предстояло, до непреодолимой скуки затвердила последовательность действий. Теперь Кошечка была уверена, что все пройдет гладко.

Она вступила в пятно света, считая шаги: один, два, три. Соль и мелкие камешки скрипели под тонкими подошвами легких туфель. Температура упала ниже нуля, мелкие лужицы замерзли, но это было ей только на руку. Кошечка мысленно поблагодарила судьбу. От холода она сгорбилась и побледнела, глаза начали слезиться. Будет неплохо, если они еще и покраснеют.

Полицейские в желтых мундирах, как и положено, стояли по двое с каждой стороны арочного входа в ратушу. Кошечка мысленно оценила ситуацию.

Итак, действо номер один. Бледная замерзшая красавица, вцепившаяся в мобильный телефон.

Она шагнула под арку одновременно с толпой других веселых гостей. В холодном воздухе звенел смех, гулко отдаваясь под сводами входа. Тусклый свет, косо падавший на фасад, оттенял беззаботные лица.

Кошечка сосредоточенно посмотрела себе под ноги, поравнявшись с первым полицейским офицером. Какой-то мужчина осипшим голосом громко звал такси. Полицейский шагнул к Кошечке, но она в ту же секунду с расчетливым притворством поскользнулась на льду, и беспомощно взмахнула руками. Полицейский инстинктивно сделал то, что сделал бы на его месте любой мужчина, – галантно поддержал Кошечку под локоть. Кошечка что-то смущенно пролепетала на невообразимом английском, высвободила ледяную руку и пошла к главному входу. Ей предстояло сделать еще тридцать три шага.

«Как все это легко, – подумала Кошечка. – Нет, решительно, такое задание ниже моего достоинства».

Внутренний, вымощенный двор ратуши был заставлен машинами представительского класса с тонированными стеклами. Боковым зрением Кошечка отмечала местоположение каждого охранника. Из здания, в клубах выдыхаемого пара, выходили толпы людей. Впереди, за машинами и садом, блестела черная поверхность озера Меларен.

Вторая отметка – вход в Голубой зал. В проеме двери стоял какой-то старик, не давая Кошечке пройти. Мужчина пропускал группу пожилых дам, которых он сопровождал, и Кошечке пришлось, стуча зубами от холода, ждать, когда пройдут все эти ископаемые птеродактили. Какой-то пьяный джентльмен отпустил в ее адрес сальную шутку, когда Кошечка, сжимая в руке мобильный телефон, скользнула в туалет. Это была отметка номер три.

Собеседник Анники Бенгтзон, заведующий редакцией журнала «Сайенс», галантно отодвинул стул, и она встала из-за стола номер пятьдесят. Ноги Анники слегка подкашивались, шаль, если бы она не подхватила ее, упала бы с плеч на пол. Какая толчея, сколько же здесь пестро одетого народа! Углом глаза она заметила проходившего мимо их стола постоянного секретаря Шведской академии наук. Господи, как же он красив.

– Было большим удовольствием поговорить с вами, – сказал заведующий редакцией, поцеловал Аннике руку и исчез в людском водовороте. Видимо, он расстроился, когда Анника отклонила его предложение потанцевать.

Она поправила шаль и посмотрела на часы. Возвращаться в отдел новостей было еще рано. Мимо столика важно прошествовал финансист Андерс Валль, в противоположном направлении пробежал шеф Шведского телевидения.

Анника почувствовала, что сзади кто-то остановился, повернула голову и увидела Боссе, репортера крупной вечерней газеты.

– Скольких звезд отметишь сегодня в репортаже? – спросил он, едва не прикоснувшись губами к ее уху.

– Четырех – и всех черными метками. Кстати, как тебе декольте принцессы Мадлен?

– Два спелых арбуза. Но меня больше впечатлила речь того парня, что получил премию по медицине.

– Редкостная скучища. Сонный порошок…

– Позвольте, сударыня?

Боссе согнулся в преувеличенно церемонном поклоне. Анника суетливо посмотрела по сторонам – не видно ли того парня из «Сайенс», и только после этого согласно кивнула. Она бросила изящный ридикюль в большую сумку и повесила ее на плечо.

Придерживая бабушкину шаль и опершись на руку Боссе, Анника, хрустко шелестя юбкой, засеменила за ним в Золотой зал по ступенькам широкой лестницы. Пока они ловко лавировали между столами, уставленными цветами и хрустальными бокалами, Анника успела попробовать практически все вина, чтобы рассказать читателям об их вкусе (для читателей стало бы форменным оскорблением, если бы она ни словом о них не упомянула). Но за все приходится платить. Голова кружилась после этой дегустации, и Аннике казалось, что она не вполне твердо держится на ногах. Одной рукой она вцепилась в локоть Боссе, другой приподняла юбку и отважно шагнула на ступеньку ведущей вверх лестницы.

– Я сейчас споткнусь, – сказала она. – Грохнусь, покачусь вниз по лестнице и собью с ног какого-нибудь важного политика.

– С этой лестницы еще никто и никогда не падал, – возразил Боссе. – Когда строили это здание, архитектор Рагнар Эстберг целую неделю заставлял жену ходить по макетам лестниц в длинном вечернем платье и подправлял ступеньки так, чтобы дамы могли плавно скользить по ним, не рискуя упасть. Лестница получилась превосходной, но жена так устала от хождений, что подала на развод.

Анника рассмеялась.

Времени оставалось в обрез. Скоро надо будет покинуть празднество и вернуться в редакцию, чтобы написать репортаж. Колдовство феи рассеется, купленный по дешевке в «Хеннес и Мауритц» жакет займет свое место в шкафу, а длинную синтетическую юбку, пропитанную статическим электричеством, придется долго и нудно чистить пылесосом.

– Это какое-то сумасшествие, быть на таких мероприятиях, – сказала она.

Боссе взял Аннику под руку и вывел на площадку Золотого зала тем же путем, каким только что прошли лауреат премии по химии и королева.

Они вышли на галерею, с которой открывался вид на Голубой зал, проталкиваясь сквозь толпу, окружившую столики с выпивкой у дверей Золотого зала.

– Посошок на дорожку? – предложил Боссе, но Анника покачала головой:

– Один танец, и я побегу.

Они вошли в зал – фантастически красивый банкетный зал, стены которого были украшены фигурками и мозаикой из чистого золота. Играл оркестр, но Анника не слышала музыку за гомоном голосов. Это было упоительно – ощущать на талии руку Боссе и кружиться, кружиться по залу в вихре золотой мозаики.

Сводчатые потолки, мраморные плиты; женщина по кличке Кошечка была уже в здании. Шелк, шурша, обтягивал сытые дамские животы, галстуки натирали побагровевшие шеи мужчин. Незаметной мышкой она скользила среди всего этого текстильного великолепия, точно зная, куда надо идти. За последние несколько месяцев она не раз бывала здесь на экскурсиях – на трех разных языках – по залам и галереям ратуши. Кошечка сделала множество снимков и тщательно изучила топографию здания. Она отрепетировала весь маршрут, отработала путь бегства. Она точно отмерила длину шага, знала, где надо остановиться, а где ускорить движение.

Да, надо признать, здание впечатляет. Архитектура просто великолепна.

Двенадцать шагов – и она в Голубом зале.

Кошечка остановилась под шестиконечными звездами обрамленного колоннами свода портала и перевела дыхание, прежде чем войти в умопомрачительно гигантский зал. Тысяча пятьсот двадцать шесть квадратных метров, столики с остатками еды, толпа на мраморном полу, блики, отраженные от тысяч бокалов. Королевская чета отбыла, естественно, вместе с ней исчезла и большая часть охраны. Кошечка позволила себе на мгновение расслабиться и вдруг поняла, что с удовольствием отказалась бы от предстоящего дела и присоединилась к общему веселью. Еда, конечно, здесь скандинавская – ничего хорошего, – но зато как все обставлено!

«Черт, – подумала Кошечка, – кажется, я ошиблась с выбором профессии».

Ну ладно. Отметка номер четыре. Повернуть направо, съежиться, быстро осмотреться.

Она отошла от сдвоенной гранитной колонны и направилась к лестнице – десять шагов на шпильках. Теперь она явственно слышала доносившуюся из Золотого зала музыку.

Через мгновение какой-то полупьяный чудак загородил ей дорогу, бормоча что-то невразумительное. Кошечка остановилась и сделала один, потом другой шаг в сторону. Но мерзавец не желал ее пропускать, и она была вынуждена буквально промчаться мимо него и бегом подняться по сорока двум ступенькам высотой тринадцать сантиметров и тридцать девять сантиметров шириной каждая.

Вот она уже на балконе Голубого зала, откуда семь дверей ведут в Золотой зал, семь дверей к невообразимой красоте, к «Королеве Меларен» и «Святому Эрику».

Теперь Кошечка шла быстро и целеустремленно, скользя по анфиладе от одной двери к другой. Вот она дошла до последней двери. Музыка стала громче; танец заканчивался. Она вошла в толпу танцующих. Ей надо сосредоточиться и быть предельно внимательной.

Она наконец ощутила знакомый трепет, чувства обострились, нахлынула волна почти физического удовлетворения. В глазах отчетливо засверкали отблески миллионов кусочков золотой мозаики. С хоров над уродливой «Королевой Меларен» загремело крещендо. Кошечка стремительно прощупывала взглядом наряды танцующих пар. Пора определиться с целью.

Вот она.

Вот они – на прямой линии, соединяющей ориентир номер пять с ориентиром номер шесть. Они танцуют и задорно смеются. Ха!

Осталось ровно девяносто секунд. Она отправила СМС помощнику, подняла правую руку, бросила в сумку телефон и взяла в левую руку пистолет.

В этот миг ее сильно толкнули слева. Что за черт! Она поскользнулась, едва не потеряла равновесие и резко шагнула вправо, ощутив под высоким каблуком что-то мягкое и уткнувшись локтем в чьи-то ребра. Стоявшая рядом женщина громко вскрикнула от боли.

Звук этот раздался так неожиданно, что Кошечка резко повернулась и увидела злое, искаженное болью лицо.

Черт, проклятье!

Быстро глянув по сторонам, она шагнула вперед.

Рука в сумке ощущала надежную, приятную тяжесть оружия. Теперь главное – сосредоточенность. От предельной концентрации внимания исчезли все звуки. Теперь она не чувствовала ничего, кроме спокойствия и уверенности. Она приподняла сумку и прицелилась в ногу танцующего перед ней мужчины. Звук выстрела был почти не слышен. Мужчина упал на колени, открыв свою партнершу. Следующим выстрелом Кошечка послала пулю ей в сердце.

Выпустив из руки пистолет, упавший на дно продырявленной сумки, Кошечка взглянула на ближайшую дубовую дверь. До нее восемь шагов – это был следующий ориентир; один, два, три, четыре, пять, шесть (сзади послышались истерические вопли), семь, восемь – она толкнула дверь и выскользнула из зала без всяких помех. Дверь бесшумно затворилась за ее спиной. Дальше четыре шага до служебного лифта, два этажа вниз, три ступеньки вниз к служебному выходу.

Внимание немного рассеялось, чудесная собранность начала улетучиваться.

«Нет, еще рано, черт возьми, не расслабляйся», – прикрикнула она на себя. Впереди самое трудное.

Она выбежала под арку южного выхода. Холод окатил ее парализующей волной. Теперь девяносто восемь скользких ступеней, ведущих к воде. Спринт на сто метров.

Охранники во внутреннем дворе вдруг, как по команде, поднесли правые руки к уху. Дьявол! Она надеялась, что успеет уйти дальше до того, как им сообщат по рации о случившемся. Входная дверь закрылась. Кошечка выхватила из сумки пистолет. Между ней и водой стояли три охранника. Следуя плану, она выстрелила в них трижды – в каждого, в одного за другим. Главное – вывести их из строя, убивать не обязательно.

Простите, мальчики, ничего личного.

Сзади начали стрелять. Пуля ударила в гранитную колонну, отколола кусок камня, и осколок ударил ее в щеку. От боли Кошечка вздрогнула. Она стремительно наклонилась, сняла туфли и бросилась бежать.

Слух снова до предела обострился – она услышала звук мощного лодочного мотора.

Она выбежала из тени колонн и помчалась по саду. Замерзшая трава хрустела и трещала под ногами, колола босые ступни, словно иглами. Сзади затрещали выстрелы, и Кошечка принялась петлять и уклоняться, держа в одной руке пистолет и туфли, а другой стараясь поддернуть повыше длинную юбку.

Рев мотора смолк, когда лодка пристала к набережной ратуши.

Ветер резал тело тысячами ледяных лезвий, когда она спрыгнула со ступени набережной.

Кошечка отчетливо слышала плеск волн о корпус лодки, когда неуклюже и тяжело приземлилась на корму.

Чувство торжества мгновенно улетучилось, сменившись невероятным раздражением. Она прикоснулась к раненой щеке. На пальцах темнела кровь. Пустяк, лишь бы не осталось шрама. И какой же мерзкий холод!

Только когда из вида исчезла башня ратуши, Кошечка обнаружила, что потеряла одну туфлю.

У трехмесячного ребенка полицейского инспектора Антона Абрахамссона была колика. Дитя кричало круглыми сутками уже в течение восьми недель, сводя родителей с ума. Антон мог отдохнуть на работе, но положение жены было практически безвыходным. Единственное, что Антон мог делать, – это успокаивать супругу по телефону:

– Дорогая, ну это же когда-нибудь кончится. Он отрыгивал? Ты давала минифом?

Сигнал тревоги прозвучал в отделении полиции безопасности в тот момент, когда жена Антона безутешно зарыдала в трубку.

– Я приеду сразу, как только освобожусь, – пообещал Антон, положил трубку, оставив жену наедине с ее рыданиями, и принял вызов. Злился он не в последнюю очередь потому, что вызов был не из подразделения службы безопасности, а из городской полиции.

Это означало, что городская полиция, в задачу которой входило обеспечение безопасности движения и оцепление мест преступления от любопытных зевак, засекла преступление, которое проморгала полиция безопасности.

Это был первый вывод Антона Абрахамссона.

Второй забрезжил в мозгу через секунду: «У кого-то будут серьезные неприятности».

От третьего у него встали дыбом волосы: «Черт, они уже здесь».

«Надо позвонить в газету». Это была первая мысль Анники.

Она лежала лицом вниз на мраморном полу, ощущая голыми руками его холод. Одного мужчину тошнило, второй стоял у нее на руке. Не чувствуя боли, она выдернула руку. Где-то справа истошно верещала женщина, длинные юбки то и дело касались головы Анники. Оркестр умолк на середине такта, и звуковой вакуум тотчас заполнился воплями, которые ледяной волной затопили все залы ратуши.

«Где моя сумка?» – подумала она и попыталась встать, но случайный удар по голове снова уложил ее на пол.

В следующее мгновение вся толпа, как по мановению волшебной палочки, исчезла из вида. Мужчина в темносером костюме приподнял и посадил ее спиной к залу. Теперь Анника видела только дубовую дверь.

«Мне надо связаться с Янссоном», – подумала она и попыталась оглянуться, чтобы посмотреть, на месте ли сумка. Она оставила ее у медной двери, ведущей в палату «Три короны», но увидела лишь мятущуюся толпу и деловито снующих мужчин в серых костюмах.

У Анники задрожали колени, она ощутила прилив знакомого страха, но постаралась взять себя в руки: это не опасно, это не опасно. Она заставила себя глубоко вдохнуть и постаралась оценить ситуацию.

Сделать она не может ничего.

Мозаичная фигура на стене ободряюще смотрела на нее, неженское лицо было обрамлено клубками змей. Какая-то толстая дама в черном кружевном платье закатила глаза и упала в обморок. Молодой человек кричал так громко, что у него страшно надулись вены на шее. Пьяный старик уронил на пол бокал, который с грохотом разлетелся на тысячу осколков.

Куда делся Боссе? – подумала она.

Анника понемногу успокоилась, сплошной шум начал члениться на отдельные слова и внятные фразы. Она услышала звонки, переговоры и распоряжения – говорили по большей части люди в серых костюмах. Они говорили стальными бесстрастными голосами в микрофоны, соединенные со вставленными в уши динамиками. Провода от микрофона прятались во внутренних карманах пиджаков.

– Служебный лифт очень мал, носилки туда не войдут – придется выносить их через церемониальный вход в башне.

Анника слышала только слова, но не могла понять, кто их произносит.

– Здание надежно оцеплено. Мы отобрали свидетелей, а теперь очищаем банкетный зал.

«Мне нужна сумка», – снова подумала Анника.

– Мне нужна сумка, – произнесла она вслух, но никто ее не услышал. – Я могу взять сумку? Там мой мобильный телефон.

Она оглянулась. Люди перемещались по залу медленно, как муравьи перед первыми заморозками. Из палаты «Три короны» в зал выбежала женщина в белом халате, толкая перед собой носилки на колесах, вслед за ней появился мужчина с другой каталкой. Кроме них Анника увидела людей с фонендоскопами, кислородными масками и капельницами. В Золотом зале люди стояли стеной – бледные, словно призраки с черными провалами открытых ртов. Вопли прекратились, стояла оглушительная тишина. Анника слышала негромкие голоса медиков. Потом тела погрузили на носилки. Анника заметила, что мужчина, упавший на пол, жив, в сознании и стонет. Женщина лежала неподвижно.

Спустя мгновение их увезли.

Толпа снова взорвалась криками, и Анника, воспользовавшись моментом, прокралась мимо двух агентов в серых костюмах и сумела наконец завладеть своей сумкой. Один из агентов схватил ее за руку как раз в тот момент, когда она начала рыться в сумке.

– Вы никуда не пойдете, – с излишней грубостью сказал агент.

Анника выдернула руку.

Она позвонила на прямой телефон Янссона, но в ответ услышала три коротких гудка.

Сеть занята.

Что за?..

Контакты, нажать, Янссон, нажать.

Бип, бип, бип. Сеть занята.

Контакты, нажать, Янссон, нажать.

Бип, бип, бип. Сеть занята.

Анника подняла голову и огляделась, словно ища помощи. Но на нее никто не смотрел.

– Твое имя?

Перед ней вырос человек в джинсах, державший в руках блокнот и ручку.

– В чем дело? – спросила Анника.

– Отдел расследования преступлений. Как тебя зовут? Мы пытаемся выяснить, что случилось. Ты что-нибудь видела?

– Я ничего не видела, – ответила Анника, глядя на потемневшие пятна крови на мраморном полу.

Никаких ангелов, успела подумать Анника. Слава богу, ангелы молчат.

Вздрогнув, она вдруг поняла, что уронила шаль, бабушкину шаль, которую та носила, когда была экономкой в резиденции премьер-министра. Шаль валялась на полу рядом с лужей крови.

Сухая чистка, будем надеяться, поможет, подумала она.

– Меня зовут Анника Бенгтзон, – ответила она наконец полицейскому офицеру. – Я должна написать репортаж о нобелевском банкете в «Квельспрессен». Что произошло?

– Ты слышала выстрелы?

Выстрелы?

Анника качнула головой.

– Ты заметила что-нибудь подозрительное в связи с выстрелами?

– Я танцевала, – ответила она. – В страшной толчее. Меня кто-то толкнул, но ничего подозрительного я не заметила, нет…

– Толкнул? Кто именно толкнул?

– Женщина. Она пыталась пробиться сквозь толпу и наступила мне на ногу.

– Хорошо, – сказал полицейский, что-то записывая в блокнот. – Подожди здесь. Сейчас придет наш сотрудник и продолжит допрос.

– Я не могу ждать, – возразила Анника. – Мне надо писать статью. Как тебя зовут? Я могу на тебя сослаться?

Человек в джинсах довольно грубо прижал Аннику к стене.

– Ты останешься здесь и дождешься моего возвращения.

– Ни за что в жизни! – крикнула Анника, едва не сорвавшись на фальцет.

Полицейский страдальчески простонал и повел Аннику в палату Трех корон.

«Влипла, – подумала Анника. – Как, черт возьми, мне выбраться отсюда?»

Главный редактор Андерс Шюман удобно устроился рядом с женой на диване в гостиной, чтобы посмотреть новый фильм Альмодовара, когда позвонил ночной редактор.

– На нобелевском банкете была стрельба, – сообщил Янссон. – Пять человек получили ранения, но мы не знаем, живы они или нет.

Андерс Шюман тупо смотрел, как жена нажимает на пульте кнопки, тщетно пытаясь найти нужные субтитры.

– Жми круглую кнопку, – сказал Андерс и показал ее жене. Смысл сказанного Янссоном еще не вполне до него дошел.

– На месте Анника Бенгтзон и Ульф Ольссон из отдела фотографий, – продолжал Янссон. – Я не могу с ними связаться, сеть перегружена.

– Повтори еще раз, – тихо попросил Шюман.

– Сеть перегружена. Из ратуши пытаются одновременно звонить тысяча триста человек, сеть не справляется.

– Кто мог стрелять на нобелевском банкете?

У жены округлились глаза, и она уронила пульт на пол.

– Были ранены охранники, о других жертвах мы ничего не знаем. «Скорая» с сиренами увезла всех в госпиталь Святого Ёрана.

– Черт! – Шюман выпрямился. – Когда это случилось?

Он посмотрел на часы – было десять часов пятьдесят семь минут.

– Десять, самое большее, пятнадцать минут назад.

– Кто-то убит? – спросила жена, но Шюман шикнул на нее.

– Это какое-то сумасшествие, – ответил он. – Чем занята полиция? Они кого-нибудь арестовали? Где стреляли? В Синем зале? Где были король и королева? В этом здании вообще есть охрана?

Жена погладила Шюмана по спине, стараясь успокоить.

– Полиция оцепила ратушу, – продолжал Янссон, – никто не может ни войти, ни выйти. Сейчас они начнут допрашивать людей и постепенно их выпускать. Думаю, через полчаса – час у нас появятся свидетели. Мы не знаем, задержали кого-нибудь или нет, но просеют они множество людей.

– Что происходит в городе?

– Остановлены все поезда, дороги блокированы, но самолеты из Арланды продолжают вылетать. Сегодня осталось всего несколько вечерних рейсов. На Центральном вокзале многолюдно, много народу скопилось на автострадах.

Жена чмокнула Андерса в щеку, встала и вышла из гостиной. Нервическим женщинам Педро Альмодовара придется подождать до лучших времен.

– Что говорит полиция? – спросил Андерс Шюман. – Терроризм, экстремизм, какие-то версии, чьи-то угрозы?

– Полиция объявила, что будет пресс-конференция, но не раньше часа ночи…

В трубке было слышно, как кто-то окликнул Янссона, и он на мгновение отвлекся.

– Ну вот, – сказал он, снова взяв трубку, – здесь такая суета. Надо быстро принять решение: можно ли добавить несколько страниц? не придержать ли часть рекламы? кто должен написать основную статью?

На улице стоял ночной зимний мрак. Шюман смотрел на свое отражение, слыша, как жена на кухне открыла кран.

«Старею, – подумалось Шюману. – С большим удовольствием я провел бы вечер в обществе Антонио Бандераса и Кармен Мауры».

– Я скоро буду, – сказал главный редактор.

Янссон, не ответив, положил трубку.

Жена стояла у стола и заваривала чай. Он положил ей руки на плечи, и она, обернувшись, поцеловала его.

– Кого убили? – спросила она.

– Не знаю, – прошептал он в ответ.

– Разбуди меня, когда вернешься, – попросила она.

Он кивнул и прикоснулся губами к ее шее.

* * *

Кошечка переключила передачу и осторожно прибавила газу. Мотоцикл обнадеживающе взревел, свет фары заплясал по гравию дорожки.

Все получилось как-то очень легко.

Она знала, что чувство собственного превосходства – опасное чувство, которое в любой момент может сыграть с ней злую шутку.

Но теперь никаких трудностей больше не будет. Все остальное не труднее и не опаснее, чем прогулка по парку.

Сама работа была, конечно, вызовом, и именно опасность привлекала Кошечку к этой работе. Проверив условия и проведя рекогносцировку, она поняла, что дело будет нетрудным, но не стала говорить об этом заказчику. Когда шли переговоры, предполагалось, что дело будет очень трудным и опасным, а значит, и оплата высокой.

«Ну да ладно, – подумала она. – Вы хотели, чтобы все было живописно и захватывающе? Надеюсь, вам понравится».

Она свернула на узкую велосипедную дорожку. Ветка хлестнула по шлему. Было темно, как в могиле. Стокгольм часто представляют себе как большой столичный город, с бурлящей ночной жизнью и отлично поставленной службой безопасности. Неправда, все это – смехотворное преувеличение. Стоит выйти за пределы центра города, как попадаешь в сплошные рощицы и перелески. Наверное, ее и напарника, ехавшего на другом мотоцикле, заметила одинокая пара, прогуливавшаяся по леску с собакой, но после них она не встретила ни единой живой души.

Большой город, презрительно подумала Кошечка, проезжая мимо брошенного лагеря.

Она поежилась. Толстая куртка не согрела ее; во время путешествия на лодке в вечернем платье Кошечка промерзла до костей.

Теперь этот шелковый наряд покоится на дне озера вместе с сумкой и восемью кирпичами. Сумка была сетчатой, сквозь нее проникнет вода и смоет весь биологический материал с вещей. У нее еще оставался пистолет, одна туфля и сотовый телефон. От них она избавится посреди Балтийского моря.

Досадно, что она потеряла туфлю, очень досадно.

На туфле остались ее отпечатки пальцев, Кошечка была в этом уверена. Никаких улик на них не было, когда она отправилась в ратушу, но, сняв туфли перед бегством, «наследила».

Одному богу известно, где она ее уронила.

Впереди показался свет, и Кошечка поняла, что приблизилась к единственному обитаемому участку на берегу. Усилием воли она выбросила из головы мысль о туфле, сбросила газ и повернула с дорожки на шоссе. Между домами по обочинам дороги стояли осветительные фонари. Отжав сцепление, она покатила вдоль берега под уклон. На пристани тусовался молодняк. Ребята и девчонки равнодушно посмотрели на нее и, смеясь, вернулись к своим делам.

Кошечка понимала, что они увидели одинокого мотоциклиста непонятно какого пола в темных джинсах и в шлеме с забралом. Никаких особых примет.

Дорога закончилась, и Кошечка снова углубилась в лес, быстро взглянув на часы.

Она немного запаздывала – на минуту или две – из-за мороза. В тот вечер, когда она составляла схему пути, шел дождь, но дорога не была такой скользкой.

Она прибавила газу, и через мгновение случилось то, что должно было случиться.

Мотоцикл потащило юзом, и Кошечка почувствовала, что сорвалась с машины. Левая нога ударилась обо что-то и хрустнула под коленом. Затем она ударилась плечом, мгновенно его вывихнув. Потом последовал удар головой о землю, и мелькнула мысль: «Как все это не вовремя».

Придя в себя, она поняла, что лежит ничком на земле.

Черт, что произошло?

Вся левая половина тела пульсировала нестерпимой болью – от макушки до пальцев ног. Где-то сзади продолжал урчать мотоцикл. Даже фара продолжала гореть, освещая узкий участок леса.

Кошечка застонала. Что же теперь делать?

Она сняла шлем и прижалась щекой к холодной земле, чтобы успокоиться и взять себя в руки.

Во всяком случае, мотоцикл работает. Через землю Кошечка ощущала вибрацию двигателя. Но она – в отличие от мотоцикла – совсем не в порядке. Нога сломана, плечо вывихнуто. Она осторожно согнула корпус вправо.

Кажется, все нормально.

Она с трудом села. Левая рука безвольно повисла вдоль тела. Да, это вывих. Ей приходилось видеть вывихи у других, но с ней такое случилось в первый раз. Нога болела невыносимо. Кошечка чувствовала, как изнутри царапает кожу отломок большеберцовой кости.

Она поползла назад, пока не уперлась спиной в ствол дерева, и застонала.

С каждой минутой положение становилось все более безвыходным.

Пользуясь правой рукой и ногой, она приподнялась и хорошо рассчитанным движением бросилась вперед, уткнувшись правым плечом в дерево.

– О боже…

В левое плечо стрельнула непереносимая, немыслимая боль; она ухватилась за дерево и перевела дух, чтобы не упасть в обморок.

Кошечка собралась с духом и согнула пальцы левой руки, потом пошевелила предплечьем. Рука работала. Но с ногой дело обстояло плохо.

Осторожно наклонившись, она подобрала с земли шлем, потом подняла мотоцикл и перенесла через седло левую ногу. Прикусив губу от боли, поставила левую ногу на педаль, потом, вспотев от боли, устроилась в седле.

На какое-то мгновение она потеряла ориентацию. Откуда она приехала? Лес был одинаков во всех направлениях.

Черт, черт, черт!

Она посмотрела на часы: опоздание составляло уже тринадцать минут.

Напарник будет ждать ее в лодке у Торё полчаса, а потом, согласно инструкции, отплывет в Вентспилс.

Страх пронзил ее грудь, как кинжал.

Неужели этот идиотский заказ на проклятом Северном полюсе станет последним в ее жизни?

Она надела шлем, опустила щиток и включила передачу. Вывернув мотоцикл на дорогу, она поехала, как ей казалось, на юг. Левое колено торчало вбок под неестественно острым углом.

Анника тащилась вслед за полицейским офицером по переходам ратуши, ежась от невыносимых сквозняков. Наконец они вышли в длинный коридор. В конце его были видны старинные люстры, свисавшие на цепях с потолочных балок. Правда, лампы не горели, в коридоре было темновато и мрачно.

Анника прибавила шагу, поравнялась с офицером и, посмотрев на часы, раздраженно спросила:

– Долго это будет продолжаться?

– Сейчас посмотрю, правильно ли мы пришли, – ответил полицейский, остановившись.

Он взял Аннику за руку, словно подозреваемую, как будто опасаясь, что она убежит. Офицер постучал в дверь, на которой было написано «Бровалла», и Анника высвободила руку.

– Если бы я хотела убежать, то давно бы это сделала.

В комнате сидели двое полицейских в штатском и телевизионный репортер, женщина, которую Анника знала в лицо. Она горько плакала, а полицейский зло на нее кричал.

– Нет, это не та комната, – сказал офицер Аннике и так торопливо захлопнул дверь, что едва не ударил себя по носу. Уши его горели.

Они пошли дальше в странной тишине мимо серых дверей в серой стене. Потом они наткнулись на открытую дверь в кабинет, где полицейские только что начали допрос члена Шведской академии. Анника не слышала слов, но видела, что полицейский офицер что-то записывает, а академик нервно постукивает пальцами по ножке стула.

Надо все это запомнить, подумала Анника. И все это потом описать.

На эту сцену взирал и Рагнар Эстберг, архитектор, создавший ратушу. Его бронзовый бюст с непроницаемой серьезностью смотрел на происходящее.

«Мог ли ты себе представить, что здесь когда-нибудь случится что-то подобное?» – мысленно обратилась Анника к Эстбергу и была в тот же момент остановлена потной рукой полицейского.

– Можете подождать здесь минутку?

– У меня есть выбор? – огрызнулась Анника и отвернулась.

Здесь было светлее. Анника смогла разглядеть мраморные бюсты над дверями, бронзовые петли и дверные ручки, стилизованные канделябры.

– Слушайте, мне пора писать репортаж, – снова заговорила Анника, но офицер уже исчез.

Открылась одна из дверей, оттуда кто-то окликнул Аннику по имени. Из двери лился яркий свет, освещая картину на противоположной стене коридора. Анника, не говоря ни слова, вошла в кабинет.

– Закрой за собой дверь.

Прозвучавший голос заставил Аннику остановиться.

– Мне следовало бы догадаться, что ты здесь.

Инспектор К. был небрит, лицо выглядело помятым от усталости.

– Я решил сам допросить тебя, – сказал он, усаживаясь во главе тяжелого дубового стола. – Садись.

Он жестом показал Аннике место слева от себя, включил магнитофон и налил себе стакан воды.

– Допрос Анники Бенгтзон, корреспондента газеты «Квельспрессен». Дата рождения и полное имя будут внесены в протокол позже. Допрос проводит инспектор полиции К., в малом кабинете ратуши Стокгольма в четверг, десятого декабря в…

Он умолк, провел рукой по волосам. Анника поудобнее устроилась в кресле из черного дерева с красной кожаной обивкой. С портрета на стене на нее смотрел важный господин в мундире.

– …двадцать три часа двадцать одну минуту, – закончил К. фразу. – Вы видели подозрительного человека в Голубом зале приблизительно в десять часов сорок пять минут, не так ли?

Анника поставила на пол сумку и сложила руки на коленях, прислушиваясь к доносившемуся словно из другого мира шуму уличного движения.

– Я не знала в тот момент, что она вела себя подозрительно, – ответила Анника.

– Можете ли вы описать, что произошло?

– Не произошло ничего особенного. – Голос Анники стал неприятно визгливым. – Мне некогда сидеть тут и вести светскую беседу. Я не видела ничего особенного. Я танцевала, когда меня толкнула какая-то девушка. Какая-то чепуха. Я сижу здесь, а в редакции все ждут мою статью…

Инспектор потянулся вперед и выключил магнитофон.

– А теперь послушай меня, сучка, охотница за передовицами, – сказал К., склонившись к Аннике. – Сейчас не самое подходящее время отстаивать свое «я». Ты расскажешь мне все, что видела, и расскажешь здесь и сейчас. Это произошло полчаса назад, и ты была одной из тех, кто находился ближе всех к месту преступления.

Она некоторое время изумленно смотрела на К., потом скользнула взглядом по темным полкам с книгами в кожаных переплетах и кивнула.

«Неужели он и вправду обозвал меня „сучкой“?»

– Более подробно мы допросим тебя позже, – проговорил К. более дружелюбно и устало. – Сейчас нам необходимо описание. Рассказывай все в хронологическом порядке, с того момента, когда ты увидела эту девушку, а дальше уже мы сами будем решать, что там важно, а что нет.

Он снова включил магнитофон. Анника откашлялась и постаралась сбросить напряжение.

– Это была женщина, – сказала она, – женщина, которая толкнула меня локтем, потом наступила мне на ногу.

– Как выглядела эта женщина?

Аннике показалось, что сейчас вся эта комната вместе с парадными портретами рухнет ей на голову. Она прикрыла глаза и провела по ним пальцами.

– Не знаю, – ответила она.

В сумке начал звонить сотовый телефон. От этого звука Анника собралась. Они оба ждали, когда телефон перестанет звонить.

– Хорошо, попробуем подойти с другой стороны, – сказал К., когда наступила тишина. – Где ты находилась, когда она тебя толкнула?

Анника вспомнила музыку, блеск, счастье, темноту, треск.

– Я была на танцевальной площадке, танцевала. В конце Золотого зала, в конце, противоположном от хора с оркестром.

– С кем ты танцевала?

Растерянность и стыд залили краской лицо Анники, она опустила глаза.

– Его зовут Боссе, он корреспондент оппозиционной газеты.

– Высокий, хорошо сложенный блондин?

Анника кивнула, по-прежнему глядя на свои колени. Уши ее горели.

– Будь добра, ответь.

– Да, – сказала она, пожалуй, слишком громко. Потом выпрямилась. – Да, с ним.

– Может быть, он что-то видел?

– Очевидно, да, хотя я не думаю, что она шла к нему.

– Что случилось потом?

Что случилось потом? Ничего. Ничего. Во всяком случае, она больше не видела ничего.

– Не знаю, – ответила Анника. – Я повернулась к женщине спиной и больше ничего не видела.

– И ничего не слышала?

Что она слышала – гомон, музыку, свое собственное дыхание?

– Только пару звуков «паф».

– «Паф»?

– Это были два приглушенных шума, как будто из груши выпустили воздух. Я обернулась и увидела падающего на колени мужчину. Он танцевал с женщиной, а она удивленно смотрела, как он падает, потом она посмотрела на меня, а затем на свою грудь, я тоже посмотрела туда и увидела на ее платье кровь. Кровь толчками вырывалась из ее груди. Женщина снова посмотрела на меня, а потом рухнула на пол. И все начали дико кричать…

– Когда прозвучало второе «паф»?

Анника недоуменно посмотрела на К.

– Второе?

– Ты же сказала, что услышала пару «паф».

– Разве? Ну, не знаю. Прозвучало «паф», потом женщина посмотрела на меня, а потом было еще «паф», да, это был второй звук, я думаю…

– Как далеко ты была от этой пары, когда они упали?

Анника задумалась на несколько секунд.

– Я находилась от них в двух – двух с половиной метрах.

– Ты видела толкнувшую тебя женщину, когда они упали?

Видела ли она ее? Видела ли она ту женщину? Видела ли она узкие бретельки?

– Бретельки, – сказала она. – На ее плечах были узкие бретельки. Или это был ремень сумки.

К. кивнул и что-то записал в блокноте.

Анника прижала пальцы к глазам и попыталась вспомнить образы, вспомнить свое настроение – что она слышала, что воспринимала, помимо всех этих звуков?

Рука Боссе жгла ей спину сквозь платье. Он прижимал ее так сильно, что она животом ощущала его напряженный член. Ее рука лежала у него на шее. Это она чувствовала, это она и запомнила. Музыка была лишь скучным обрамлением, завесой, позволявшей им быть близко друг к другу в вихре золотого света.

– Меня ткнули локтем в бок, – неуверенно сказала Анника. – Потом кто-то наступил мне на ногу. Не помню, что было сначала.

Снова зазвонил сотовый телефон.

– Выключи его, – сказал К., и Анника послушно нажала кнопку.

Телефон умолк.

Конечно, это Янссон.

– Как ты думаешь, тебя толкнули намеренно?

Анника положила на стол замолчавший телефон и удивленно посмотрела на инспектора.

– Определенно нет, – ответила она. – Рядом с нами какой-то толстяк отплясывал буги-вуги, он толкнул женщину, а она врезалась в меня.

В глазах К. мелькнула искорка интереса.

– Она что-нибудь сказала, когда толкнула тебя?

Анника посмотрела на книжные полки, на кожаные корешки книг с протоколами заседаний Совета с 1964 года, как смотрела тогда на женщину с узкими бретельками.

– Она что-то искала в сумке, – вспомнила Анника. – Ремень сумки был короткий, и ей пришлось поднять правую руку, чтобы сунуть ее в сумку, вот так…

Она подняла правую руку и показала, как незнакомка шарит в вечерней сумке.

– Какого цвета была сумка?

– Серебристого, – с удивившей ее саму уверенностью ответила Анника. – Матово-серебристого. По форме она была похожа на конверт, в которых приносят счета за электричество.

– Что она достала из сумки?

Анника оторвала взгляд от протоколов 1964 года и принялась рыться в памяти.

Она ничего не вспомнила, кроме того, что ей стало больно в ступне.

– Мне стало очень больно, – ответила Анника. – Я вскрикнула. Женщина посмотрела на меня.

В подтверждение своих слов Анника, поколебавшись, кивнула.

– Да, – сказала она, убедившись в верности воспоминания. – Она посмотрела прямо мне в глаза.

– Она что-нибудь сказала?

Анника уставилась в полированную столешницу.

– У нее были желтые глаза, – сказала она. – Абсолютно холодные желтые глаза, почти золотистые.

– Желтые?

– Да, золотисто-желтые.

– Как она была одета?

Анника снова закрыла глаза, услышала ритм музыки и увидела прямо перед собой ремень или бретельку. Кажется, она была кроваво-красной. Или красной была одежда раненой женщины? Или это кровь была красной?

Если только бретелька не была снежно-белой на фоне загорелого плеча, или это плечо было светлым на фоне темного ремня?

– Я не знаю, – озадаченно ответила Анника. – У меня черно-белая память, она как негатив, причем цвета могут меняться на противоположные. Нет, не помню…

– Ладно, вернемся к желтым глазам. Может быть, это контактные линзы?

Линзы? Да, конечно, это могли быть линзы, если только глаза и в самом деле не были желтыми. Или зелеными?

Зазвонил сотовый телефон К. Заиграла мелодия греческой песни «Мой номер первый», взявшей первое место на Евровидении несколько лет назад. Инспектор покосился на дисплей и пробормотал: «Мне придется ответить». Он выключил магнитофон, встал и отошел к двери.

Он разговаривал долго, расхаживая мимо двери, играя интонациями голоса. Она встала и отошла к окну, откуда сочились в комнату звуки уличного движения. Анника выдохнула воздух на оконное стекло, и вид за ним затуманился. Когда же пятно растаяло, Анника увидела Хантверкаргатан – улицу, на которой жила в районе Клара. Услышала с грохотом проносившиеся поезда, старый медицинский центр Святого Серафима, куда она на днях водила Калле с воспалением среднего уха.

Как все это близко – всего в четырех кварталах.

Горло сжало судорогой. «Господи, как же мне не хочется двигаться!»

– Жертвы опознаны, – сказал К., возвращая Аннику к действительности. – Может быть, вы их узнали?

Пошатываясь, Анника вернулась на свое место, примостилась на краешке кресла и откашлялась.

– Мужчина – один из лауреатов. Он получил премию по медицине, – сказала она. – Его имя вылетело у меня из головы, но я его записала.

Она потянулась к сумке за блокнотом, но К. жестом остановил ее.

– Аарон Визель, – сказал К., – израильтянин. Получил премию вместе с американцем Чарльзом Уотсоном. Кто была женщина?

Анника покачала головой:

– Я ее никогда прежде не видела.

К. потер рукой глаза.

– Визель находится в хирургическом отделении больницы Святого Ёрана. Женщину звали Каролиной фон Беринг. Она председатель Нобелевского комитета Каролинского института. Она умерла в зале, видимо, практически мгновенно.

Все тепло улетучилось из рук Анники. Холод съел его, добравшись до кончиков пальцев, проник в кровь, заморозил суставы. Сделав неимоверное усилие, Анника набросила на плечи бабушкину шаль.

«Я видела глаза умирающей женщины. Она смотрела на меня, умирая».

– Мне надо идти, – сказала она. – Мне и в самом деле жаль, но у меня очень много дел.

– Тебе нельзя об этом писать, – сказал К., тяжело откинувшись на спинку кресла. – Твое описание толкнувшей тебя женщины совпадает с описанием предполагаемого убийцы. Ты – наш ключевой свидетель, поэтому я запрещаю тебе публиковать эти данные.

Анника, уже вставшая с кресла, снова упала на сиденье.

– Я задержана? – спросила она.

– Не глупи, – ответил К., взял со стола сотовый телефон и встал.

– Подписка о неразглашении берется только во время ареста, – сказала Анника. – Я не арестована, и никто вообще не арестован. Как же можно запрещать разглашение?

– Не воображай себя слишком умной, – сказал К. – Есть и другие способы запрета на разглашение информации, согласно главе двадцать второй, параграфу десятому, заключительной фразе акта о юридической процедуре. Этот пункт касается главных свидетелей. Запрет может быть наложен руководителем расследования, если речь идет об особо тяжком преступлении.

– Свобода слова защищена Конституцией, – возразила Анника, – а Конституция имеет приоритет перед распоряжениями. К тому же ты не руководитель расследования. В таких случаях расследованием руководит государственный обвинитель.

– Здесь ты снова ошибаешься. Руководитель пока не назначен, поэтому сейчас я исполняю его обязанности.

Анника встала и сердито наклонилась к К.

– Ты не можешь помешать мне рассказать о том, что я видела! – пронзительным голосом произнесла она. – У меня в голове уже сложилась вся статья. Я могу написать блистательный репортаж очевидца, на три страницы, может быть, на четыре, я же видела убийцу на работе, видела, как умирала его жертва.

К. обошел Аннику, развернул ее к себе.

– Какого черта?! – рявкнул он. – Если вздумаешь действовать в таком духе, то получишь такой штраф, что не расплатишься до конца своих дней. Сядь!

Анника замолчала и села, вдруг ощутив такую тяжесть, что у нее ссутулились плечи. К. повернулся к ней спиной и набрал номер на своем сотовом телефоне. Она молча сидела под огромными портретами, пока К. сердитым голосом отдавал кому-то приказания.

– Ты поставишь меня в невозможное положение, если я не смогу написать статью, – сказала она.

– Я плачу от жалости, – язвительно произнес К.

– Что скажут мои боссы? – продолжала Анника. – Что бы сказали твои начальники, если бы ты отказался расследовать преступление, потому что я так тебе приказала из-за того, что написала о нем?

К. тяжело вздохнул и сел.

– Прости, пожалуйста, – сказал он с виноватым видом. Потом, помолчав, заговорил: – Спроси меня о чем-нибудь, и, возможно, я отвечу на твой вопрос.

– Почему?

– Потому что ты не можешь об этом писать, – сказал он, в первый раз улыбнувшись ей.

Она на мгновение задумалась.

– Почему никто не слышал выстрелов? – спросила она.

– Ты их слышала. Так, во всяком случае, ты сказала.

– Но это было лишь слабое «паф».

– Пистолет с глушителем внутри длинной сумки должен произвести именно такой звук. Но ты не помнишь что-нибудь еще о внешности этой женщины? Какие у нее волосы? Как она была одета?

Она помнила только глаза и бретельки на голом плече.

– Должно быть, у нее были длинные волосы, иначе я бы обратила на них внимание. Но не думаю, что в них было что-то особенное. Наверное, они темные. Кажется, они были не распущены, а заколоты. Что касается одежды, то на ней было, наверное, вечернее платье. Во всяком случае, в ней не было ничего необычного. Она выглядела так же, как все. Ты не знаешь, как она попала в Золотой зал?

К. заглянул в блокнот.

– Мы сейчас отрабатываем списки приглашенных. Может быть, она там есть. Но точно мы этого не знаем. Некоторые свидетели говорят, что это был переодетый мужчина. Как ты считаешь?

Мужчина? Анника фыркнула.

– Это была девушка, – сказала она.

– Почему ты в этом уверена?

Анника скользнула взглядом по протоколам 1964 года.

– Она смотрела мне прямо в глаза и была ниже меня. Много ли найдется на свете таких низкорослых мужчин? К тому же она очень легко и непринужденно двигалась.

– Мужчины не могут двигаться так?

– Могут, но не на высоченных шпильках. Для того чтобы на них ходить, нужна многолетняя практика.

– Ты видела ее шпильки?

Анника встала и повесила сумку на плечо.

– Нет, но у меня на ноге наверняка остался синяк от ее каблучка. Можно, я позвоню тебе сегодня?

– И куда это ты собралась?

Анника остановилась. Ей показалось, что в просторном кабинете стало нечем дышать.

– В редакцию новостей. Мне надо поговорить с коллегами. Если, конечно, ты вообще не запретишь мне работать.

– Сейчас ты поедешь в спецотдел криминальной полиции и поможешь составить фоторобот убийцы.

Анника умоляюще вскинула руки.

– Ты что, с ума сошел? Время написания статьи истекает через два часа. Янссон уже рвет на себе волосы.

К. подошел к Аннике, глядя на нее с неподдельным отчаянием.

– Я очень тебя прошу, – сказал он.

Дверь открылась, и на пороге вырос офицер в форме. Сначала Анника подумала, что это тот же полицейский, что привел ее сюда, но оказалось, что другой, абсолютно стереотипный широкоплечий и высокий шведский выпускник полицейских курсов.

Остановившись в дверях, Анника оглянулась на инспектора:

– Ты и вправду назвал меня сучкой, охотницей за передовицами?

Не поднимая глаз, он взмахом руки выпроводил ее в коридор.

* * *

Она прошла мимо полицейского, выудила из сумки наушник и достала сотовый телефон. Полицейский, похоже, хотел запротестовать, но Анника ускорила шаг и оторвалась от него, не удосужившись даже оглянуться.

– Где ты была, черт бы тебя побрал?! – заорал Янссон, не дав ей сказать ни слова.

– На допросе, – быстро ответила Анника, держа микрофон в миллиметре от губ. – Я близко столкнулась с убийцей. Полицейские считают, что это она наступила мне на ногу.

Боль простреливала ногу при каждом шаге.

– Прекрасно, это пойдет на восьмую и девятую полосы. Что у тебя еще?

– Эй, – окликнул ее сзади полицейский. – С кем это ты разговариваешь?

Анника прибавила шагу, но у самого выхода из коридора наступила на подол своего платья, выронила из уха микрофон и упустила шаль, которая сползла с плеч на пол. Сырой сквозняк прохватил ее так, что Аннике показалось, будто на нее набросили холодное мокрое полотенце. Она задрожала и огляделась; в первом кабинете вместо члена академии сидели спиной к входу два официанта в белых кителях.

– Анника? – спросил Янссон, когда она снова вставила динамик в ухо.

– Я не могу ничего писать. К. запретил мне разглашать любые сведения. Меня могут обвинить по статье, если я начну рассказывать об убийце. Сейчас я еду на Кунгсхольмсгатан для продолжения допроса.

– Послушай, убери сотовый телефон.

Анника резко крутанулась на каблуках и впилась взглядом в полицейского офицера.

– Знаешь что, я могу разговаривать по этому телефону столько, сколько мне вздумается. Если тебе это не нравится, можешь меня арестовать.

Она повернулась и пошла дальше, стараясь поскорее покинуть холодный коридор.

– В данной ситуации слово «арестовать» не подходит, так как для этого случая арест не предусмотрен шведским юридическим каноном, – вежливо пояснил полицейский.

– Позвони юристу газеты и точно узнай, что я могу и чего не могу делать, – произнесла Анника в микрофон. – На что это похоже? Вам не хватает чего-то конкретного?

Она почти физически ощущала, как Янссон рвет на себе волосы. Она вполне разделяла его отчаяние, но ничем не могла ему помочь.

– У нас нет вообще ничего. Все уже выложили информацию на своих сайтах, а мы черпаем новости из сообщений агентств. Когда ты вернешься?

– Не знаю, но постараюсь как можно скорее. Что добыл Ольссон?

Янссон тихо застонал.

– Ничего. Он сказал, что ракурс был неудачным, а освещение плохим, и ничего не снял.

– Ты шутишь, – изумилась Анника.

Полицейский открыл дверь, и они вышли на галерею, обрамлявшую Голубой зал, рядом с первой дверью, ведущей в Золотой зал.

– Совсем нет. У него нет пригодного к печати материала. У нас, собственно, нет ни одной фотографии.

У Анники упало сердце.

Фотограф никогда не бывает виноват. Виноват всегда корреспондент, особенно если этот корреспондент – она, Анника Бенгтзон. Всего три недели назад по ее настоянию главный редактор опубликовал статью, вскрывающую диктаторские замашки семьи, владевшей большей частью акций газеты.

– Что вам нужно? – спросила она.

– Все что угодно – с кровью и полицейскими…

Анника, не сказав ни слова, отключилась и свернула влево. В Золотом зале она оказалась прежде, чем полицейский смог ее остановить.

Весь банкетный зал был залит ярким светом люминесцентных ламп. Здесь работала бригада судмедэкспертов. Вдалеке, под портретом безголового святого Эрика – без головы он оказался из-за путаницы с высотой потолка, возникшей в процессе строительства, – по полу, там, где была убита женщина, ползали на коленях два человека.

Анника подняла телефон, активировала режим фотосъемки и нажала кнопку «Съемка». Еще два шага – «съемка», пять шагов – «съемка».

Полицейский схватил ее за руку, но она вырвалась.

Отбежав на десять шагов, она сделала еще один снимок. Офицер-эксперт удивленно посмотрел на Аннику и тоже попал в кадр – «съемка».

– Все, мы уходим, – потеряв терпение, сказал полицейский, приподнял Аннику и вынес ее назад, в Голубой зал. Он поставил ее на пол только тогда, когда вышел на лестницу.

Почувствовав под ногами твердую каменную опору, Анника вдруг поняла, что стоит на том самом месте, где всегда фотографируются члены королевской семьи и лауреаты премии, прежде чем спуститься по самой знаменитой лестнице в мире в банкетный зал.

Их глазам представлялся совсем другой вид, подумала Анника, глядя на остатки обеда на тысячу триста гостей. Всего несколько часов назад лауреаты Нобелевской премии видели отсюда тщательно сервированные столы, безупречно одетых гостей, видели сверкание хрусталя и фарфора с ободками из чистого золота, цветы и жаркую медь духового оркестра.

Сейчас Голубой зал выглядел опустевшим и заброшенным. Главный стол был убран, но на прочих так и остались тарелки с объедками, запачканные скатерти и смятые салфетки. Стулья были в беспорядке отодвинуты, некоторые перевернуты. В двадцать два часа сорок пять минут полиция запретила что-либо трогать в Голубом зале, и время там остановилось. Время убирать следующие столы так и не наступило.

– Долго еще будет закрыт Голубой зал? – спросила Анника.

– Сколько потребуется. Где твоя верхняя одежда?

В гардеробе дежурил одетый в форму офицер полиции. Было видно, что он испытывает страшную неловкость от исполнения этого унизительного поручения. С видом явного недовольства он протянул Аннике ее пуховик.

– У меня был еще мешок с обувью, – виновато сказала Анника. – С черными сапогами.

Отчаяние полицейского достигло апогея, когда он отправился искать мешок. Анника отвернулась и достала из сумки телефон. Пока полицейский шарил по полкам, она выбрала снимки Голубого зала и нажала кнопку «Отослать».

Анника пристально смотрела на сделанные в форме снарядных гильз бронзовые светильники, пока посланное сообщение летело сквозь черноту зимней ночи на сервер «Квельспрессен».

Пятница
10 декабря

Андерс Шюман стоял у окна своего углового кабинета и смотрел на русское посольство. Территория посольства пряталась в темноте, освещен был лишь небольшой пятачок у ворот – тусклым фонарем и светом, льющимся из будки, в которой мерз дежурный солдат. Иногда солдат выходил из будки, чтобы согреться, пройдясь несколько раз вдоль металлических ворот.

Как бы удивился этот часовой, если бы сейчас действительно что-то произошло, подумалось главному редактору. Солдат был бы крайне изумлен, если бы кто-нибудь подъехал на автомобиле к посольству и открыл пальбу по его зданию или перелез бы через забор и спрыгнул на территории посольства. У солдата не было бы ни малейшего шанса, потому что на стороне нападавшего были бы все преимущества: внезапность, решимость и знание последовательности действий.

«Мы страшно уязвимы, – подумал Андерс Шюман. – Мы ужасно открыты. Невозможно сохранять бдительность и готовность в течение суток напролет, не упуская ни одной мелочи в системе безопасности. Эта проблема стоит сейчас перед всем миром, не только перед западными демократиями. Каждый человек оказывается беспомощным перед лицом беспощадных преступников».

Деньги, власть и влияние, подумал Шюман. В мире всегда находились люди, стремившиеся кратчайшим путем овладеть всем этим, но создается впечатление, что методы становятся все более грубыми, а положение день ото дня ухудшается.

Пошли слухи о том, что убийство на нобелевских торжествах совершила женщина. На пресс-конференции полиция не подтвердила, но и не опровергла этот факт. Не было сказано ни слова об угрозах или об организации службы безопасности. Охрана была на месте, и никто до сих пор не понимает, где система дала сбой. Все шло по плану, и пока никто не может сказать, где оказалось слабое место.

Пошел снег, одинокие снежинки медленно, словно нехотя, начали падать на асфальт. Андерс Шюман потер горящие от усталости глаза, несколько раз моргнул, вернулся к столу и посмотрел на часы.

«Может быть, мне не стоит больше всем этим заниматься, – подумал он. – Если наступила новая эра, если таково теперь положение вещей, если бал правит терроризм, а безопасность становится смыслом жизни, то, наверное, мне стоит уступить место другим. Если терроризм уже здесь, то, значит, свобода личности уже мертва. Безопасность будут использовать как аргумент для оправдания больших ограничений, усиления надзора, что окончательно подорвет свободу информации. Наверное, для того, чтобы соответствовать новой эпохе, понадобятся новые журналисты, потребуются, видимо, и новые лидеры».

На мгновение Шюман испытал чувство острой жалости к себе. Владельцы газеты не испытывали к нему доверия и рассчитывать на весомый пост в их империи он не мог.

– Приехала Анника, – раздался по селектору голос Янссона.

– Зайдите ко мне, – ответил Шюман, наклонившись к аппарату.

Интересно, кто ее сегодня одевал? Анника вошла в кабинет главного редактора в ковбойских сапогах, в черном клетчатом жакете, с огромной грязной сумкой и в розовой кружевной юбке. Волосы она собрала в высокую прическу, а вместо заколки воспользовалась шариковой ручкой.

– Адвокат подтвердил, что она не может писать о стрельбе и обо всем, что произошло непосредственно после нее, – сказал Янссон, плюхаясь в кресло. – Она также не имеет права давать интервью или каким-либо иным способом распространять эти сведения. Уголовное преследование за разглашение не предусмотрено, но зато грозит огромный штраф. Одному богу ведомо, как они могут совмещать оба эти решения…

– Что ты видела? – спросил Андерс Шюман.

– Как ты сам только что слышал… – начала Анника Бенгтзон, утонув в кресле. Она была бледна и немного взвинчена. На лбу выступили капельки пота.

Главный редактор махнул рукой. Анника съежилась под его взглядом, не имея сил протестовать.

– Я очень хорошо видела женщину, которую они подозревают в убийстве, – сказала она. – Очевидно, там было мало людей, которые…

Она провела рукой по волосам и случайно выдернула из прически ручку. Вся копна волос упала ей на лицо.

– Я провела три с половиной часа в штабе национальной криминальной полиции, пытаясь составить фоторобот этой девушки. Вышло не очень хорошо, но полицейские говорят, что это лучше, чем словесный портрет.

– Значит, ты видела убийцу? – спросил главный редактор, смутившись от своего неподдельного волнения. – Значит, стреляла женщина. Ты видела и сцену убийства?

Анника неуверенно посмотрела на свои лежавшие на коленях руки.

– Убитая смотрела на меня, – сказала Анника и, подняв голову, посмотрела в глаза шефа. – Она смотрела на меня, умирая.

– Каролина фон Беринг? Ты видела, как ее застрелили?

Анника машинально отбросила с лица волосы и закрепила их ручкой. Отвечая, она устремила взгляд куда-то поверх крыши русского посольства.

– Она смотрела на меня как-то особенно, – сказала Анника Бенгтзон, глядя в окно и сцепив руки на коленях.

– Тебе нечего сказать нам, твоим работодателям?

Она посмотрела на Шюмана, по лицу ее пробежала мимолетная тень.

– Я не знаю, что делает полиция, помимо того, что видела своими глазами. Думаю, что вы информированы гораздо лучше меня. Полагаю, что теперь мало кого интересует аромат духов королевы Сильвии.

Андерс Шюман подавил раздражение и обратился к ночному редактору:

– У нас есть возможность обойти запрет?

– Если верить адвокату, то нет.

Шеф встал, не в силах усидеть на месте.

– Этого я и боялся, – сказал он излишне громко и в отчаянии всплеснул руками. – У нас уникальный свидетель, но полиция связала нас по рукам и ногам. Закон о терроризме в действии. Нам запретили писать о самом громком преступлении, и на каком, спрашивается, основании? Ведь мы пока еще живем в демократической стране!

Янссон бросил взгляд на часы, недовольный, как всегда, ненужной эмоциональной вспышкой.

– Глава двадцать третья юридического процедурного акта, – сказала Анника, – параграф десятый, заключительный раздел. Показания ключевых свидетелей засекречиваются руководителем расследования в случаях особо серьезных преступлений. Это очень старый закон, призванный предотвратить утечку информации, которая может повредить следствию.

– Всегда найдутся разумные причины для того, чтобы ограничить свободу слова, – сказал Шюман, погрозив пальцем подчиненным. – Но как они вообще смогли такое допустить? Неужели в ратуше не было охраны?

Анника Бенгтзон потерла ладонями глаза.

– Конечно, она была, но нобелевский банкет никогда не считался особо опасным и рискованным мероприятием. Уровень обеспечения безопасности не менялся уже много лет. Полиция работает совместно со службой безопасности, организаторами банкета и администрацией ратуши. В этом нет ничего необычного.

– Полицейские охраняют входы и выходы, а люди из службы безопасности работают в зале, – подытожил Шюман.

– Именно так, – устало подтвердила Анника. – Оцепление вокруг ратуши никогда не бывает слишком плотным. Охраны намного больше в концертном зале, во время самой церемонии награждения. Там блокируют Верхний рынок и часть Королевской улицы…

– А телохранители? – спросил Шюман. – Где они были, черт бы их побрал?

– Полиция безопасности никогда не распространяется о личной охране, – сказала Анника. – Но существуют правила, согласно которым осуществляется полицейское сопровождение членов правительства, королевской семьи, высокопоставленных гостей из-за рубежа. Полиция в таких случаях выполняет определенные уставами функции…

Андерс Шюман поднял руку, заставив Аннику замолчать.

– Я говорю о полной неспособности полиции работать! – сказал он. – Как такое вообще могло произойти? Я хочу сосредоточиться именно на этом! Полиции не удастся умыть руки, оправдываясь отсутствием нужного законодательства…

– Не хочешь ознакомиться с обзором утренних изданий? – спросил Янссон, неловко поерзав в кресле.

Андерс Шюман, побагровевший от обуревавших его чувств, сел за свой стол и знаком велел ночному редактору продолжать.

– У нас практически нет снимков места преступления, – заговорил Янссон. – Ульф Ольссон, этот идиот, обожающий снимать знаменитостей на разных событиях, сделал пятьсот снимков принцессы Мадлен, но ни одного снимка события преступления. У него, видите ли, была неподходящая диафрагма и камера с неважным разрешением. Анника сделала несколько фотографий в Золотом зале, когда ратуша уже была оцеплена, – таких снимков нет больше ни у кого, – но снимки сделаны сотовым телефоном, и их качество оставляет желать лучшего. Один снимок мы разместили на восьмой полосе, один – на девятой. Двое судмедэкспертов у лужи крови. Очень сильные фотографии.

– Что еще у нас есть? – поинтересовался Шюман.

– Мы продолжаем следить за Шведским телевидением, не выпустят ли они какой-нибудь материал, но они пока ничего не передают. Камера работала в Золотом зале в момент преступления, но она, к сожалению, была установлена возле оркестра. Вопрос заключается в том, что они сняли и что выпустят в эфир.

– Конечно, они ничего не покажут, – сказал Шюман. – Зачем им это нужно?

– Но это же совершенно особый случай, – возразил Янссон.

Шюман едва не задымился от злости.

– В чем дело? – спросил он. – Что делает это убийство таким особенным, кроме того, что оно было совершено в таком месте и в такое время?

– Это тройное убийство, – сказал Янссон. – Второй охранник только что скончался, третий находится в критическом состоянии. Никто не считает это рядовым убийством.

– У убитых охранников, наверное, были жены и дети, – заметила Анника.

Шеф снова встал:

– Значит, это убийство настолько необычное, что ради него нам нужно новое законодательство? Оно такое особенное, что нам понадобился новый набор этических правил?

Анника Бенгтзон посмотрела на часы, потом переглянулась с ночным редактором.

– Что еще у нас есть? – спросила она.

– У ратуши, на улице, было много внештатных фотографов, так что много материала есть у них. Весь город оцеплен, так что на большинстве фотографий мы получим угрюмые лица полицейских и военные машины. Страницы десять и одиннадцать – полиция на охоте.

Андерс Шюман не мог сидеть, он встал и подошел к окну, став спиной к русскому посольству.

– Планирует ли полиция в ближайшее время начать аресты? – спросил он.

– Лодка, на которой бежала убийца, была обнаружена в Грендале. Полиция думает, что дальше она поехала на машине к югу, в Сёдерталье. Возможно, у нее были сообщники – один в лодке, другой в машине.

Андерс Шюман взял ручку и постучал ею о ноготь.

– Почему к югу?

– В полиции заявили, что они были готовы к такому повороту и сразу заблокировали дороги. Если бы она поехала на север или на восток, ее бы точно поймали. На запад – вода, остается только одна дорога – на юг. У нас есть предположительный график ее бегства. Полиция считает, что в Шерхольмене она была до двадцати трех часов пяти минут, так как в это время дорога в этом месте была блокирована.

Шюман увидел, что Анника смотрит на ручку, и отбросил ее в сторону.

– Как с фотографиями жертв?

Так как дорожная полиция и паспортные отделы закрыли для публики свои архивы, раздобывать фотографии жертв стало постоянной головной болью. Еще одно последствие теракта 11 сентября. Новая эра наступила.

– И фон Беринг и Визель были публичными людьми, поэтому их фотографий великое множество. Агентство Пелле опубликовало кадры передачи из Голубого зала. Там они сидят рядом, весело беседуют и поднимают бокалы. Качество не блещет, но мы поместили их на шестой и седьмой страницах… Еще у нас есть фотографии королевской четы, их реакция. Конечно, они не видели, что произошло, но Берит сумела сделать из этого захватывающий рассказ. Король и королева сидели в Галерее Принца и беседовали с некоторыми лауреатами, когда раздались выстрелы. Если измерить расстояние, на котором это произошло от королевской четы, то от убийцы ее отделяли какие-то десять – двенадцать метров, пусть даже половина этого расстояния – массивная каменная кладка…

– Что вы поместили на обложке? – перебил Янссона Шюман.

– Ждем фоторобот, заголовок гласит: «Лицо убийцы», или что-нибудь в этом роде.

Андерс Шюман почувствовал, что сейчас его усталый мозг сожмется и превратится в жалкую горошину, венчающую спинной мозг.

– Мы ждем фоторобот, составленный нашим корреспондентом, но не можем его напечатать. И все из-за чертова запрета полиции на разглашение, будь они неладны, – не дают работать…

Он упал на стул и махнул рукой.

– Идите заканчивайте номер, – сказал он. – Но я хочу увидеть номер перед тем, как он пойдет в печать.

Когда коллеги покинули его кабинет, Андерс Шюман встал, подошел к окну посмотреть, что делает русский солдат.

Будка была пуста.

Солдат ушел.

Анника вернулась в свою комнатку и записала все, что смогла вспомнить. Она записала по памяти все, что случилось на ее глазах, включая танец с Боссе. Она записала все детали, все, что сказали полицейские, все, что она видела и чувствовала.

Получился весьма неважный, путаный текст, но он все равно не предназначался для публикации. Аннике нужна была подпорка для памяти; она участвовала во многих судебных процессах и знала, как многое забывают свидетели. Со временем память тускнеет, а она хотела сохранить свои первые, истинные ощущения.

Для того чтобы даже следы текста не попали на сервер газеты, она поместила его в своем электронном архиве в Сети, в почтовом ящике annika-bengtzon@hotmail.com. Там Анника хранила тексты, к которым хотела сохранить доступ с других компьютеров, но сделать их недоступными для газеты.

Она выключила компьютер и продолжала сидеть, бесцельно глядя в пространство. Тело просто кричало от усталости, но она была уверена, что ночью не сможет уснуть.

Она увидела, как в курилку прошел Янссон с сигаретой и чашкой кофе. Анника схватила куртку и выбежала за ним.

– Да, кажется, он был в препоганом настроении, – сказал Янссон, глядя на Аннику, которая присела рядом с ним с чашкой в руке.

– Он всегда такой, когда я рядом, – сказала Анника с преувеличенным вниманием разглядывая кофе. – Он был просто в ярости оттого, что я написала о наших хозяевах и ТВ «Скандинавия». Ты слышал, что он не получил место председателя Ассоциации газетных издателей.

Янссон закурил сотую за день сигарету и выпустил клуб дыма в чашку.

– Думаю, что ты все принимаешь слишком близко к сердцу. В конце концов, он взрослый человек и должен нести бремя своей ответственности. Если он будет сильно волноваться по поводу подобных пустяков, то у него не останется времени ни на что путное.

Руке, державшей тонкую пластиковую чашку, стало горячо, и Анника перехватила чашку.

– Я знаю Шюмана, – тихо произнесла она. – Знаю лучше, чем думают многие. Я знаю, в чем он убежден, и поверь мне, есть вещи, которые он воспринимает очень серьезно. Например, его назначение. Все будет нормально, но не прежде, чем его простит председатель совета попечителей. Дай ему полгода, и тогда он снова начнет хорошо ко мне относиться.

Янссон смачно отхлебнул кофе.

– Что за ерунда, «снова начнет хорошо относиться»? – спросил он, сделав глоток. – Освещение нобелевского банкета – это очень почетная работа!

– В паре с Ольссоном? Ты шутишь. Да еще в таком наряде?

Она дернула себя за подол разорванной внизу розовой синтетической юбки. Она видела, что Янссон смотрит на нее своим особым, только для него характерным взглядом – смотрит, как на необычное растение или странную птицу, – без осуждения, но с любопытством ботаника или орнитолога.

– Как там все было на самом деле? – спросил он и затянулся дымом.

Анника на мгновение закрыла глаза, воспроизводя по памяти впечатление, возникшее у нее, когда она вошла в Голубой зал.

– Сначала вид меня просто ошеломил. Нестерпимо яркий свет, масса людей. Еда невкусная, первая перемена вообще была несъедобной. Но там тепло, нет промозглого холода, как часто говорят…

В конце концов она оказалась за одним столом с Боссе, работавшим в другой вечерней газете. Они встречались и раньше, например когда писали об убийстве Мишель Карлссон в замке Юкстахольм. Тогда они непринужденно болтали, подначивали друг друга и пили.

– Правду говорят, что журналистов всегда сажают за колонну, чтобы они ничего не видели?

Анника кивнула:

– Чистую правду. За три с половиной часа мы так и не узнали, что происходило за главным столом. По телевизору все видно намного лучше. Тебе хотелось бы там побывать?

– Ты и в самом деле видела убитых?

Анника тяжело вздохнула и собралась с мыслями.

– Только одну в Золотом зале – там умерла фон Беринг.

Она умолкла, вспомнив взгляд женщины, неестественную неподвижность ее тела.

– Я видела, когда в нее выстрелили, потом я упала на пол рядом с ней…

Голос ее дрогнул, в горле появился булькающий хрип, который она попыталась замаскировать глотком кофе.

– Но убийцу я в тот момент не видела, то есть я не видела, как она стреляла.

Янссон закурил следующую сигарету.

– Но как же ты помогала составлять фоторобот?

– Я столкнулась с убийцей за несколько секунд до выстрелов – она наступила мне на ногу.

Анника поставила пластиковую чашку на пол и стянула с ноги сапог. На стопе вздулась иссиня-багровая шишка размером с пятикроновую монету. Кровоподтек был отчетливо виден сквозь колготки.

– Вот это да! – сказал Янссон.

– Фоторобот опубликуют завтра, могу держать пари. Им надо свериться с другими свидетельскими показаниями.

– Как они это делают? Кто-то рисует портрет?

Анника почувствовала, что из плеч ушло свинцовое напряжение.

– Нет, сейчас строят компьютерное изображение. Сидишь в старом здании полицейского управления на Королевской улице, в обычном офисе с тремя компьютерами. Работать они начинают с человеком, который, по их мению, может дать им лучшее описание. После того как ты расскажешь им все, что видел, тебя просят снова рассказать то же самое, но в обратном порядке. Это позволяет нарыть новые детали. Когда рассказываешь о чем-то в хронологическом порядке, то стараешься соблюсти логику, чтобы рассказ не терял связности…

Анника понимала, что ее несет, но не могла остановиться; слова лились из нее, как из шлюза, долго перегороженного воротами. Янссон слушал, кивал и курил, и это успокаивало.

– Потом мне предложили сделать перерыв на пятнадцать минут. Я попила кофе, а когда вернулась, портрет был уже готов, и мне предложили сказать, что в нем не так. Я сказала, что прическа. Полицейский рассмеялся и сказал, что девять из десяти женщин всегда начинают с того, что не соответствует прическа. Я продолжала вносить изменения. Мне пришлось вносить их до тех пор, пока картинка меня не удовлетворила. Это заняло много времени…

– И он сидел за компьютером и рисовал носы?

Анника отпила остывший кофе и отрицательно покачала головой.

– Там есть специальная компьютерная программа – в ней заложены сотни носов разных форм, которые можно поворачивать и менять их размер. Потом идут глаза, губы и так далее…

– Вот это да, – еще раз сказал Янссон.

Анника смяла пластиковую чашку и вдруг поняла, что Янссон спрашивает, чтобы успокоить ее, а не потому, что его интересуют фотороботы.

– Спасибо, – тихо сказала она.

Ночной редактор затушил сигарету в пепельнице и резко встал.

– Да, – сказал он, – но этого недостаточно.

Он вышел, и Анника осталась одна в курилке, глядя сквозь покрытое никотином стекло на утреннюю суету в редакции. Начинался новый день.

Томас вдруг увидел, как колеблются на потолке спальни отсветы уличных фонарей. Его разбудил какой-то звук, который он никак не мог вспомнить. Несколько секунд он лежал неподвижно, прежде чем окончательно проснулся.

Снаружи доносился какой-то грохот – то ли от автобуса, то ли от грузовика – обычный городской шум, повседневный городской стресс. Колеблющиеся отсветы превращали дом в баржу, вечно качающуюся на волнах. Рев автомобильных двигателей делал из спальни резонатор, концертный зал, в котором непрерывно играла музыка уличного движения. Эта квартира надоела ему до тошноты, до того, что ему хотелось кричать. Как было бы хорошо навсегда убраться отсюда!

Усилием воли он оторвал взгляд от колеблющегося светового пятна на потолке и скосил глаза в сторону.

Анники не было.

Она не пришла домой.

В душе шевельнулась тревога: что могло случиться? Почему она вечно подвергает себя опасности? Освещение нобелевского банкета не могло занять всю ночь, не так ли? О чем там можно писать, кроме ожерелья королевы Сильвии?

Он снова уставился в потолок и тяжело сглотнул.

Это было давно знакомое противное чувство. В последнее время он часто ощущал раздражение, оно не давало покоя, как камешек, попавший в ботинок. Анника никогда не считалась с тем, что она жена и мать!

В этот момент он услышал, как открывается входная дверь. По полу пробежал прохладный ветерок, словно стремясь уравнять температуру в отапливаемой спальне и на зимней улице.

– Анника?

Она включила свет и на цыпочках вошла в спальню.

– Привет, – прошептала она. – Я тебя разбудила?

Он приподнял одеяло и изобразил на лице улыбку.

Это не ее вина.

– Нет, – ответил он. – Где ты была?

Она села на краешек кровати, не сняв свой уродливый жакет. Выглядела Анника как-то странно.

– Ты не слышал вечерние новости?

Томас взбил подушку и сел.

– Я смотрел спортивные новости по третьему.

– На нобелевском банкете была стрельба. Я оказалась рядом и все видела. Всю ночь я провела в полиции.

Он посмотрел на жену так, словно она находилась где-то далеко, вне пределов досягаемости. Если он протянет руку, то не сможет к ней прикоснуться – просто не дотянется.

– Как такое могло случиться? – запинаясь, спросил он.

Она вытащила из потрепанной безобразной сумки газету. В нос Томасу ударил запах свежей типографской краски.

УБИЙСТВА НА НОБЕЛЕВСКОМ БАНКЕТЕ —

ночная полицейская охота

Полный рассказ о трагедии на нобелевском банкете

Потеряв дар речи, Томас принялся рассматривать фотографию, на которой были изображены мужчина и женщина с поднятыми бокалами. Темноволосая женщина и совершенно лысый мужчина. Оба смеются, оба превосходно, празднично одеты.

– Убили лауреата по медицине?

Анника перегнулась через мужа и ткнула пальцем в женщину:

– Она была убита, Каролина фон Беринг. Она была председателем Нобелевского комитета Каролинского института. Я видела, как она умирала.

Она сбросила жакет, вздохнула и, сгорбившись, свесила голову на грудь и как будто начала похрапывать.

Она вдруг стала такой близкой, что ему захотелось немедленно успокоить жену.

– Анки, – сказал он, притянув Аннику к себе. Одежда зашуршала, когда она упала на мужа. – Теперь все хорошо, все позади, ты снова здесь, со мной.

Она поднялась, потянулась за жакетом, потом встала и вышла в холл.

Эта определенная ею дистанция снова вызвала у Томаса раздражение, смешанное с разочарованием и горечью.

– Я встречался с Пером Крамне из департамента, – преувеличенно громко сказал он. – Для меня это был удачный день!

Ему показалось, что он услышал звук открываемой дверцы холодильника. Анника налила себе воды.

Она не ответила Томасу.

ТЕМА: В тени смерти

КОМУ: Андриетте Алсель

Эмиль, Эмиль – самый младший, самый белокурый из братьев Нобель, Эмиль – насмешник и танцор.

Как же любит его Альфред.

Эмиль только что сдал выпускные экзамены и теперь готовится стать студентом Технологического института, Эмиль, стремящийся во всем походить на старшего брата, стать таким же, как Альфред.

В свободное время он помогает старшему брату. О, как Эмиль работает, старается – и как хорошо у него это получается! Он так отличился, что ему доверили делать нитроглицерин, который потом используют на строительстве железнодорожной линии, по которой пойдут поезда на север от Стокгольма. Новая железная дорога – часть новой эры.

Этим субботним утром, 3 сентября 1864 года, он, вместе с другом-студентом, К. Э. Херцманом, стоит в огороженном дворе лаборатории Альфреда. В чистом воздухе, в котором уже чувствуется дыхание осени, отчетливо раздаются их юные голоса. Они перегоняют глицерин.

Может быть, их слышит Альфред. Наверное, это так. Старший брат слушает их смех, стоя у открытого окна и разговаривая с инженером Бломом.

В половине одиннадцатого Сёдермальм сотрясается от страшного взрыва. От зданий отваливается штукатурка, со звоном лопаются оконные стекла в домах на Королевской улице, по ту сторону от Риддарфьердена. Яркую желтую вспышку заметили во всем городе. Столб огня быстро превратился в столб черного дыма.

Ударная волна настигла Альфреда у окна, она швырнула его на пол, и он сильно ушиб лицо. Проходившего по улице плотника Нюмана разорвало на куски. Были убиты также тринадцатилетний посыльный Герман Норд и девятнадцатилетняя Мария Нордквист. Тела Эмиля и его друга Херцмана были в таком состоянии, что сначала полицейские никак не могли понять, сколько же человек убито.

Лабораторному зданию были причинены страшные разрушения. Городская газета лаконично констатирует: «От фабрики не осталось ничего, кроме обугленных развалин. Повсюду разбросаны обгорелые обломки. Во всех расположенных поблизости зданиях и даже в тех, где не было слышно взрыва, не только вылетели стекла, но и оконные рамы».

Об этом взрыве стокгольмцы вспоминали не одно десятилетие.

Сам Альфред на следующий день снова приступил к работе.

Он никогда и ни с кем не говорит об этом несчастном случае, об этой катастрофе. Он пишет сотни писем, но ни в одном из них не упоминает о том взрыве.

Альфред не женится. У него никогда не будет детей. Труд всей своей жизни он завещал тем, кто стремится сохранить мир, делает великие изобретения и пишет гениальные книги.

В своих письмах он все время говорит о своем одиночестве, о чувстве бессмысленности бытия, о растущем беспокойстве.

Он нигде не был дома, он был всегда в пути – вечный странник.

Анника шла по длинному, бесконечному коридору. Над головой висели большие хрустальные люстры, кусочки хрусталя тихо позвякивали, хотя в коридоре не было ни ветерка.

Далеко впереди, так далеко, что в том месте стены почти сходились, Анника видела крошечный источник света.

Она знала, что это.

Там была Каролина фон Беринг, убитая женщина, – она ждала Аннику, но Аннике надо было поспешить, надо бежать, это очень важно; но в этот миг поднялся ужасный ветер. Люстры стали неистово раскачиваться из стороны в сторону; поднялся невероятный звон и грохот.

«Я иду!» – старалась прокричать Анника, но встречный ветер относил слова назад, глушил их.

«Ты должна, ты обязана поспешить, – шептал ветер, – потому что я умираю».

«Нет! – кричала Анника. – Подожди!»

В следующий миг Анника увидела Каролину лежащей у ее ног. Она простерлась на мраморном полу и смотрела на Аннику, и Анника, почувствовав невероятное облегчение, упала рядом с женщиной на колени и приблизила ухо к ее губам, чтобы слушать, но в ту же секунду увидела громадную рану в груди, сквозь которую было видно сокращавшееся сердце, из которого пульсирующей струей выливалась кровь.

Аннику охватила паника. «Нет! – что было сил закричала она, стараясь встать, но встать не смогла – руки, ноги, тело стали тяжелыми как свинец. – Я не хотела опоздать, я не хотела!»

Но потом она вдруг поняла, что это не Каролина фон Беринг, а София Гренборг, бывшая коллега мужа, и скорбь внезапно сменилась ликованием.

«Вот ты и подыхаешь», – торжествующе подумала Анника, чувствуя, как радость заливает ее всю – от живота до кончиков пальцев.

В следующий момент рядом оказался Томас, он опустился возле Софии на колени, приподнял ее на руках; и пока кровь хлестала из разверстой раны, Томас занимался любовью с умирающей женщиной, а она громко смеялась от счастья.

Она проснулась, как от толчка. Из окна в комнату сочился тусклый серый свет. В углу все еще раздавался звонкий смех Софии Гренборг, хрупкий и холодный, как льдинка.

Теперь ее нет, подумала Анника. Она никогда больше не вернется и не потревожит нас.

Томас увез детей в садик. Анника пошарила рукой по полу и подняла мобильный телефон. Было десять часов сорок шесть минут. Она проспала три с половиной часа.

Сон продолжал преследовать Аннику, пока она принимала душ и одевалась. Она не стала завтракать, и вместо этого позвонила Берит и договорилась с ней вместе пообедать.

За утро нападало много снега, он лежал на земле, приглушая все звуки. К остановке неслышно бесформенной массой подкатил шестьдесят второй автобус. Водитель даже не покосился в ее сторону, когда Анника вошла в салон, показав водителю свой проездной. Тяжелое впечатление от сновидения не рассеивалось. Оно преследовало ее в проходе между сиденьями, оно дышало ей в затылок, пока она шла мимо похожих на серые тени пассажиров, не обращавших на нее ни малейшего внимания.

«Я не существую, – подумала Анника. – Я невидимка, в автобусе-привидении еду прямиком в ад».

Через двенадцать минут она вышла на остановке возле русского посольства. Берит захватила с собой талоны на питание, и Анника с виноватым видом заняла у Берит один.

– Я обязательно с тобой расплачусь…

Коллега небрежно отмахнулась, и они направились к стойке с закусками, сунув под мышки свежие номера газеты.

Читая, обе принялись за еду.

Были жертвы: лауреат, председатель Нобелевского комитета и три охранника. О последних информация была очень скудной. Имена и фамилии охранников стали известны только к утру, и лишь после этого о происшествии сообщили их родственникам.

– Поговорим об этом днем, – сказала Берит, и Анника сделала пометку на полях газетной страницы.

Раненого лауреата премии перевели из отделения интенсивной терапии в обычное хирургическое отделение.

– Не думаю, что его поместили в общую палату, – заметила Анника, переворачивая страницу.

– Его там охраняет половина МОССАДа, – сказала Берит, отправляя в рот последний кусок хрустящего хлебца с отрубями. – У них масса времени объяснить ему, как получилось, что в него стреляли. Они-то знают, сколько угроз в последнее время сыпалось в его адрес.

Аарон Визель и Чарльз Уотсон работали над исследованиями стволовых клеток и были большими сторонниками лечебного клонирования. Решение наградить их Нобелевской премией вызвало бурю. С резкими возражениями выступили католики и многие радикальные протестантские общины.

– Ты слышала дебаты, которые начались после объявления о присуждении премии? – спросила Берит.

– Нет, я не следила за ними, – ответила Анника, откусив от листа жареной капусты. – Они, кажется, хотели выращивать эмбрионы для получения стволовых клеток, не так ли?

– Да, в своих исследованиях они прибегали к пересадке ядер, а таким способом получают эмбрионы для экспериментов. Буш пытался остановить эти исследования в Штатах всеми средствами, какие были в его распоряжении. В Европе этот метод противоречит конвенции ЕС от 1997 года и рекомендациям комитета ЕС от прошлого года. Таким образом, подобные исследования можно проводить только в Британии, Бельгии и здесь, в Швеции.

– Религиозные фанатики в США говорят, что это намерение сродни намерению создать чудовище Франкенштейна и что ученые пытаются играть роль Бога?

– Не только фанатики. Такого мнения придерживается множество людей, но высказывают его более мягко и осторожно. Вообще, это сложный вопрос.

Анника постучала вилкой о тарелку.

– И что они сделали с Уотсоном, вторым лауреатом премии?

– Вчера ночью он вылетел в США на частном самолете. Думаю, что Визеля тоже вывезут, когда ему станет лучше.

О жизни и карьере Каролины фон Беринг рассказал журналист, о котором не слышали ни Берит, ни Анника.

– Наверное, он работает исключительно в Интернете, – предположила Анника.

Статья была скудной и плохо написанной. Сообщалось, что председателю Нобелевского комитета было в момент смерти пятьдесят четыре года. Она приходилась родственницей первому лауреату Нобелевской премии по медицине, «немецкому военному врачу Эмилю Адольфу фон Берингу».

Эмиль Адольф фон Беринг занимался иммунитетом, открыл метод современной сывороточной вакцинации против дифтерии, за что и получил Нобелевскую премию по медицине в 1901 году.

Юная Каролина пошла по его стопам и занялась иммунологией. Она многого достигла уже в молодые годы, а затем сделала успешную карьеру в Каролинском институте и в Уппсале. В тридцать восемь лет она стала профессором. На выборах прошла в состав Нобелевской ассамблеи. Через три года она стала ассоциированным членом Нобелевского комитета, органа, который принимает окончательное решение о присуждении премии по медицине. В этом комитете всего шесть человек. В возрасте пятидесяти двух лет фон Беринг стала председателем комитета и оставалась на этом посту в течение трех лет, до своей трагической смерти.

Состояла во втором браке, детей нет.

Король и королева выразили соболезнование, и это была единственная информация, просочившаяся в прессу из дворца.

– Об израильтянине вообще нет практически никакой личной информации, – сказала Анника. – Что мы о нем знаем?

– Он не женат, детей нет, работает в Брюсселе с американцем. Абсолютно не религиозен. Это все, что мне известно.

– Он гей? – спросила Анника, вытирая тарелку куском хлеба.

– Вероятно. Думаю, что они с Уотсоном – пара. Слишком любезны друг с другом.

Большая часть газетного материала была посвящена безуспешным попыткам полиции напасть на след убийцы. На страницах были помещены фотографии полицейских на мостах, в туннелях, на берегах водоемов. На первой странице поместили фоторобот убийцы, второй фоторобот занимал целую полосу внутри газеты. В подписи к нему не было указано, что составили его с помощью Анники Бенгтзон. Почти все статьи о полицейском расследовании были написаны корреспондентом Патриком Нильссоном, который вместе с Берит вел теперь отдел криминальной хроники.

– Что пишут конкуренты? – спросила Берит.

Анника быстро перелистала следующую газету.

В ней была приблизительно такая же подборка статей, за одним исключением, там была статья Боссе.

Читая статью, Анника чувствовала, что краснеет. Статья была большая – на три полосы – и посвящена событиям в Золотом зале. Материал был подан с точки зрения очевидца, вся статья получилась тревожной и вместе с тем сконцентрированной. Было ясно, что Боссе не видел убийцу, не видел, как упали пораженные пулями мужчина и женщина, не видел, как убийца ускользнула из зала. Но Боссе удалось собрать все воедино: залитый ярким светом зал, вихрь танца, выстрелы, кровь, крики.

Она танцует со мной, мы танцуем в Золотом зале под взглядом королевы Меларена; она так легка, и мне хочется, чтобы эти мгновения длились вечно…

Анника прочитала эту фразу трижды, чувствуя, как у нее учащается пульс.

– Хочешь кофе?

Анника кивнула.

Они перешли на диван в конце помещения, захватив с собой чашки и газеты.

– Как были расставлены посты охраны у входа? – спросила Берит, поставив чашку на белую салфетку. – Были ли у входа металлоискатели? Сканировали ли сумки? Ощупывали гостей?

Презрительно фыркнув, Анника свернула газету.

– Ничего подобного там не было. Все проходили через главный вход, ну, ты знаешь, через ворота на Хантверкаргатан, потом по внутреннему двору к дверям, ведущим в Голубой зал. Мы постояли там пару минут в очереди, показали приглашения, и нас впустили.

– Так просто? – скептически спросила Берит. – Скажи, пожалуйства, а на приглашении была какая-нибудь электронная метка или магнитная полоса?

Анника отпила кофе и покачала головой:

– Только черный печатный текст на кремовой картонке. Знаешь, я все же думаю, он не соответствует, – сказала она, внимательно разглядывая фоторобот на первой странице, – но никак не могу понять, что здесь не так.

– Ты, наверное, хорошо ее рассмотрела.

– Я видела ее в течение приблизительно двух секунд, – сказала Анника. – Сначала я думала, что вообще ничего не запомнила, но полицейский в отделе составления словесных портретов хорошо знал свое дело. Он вытаскивал из меня портрет по кусочкам, я сама не понимаю, из каких глубин. – Она постучала костяшками пальцев себя по темени.

– Наверное, ты здорово перенервничала, – предположила Берит.

Анника немного ссутулилась на диване и бесцельно уставилась на пеструю оконную занавеску.

– Знаешь, сначала меня вообще разобрал смех, – тихим, внезапно севшим голосом заговорила Анника. – Это было так забавно: представляешь, здоровый пожилой мужик вдруг начинает вот так нелепо падать. Я решила, что он, наверное, сильно пьян. Потом поднялся дикий крик – справа. Потом стало еще хуже, потому что кричать начали все. Оркестр перестал играть. Затем вопли волной перекинулись в соседнее помещение…

Берит помолчала несколько секунд после того, как Анника перестала говорить.

– Что делали в это время люди из службы безопасности?

Люди в серых костюмах и с динамиками в ушах.

– Во время обеда они стояли на балконе Золотого зала и вдоль колоннады, ведущей во двор. Их было много в Галерее Принца, ближе к королевской чете. Думаю, что больше всего их было у входа. На танцевальной площадке их, кажется, вообще не было. Но когда упала Каролина, они появились отовсюду, со всех направлений, останавливая тех, кто оказался ближе всех к месту происшествия. Нам запретили уходить до допроса.

– Значит, ты видела, как выстрелили в мужчину. Ты видела, как пуля попала в фон Беринг?

Анника провела рукой по голове, отбросив назад волосы.

– Не знаю, – ответила она. – Но я смотрела прямо на нее, когда она поняла, что в нее попала пуля. Из груди ее хлестала кровь – вот так…

Анника показала рукой.

– Потом я упала. Кто-то меня толкнул, и я грохнулась на пол рядом с Каролиной. Около нее был какой-то мужчина, пытавшийся рукой зажать рану. Алая кровь, пузырясь, текла струей между его пальцами…

Анника прикрыла ладонью глаза, пытаясь отогнать страшное воспоминание.

– Господи, какой ужас, – сказала Берит. – Может быть, тебе с кем-нибудь поговорить об этом?

– Ты имеешь в виду групповую психотерапию? – спросила Анника и выпрямилась. – Нет, не думаю.

– Почему? Говорят, многим помогает.

– Мне не поможет, – ответила Анника, и в этот момент зазвонил ее сотовый телефон.

Звонил Спикен, шеф новостной редакции.

– Ты собираешься сегодня на работу или ты в отпуске?

– Я в редакции и работаю, – ответила Анника.

– Отлично. Значит, ты уже знаешь, что случилось?

Анника похолодела.

– Что?

– Ответственность за выстрелы в ратуше взяла на себя террористическая организация «Новый джихад».

В редакции новостей было почти пусто, когда в ее помещение, запыхавшись, вбежали Анника Бенгтзон и Берит Хамрин, волоча за собой сумки и куртки. За большим столом сидел Патрик Нильссон и читал телеграммы; Спикен возбужденно говорил по телефону, одновременно давая жестами указания группе иллюстраторов.

Андерс Шюман стряхнул снег с толстого шерстяного пальто, потом снял его и бросил на свободное кресло.

– Как мы будем выходить из положения на этот раз? – спросил он, понимая, как утомленно звучит его голос. – Это нападение – вид преступления, с которым в Швеции раньше не сталкивались. Это значит, что нам надо проявлять максимум осторожности в этических вопросах и не переступать рамки шведских законов.

Он быстро оглядел помещение. Ни один из коллег в эту ночь не спал больше двух часов, так что и сам он не имел никакого морального права жаловаться.

Наступила новая эра, устало подумал он, тяжело усаживаясь на диван.

Спикен положил трубку и схватил со стола стопку распечаток.

– «Новый джихад», – сказал он. – Мусульманская террористическая группа с базой в Германии. Полиция безопасности ожидала чего-то подобного. Полчаса назад террористы через свой сервер в Берлине сделали заявление, в котором взяли на себя ответственность за «убийство еврейского фашиста и сиониста Аарона Визеля, неверного, заслужившего смерть». Эта группа отличается своеобразной изобретательностью и, посчитав, что достигла успеха сегодня, может рассчитывать на успех и завтра. Патрик разговаривал с Рансторпом, специалистом по терроризму; мы пытаемся раздобыть сведения о предыдущих терактах группы и связать ее деятельность с «Аль-Каидой».

– Тем не менее одна вещь здесь не сходится, – сказала Анника Бенгтзон.

Анника и Берит Хамрин уложили свои куртки поверх пальто Шюмана и сели на свободные стулья в конце стола шефа.

– Что именно? – спросил Патрик.

– Визель жив, – напомнила Берит.

Спикен потерял нить и посмотрел на Берит и Аннику со смешанным выражением удивления и недовольства.

– Да, слава богу, он жив, – сказал он, – но это уже детали.

– Но не для Визеля, – возразила Анника. – Могу это на сто процентов гарантировать.

Шюман искоса следил за спором, но решил не вмешиваться.

Спикен махнул рукой:

– Откуда я знаю, что у них там произошло? Может быть, они составили заявление до покушения, а потом уже не смогли его изменить. Они, правда, смогли исполнить свой план – проникнуть на нобелевский банкет и выстрелить в него.

– До того, – сказала Берит. – До того, как имело место нападение?

Спикен довольно улыбнулся:

– Именно так. Полиция устраивает пресс-конференцию в два часа дня. Думаю, что на нее пойдет Патрик, если он больше ничем не занят. Как ты, Патрик?

Патрик Нильссон выключил новостной сайт и широко зевнул.

– Я хотел сосредоточиться на Рансторпе, – сказал он, – а потом поговорить с источниками из колледжа министерства обороны.

– Хорошо. Анника, значит, на пресс-конференцию пойдешь ты, – произнес Спикен, считая дело решенным.

– Ну, – заговорила Анника, пародируя Патрика, – я хотела сосредоточиться на фон Беринг, а потом поговорить с источниками в Каролинском институте.

Берит захихикала, а Шюман почувствовал, что начинает злиться.

– Мы участвуем в пресс-конференции или нет? – спросил он немного громче, чем обычно.

– На пресс-конференцию пойду я, – сказала Берит, проглотив смешок.

– Мы будем брать интервью у членов семьи фон Беринг? – спросил Шюман. – У Каролины фон Беринг есть семья? Муж, дети, родители?

– Пока у меня нет ответов на эти вопросы, – ответил Патрик.

Спикен изо всех сил хотел сохранить свой авторитет, но репортеры сами решили, куда и кто из них пойдет.

В газете надо подтянуть дисциплину, подумал Андерс Шюман. Такая организация никуда не годится, пора принимать меры. Ничего подобного впредь он не допустит.

– Работая, всегда думайте об онлайновом издании, – сказал он, напутствуя расходящихся коллег. – Никаких сроков завершения работы нет, только дополнения и исправления. Не будьте эгоистами, помогайте друг другу! Анника, можно тебя на два слова?

Анника остановилась, прижав к груди одежду, газеты и бумаги.

– Да? – спросила она.

Шюман подошел к ней и вполголоса спросил:

– Ты все еще полагаешь, что тебе нельзя писать о том, что ты видела?

Анника была бледна, под глазами залегли темные тени.

– Это не я полагаю, а юрист газеты. Он почему-то считает, что шведские законы надо соблюдать.

Она повернулась и пошла в свою угловую комнатку, копна волос упала ей на узкую спину.

От раздражения, возникшего где-то в животе, Шюман ощутил горечь в горле. Мысль мелькнула раньше, чем он сумел ее заглушить: «От нее надо избавляться».

Анника с глухим стуком затворила дверь своего стеклянного аквариума. Шюман становится просто невыносимым. Прошлым вечером он был совершенно неуправляем, а сегодня отдал инициативу Спикену, самому тупому человеку во всей Швеции. Слава богу еще, что Спикеном так легко манипулировать.

«Мне надо держаться от всего этого подальше», – подумала она и включила компьютер.

Берит взяла на себя полицейскую пресс-конференцию, а потом собралась пойти в больницу, навестить пришедшего в себя раненого охранника, который горел желанием рассказать о том, что видел.

Еще одна несостоявшаяся знаменитость, подумала Анника и тотчас устыдилась своих мыслей.

Семьи двух других охранников отказались давать интервью газете. Берит уже навестила их с цветами и соболезнованиями, но они не проявили никакого интереса к сотрудничеству. Ведущий медицинского отдела газеты попытался пробраться в больницу к Визелю, который находился пока в весьма тяжелом состоянии, а Шёландер, корреспондент в США, беседовал с правыми христианскими фанатиками. Патрик Нильсон и двое корреспондентов онлайнового издания не оставляли в покое полицию, стараясь разузнать последние новости расследования.

Анника отправилась в архив, а потом стала рыскать в Интернете, стараясь больше узнать о Каролине фон Беринг.

Притом что это была очень влиятельная женщина, сведений о ней нашлось немного.

Она всю жизнь проработала в Каролинском институте. Никогда не мелькала в СМИ, если не считать интервью, связанных с ее работой. Были небольшие заметки о ее карьерном росте, выдержки из выступлений по поводу присуждения Нобелевских премий по медицине.

Только в последние несколько недель она проявила активность в связи с противоречиями, возникшими в связи с награждением Визеля и Уотсона.

Анника просмотрела выступления фон Беринг, касающиеся присуждения премии этим двум ученым.

Некоторые считали Каролинский институт рассадником нечисти, дьявольским порождением, лишенным всякой морали и нравственности. На одном американском сайте Анника нашла карикатуру, на которой фон Беринг была изображена с рогами и хвостом, а на другой – Альфред Нобель в образе чудовища Франкенштейна с подписью: «Этого добивается Нобелевский комитет?»

Были также страстные статьи других исследователей, защищающие и оправдывающие решение Нобелевского комитета. Это были самозваные герои, сражавшиеся за искоренение всех болезней человечества.

Вопрос шел о том, допустимо ли использовать яйцеклетки, оставшиеся после операции искусственного осеменения, для того чтобы выращивать из них стволовые клетки и использовать их в дальнейших исследованиях. Эта методика известна под названием лечебного клонирования. Ученые использовали ее для клонирования овечки Долли.

Самым известным поборником исследований стволовых клеток в США был ныне покойный Кристофер Рив, актер и кинозвезда, знаменитый супермен, сломавший себе шею, упав с лошади во время скачки. Вместе с семью учеными он подал в суд на Джорджа Буша за наложение запрета на исследования стволовых клеток. До самого конца Рив надеялся, что новые способы лечения позволят ему снова встать на ноги.

Анника просмотрела массу информации. Никогда бы она не подумала, что в Интернете так много сведений на эту тему.

Она нашла обзорную статью о книге, озаглавленной «Этика и генные технологии: философские и религиозные аспекты генных технологий, исследований стволовых клеток и клонирования», откуда узнала, что наибольшее сопротивление этим исследованиям оказывают воинствующие католики и протестанты. Западная культура стала настолько индивидуализированной, что человеческие эмбрионы считаются в ней личностями, имеющими права.

Напротив, иудаизм не считает чем-то запретным модификацию человеческих зародышей. Спасение жизни взрослых людей считается более важной задачей, чем соблюдение прав эмбриона. Люди выступают помощниками Бога в деле улучшения его творения: ибо наша задача плодиться и размножаться, заполняя Землю и подчиняя ее. Если генные исследования помогают нам это делать, тем лучше.

Даже мусульмане считают, что генетические исследования вполне разумны и позволительны. Большинство исламских религиозных экспертов считают, что исследования допустимы, так как их цель – облагодетельствовать человечество. По мнению мусульман, человеческий эмбрион обретает душу только через сто двадцать дней после зачатия.

Значит, если за покушением стоит «Аль-Каида», то мотивом стало не содержимое пробирок Аарона Визеля, подумала Анника, возвращаясь к Каролине фон Беринг.

В телефонном справочнике у убитой было три номера. Зарегистрированы они были одновременно на имя ее мужа, Кнута Яльмарссона. Домашний адрес: Леркстан, район Эстермальм. Очень уютный район Стокгольма.

Анника позвонила по всем трем телефонам. По первому номеру звонок был перенаправлен на выключенный сотовый телефон, обслуживавшийся «Телией». По второму номеру Анника попала на факс. По третьему номеру прозвучало двадцать гудков, но никто не ответил.

Она положила трубку на рычаг и задумалась. Из этого статью не сошьешь. Она посмотрела на часы: половина первого. Не позже пяти часов надо забрать детей. Кроме того, надо зайти в магазин. Сегодня ее очередь готовить обед. Сегодня пятница, значит, надо приготовить что-нибудь особенное. Она вздохнула, подняла трубку и заказала такси.

На улице похолодало. Снег стал валить не так густо, так как снежинки уменьшились в размерах. Мелкие, колкие, они неистово кружились на ветру, заставляя прохожих кутаться в шарфы и накидывать капюшоны. Люди, словно черно-серые тени, текли по растоптанной слякоти тротуаров. Анника откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза, чтобы не видеть этого зрелища.

Реальность ускользала, и Анника не сопротивлялась. Она даже задремала, откинув голову на подголовник сиденья. Машина зигзагами пробиралась в плотном потоке уличного движения. Приоткрыв рот, она проспала всю дорогу от Санкт-Эриксгатан до Каролинского института в Сольне – сразу за чертой города.

Когда машина свернула на дорогу, ведущую на территорию института, Анника едва не упала на заднее сиденье и проснулась. Она расплатилась и, пошатываясь спросонья, вышла из машины перед двухэтажным зданием из красного кирпича, с высокими стрельчатыми окнами.

Анника шагнула к входной двери и нажала кнопку домофона.

Здание показалось Аннике холодным, заброшенным и скорбным. Анника подошла к Нобелевскому кабинету и уже собралась постучать, но дверь открылась, и на пороге показалась женщина с растрепанными волосами и покрасневшими от слез глазами.

– Что вам угодно?

Перед Анникой стояла маленького роста полная женщина с рыжими, крашенными хной волосами, в белой блузке и светлых брюках.

Анника мгновенно ощутила привычную неловкость, которая охватывала ее всякий раз, когда приходилось общаться с родственниками и коллегами безвременно умерших людей.

– Я хотела бы задать несколько вопросов о Каролине фон Беринг, – сказала она, вдруг смутившись и не зная, надо ли протянуть руку.

Женщина шмыгнула носом и недоверчиво посмотрела на Аннику:

– Какие вопросы?

Анника поставила сумку на пол и протянула руку.

– Анника Бенгтзон, – представилась она. – Я из газеты «Квельспрессен». Мы – и это вполне естественно – пишем о страшном событии в ратуше и поэтому хотим рассказать о Каролине фон Беринг.

Женщина поколебалась, но руку не протянула.

– Я понимаю, – сказала она. – Так о чем вы хотите писать?

– Мне представляется, что она никогда не выставляла напоказ свою личную жизнь, – ответила Анника. – Естественно, мы отнесемся к ее памяти с должным уважением. Но в своей профессиональной жизни она была публичным человеком, и мне хотелось бы задать несколько вопросов о ее работе и позиции в Нобелевском комитете.

– Почему вы решили, что об этом надо спрашивать меня?

Анника показала на табличку на двери «Нобелевский кабинет».

– Нет, нет. – Женщина достала из кармана платок и высморкалась – Я работаю не здесь.

Теперь она сама протянула Аннике руку.

– Биргитта, – сказала она, – Биргитта Ларсен. Я сотрудница Кари. Точнее… была ее сотрудницей. Коллектив, естественно, остался, хотя самой Кари уже нет. Я не знаю, как выразить, но вы сделаете это лучше меня, вы ведь владеете словом, не правда ли?

Анника замешкалась с ответом, но он, видимо, не интересовал Биргитту Ларсен.

– Здесь работают сотрудники администрации. – Женщина ткнула пальцем через плечо и пошла по коридору. – Ассамблея и комитет состоят из работающих профессоров, а их рабочие места разбросаны по территории института. Что вы хотите знать?

Биргитта остановилась и посмотрела на Аннику так, словно только что ее заметила.

– Мне хотелось просто поговорить с человеком, лично знавшим Каролину, – ответила Анника, – который смог бы рассказать, что она была за человек и коллега.

– Хорошо, – согласилась Биргитта. – Давайте где-нибудь присядем.

Женщина, стуча каблуками, пошла по коридору, и Анника последовала за ней, с трудом переставляя ноги. Сказался сон в такси. Анника никак не могла стряхнуть с себя сонное оцепенение.

Дойдя почти до входной двери, Биргитта Ларсен свернула налево, и они с Анникой оказались в небольшом конференц-зале с проектором и телевизором на колесиках.

– Здесь мы проводим небольшие совещания, например собрания Нобелевского комитета. Эта картина называется «Зеркало», – сказала она, показав на чернобелые квадраты на восточной стене зала.

Анника оглядела помещение. Внимание привлекало окно, странно расположенное в самом углу, у края стены.

На улице начало темнеть, свет, проникавший снаружи, приобрел свинцово-серый цвет.

– Вы тоже работаете здесь, в Каролинском институте? – спросила Анника, усаживаясь за большой круглый стол.

– Я профессор биолого-физиологического факультета, – ответила Биргитта, прочитав удивление во взгляде Анники. – Кари работала на факультете эпидемиологии и молекулярной биологии.

– Насколько хорошо вы были знакомы с Каролиной? – спросила Анника, доставая из сумки блокнот.

Профессор остановилась у окна рядом с телевизором и принялась смотреть на тающие на земле снежинки.

– Мы одновременно защитили докторские диссертации, – сказала она. – Нас было в то время несколько женщин, и мы защищались в одно время. Тогда это было необычно, хотя мы окончили докторантуру всего двадцать пять лет назад.

Она обернулась и посмотрела на Аннику.

– С ума сойти, как быстро летит время, не так ли?

Анника кивнула.

– Каролина была самой молодой из нас, – сказала Биргитта Ларсен. – Она всегда была самой молодой.

– Из этого я могу заключить, что она была очень талантлива, – сказала Анника.

Биргитта села за маленький боковой столик.

– Да, она была талантливой и успешной, можно сказать и так, – устало произнесла Биргитта Ларсен. – Каролина стала одним из самых выдающихся иммунологов Европы в восьмидесятые годы, хотя в Швеции этого до сих пор многие не понимают.

– Какими исследованиями она занималась?

– Она совершила прорыв после публикации статьи в «Сайенс» в октябре 1986 года. Эта статья вызвала большой резонанс во всем научном сообществе. Она развила результаты Худа и Тонегавы, открывших и выделивших гены иммуноглобулинов.

Биргитта Ларсен внимательно посмотрела на Аннику, стараясь понять, дошла ли до нее суть.

– Речь идет о рецепторах Т-клеток, – пояснила женщина, – за которые Тонегава получил Нобелевскую премию.

Анника кивнула, хотя не поняла ни слова и написала: «худ тонегава иммуноглобулиновые рецепторы т-клеток».

– Вы оставались хорошими подругами?

Биргитта Ларсен перевела взгляд на «Зеркало». Анника заметила, что глаза женщины снова наполнились слезами. Биргитта достала из кармана платок.

– Да, всегда. Думаю, я знаю ее лучше, чем кто-либо другой.

Анника скосила взгляд на блокнот и поняла, что пути назад нет, что надо продолжать спрашивать и выудить из Ларсен всю информацию, какую может дать плачущая потрясенная женщина.

– Каким она была человеком?

Биргитта Ларсен вдруг рассмеялась.

– Тщеславным, – громко произнесла она. – Девичья фамилия Каролины Андерссон, фон Беринг – это фамилия ее первого мужа, и она сохранила ее, когда вышла замуж за Кнута. Фамилия Яльмарссон не откроет вам ни одной двери в медицинском мире, но фон Беринг… Ха! Она была просто счастлива, так как все думали, что она родственница старика Эмиля. Того, который открыл сыворотку и вакцину.

Анника кивнула. Это она знала.

– Детей у нее не было, это вам, конечно, тоже известно, – продолжала Биргитта. – Нет, Кари ничего не имела против детей, она была бы счастлива их иметь, но их не было, и думаю, это ее не сильно огорчало. Это звучит странно, да?

Анника тяжело вздохнула, подбирая слова для ответа, но профессор заговорила снова:

– Кари жила своей работой, она была истинной феминисткой. Она всегда старалась продвигать талантливых женщин, хотя и не афишировала это. Если бы она это делала, то никогда в жизни не стала бы председателем Нобелевского комитета – вы же понимаете?

Анника снова безмолвно кивнула.

– Это очень трудно – всегда стоять за женщин, но не иметь возможности открыто драться за их права, так как если бы Кари на это решилась, то поставила бы под угрозу свою карьеру, а этого она не могла допустить ни при каких обстоятельствах. Она была более ценной для науки как пример исследователя, а не как борец. Думаю, что с этим согласилось бы большинство людей…

Биргитта Ларсен замолчала и посмотрела в окно. На улице между тем стало совсем темно.

– Как воспринимала Каролина критику решения о присуждении премии Визелю и Уотсону?

Профессор ответила бесцветным тоном:

– Кари изо всех сил боролась за присуждение премии этой работе. Она понимала, что Нобелевской ассамблее придется жарко, но настаивала на этом решении невзирая ни на что.

– Вы не думаете, что это покушение как-то связано с присуждением премии?

Биргитта Ларсен посмотрела на Аннику так, словно увидела ее впервые.

– Что вы сказали? – спросила она. Лицо ее стало непроницаемо суровым.

Анника ощутила неловкость и с трудом сглотнула слюну.

– Или вы думаете, что это была чистая случайность? Может быть, мишенью был Визель, а Каролина просто оказалась в неудачном месте в неудачное время?

Профессор резко поднялась и уставилась на Аннику.

– Мне не нравятся ваши инсинуации, – резко произнесла она. В глазах Биргитты снова блеснули слезы. – Вам лучше уйти.

– Что я сказала не так? – удивленно спросила Анника. – Я чем-то вас расстроила?

– Пожалуйста, покиньте здание!

Анника положила блокнот в сумку.

– Спасибо за то, что уделили мне время, – сказала она, но женщина, не оборачиваясь, продолжала упрямо смотреть в окно.

Снегопад прекратился, похолодало.

У Анники совершенно окоченели ноги, когда наконец подъехало такси.

– «Квельспрессен»? – спросил шофер, когда она назвала адрес. – Знаете, мне думается, что вы пишете в своей газете много всякой ерунды. Как на телевидении – голые девки и жулики-политики. Я ее не читаю.

– Откуда вы тогда знаете, что в ней пишут? – устало поинтересовалась Анника, доставая из сумки сотовый телефон.

– Ну, я просто знаю, что там пишут всякую ерунду про мусульман, о насилиях и взрывах…

Этот человек сам был иммигрантом. Об этом свидетельствовал его сильный акцент.

– Вчера мы напечатали статью, где говорилось о том, что большинство мусульманских ученых высказываются в пользу работ со стволовыми клетками, ибо Коран учит, что эти исследования сулят благодеяние человечеству, – солгала Анника. – Вы не уменьшите громкость радио, чтобы я могла поговорить по телефону?

Шофер выключил приемник и не произнес больше ни слова.

– Как прошла пресс-конференция? – спросила Анника, когда Берит ответила.

– Полиция работает в тесном контакте с немецкими коллегами. Представители полиции намекают, что скоро начнутся аресты подозреваемых, – сказала Берит. – Спикен был прав, говоря, что они ждут, когда случится что-нибудь еще. В то же время полицейские говорят, что разрабатывают и другие версии. Как твои успехи?

– Нормально. Я поговорила с расстроенной коллегой. Но многого из этого не выудишь. Так что значит «другие версии»?

– Как я понимаю, они ищут следы исключительно в группах, близких к «Аль-Каиде». Думают, что целью был израильтянин, а Каролина убита случайно.

Такси выехало на Эссингское шоссе. Оно было забито автомобилями, и Анника нервно посмотрела на часы. Четверть четвертого. Начались обычные для пятницы пробки.

– Мне кажется, что за этим убийством едва ли стоит «Аль-Каида», – сказала она. – Если бы «Аль-Каида» хотела испортить нобелевский банкет, они взорвали бы всю ратушу. Они никогда не совершают точечных терактов, а потом не убегают, убив не того человека.

Берит тяжело вздохнула.

– Я знаю, – сказала она, – но что мы можем сделать? Они разрабатывают этот след, а значит, мы должны о нем писать.

– Мы можем найти людей, которые поднимут их на смех, – возразила Анника. – Людей, которые проведут параллель с Хансом Хольмером и глупой упертостью в отношении курдского следа в убийстве Улофа Пальме.

Ни для кого не было секретом, что убийство премьер-министра Швеции так и не было раскрыто, не в последнюю очередь потому, что руководитель расследования целый год цеплялся за версию связи убийства с заговором Курдского движения за независимость.

– Насколько вероятно, что нам позволят опубликовать такую статью? – устало спросила Берит, и Анника поняла, что коллега права. Газета никогда не пойдет на публикацию статьи с критикой полиции в такой момент. Полиция с помощью конкурентов просто заткнет им рот.

– Встретимся в редакции? – спросила Анника.

– Нет, я, наверное, немного задержусь. Я как раз еду в больницу к охраннику. Ты работаешь в выходные?

– Меня никто об этом не просил, – ответила Анника.

– Хорошо. Хоть немного отдохнешь, – сказала Берит, собираясь отключиться.

– И еще одно, – торопливо произнесла Анника Бенгтзон. – Зачем кому-то понадобилось убивать Каролину фон Беринг?

– Ну, будем надеяться, что среди «других версий» полиции есть и эта…

Анника забрала Эллен из садика всего лишь с пятнадцатиминутным опозданием. После обеда девочка поспала, а это означало, что спать сегодня она не ляжет до полуночи.

Детский сад Калле находился в соседнем здании. Пытаясь одеться, он неловко упал на пол.

– Я хочу умереть! – простонал он.

Анника бросила на пол сумку, присела на скамеечку и посадила сына на колени.

– Ты же знаешь, как я люблю моего маленького мальчика, – зашептала она ему в ухо и качая его на ноге. – Ты же самый дорогой, самый важный для меня человек. Как прошел сегодня день?

– Все глупые! – запальчиво крикнул Калле. – Все глупые, а ты глупее всех. Я хочу умереть!

Когда Калле в первый раз вдруг объявил о своем нежелании жить, Анника была потрясена до немоты, но, поговорив с медсестрой из детского психологического центра, немного успокоилась. Шестилетние дети часто переживают нечто вроде пубертатного периода со вспышками ярости и резкими колебаниями настроения.

Четырехлетняя Эллен, широко раскрыв глаза, молча смотрела на разбушевавшегося брата. Анника притянула к себе дочку и обняла ее.

– Хочешь, мы пойдем в магазин и купим тебе каких-нибудь сладостей?

Калле вытер слезы и, извиваясь, попытался соскользнуть с материнских колен.

– Я тоже хочу сладостей! – закричал он. – И хочу газировки!

Анника крепко прижала к себе сына.

– Перестань кричать, – внушительно и довольно громко сказала она. – Ты, как и Эллен, сможешь выбрать себе любые сладости, какие захочешь. Но газировки сегодня не будет.

– Я хочу газировку! – снова завопил Калле, попытавшись вырваться.

– Калле, – стиснув зубы, хладнокровно произнесла Анника, – успокойся, или ты не получишь никаких сладостей. Ты меня слышишь? Ты помнишь, что было в прошлый раз?

Мальчик застыл на коленях матери, широко открыл глаза и перестал сопротивляться.

– Ты не купила мне конфет, – сказал он, и нижняя губа его предательски задрожала.

– Вот именно, – сказала Анника. – Но сегодня я куплю тебе конфет, потому что ты перестал кричать и не будешь капризничать из-за газировки. Идет?

Ребенок кивнул, и Анника, повернувшись к дочке и поцеловав ее в лобик, спросила:

– Как прошел день, девочка?

– Я нарисовала для тебя картинку, мамочка, – ответила Эллен, обвив ручками шею матери.

– Чудесно, – прошептала Анника, чувствуя, как на глаза ее навертываются жгучие слезы.

За продуктами они пошли в кооперативный магазин на углу Кунгсхольмсгатан и улицы Шееле. Не обошлось без происшествий. Эллен уронила конфеты, и их тут же разметали по полу колесами тележек. Калле опять устроил скандал из-за газировки.

На лбу Анники блестели крупные капли пота, когда она втащила в прихожую сумки с продуктами.

– Включайте телевизор, – сказала она Калле и Эллен. – Скоро начнется детская программа.

Она повесила в шкаф свою и детскую одежду, поставила обувь на полку в прихожей, потом отнесла продукты на кухню и принялась выкладывать их на стол.

Черт, она забыла купить соль.

Анника почистила картошку, нарезала лук, потом порубила свинину. Пока закипала картошка, она пожарила лук и выложила его в мелкую кастрюлю. Потом обжарила мясо с беконом, думая, как обойтись без соли. Наконец придумала – оставшееся в сковородке масло вылила в кастрюлю.

Она накрыла стол и зажгла свечи, когда пришел Томас.

Он вошел на кухню в расстегнутом пиджаке, ослабляя на ходу узел галстука.

– Думаю, что у меня все на мази, – сказал он, небрежно целуя жену. – Эта работа как раз для меня. У меня идеальное резюме, а при моих связях в департаменте едва ли кто-то сумеет меня обойти. Ты приготовила салат?

Он встал у стола, созерцая приготовленное Анникой пиршество.

– Мы ведь договаривались добавлять зелень, – сказал он, обернувшись к жене.

– У нас есть зелень, – ответила Анника.

«У меня тоже был хороший день, – подумала она. – Я съездила в Каролинский институт, поговорила с коллегой убитой фон Беринг. Полиция напала на след террористической организации в Германии, и я сходила в магазин и купила еду».

Вслух она сказала:

– Займись детьми, а я пока нарежу салат.

Она пошла к холодильнику, давясь горькими слезами.

Суббота
12 декабря

Джемаль Али-Ахмед проснулся от нестерпимо яркой вспышки и оглушительного грохота. Он сразу понял, что произошло. Это был взрыв, покушение. Война началась. Она бесцеремонно вломилась в его дом. Или в дом его родителей, в дом его детства в далеком Ал-Азрак-аш-Шамали? Джемаль явственно услышал, как кричат козы, как падают бревна дома.

«Дети, – вдруг подумал он, протянув руки к пылающему свету. – Аллах, защити девочек, спаси моих дочек».

Он вскочил, с трудом выбравшись из низкой кровати на колесиках, и только теперь понял, где находится. Слава Аллаху, он в своей квартире.

Мгновенное облегчение сменилось дикой паникой. Что случилось? Где жена?

– Фатима! – закричал он, но от дыма в горле запершило и голос пресекся.

Вокруг не было ничего, кроме слепящего огня. В комнате рокотали отголоски грохота. В носу застряла сильная боль, из глаз струились слезы.

Откуда-то слева раздался голос жены:

– Джемаль, у нас пожар! Наш дом горит!

Это не пожар, подумал он. Это что-то другое.

– Джемаль, – задыхаясь и хрипя, кричала Фатима, – девочки, Джемаль, спаси девочек!..

Джемаль зажмурил глаза и, как был в пижаме, пополз к двери гостиной. Что бы ни случилось, он должен вывести дочерей, если только уже не поздно! Двигаться было трудно, как в кошмарном сне. Он попытался позвать девочек, но голос отказывался повиноваться. Он зарыдал, ухватившись за дверной косяк.

– Сабрина, – наконец крикнул он, – папа сейчас спасет тебя!

Вдруг он увидел, что в дверном проеме стоит безликая фигура и целится в него из автомата. Через мгновение свет померк в его глазах.

Томас сидел за столом, читая спортивный раздел газеты, демонстративно отгородившись от всего остального мира. Дети отнимали друг у друга бутерброд. Анника пыталась читать новости, но сдалась, когда Эллен опрокинула на пол чашку с шоколадным коктейлем.

– Знаете что! – возмутилась Анника. – Вставайте и вытирайте пол, а потом марш умываться и одеваться.

– Почему я? – захныкал Калле. – Это же она разлила!

– Вот тебе салфетка, – сказала Анника, дав ему кусок бумажного полотенца. – Вытирай. Эллен, вот тебе салфетка. Вытирай.

– Ты помнишь, что мы сегодня идем пить грог? – спросил Томас из-за газеты.

Дети вытерли лужу, побросали салфетки в мусорное ведро, а Анника, захватив с собой бутерброд, чашку кофе и утреннюю газету, пошла в гостиную. Положив развернутую газету на кофейный столик, она включила телевизор.

На экране она увидела подразделение вооруженных до зубов полицейских, врывающихся в какую-то квартиру. Картинка поколебалась, потом экран заполнился белой вспышкой. В левом верхнем углу она прочитала текст: «Бандхаген. Сегодня утром…»

– Что за черт?.. – Анника положила бутерброд на стол. – Томас! Ты это видел?

В ответ она услышала, как муж включил в ванной душ.

Бесстрастный голос за кадром объявил, что отряд полиции быстрого реагирования взломал дверь съемной квартиры в Бандхагене в шесть часов восемнадцать минут утра. Полицейские застали террориста спящим в постели. Руководитель террористической ячейки был захвачен на месте. Две его дочери спали в своих комнатах.

На экране показали, как полицейские ведут в машину женщину в ночной рубашке.

– Черт их возьми! – возмутилась Анника. – Они совсем с ума посходили. Посмотрите на эту женщину – она же босая! Томас!

На экране снова возник ведущий, сообщивший, что утренний арест напрямую связан с покушением на нобелевском банкете, хотя полиция и не сообщила, в чем именно заключается эта связь. Вообще полиция была очень немногословна, сообщая об операции.

Очевидно, полицейские сняли на пленку всю операцию, и часть этого материала будет показана в дневных выпусках Шведского телевидения и ТВ–4.

В гостиную вошел Томас с зубной щеткой.

– Што шлучилось? – прошамкал он.

– Пойди выплюни пасту изо рта, – приказала Анника, и Томас исчез в ванной.

На экране возник новый, ранее снятый кадр. Какой-то чин из полиции безопасности объяснял, что операция была проведена в полном соответствии с законом о полиции.

«– Все полицейские власти обязаны через национальный центр связи информировать Национальную службу полиции о совершенном террористическом акте или об угрозе террористического акта, если это находится в юрисдикции полиции безопасности, – сказал этот чин.

– Значит, в этом случае у вас не было никаких сомнений? – спросил репортер за кадром.

– Нет, не было, – ответил офицер. – Мы опасались теракта, а так как параграфы третий и четвертый закона о терроризме гласят, что задачей национальной службы безопасности является „борьба с терроризмом на территории государства“, мы не испытывали ни малейших сомнений».

В заключение офицер сказал, что операция прошла на сто процентов успешно.

После этого снова были показаны леденящие душу кадры.

Сначала показали дом, едва видимый на фоне темного неба.

Потом на третьем этаже взорвалась детонационная граната, экран заполнила ослепительно-белая вспышка. Вскоре снова появилось изображение. В окнах замелькали какие-то тени; камера заметно дрожала. У двери дома с визгом тормозили полицейские автомобили. Оттуда выскочили полицейские в бронежилетах с автоматами и бросились в дом.

В комнату вошел Калле, сел рядом с матерью и прижался к ней.

– Что они делают, мамочка? – спросил мальчик, видя, с каким вниманием Анника смотрит на экран.

– Полиция арестовала семью, чтобы задать ей несколько вопросов, – ответила Анника.

– Это опасная семья, мамочка?

Анника вздохнула:

– Не знаю, маленький, но не думаю. Во всяком случае, девочки, наверное, не опасны. А как ты думаешь? Посмотри на них.

Две полуодетые девочки-подростки в наручниках были препровождены в две машины.

Мальчик покачал головой:

– Я думаю, что им очень страшно.

Зазвонил телефон, и Калле воспринял это как сигнал к бегству.

Звонила Берит.

– Ты слышала, что произошло в Бандхагене? – спросила она.

– Это событие сейчас показывают по телевизору, – ответила Анника. – Какая здесь связь с убийствами на нобелевском банкете, о которой говорят полицейские?

– За этим я тебе и звоню, – сказала Берит. – Ты ничего не слышала?

– Я? – от души удивилась Анника. – Я только что проснулась. Что говорят в полиции?

– Говорят об агентурных данных.

– О нет, – простонала Анника. – Кто-то надавил на них и потребовал немедленных результатов.

– Может быть, – сказала Берит, – но только арестованная мать семейства поразительно схожа с тем фотороботом, который был составлен с твоим участием. Съемка невысокого качества, но, может быть, ты рассмотрела ее лицо?

Анника собралась было ответить, но передумала.

Что она может сказать? Что она может говорить, а что нет?

– Фоторобот был опубликован в открытой печати, и видно, что эта женщина нисколько не похожа на убийцу, – осторожно сказала она. – Кроме того, я не уверена, что могу что-то говорить.

Берит тихо вздохнула.

– Да, дело действительно запутанное, – сказала она. – Я понимаю, что ты в безвыходной ситуации, но это делает затруднительным и наше положение. Мы вынуждены ходить вокруг тебя на цыпочках, чтобы узнать вещи, которые тебе уже известны.

– Слушай, – сказала Анника, выпрямившись. – На самом деле я ничего не знаю, кроме того, что какая-то женщина наступила мне на ногу, когда я танцевала в Золотом зале. Полиция ничего не сообщила мне о том, что произошло в Бандхагене или в Берлине. Я не имею ни малейшего представления о том, что у них на уме. Тот факт, что я оказалась на месте преступления, не может помешать мне работать над собственной версией.

Было слышно, как Берит зашуршала чем-то на противоположном конце провода.

– Понимаю, – тихо сказала она. – Но я думаю, что ты можешь спокойно отдохнуть в выходные. Патрик работает с полицией, а я делаю все остальное. Мы увидим тебя в понедельник?

Некоторое время на линии вибрировало напряженное молчание.

– Конечно, – ответила Анника.

Она положила трубку, чувствуя в душе невыразимую пустоту.

Когда ей в последний раз звонили, чтобы сказать, что она может не работать?

– Кто это был? – спросил Томас от двери, вытирая полотенцем свежевыбритый подбородок.

– Берит из газеты. Она…

Томас уронил полотенце на пол.

– Как все это знакомо! – в сердцах воскликнул Томас. – Только потому, что мы договорились поехать к моим родителям на грог, ты говоришь, что тебе надо работать. Я знал, что так и будет!

– На самом деле так не будет, – сказала Анника, вставая.

Она подняла с пола полотенце и протянула его мужу, заметив на ткани кровь. Томас порезался, пока брился. Он отвернулся, не взяв полотенце, и Анника молча смотрела на его широкие плечи, когда он снова исчез в ванной. В душе всколыхнулись самые противоречивые чувства. Как ей хотелось до него достучаться. Как ненавидела она его самодовольство. Как отвратительна была ей мысль о той интрижке, которая была у него с той блондинкой из областного совета, шлюшкой Софией Гренборг.

Да, у них был роман, но Анника положила ему конец.

«Это осталось позади, – подумала она. – Теперь у нас снова все хорошо».

Вечеринка у родителей мужа в Ваксхольме прошла натужно, как Анника и опасалась. Загородный дом, построенный на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков, был полон радостных и восторженных провинциалов в пиджаках и начищенных до блеска ботинках. Анника шла по дому, держа за руки обоих детей. Дети были тщательно одеты, причесаны и послушны. В каждом дверном проеме толпились люди, мешая проходу. Анника почувствовала, как под грудью у нее выступил пот. Вспотели и детские ладошки. Скоро они станут такими скользкими, что их станет невозможно удержать.

Большинство гостей были членами местной деловой ассоциации, в совете которой отец Томаса состоял уже без малого тридцать лет. Разговоры крутились вокруг туристов: сколько их и как привлечь больше. Люди рассуждали о бизнесе, который оживает только в летние месяцы, когда появляются клиенты, которые в остальное время пользуются услугами фирм, работающих круглый год. Говорили о рождественском базаре, который начнет работать со следующей недели.

Только в одном месте говорили о последних событиях.

– Хорошо, что полиция захватила этих нобелевских террористов, – говорила пожилая дама с крашенными синькой волосами своей знакомой – седой даме.

Анника, не останавливаясь, прошла мимо, стараясь найти что-нибудь съестное для детей.

– Вы представляете: «Аль-Каида» в Стокгольме! – вещал какой-то мужчина. – Кто знает, не появятся ли они и у нас в Ваксхольме?

Анника прошла дальше, таща детей на кухню.

– Да, но должен сказать, что эти нобелевские банкеты сильно приукрашены. Еда всегда успевает остыть, прежде чем до нее добираются гости.

Это говорил сравнительно молодой полный мужчина, работавший в том же банке, что и первая жена Томаса.

– Это не так, – поправила его Анника. – Это миф, распространяемый людьми, которых не пригласили на банкет, хотя они на это сильно рассчитывали.

Разговор стих, и мужчины удивленно воззрились на Аннику.

– Понятно, – сказал толстяк, приглядываясь к черным джинсам и слишком большому для Анники жакету. – Ну, вам, видимо, лучше знать?

– Еда горячая. Невкусная, но горячая, – сказала Анника и подтолкнула детей к двери кухни.

На кухне тоже было многолюдно – в основном женщины в практичных туфлях и опрятных платьях. Дамы болтали и смеялись, держа в руках бокалы вина – теперь это было бургундское, сменившее грог.

– Анника, – обратилась к ней Дорис, мать Томаса. – Не поможешь с подносами? Я бы сама все сделала, но ты же знаешь, что у меня с ногами…

Рядом с Дорис стояла Элеонора, бывшая жена Томаса. Элеонора и свекровь продолжали дружить после развода, и это только усугубляло чувство неполноценности, терзавшее Аннику всякий раз, когда она сталкивалась со свекровью.

– Надо сначала покормить детей, – сказала Анника, притворяясь, что не замечает Элеонору. – Потом я с удовольствием обслужу гостей. Можно, я сделаю несколько бутербродов?

Бледные губы Дорис побледнели еще больше.

– Но, моя дорогая, – скучным голосом протянула она, – здесь же полно еды.

Анника посмотрела на подносы: крошечные канапе с селедкой, креветками и мидиями.

Она наклонилась к Калле.

– Ты видел папу? – спросила она тихо, и мальчик покачал головой.

Анника взяла детей за руки и вышла из кухни, снова окунувшись в людское море.

Она нашла Томаса в винном погребе, где он разговаривал с Мартином, нынешним мужем Элеоноры. К этому времени Анника просто пропиталась потом.

Мартин, кажется, немного удивился, но Томас был весел и немного пьян.

– Проблема не в том, что полиция шерстит криминальные группировки, – горячо говорил Томас, расплескивая крепкий грог, стараясь жестикуляцией подтвердить свои слова. – Проблема в том, что действия полиции не регламентированы законом, ее невозможно контролировать. Поэтому нам надо разработать законодательство о том, как полиция должна обращаться с массой дополнительной информации, которую она получает в эти дни…

– Томас, – сказала Анника, стараясь привлечь внимание мужа, – детям надо что-то поесть. Я пойду куплю для них какую-нибудь еду.

– Делать вид, что нам не нужны новые законы – это все равно что прятать голову в песок…

– Томас! – повторила Анника, повысив голос. – Томас, я сейчас отвезу детей домой. Тебя кто-нибудь подвезет до дома?

Томас обернулся к жене, явно раздраженный тем, что она перебила его излияния.

– Почему? Почему ты хочешь уехать?

– Детям надо поесть. Они не будут есть селедку и мидии.

Мартин следил за перепалкой супругов, скрестив руки на груди и отклонившись немного назад, – крупный предприниматель взирает на копошащихся у его ног червей из среднего класса.

– Ну так дай им бутерброд или еще что-нибудь.

Томас был явно смущен появлением жены в погребе. Анника утихомирила гнев, пожалев о своей вспышке.

– Ну, как знаешь, – сказала она.

Повернувшись, она вышла из винного погреба. Дети покорно потащились следом.

По дороге в Стокгольм Анника остановилась в «Макдоналдсе», купила детям «Хэппи-Мил», но ей самой кусок не лез в горло. После того как дети поели и разобрали игрушки, она отправила их в игровую.

Себе Анника купила кофе и села рядом с игровой комнатой, развернув газету.

Редакция этой газеты сумела набрать материал на специальный выпуск, где была помещена фотография ареста семьи в Бандхагене. Статью написал Боссе. Она провела пальцем по его фамилии, потом смущенно огляделась – никто не заметил, что она сделала?

В «Квельспрессен» не было ничего нового, во всяком случае, в раннем выпуске. Анника не питала иллюзий. Газета не блеснет оригинальными суждениями и не выскажет никаких мнений, отличных от преобладавших. Для этого у редакции просто не было времени.

Но если честно, то следовало признать, что во всех газетах, по сути, писали одно и то же с небольшими вариациями. Во всех статьях авторы придерживались мнения о террористической базе в Германии и считали организатором теракта «Аль-Каиду». Все считали, что целью террористов был Аарон Визель, а Каролина фон Беринг оказалась лишь случайной жертвой. Рядом с заголовком статьи о жизни Каролины была помещена фотография Боссе.

«Он пишет о том же, что и я», – подумала Анника и устыдилась собственной сентиментальности.

Газета, в которой работал Боссе, заявляла, что проведенное в Германии следствие привело к ощутимым результатам уже в ранние утренние часы, а «Квельспрессен» процитировала три источника, которые утверждали, что накануне вечером в Берлине были арестованы три человека.

Раненый охранник рассказал о стрельбе на берегу озера корреспондентам обеих газет и на фотографиях выглядел тоже совершенно одинаково. Говорили, что Визеля тайно вывезли из страны, но было неизвестно куда.

В нижнем углу первой страницы уместился короткий рассказ Анники о Каролине фон Беринг.

Другие газеты упражнялись в анализе, но это мало что добавило к общей картине.

Но «Квельспрессен» сделала одну вещь, до которой не додумались остальные газеты.

В разделе «Комментарии» профессор Ларс-Генри Свенссон из Каролинского института написал, что решение Нобелевского комитета было неэтичным и коррумпированным, но это заявление было сумбурным и плохо аргументированным.

Деятельность Каролинского института в настоящее время направляется рядом стремящихся исключительно к прибыли компаний, – писал профессор. – Нобелевский комитет делает приоритетными сомнительные исследования о происхождении жизни. Использование Нобелевской премии для наживы достойно порицания по многим причинам, но в первую очередь потому, что это противоречит последней воле и завещанию Альфреда Нобеля…

– Мама, он бросил в меня мяч! – крикнула Эллен.

– А ты брось в него, – ответила Анника, продолжая читать.

То, что Визель и Уотсон были награждены Нобелевской премией, – уже скандальный факт. Каролина фон Беринг была неутомимой поборницей неоднозначного исследования стволовых клеток. Ее усилия решили исход дела. Визель и Уотсон получили премию. Можно только гадать о мотивациях Каролины фон Беринг. Мы не можем сбросить со счетов дебаты относительно целесообразности лечебного клонирования. Обсуждение этических вопросов ценности человеческой жизни не должно закончиться со смертью Каролины фон Беринг.

Кто, черт возьми, пропустил эту статью? Это уже на грани клеветы на убитую.

По всей вероятности, профессор вначале пытался пристроить свою статью в более солидную утреннюю газету, потом в несколько вечерних газет, но все они ее отвергли, и по вполне веским причинам.

– Мама! – закричал Калле. – Она меня ударила!

Анника сложила газеты и бросила их в сумку.

– Ладно, – сказала она, вставая. – Знаете, куда мы сейчас поедем? Мы поедем смотреть дом!

Начало смеркаться, когда Анника подъезжала на машине по Винтервиксвеген к Юрсхольму. У обочин узкой дороги были видны засыпанные песком выбоины.

Припарковавшись у бордюра, Анника перевела рычаг в нейтральное положение и поставила машину на ручной тормоз.

– Ну и что вы об этом думаете, детки? – спросила она, обернувшись к сидевшим сзади Калле и Эллен. – Здорово будет здесь жить?

Дети оторвались от своих компьютерных игр и рассеянно посмотрели на белый дом, словно выплывавший из окружавшей его темноты.

– Там есть качели? – спросила Эллен.

– У тебя там будут собственные качели, – сказала Анника. – Хотите выйти и посмотреть?

– А можно туда войти? – спросил Калле.

Анника посмотрела на дом сквозь ветровое стекло.

– Не сегодня, – ответила она, глядя на стильное здание.

Вид на море, подумала она. Большой яблоневый сад, дубовый паркет, кухня с открытой планировкой и большая столовая. Синяя плитка в обеих ванных комнатах, четыре спальни.

Она вспомнила рекламные снимки интерьера в Интернете, светлую и просторную спальню, большие комнаты.

– А почему мы не можем войти? – спросил Калле. – Люди, которые здесь жили, еще не переехали?

– Мы еще не купили этот дом, Калле, – ответила Анника. – Поэтому у нас пока нет собственных ключей. Мы можем войти только вместе с риелтором, а его сегодня здесь нет.

– Где папа? – спросила Эллен, вдруг заметившая, что в машине нет Томаса.

– Папа приедет позже, он еще побудет у дедушки с бабушкой.

Анника заглушила двигатель. Наступила тишина, и в салоне стало темно.

– Мама, включи свет! – закричала Эллен, панически боявшаяся темноты, и Анника торопливо включила свет в салоне.

– Я выйду посмотрю, – сказала она. – Хотите пойти со мной?

Но дети уже снова углубились в свои игры.

Анника открыла дверцу и осторожно вылезла наружу, ступив на обледеневший бетон. С моря дул холодный, пронизывающий ветер. Воды не было видно, но Анника каждой клеточкой ощущала сырость. Вид на море в рекламе оказался на деле кусочком моря, видимым только из одной спальни на верхнем этаже, но какое это имело значение?

Анника захлопнула дверцу машины и подошла к забору.

Прошло всего три недели с тех пор, как она раскрыла старую маоистскую организацию в Лулео. При этом она обнаружила мешок с евро на сумму сто двадцать восемь миллионов шведских крон. В апреле она получит одну десятую часть этой суммы, иными словами, двенадцать миллионов восемьсот тысяч крон.

Этот дом в Юрсхольме она обнаружила до того, как на нее свалились эти бешеные деньги, – практически новостройка, в тихом месте и всего за шесть миллионов девятьсот тысяч.

Она купит этот дом за шесть с половиной миллионов, так как никто не предложил больше.

Контракт будет подписан первого мая, когда будут выплачены деньги. Они продадут квартиру на Хантверкаргатан весной. Анника уже договорилась с риелтором и оценила квартиру. Они выручат за нее три с половиной миллиона.

– Может быть, ты купишь лодку? – спросила как-то Анника, прильнув к Томасу.

Он поцеловал ее волосы и ущипнул за сосок.

– Может быть, пойдем приляжем? – прошептал он, но Анника оттолкнула его.

Нет, она не могла, не хотела близости и всякий раз отказывалась, когда он предлагал ей заняться сексом. Она сразу явственно представляла себе, как он целуется с Софией Гренборг на улице, возле торгового центра, где Анника их случайно увидела. В такие моменты она сразу представляла себе их потные, возбужденные тела, искаженные оргазмом лица.

– Мама, – крикнула Эллен, приоткрыв дверь машины, – я хочу пи-пи!

Анника вернулась к машине.

– Пойдем, я тебе помогу, – сказала Анника и извлекла дочку из машины.

В поисках укромного места она огляделась, посмотрела на небо, вершины деревьев, здания. В ясном небе одна за другой загорались звезды. Тишина казалась осязаемой и почти черной.

Дом, ее дом, стоял на перекрестке. Он был окружен разностильными домами – виллами начала прошлого века, кирпичными домами пятидесятых годов – с огромными окнами и массивными цоколями. В окнах зажигались огни, и они засветились в темноте, словно кошачьи глаза. Сквозь редкие деревья был виден соседний дом. Большие участки были отделены друг от друга живыми изгородями и заборами.

Внезапно ее поразила одна мысль: ее дом был единственным новым домом в округе. Он был к тому же самый маленький – всего сто девяносто квадратных метров.

– Где я буду писать, мама?

Анника обошла машину.

– Присядь здесь, все равно никто не видит.

Когда дочка стянула колготки и присела на корточки, Анника услышала шум мотора быстро приближавшейся машины.

Темноту прорезали ослепительные огни фар; яркий свет залил Аннику и ее машину. Это был темный большой «мерседес». Анника инстинктивно подняла руку, чтобы прикрыть глаза, но машина внезапно свернула.

Она въехала на дорожку – на ее дорожку, проехала мимо ее дома и въехала на лужайку соседнего участка.

– Какого черта?.. – вырвалось у Анники, и она сделала два шага к забору.

– Мама, я пописала, – объявила Эллен.

– Иди в машину, я сейчас, – сказала Анника и направилась к дорожке. Вся она была покрыта следами автомобильных шин. Следы шли во всех направлениях.

Анника ступила на замерзшую траву лужайки и осмотрела следы.

Самые глубокие колеи вели туда, куда свернул мерс. Она видела, как у машины зажглись стоп-сигналы. Потом она остановилась. Водитель выключил двигатель.

Высокий, мощного сложения человек вышел из машины и запер ее. Потом он поднял голову, посмотрел в направлении Анники, и она инстинктивно отступила в тень.

Он только что срезал путь, проехав к себе через ее участок. Какое удобство!

Мужчина тщательно стряхнул снег с ботинок и вошел в дом – причудливую виллу начала двадцатого века всю в башенках и шпилях.

Потом Анника снова посмотрела на замерзшую траву, стараясь определить, куда ведут другие следы, – они вели на другие участки, к другим домам.

– Мама, когда мы поедем?

В голосе Калле было такое отчаяние, что Анника решила отложить на будущее мысли о следах.

– Сейчас, – ответила она и пошла к дороге.

Подходя к машине, Анника столкнулась с какой-то женщиной, выгуливавшей собаку.

– Здравствуйте, – сказала женщина с едва заметной улыбкой.

– Здравствуйте, – ответила Анника и вдруг почувствовала, что сильно замерзла.

– Вы не знаете, этот дом продан? – спросила женщина, кивнув в сторону дома.

– Да, – ответила Анника. – Я его купила.

Женщина остановилась, не сумев скрыть удивления. Собака резко натянула поводок.

– Как это мило, – сказала женщина, сняла перчатку и протянула Аннике руку. – Эбба Романова. Я живу вон там.

Потом она указала рукой на видневшийся неподалеку дом, и Анника увидела виллу с верандой и летним домом в саду.

– А это Франческо. – Она потрепала пса по холке.

– Но мы переедем сюда только в мае, – сказала Анника, открывая дверь машины.

– О, – сказала Эбба Романова, – как это чудесно. В мае здесь очень хорошо. Надеюсь, вам здесь понравится…

Анника шагнула к женщине и указала рукой на дом, к которому подъехал «мерседес».

– Вы, случайно, не знаете, кто живет в том доме?

Эбба Романова проследила взглядом за жестом Анники.

– Это дом Вильгельма Гопкинса, председателя Ассоциации владельцев вилл.

Потом женщина скорчила уморительную гримасу.

– Он немного чудаковат и эксцентричен, – сказала она и рассмеялась.

Смех был настолько заразительным, что засмеялась и Анника.

– Ну, я думаю, мы скоро увидимся, – сказала женщина, натянула на руку перчатку и направилась к дороге.

Анника подняла руку, чтобы остановить женщину и задать ей еще один вопрос, но та уже открыла калитку и исчезла на своем участке.

«Почему в моем саду так много автомобильных следов?»

Дороги в городе были забиты, машины еле тащились. Анника не нашла места для парковки на Хантверкаргатан, поэтому пришлось ехать к ратуше, где она едва отыскала место для легальной стоянки. Дети устали и замерзли, и Анника решила подъехать к дому на третьем автобусе.

Она подняла глаза к небу. В городе никогда не видно звезд. В городе никогда не бывает настоящей тишины и настоящей темноты.

«Мне нравится это, – вдруг подумала Анника. – Как это здорово, никогда не быть одной».

Она внимательно посмотрела на главный вход в ратушу в двадцати метрах от парковки. Тяжелые ворота были заперты. Никто не знал, как долго еще будет опечатан банкетный зал.

Прошло всего два дня, подумала Анника и вздрогнула.

Они пришли домой как раз к началу детской передачи по случаю рождественского поста.

Анника вышла на кухню и набрала номер сотового телефона Томаса. Абонент был доступен, но Томас не отвечал. Анника накрыла стол, вытащила из холодильника остатки – вчерашнюю свинину и бефстроганов, оставшийся с четверга.

Когда она поставила бефстроганов в микроволновку, раздался звонок в дверь.

Наверное, Томас забыл ключи, подумала Анника и пошла открывать.

Но это был не Томас – к Аннике пришла ее лучшая подруга Анна Снапхане.

– Господи, как же я ненавижу переезжать, – простонала Анна, плюхнувшись на скамейку в прихожей. – Не могу поверить, что у меня так много барахла. В сущности, ведь я такая идеалистка, не склонная к материализму…

– Гм, – хмыкнула Анника, глядя на джинсы от Армани и куртку от Донны Каран.

– Не надо на меня хмыкать, – обиженно сказала Анна. – Я уже почти все распаковала. Знаешь, у меня, оказывается, восемь ломтерезок для сыра. Представляешь? Это же смешно. У меня несколько коробок со старыми виниловыми пластинками… Они так много мне напоминают. Ты не хочешь посмотреть? Может быть, что-нибудь возьмешь?

Она вздохнула, видя, как Анника в притворном ужасе подняла руки.

– Ах да, ты же никогда не интересовалась музыкой, – разочарованно произнесла Анна.

– Миранда с Мехметом? – спросила Анника и побежала на кухню, где запищала микроволновая печь.

Анна ответила не сразу. Вслед за Анникой она вошла на кухню и облокотилась на посудомоечную машину.

– Разыгрываю счастливого члена семьи Мехмета и его беременной невесты, – тихо сказала она.

Анника ткнула вилкой в мясо.

– Хочешь чего-нибудь поесть? – спросила она.

– Нет, но я с удовольствием выпила бы бутылку доброго красного вина, – ответила Анна.

Увидев, как напряглась Анника, она рассмеялась.

– Я пошутила, – торопливо сказала она, – я больше не пью. К тому же я обещала.

– Тебе нравится квартира? – спросила Анника, наливая воду в кувшин.

– Не знаю, как насчет «нравится», – ответила Анна. – Очевидно, хорошо жить рядом с Мехметом, а значит, с Мирандой, но я не уверена, что арт-нуво – это мой стиль.

Анника опорожнила кувшин и налила в него свежую, более холодную воду. Щеки ее пылали, она почему-то испытывала внутреннюю неловкость. Анна Снапхане переехала в город, чтобы ее дочь могла быть ближе к отцу, чтобы она могла ходить в ту же школу и сохранила старых друзей. Когда на Аннику неожиданно свалилась куча денег, она, естественно, предложила Анне большую сумму в долг без процентов, чтобы та могла устроить свою жизнь. Когда выяснилось, что деньги будут только в мае, у Анны снесло крышу. Ей надо переехать сейчас, подходящая квартира продается только сейчас, она не может жить больше нигде. Анника выступила поручителем краткосрочного кредита до выплаты вознаграждения. Но теперь Анна считала свой переезд досадной неприятностью.

– Ты что-нибудь слышала о ТВ «Скандинавия»? – спросила Анника, чтобы сменить тему.

Анна фыркнула.

– Мои бывшие работодатели объявили, что не выплатят мне выходного пособия. Это единственное, что я от них услышала. Если я буду недовольна их отказом, то смогу подать на них в суд Нью-Джерси. Вот я и думаю, может, мне сесть в мой личный самолет и сгонять в Нью-Джерси…

Она шумно вздохнула:

– У меня хватает других проблем. Иногда я с трудом наскребаю денег на месячный проездной билет…

– Дети! – крикнула Анника в гостиную. – Ужинать!

– Я думала о том, чтобы читать лекции, – сказала Анна, переместившись за стол. – Думаю, я бы смогла сказать что-нибудь путное о том, как устраивать свою жизнь. Рынок обучения лидерству, самореализации и всему такому прочему очень велик. Как ты думаешь?

– Может быть, ты все же поешь? – спросила Анника. – Мы собираемся ужинать.

– Бефстроганов? Нет, спасибо.

– Могу сделать тебе салат, если хочешь, – предложила Анника.

Анна раздраженно заерзала по столу.

– Лучше скажи, как тебе моя идея?

– Дети, идите скорее, пока мясо не остыло! – крикнула Анника. – Ну что ж, лекции – это неплохо, но о чем ты будешь говорить?

– Как о чем? Конечно же о себе! – воскликнула Анна, всплеснув руками. – Я расскажу, как преодолела алкоголизм, как выбралась из канавы, потеряв работу директора телестудии, как смогла сохранить хорошие отношения с мужем, несмотря на то что он обзавелся новой семьей.

Пришли дети и взобрались на свои стулья.

– Мм, мясо, – восторженно промычала Эллен.

– Это бефстроганов, – наставительно произнес Калле. – Вкусно, как на нобелевском банкете, правда, мама?

Анника улыбнулась сыну, а Анна удивленно вскинула брови.

– Как ты влипла во все это? – спросила она. – Бедняжка, писать об этой чепухе. Неужели ты не могла отказаться?

– Все было совсем неплохо, – возразила Анника, – до того, как… ну, ты же знаешь. – Она замолчала и выразительно ткнула вилкой в сторону детей.

– Так что ты думаешь? – не отставала Анна. – Смогу я такими лекциями заработать себе на жизнь?

– Сможешь, – убежденно сказала Анника. – Темы эти достаточно специфичны, но у тебя получится. Я очень люблю слушать, как ты рассказываешь истории. Думаю, что многие станут сильнее, послушав тебя.

Анна широко улыбнулась и соскочила со стола.

– Я тоже так думаю, – сказала она. – Слушай, ты не одолжишь мне пятьсот крон? Переезд обошелся в сумасшедшие деньги. Я чувствую, что мне просто необходимо сходить в кино.

– В кино? – недоуменно переспросила Анника.

– Но я же теперь не пью, так что же прикажешь мне делать?

– Ничего не прикажу, – сказала Анника, поднимаясь из-за стола. – Подожди, сейчас принесу.

Она достала из кошелька свои последние пятьсот крон и отдала их Анне, понимая, что Томас придет в ярость оттого, что она отдала свои последние деньги за двенадцать дней до Рождества.

– О, какая ты прелесть! – воскликнула Анна и вприпрыжку помчалась в прихожую.

Анника слышала, как за подругой закрылась входная дверь, и почувствовала внутри неприятный холодок.

Томас по-прежнему не брал трубку сотового телефона.

Понедельник
14 декабря

В понедельник, в пять часов тридцать две минуты утра в аэропорту Бромма приземлился самолет «Рейтеон-Хокер 800ХР» с бортовым номером N168BF. Этот небольшой реактивный самолет предназначался для перевозки шести – восьми пассажиров.

Правда, в это холодное звездное утро его ожидал один-единственный пассажир – Джемаль Али-Ахмед, сорокасемилетний отец двоих детей, проживавший в Бандхагене, южном районе Стокгольма.

Антон Абрахамссон, офицер шведской полиции безопасности, и двое его подчиненных должны были обеспечить экстрадицию подозреваемого в терроризме Джемаля от лица Шведского государства. Подозреваемого перевели в одно из помещений терминала. Он был сильно утомлен и с готовностью сотрудничал с полицией.

В ожидании самолета Антон Абрахамссон вышел на улицу.

Подчиненным он сказал, что ему надо поговорить с американцами.

Сегодня Абрахамссон впервые в жизни руководил операцией по экстрадиции.

«Ничего удивительного, что выбрали меня», – думал он, сильно топая ногами, чтобы не замерзнуть.

Этим делом он занимался с самого начала – с того момента, когда поступил экстренный вызов в ратушу.

Потом Абрахамссон участвовал в налете на квартиру Джемаля. Вполне логично, что он должен участвовать и в завершении операции.

Абрахамссон испытывал странное волнение, хотя, казалось бы, не происходило ничего особенного. Шведская полиция регулярно сотрудничала со спецслужбами других стран – это была привычная рутина. Правительство приняло решение об экстрадиции накануне вечером. Подготовка к ней прошла без сучка и задоринки. Вероятно, решение было принято очень быстро. Обычно это делается во время утренних рабочих заседаний кабинета по четвергам, хотя на самом деле такие решения могут приниматься в любое время. Теперь Абрахамссону предстояло это решение выполнить.

Абрахамссону нравился аэропорт, нравилось стоять здесь в эту несусветную рань, нравилось его недвусмысленное и ясное задание. Американцы обещали приехать, забрать террориста и доставить его на родину, в Иорданию. Никто не стал возражать против их вмешательства – в конце концов, это позволит сэкономить деньги налогоплательщиков. Кроме того, всегда оставался риск, что заключенный может попытаться бежать. Правда, никто не сказал Абрахамссону, как именно это может случиться, но вся обстановка придавала событию суровый и значительный налет.

Наверное, удовлетворенности Абрахамссона способствовало воспоминание об участии в захвате террориста. Антон Абрахамссон стоял на лестничной площадке, когда штурмовая группа взломала дверь и бросила гранату. Абрахамссона изрядно контузило ударной волной, несмотря на то что он находился достаточно далеко от места взрыва гранаты. Террорист, несмотря на взрыв, сумел выбраться из своей комнаты, что говорит о его высокой профессиональной подготовке и высоком моральном духе. Да, твердый, видать, орешек.

«Хорошо, что мы от него избавимся», – подумал Абрахамссон и на мгновение вдруг представил себе своего страдающего коликой ребенка.

Самолет вырулил из темноты и остановился прямо напротив слабо освещенного входа в здание. Антон Абрахамссон инстинктивно отступил к стене. Реактивные двигатели ревели с такой силой, что в окнах терминала дребезжали стекла.

В воздухе резко запахло льдом и авиационным керосином. Абрахамссон еще раз потопал ногами, чтобы разогнать кровь и согреться. Он вдруг почувствовал себя одиноким и покинутым. Аэропорт только что открылся, но полеты регулярных рейсов начнутся через два часа.

К Абрахамссону подошел высокий, крепкого сложения мужчина с гладко выбритым лицом. На нем была теплая армейская куртка и высокие массивные ботинки.

– Привет, – сказал мужчина по-английски и легонько прикоснулся к плечу Абрахамссона.

Пилот приглушил двигатели. Теперь стало можно разговаривать.

Мужчина представился Джорджем и сказал, что работает на американское правительство, глядя на Абрахамссона светлыми дружелюбными глазами.

– Мы рады нашему взаимопониманию и эффективному сотрудничеству, – сказал американец.

Антон широко улыбнулся и ответил такой же любезностью.

– Это, конечно, будет необычный рейс, – продолжал американец. – На борту несколько парней из ЦРУ, которые присмотрят за этим типом во время полета. Мы не хотим никакого риска, пока будем в воздухе.

Антон Абрахамссон несколько раз моргнул от холода, а потом согласно кивнул. Значит, так положено. В конце концов, за безопасность полета отвечает командир корабля в соответствии с международным законодательством, и у Абрахамссона не было своего мнения на этот счет.

– Наши ребята будут в шлемах – ради собственной безопасности.

Антон снова кивнул.

– Кроме того, нам надо самим осмотреть заключенного перед посадкой в самолет. Надеюсь, вы не станете нам препятствовать.

Антон вдруг почувствовал, что разговор начинает действовать ему на нервы, несмотря на видимое дружелюбие американца.

– Ну, – сказал он, – наши врачи уже осмотрели мужчину, и могу вас уверить, что…

– Так надо, – безмятежно возразил Джордж. – Мы бы хотели составить собственную картину.

Антон Абрахамссон открыл, потом закрыл рот.

– Я понял, – произнес он наконец. – Но в таком случае я буду присутствовать при осмотре.

– Нет, – сияя белозубой улыбкой, ответил американец. – После приземления нашего самолета мы берем на себя всю полноту ответственности. Надеюсь, это вам ясно?

Теперь Антон счел нужным протестовать.

– Я представляю здесь шведскую полицию, – сказал он, слегка повысив голос. – Мы находимся на шведской территории, и именно шведская полиция несет ответственность, так как представляет официальную власть.

Американец не смог скрыть своего изумления.

– Конечно, конечно, – сказал он. – Все будет сделано по закону и вполне корректно.

Он шагнул вперед и взял Антона за плечо.

– Все будет хорошо, – ободрил он шведа. – Идемте?

Антон Абрахамссон зашагал вслед за американцем к терминалу, не в силах избавиться от смутного беспокойства.

Войдя в терминал, они быстро прошли в комнату, выделенную в распоряжение полиции безопасности.

В этой комнате содержался подозреваемый в терроризме Джемаль Али-Ахмед, связанный по рукам и ногам. Он провел здесь всю ночь. Лицо его было пепельносерым. Коллеги Антона мирно дремали, сидя на стульях по обе стороны двери.

– Отлично, – произнес Джордж, оглянувшись. – Приступайте.

Обойдя Антона Абрахамссона, в комнату вошла группа людей в шлемах и комбинезонах. Лица людей были закрыты масками. Пришедшие принесли с собой какие-то инструменты.

Антон Абрахамссон открыл было рот, чтобы запротестовать, но Джордж вежливо, но твердо отвел его в сторону.

– Это займет не больше минуты, – с улыбкой произнес американец.

Подчиненных Абрахамссона оттеснили в угол вместе с их начальником. Они молча смотрели, как два человека в масках рывком поставили заключенного на ноги. Джемаль Али-Ахмед, не видевший их приближения, отреагировал инстинктивно: он метнулся к стене и дико закричал.

– Положите его на пол, – приказал Джордж.

– Ты не хочешь вмешаться? – спросил Антона один из полицейских.

– Как именно? – беспомощно ответил Абрахамссон.

Джемаля положили на пол, его глаза, в которых плескался невыразимый ужас, смотрели прямо на Антона.

– Помогите! – закричал Джемаль по-шведски. – Помогите мне!

Антон Абрахамссон смотрел на него, не в силах сдвинуться с места. Агенты ЦРУ сняли с вопящего человека ботинки, не обращая внимания на сопротивление. Трое агентов держали свою жертву, которая извивалась на полу, как червяк. С Джемаля срезали одежду – носки, брюки, нижнее белье, пиджак и рубашку.

– Осмотрите полости, – приказал Джордж, и его люди снова поставили заключенного на ноги. Глаза его были налиты кровью, по лицу текла слюна.

Агенты сорвали с него остатки одежды, и теперь заключенный стоял на полу холодной комнаты совершенно голый, со связанными руками и ногами. Когда его заставили открыть рот, он зарыдал. Все его жилистое тело сотрясалось от сильного озноба. Агент ощупал полость рта, посветил туда фонариком, потом проверил зондом слуховые проходы, прощупал мошонку и член.

Когда один из агентов вставил палец Джемалю в задний проход, мужчина взревел, как бык.

Антон Абрахамссон повернулся к своим подчиненным.

– Думаю, нам пора идти писать рапорт, – сказал он.

Шведские полицейские покинули помещение.

Эхо криков заключенного стихло, когда они закрыли дверь.

Анника вошла в здание детского сада вместе с детьми, таща сумки, набитые блестками, нарядами эльфов и булочками с шафраном для праздника святой Люсии. Шествие Люсии начнется в конце дня, но какое это имеет значение? Дети готовились к празднику несколько недель, так что праздник обещал быть удачным.

В детском саду было жарко и многолюдно. Эллен извлекла из сумки свои любимые мягкие игрушки, корону из электрических свечек и аккуратно положила все это на свою полку. Анника нервничала, потела и то и дело поглядывала на часы. С работы ей предстояло уйти в четверть четвертого, чтобы успеть на шествие святой Люсии. Томас уже сказал, что не сможет приехать – у него важная встреча с Пером Крамне, и отменить ее нет никакой возможности.

Наконец Эллен разобралась со своими вещами, и Анника сдала ее на руки воспитательницам, которые накрывали завтрак.

– Она уже поела, – сказала Анника и повела Калле в находившийся по соседству детский сад для шестилеток.

Не успели они войти, как Калле бросился в самую гущу какой-то кучи-малы. Все утро Калле хныкал и капризничал, говоря, что хочет быть не эльфом, а вампиром. Анника терпеливо, несколько раз объяснила ему, что на шествии святой Люсии не бывает вампиров, и Калле, пошмыгав носом и поскрипев зубами, согласился с мамой.

Воскресенье прошло тихо и мирно. Томас вернулся домой из Ваксхольма под утро, в воскресенье с утра мучился от похмелья и почти весь день провел за компьютером. Анника начала вместе с детьми готовиться к Рождеству, убралась в доме и ухитрилась кое-что узнать о профессоре Ларсе-Генри Свенссоне и его связях с Каролинским институтом. В обед они заказали пиццу на дом.

Анника оставила детей в саду и помчалась на работу.

Она всегда испытывала чувство облегчения, когда закрывалась дверь садика. Можно было на несколько часов сосредоточиться на своих делах. Теперь можно будет беспрепятственно пользоваться собственными мозгами до трех часов сорока пяти минут. Только начало светать. День обещал быть ясным и холодным.

Вытащив из сумки сотовый телефон, Анника набрала прямой номер Спикена в новостной редакции. Спикен приветствовал ее своим обычным ворчаньем.

– Через полчаса в зале Валленберга в Каролинском институте состоится пресс-конференция, – сказала Анника. – Как ты думаешь, не стоит ли на ней побывать?

Спикен простонал что-то нечленораздельное – словно положил в рот кусок жевательного табака.

– Нам это нужно?

– Наверное, Нобелевский форум сделает какое-то заявление, – сказала Анника. – Мне кажется, что Нобель и Каролинский институт – это довольно интересные темы в настоящий момент, или я не права?

Спикен зашуршал какими-то бумагами.

– Сегодня недостаточно, чтобы материал был просто интересным, – возразил он. – Езжай на пресс-конференцию, чтобы мы были уверены, что ничего не пропустили, но я не думаю, что из этого можно будет высосать какую-нибудь стоящую новость.

Он отключился, не дождавшись ответа.

На первом автобусе Анника доехала по улице Флеминга до Санкт-Эриксгатан, потом пересела на трешку, которая довезла ее до Каролинского госпиталя.

Вход в аллею Нобеля был забит людьми и машинами.

Сегодня людей в серых костюмах было много. Правда, костюмы прятались под темными пальто. Узнать сотрудников службы безопасности можно было по сосредоточенным лицам и бесконечным переговорам, которые они вели по портативным рациям. Анника протолкалась сквозь толпу к входу в дом номер один – тот самый дом, в котором она уже побывала в пятницу.

– Вашу аккредитацию, пожалуйста.

Человек в темно-сером костюме с динамиком в ухе протянул вперед руку.

– Э… – протянула Анника, не предполагавшая, что здесь потребуется аккредитация.

– Она со мной, – сказал за ее спиной чей-то голос.

Анника резко обернулась.

Сзади стоял Боссе, корреспондент другой вечерней газеты, со всеми положенными документами. На Боссе была теплая, надвинутая на лоб шляпа. Шею он обмотал вязаным шарфом. У Боссе были умопомрачительно голубые глаза. Анника ощутила холодок в животе и смущенно ему улыбнулась.

Она танцует со мной, мы кружимся по Золотому залу под взглядом королевы Меларена. Она легка, как пушинка, в моих руках. Мне хочется, чтобы это чудо продолжалось вечно…

– Манкируешь своими обязанностями? – шепнул Боссе ей на ухо.

Анника увидела прямо перед глазами пряди светлых волос Боссе. Она засмеялась, хотя в этой ситуации не было ничего забавного.

– Идем? – спросил Боссе и предложил Аннике руку.

Они вошли в длинный коридор с колоннами и большими, до пола, окнами, сквозь которые в здание проникал тусклый зимний свет. Вдоль противоположной стены тянулся ряд одинаковых темных дверей. Поток ученых и журналистов двигался в одном направлении.

– Ты так ничего и не написала о банкете, – сказал Боссе, искоса взглянув на Аннику.

– У меня были на это веские причины, – ответила она.

Он остановился и жестко посмотрел Аннике Бенгтзон в глаза.

– Это правда, что ты помогла полиции составить фоторобот?

Анника почувствовала, что у нее против воли округлились глаза. Она затаила дыхание.

– Я не буду ничего об этом писать, – торопливо добавил он. – Я просто волнуюсь за тебя. Тебе есть с кем поговорить?

Она кивнула, и они пошли дальше.

– Ты всегда можешь поговорить со мной. Я никогда не раскрываю свои источники.

Они дошли до следующего поста, прошли через рамку металлоискателя, после чего их наконец пустили в аудиторию.

Зал Валленберга находился в самом конце коридора первого этажа. Анника и Боссе вошли в зал через непропорционально узкие двери и оказались в красной аудитории с двадцатью рядами кресел и небольшой сценой. В аудитории было около двухсот человек. Зал казался полупустым.

Они уселись в одном из средних рядов. Ноги их соприкасались, но ни он, ни она не делали попыток отодвинуться. Анника чувствовала, как ее согревает это прикосновение.

– Ты что-нибудь знаешь о ходе расследования? – прошептала Анника, склонившись к уху Боссе.

– Лодка, на которой они бежали, была похищена в августе в Накке, – прошептал он в ответ. Его рука скользнула по плечу Анники.

Она торопливо оглянулась, напуганная собственной реакцией. Черт, с этой минуты она уже готова прыгнуть с этим парнем в постель.

Анника отодвинула ногу и стала разглядывать присутствующих, стараясь найти знакомых журналистов. Она узнала научного обозревателя одной престижной утренней газеты. Видимо, и остальные были люди такого же калибра.

На сцене рассаживались люди, явно не принадлежавшие к журналистскому цеху. Журналисты на пресс-конференциях славятся своей непроницаемостью. Они никогда не перешептываются и не разговаривают между собой, стараются ничем, даже телодвижениями, не выдать своих эмоций.

– Кто эти люди? – спросил Боссе, показывая на сцену, но не прикасаясь к Аннике.

Она в этот момент узнала в толпе рыжую Биргитту Ларсен.

– Ученые, – шепнула в ответ Анника, – наверное, это члены Нобелевской ассамблеи или Нобелевского комитета. Вон та женщина в полосатом жакете – профессор Каролинского института. Я уже с ней встречалась.

Некоторые ученые, перестав обращать внимание на аудиторию, принялись о чем-то переговариваться. Анника заметила, что посторонние люди отошли в сторону на почтительное расстояние.

Интересно, о чем они шепчутся, подумала она.

Ряды постепенно заполнялись корреспондентами СМИ, сотрудниками института, студентами. Аудитория была заполнена почти наполовину, когда были закрыты двери и пресс-конференция началась.

На сцене был установлен портрет улыбающейся Каролины фон Беринг. Рядом с портретом стоял венок из живых цветов. Анника смотрела в глаза убитой и узнавала ставший таким знакомым взгляд. Рядом с портретом поставили стол с именными табличками и стульями. За столом сидели три человека.

– Итак, – сказал один из них, – если вы готовы, то мы начнем.

Это был массивный, можно сказать, толстый мужчина в черном костюме и ярко-красном галстуке. Из таблички следовало, что это вице-председатель Нобелевского комитета профессор Сёрен Хаммарстен. У профессора были маленькие, очень белые руки, как будто он страдал тем же расстройством пигментации, каким якобы страдал и Майкл Джексон.

– Я рад приветствовать вас на этой пресс-конференции, на которой мы хотим сделать волнующее и в высшей степени интересное заявление, – сказал Сёрен Хаммарстен. – Но прежде чем мы перейдем к заявлению, я хотел бы сказать несколько слов о нашем покойном председателе.

Он повернулся лицом к портрету. Сидевший рядом с Хаммарстеном мужчина – на его табличке было сказано, что это Эрнст Эрикссон, руководитель отдела МЭМБ, – достал из кармана носовой платок и негромко высморкался.

МЭМБ, подумала Анника, – это отдел медицинской эпидемиологии и молекулярной биологии. Отдел, где работала Каролина фон Беринг.

– Дорогая Каролина, – начал дрожащим от избытка чувств голосом Хаммарстен, – ты навсегда останешься в наших сердцах, в наших исследованиях, в нашей истории. Ты вела институт к славе и признанию, ты была достойным хранителем последней воли и завещания Альфреда Нобеля…

– Это кощунство! – воскликнул какой-то человек в первом ряду, и все вытянули шею, чтобы посмотреть, кто это.

Сёрен Хаммартсен сделал вид, что ничего не слышал.

– Не важно, насколько тяжелые чувства испытываем мы сегодня, – продолжал он, – наш долг смотреть вперед. Именно этого хотела бы и сама Каролина. Мы должны, мы обязаны работать для будущего, ради памяти Каролины, ради сохранения духа Альфреда Нобеля…

– Вы предаете память Альфреда Нобеля! – снова закричал человек в первом ряду. – Вы играете роль Господа Бога и бессовестно используете завещание Альфреда Нобеля для оправдания собственных эгоистических амбиций.

Сёрен Хаммарстен, блеснув лысиной, наклонился к микрофону:

– Ларс-Генри, если вы не способны сдержать свои эмоции, то я попрошу вас покинуть зал.

Возмутитель спокойствия встал. Он резко выбросил сжатую в кулак руку в сторону сцены. Голос его перешел в высокий фальцет.

– Это Немезида! – кричал Свенссон. – Вам надо поберечься! Немезида уже нанесла удар, но он не последний!

– Кто это? – спросил Боссе, и Анника наклонилась к нему, чтобы ответить:

– Думаю, что это Ларс-Генри Свенссон. Он профессор и член Нобелевской ассамблеи. В субботу он опубликовал сумбурную статью.

– Месть богов! – продолжал бушевать Свенссон. – Вы бросили вызов Немезиде!

– Охрана? – сказал в микрофон Сёрен Хаммарстен. – Вы не могли бы прислать людей в зал Валленберга…

Узкие двери открылись, и в аудиторию вкатилась большая группа людей в темных костюмах.

Третий человек, сидевший за столом президиума, не смог сдержать удивленной улыбки. Очевидно, это был Бернард Торелл, доктор медицины из группы «Меди-Тек». Он был моложе остальных двух коллег и неплохо выглядел – загорелый подтянутый мужчина сорока с небольшим лет, одетый в темный итальянский костюм.

– Заветы Нобеля нерушимы! – продолжал кричать Ларс-Генри Свенссон. – Но мы снова и снова нарушаем их. Немезида, его последняя воля, которую мы так тщательно скрываем…

Собравшиеся молча смотрели, как люди в темных костюмах выволакивают Свенссона из зала и закрывают дверь. В аудитории повисла плотная, непроницаемая, как вата, тишина.

– Должен принести всем собравшимся мои извинения, – произнес наконец вспотевший от волнения Сёрен Хаммарстен, сложив перед собой на столе свои маленькие белые ручки. – Смерть Каролины подействовала на всех, но по-разному.

– Что он хотел сказать? – прошептала Анника, зачарованно глядя на дверь, за которой исчез возмутитель спокойствия.

– Я не понял ровным счетом ничего, – тоже шепотом ответил ей Боссе.

– С большим удовольствием представляю вам одну из самых влиятельных фигур фармацевтической промышленности мира доктора Бернарда Торелла, управляющего директора фармацевтической компании «Меди-Тек», прибывшего к нам из штаб-квартиры компании в Лос-Анджелесе, штат Калифорния, – сказал Сёрен Хаммарстен.

Сидевший рядом с ним Эрнст Эрикссон откинулся на спинку стула и демонстративно сложил руки на груди. Бернард Торелл благосклонно кивнул аудитории, а Сёрен Хаммарстен почти физически излучал радость и подобострастие.

– Мы рады объявить, что «Меди-Тек» только что заключил соглашение о сотрудничестве с Каролинским институтом, – сказал он. – Это в высшей степени важная и многообещающая программа, рассчитанная на несколько ближайших лет. Бернард?

Профессор отступил назад, уступая место молодому коллеге.

– Я хотел бы начать с того, – заговорил Бернард Торелл низким мелодичным голосом, – что меня до глубины души потрясла смерть Каролины.

От снисходительной улыбки не осталось и следа.

– Каролина была моим первым наставником в мире науки. Могу лишь пожелать всем такого начала трудовой карьеры. Я до конца дней буду благодарен Каролинскому институту, без которого моя жизнь в науке была бы просто немыслима.

Сёрена Хаммарстена, очевидно, глубоко тронули эти слова, но было видно, что Эрнст Эрикссон испытывает страшную неловкость.

– Куда они клонят? – шепотом спросил Боссе.

– Мой послужной список и мои рекомендации, вероятно, способствовали тому, что «Меди-Тек» выбрал Каролинский институт для партнерства, но это ни в коей мере не было решающим фактором, – сказал Бернард Торелл и выдержал театральную паузу.

В зале наступила мертвая тишина. Бернард Торелл что-то шепнул Сёрену Хаммарстену, и Аннике показалось, что все журналисты наклонились в сторону президиума.

– Сто миллионов долларов, – бесстрастно заговорил Торелл. – «Меди-Тек» решил передать в распоряжение Каролинского института сто миллионов долларов. Сто миллионов долларов на будущие исследования иммунной системы, ее интерлейкинов и межклеточных сигналов, путей их передачи между различными структурами…

В зале возникла лихорадочная суета, особенно в двух группах ученых, сидевших в первых рядах. Ропот перешел в невыносимо громкий гомон, люди начали вставать со своих мест. Только корреспонденты продолжали сохранять невозмутимое спокойствие.

– Семьсот пятьдесят миллионов крон, – прошептала Анника, наклонившись к Боссе. – Много это или мало на такого рода исследования?

– Думаю, что довольно много, – тихо ответил Боссе.

Сёрен Хаммарстен призвал аудиторию к тишине, а потом заговорил:

– Большая часть этой суммы будет передана руководителю отдела эпидемиологии и молекулярной биологии Эрнсту Эрикссону для того, чтобы он смог запустить пятилетнюю исследовательскую программу. Эрнст?

Эрнст Эрикссон был худой, одетый в серый костюм человек с красными припухшими глазами. Костюм мешковато висел на его костлявой фигуре. Он протянул руку и взял микрофон.

– Правила нашего сообщества предусматривают, что мы обязаны принимать деньги только на предложенные нами проекты.

Эрикссон замолчал и обвел взглядом аудиторию, поерзал на стуле и приблизил микрофон к губам. Было видно, как у Эрикссона дрожит подбородок.

– Я хочу воспользоваться предоставленной мне возможностью, чтобы выразить протест против коммерциализации и духа наживы, который в последнее время пропитал Каролинский институт…

– Эрнст, – строго одернул коллегу Сёрен Хаммарстен. – Здесь не время и не место…

– Замолчи! – перебил его Эрикссон неожиданно сильным голосом. – Ты и сам прекрасно знаешь, что мы не можем делать вид, что этого конфликта не существует. Он ставит под сомнение не только независимость наших исследований, но и нашу беспристрастность при присуждении Нобелевской премии…

В первом ряду встали двое мужчин и принялись кричать на Эрикссона.

– Охрана! – снова произнес в микрофон Сёрен Хаммарстен. – Пришлите людей в зал Валленберга!

Эрнст Эрикссон тоже встал. Вслед за ним вскочили и обе группы ученых. Поднялся громкий крик.

– Что за балаган? – удивился Боссе. – Ты когда-нибудь видела нечто подобное?

Люди в темных костюмах снова вошли в аудиторию, но на этот раз им не удалось дойти до президиума. Навстречу им вышла Биргитта Ларсен в полосатом костюме и что-то сказала начальнику охраны. Охранники развернулись и ушли.

– Как сильно они разнервничались, – заметила Анника. – Что-то не на шутку их разволновало.

– Немезида, – сказал Боссе. – Их преследует Немезида.

– Представляю, как им страшно. Ведь одну из них уже убили, – поддержала Анника.

Кошечка изо всех сил впилась зубами в тряпку, чтобы подавить рвущийся из груди крик. Боль от перелома, случившегося после падения с мотоцикла, была ничто по сравнению с тем, что ей приходилось терпеть сейчас. Перелом начал срастаться, но неправильно, и врач-алкоголик, которого откопал где-то ее напарник, был вынужден снова ломать кость.

– Сейчас я наложу вытяжение и правильно сопоставлю отломки, а потом наложу гипс, – виновато объяснил он. – Прошу прощения, что у меня нет обезболивающих средств…

Кошечка лежала на столе в грязной кухне дома на окраине Юрмалы, в сорока семи километрах от Рижского аэропорта. Дом, в котором она сейчас находилась, был ужасно запущенным. Она никогда не могла понять, почему эти кретины, восточные европейцы, не следят за своими жилищами. Стены покосились, в помещениях сквозняк и дикий холод. На внутренней стороне оконного стекла наросла толстая корка льда.

– Сейчас приступим, – сказал врач, и Кошечка проревела в тряпку ругательства.

Пот струями тек по ее шее, она дышала с таким напряжением, что крылья носа прилипали к перегородке на вдохе.

Напарник вытер ей лоб грязной тряпкой, и Кошечка раздраженно отвернулась. «Проклятый любитель, – подумала она. – Болтался в Торё полтора часа, ожидая меня, хотя ему было четко приказано уезжать через полчаса».

Это сущее наказание работать с любителями.

– Сейчас приготовлю гипс, – сказал врач и вытер руки той же тряпкой, которой напарник вытирал Кошечке лоб. Оба никчемные, отвратительные любители.

– Худшее позади, – сочувственно произнес напарник и взял Кошечку за руку, но она вырвала руку и в ярости выплюнула тряпку изо рта.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.