Лиза Марклунд
Красная Волчица
Роман

Liza Marklund

Den Röda Vargen

A Novel

* * *

Den Röda Vargen

Copyright © Liza Marklund, 2003

© Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2012

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2012

Пролог

Он никогда не боялся вида крови. Кровь – это всего лишь нечто медленно текущее, вязкое, пульсирующее и плотное. Он сознавал, что страх его иррационален. В последнее время это отвращение внезапно наваливалось на него во сне, наваливалось с такой силой, что он не мог с ним справиться.

Он смотрел на свои руки и видел, что они густо покрыты темной человеческой кровью. Кровь капала ему на брюки, оставаясь теплой и липкой. Запах крови бил в нос. В отчаянии он откинулся назад и в панике попытался стряхнуть с себя кровь.

– Послушай, мы уже приехали.

Голос прорвал тонкую пелену сна, мгновенно смыв с его рук всю кровь. Но дурнота осталась. От двери автобуса тянуло холодом. Шофер тряс его за плечо, спасая от страшного сновидения.

– Или ты хочешь поехать в гараж?

Все остальные пассажиры уже покинули аэродромный автобус. Путешествие было трудным, ставшая привычной боль давила на плечи. Он поднял с соседнего кресла матросскую сумку и пробормотал:

– Спасибо большое.

Спрыгнув на землю, он застонал от боли в ступнях, на мгновение прислонился спиной к заиндевелому автобусу и провел ладонью по лбу.

Какая-то женщина в вязаной шапочке, шедшая по дороге к автобусной станции, остановилась возле его сумки. В глазах ее было неподдельное сочувствие, когда она обратилась к нему:

– Вы плохо себя чувствуете? Вам нужна помощь?

Он отреагировал бурно и инстинктивно, замахав руками перед лицом женщины.

– Оставьте меня! – визгливо выпалил он по-французски, задыхаясь от напряжения.

Женщина продолжала стоять. Она несколько раз моргнула, приоткрыв рот.

– Вы что, глухая? Я же сказал, оставьте меня!

Лицо ее плаксиво сморщилось от его неожиданной агрессивности. Женщина от удивления широко раскрыла глаза, попятилась и пошла дальше. Он смотрел ей вслед, на ее широкую спину и набитые пластиковые сумки, задевавшие шины автобусов.

«Интересно, у меня такой же голос, – пронеслось у него в голове, – когда я говорю по-шведски?»

До него уже дошло, что мысли свои он формулирует на родном языке.

Он еще раз успел мельком увидеть женщину, прежде чем она села в свой автобус.

Он продолжал стоять в дизельном чаду автобусов, проезжавших мимо по пустынной Стургатан, вслушиваясь в холодную тишину, облитую тусклым светом пасмурного дня.

Ни один город на земле не стоит так близко к Северному полярному кругу. Когда он рос здесь, в Лулео, воспринимал эту отдаленность как данность, не понимал, что есть нечто величественное в жизни на верхушке мира. Теперь он отчетливо это видел, глядя на улицы, промерзшие голые деревья: одиночество и обнаженность, бескрайние расстояния. Все так знакомо, и все уже так чуждо.

«Суровые здесь места, – подумалось ему – снова по-шведски. – Замороженный город, живущий на дотациях и стали».

«В точности как я», – подумал он немного позже.

Он осторожно продел руки в лямки ранца, вскинул его на плечи и направился к дверям городской гостиницы. Он хорошо помнил это старое, построенное на рубеже веков здание, но не имел ни малейшего представления о его интерьере. В свое время у него не было никаких оснований посещать такие роскошные буржуазные жилища.

Портье встретил старого француза с рассеянной вежливостью, зарегистрировал в номере на втором этаже, рассказал о часах работы буфета, вручил пластиковую магнитную карту – ключ от номера, и тут же забыл о новом постояльце.

В толпе человек становится меньше ростом, подумал он, на ломаном английском поблагодарил портье и направился к лифтам.

Комната была обставлена с претензией на роскошь. Убранство – традиционное: холодные как лед изразцы и подражание стильной мебели. Скосив глаза, он увидел сзади забрызганное водой окно и грязные фибергласовые стены.

Он сел на кровать и некоторое время всматривался в сумерки – или это еще не закончился рассвет?

Морской пейзаж как на заставке домашней странички Интернета, серое море, деревянные дома у гавани, неоновая вывеска и высокий черный картонный потолок.

Он едва не задремал, встряхнулся, чтобы не заснуть, принюхался к сочившемуся из его внутренностей тошнотворному запаху. Встал и открыл сумку, потом отошел от нее, направился к письменному столу и обшарил его в поисках лекарств. Начал он с болеутоляющего. Только после этого лег в кровать. Звенящая боль стала медленно проходить.

Вот он, наконец, и дома.

Смерть здесь.

10 ноября, вторник

Анника Бенгтзон остановилась на пороге редакции, зажмурившись от яркого света. На нее обрушился страшный шум – шипение принтеров, жужжание сканеров, слабое постукивание ногтей по клавиатуре. Люди колдовали с аппаратами, текстами, буквами, командами, сигналами, заполняли колонки в надежде на роскошное журналистское пиршество.

Сделав несколько глубоких вдохов, Анника отважно пустилась в плавание по этому бушующему морю. Бурная деятельность кипела и в отделе новостей, но здесь она протекала почти бесшумно. Спикен, редактор, читал какие-то бумаги, положив ноги на письменный стол. Помощник редактора внимательно смотрел в монитор красными от напряжения глазами. Новости, новости, новости – Рейтер, французская АФП, Ассошиэйтед Пресс, ТТА, ТТБ, внутренние и зарубежные, спортивные и экономические – новости и телеграммы со всего света, новости стремительным и нескончаемым потоком. Пока не было слышно торжествующих криков радости или разочарования по поводу того, что произошло в стране, как не было слышно и аргументов в пользу той или иной точки зрения.

Она скользнула в кабинет – не столько для того, чтобы посмотреть, сколько чтобы себя показать.

Тем более неожиданно прозвучал позвавший ее голос, трескучий, как электрический разряд.

– Не хочешь снова прокатиться?

Она вздрогнула и непроизвольно отступила в сторону. Неуверенно оглянулась на голос Спикена, прищурившись от яркого света лампы.

– Есть предложение, чтобы ты сегодня, во второй половине дня, вылетела в Лулео.

Она с трудом, чувствуя, как с плеча соскальзывает сумка, выбралась из своего закутка, который ей выделили в редакции новостей, и только после этого обернулась:

– Может быть, а что?

Но завредакцией уже исчез, швырнув ее, как щенка, в воду, оставив одну на произвол судьбы среди цифровых бурь. Она нервно облизнула губы и снова вскинула на плечо сумку, почувствовав, что та сползла по нейлоновой куртке.

Теперь на всех парусах к себе. Вот и он, ее аквариум. Открыв раздвижную дверь и откинув потертую портьеру, она вбежала в комнату. Дверь за спиной закрылась так быстро, что Анника затылком ощутила прохладу стекла.

Какое счастье, что они разрешили ей сохранить за собой эту комнату.

Главное в жизни – это стабильность, как личная, так и общественная. Когда начинается хаос и война ломает характеры, нет ничего важнее, чем оглянуться назад и извлечь уроки истории.

Она бросила на диван сумку и верхнюю одежду и попыталась оценить происходящее. Она уже давно переросла новостную журналистику, хотя и продолжала пребывать в ее пульсирующем электронном сердце. Вещи, вызывающие сегодня всеобщий ажиотаж, завтра становятся скучными и никому не нужными. Она не смогла бы уже работать в АП, в этом новостном монстре компьютерной эпохи.

Анника нервно провела ладонью по волосам.

Наверное, она просто устала.

Анника сидела, опершись подбородком на руки, и ждала, когда загрузятся все нужные программы. Она уже начала собирать материал и находила его все более интересным. К сожалению, газетные правила запрещают восторженный стиль.

Она тут же вспомнила Спикена, ей даже послышался его разносящийся над морем голос.

Анника собрала заметки и стала готовиться к работе.

В подъезде было темно. Мальчик прикрыл за собой дверь квартиры и напряженно прислушался. Из-за двери старика Андерсона привычно выло радио, но в остальном было очень тихо, абсолютно тихо.

Ты трус, подумал он. Здесь никого нет. Ты просто трус и придурок.

Некоторое время он постоял, потом решительно шагнул к наружной двери и толкнул ее.

Никогда не приходилось ему бороться с такой чепухой. Он быстрый и смелый, он уже Жестокий Дьявол, а скоро станет Богом Теслатрона, он большой мастер и, не колеблясь, готов вступить в бой.

Он постоял, прислушиваясь к знакомому скрежету. Вечный зимний снегопад заставлял дверь со скрипом останавливаться через каждые десять сантиметров, если из-под нее утром не выметали снег. Он протиснулся в щель. Рюкзак зацепился за дверную ручку. Неожиданный рывок заставил его побелеть от бешенства. Он дернулся вперед, услышал, как слегка затрещали швы. Опять то же дерьмо.

Ступеньки обледенели, он замахал руками, чтобы сохранить равновесие. Спустившись наконец с лестницы подъезда, вгляделся в пелену падающего на штакетник снега и застыл на месте.

Все небо временами вспыхивало голубоватым светом на черном фоне.

Они здесь, подумал он. Сердце его болезненно сжалось, горло перехватил спазм. Да, все правильно.

Он отошел от подъезда и остановился у старой, почти целиком засыпанной снегом газонокосилки. Сердце его бешено заколотилось – бум-бум-бум. Мальчик зажмурил глаза.

Он не хотел ничего видеть, не осмеливаясь пойти и посмотреть.

Мальчик остался стоять, напрягая слух и чувствуя, как холод шевелит его волосы.

Твердые снежинки падали на нос. Все звуки тонули в снежной метели, издалека доносился приглушенный гул металлургического завода.

Мальчик услышал голоса. Где-то разговаривали люди. Послышался шум автомобильного мотора, может быть, двух.

Широко раскрыв глаза, он, высунувшись из-за штакетника, постарался рассмотреть, что происходит за футбольной площадкой.

Полицейские, подумалось мальчику. Они не опасны.

Он взял себя в руки, как мог, успокоился и, прокравшись к улице, осторожно выглянул из-за забора.

Два полицейских автомобиля, машина скорой помощи, крепкие, рослые люди, широкоплечие, в форме, опоясанные ремнями.

Оружие, подумал мальчик. Пистолеты. Бах, бах – и вокруг только пепел.

Они стояли и, жестикулируя, о чем-то говорили. Какой-то парень откатил от машины каталку, а стоявшая около нее девушка закрыла заднюю дверь «скорой» и села в кабину на пассажирское сиденье.

Мальчик ждал, когда завоет сирена, но ее так и не включили.

Кажется, у них нет намерения срочно везти кого-то в больницу.

Тот, кого они положили в машину, умер, подумал мальчик. С этим он ничего не мог поделать.

Послышался шум автобуса, что-то темное проехало за штакетником, и мальчик с досадой подумал, что опоздал на автобус и теперь пропустит математику, а учитель страшно не любит, когда опаздывают.

Надо поторопиться, надо бежать. Но он так и остался стоять, ноги отказывались повиноваться, он не смел выйти на улицу, по которой приехали желтые автомобили.

Мальчик опустился на колени, всплеснул руками и расплакался. Он изо всех сил ругал себя последним трусом, но слезы продолжали течь не останавливаясь.

– Мама, – шептал он, – я не хочу этого видеть.

Шеф-редактор Андерс Шюман выкладывал на стол распечатки цифр, усердно сматывая слегка потными руками выползавшую из аппарата бумажную ленту. Он прекрасно знал, что должны показать эти цифры, его касались заключительные тезисы и анализ, но сами факты заставляли краснеть.

Речь же шла именно об этом. Система опирается на факты, вмещает их в себя.

Он медленно и тяжело вздохнул, положил ладони на стол, наклонился вперед и принялся впитывать информацию. Новые направления в обработке новостей накладывали отпечаток как на издательское дело, так и на экономику. Здесь все это и было написано – черным по белому. Редакция продолжала работать, горечь по поводу мер жесточайшей экономии улеглась. Необходимая реорганизация была проведена, людей удалось мотивировать, они остались, несмотря на падение доходов.

Он обошел светлый круглый стол, провел пальцами по столешнице. Красивая у него мебель. Он это заслужил. Жесткое отношение к подчиненным полностью себя оправдало. Железной рукой он добился немалых успехов.

Интересно знать, подумал он, смог бы кто-нибудь выправить ситуацию по-другому. Он знал, что никто. Его компетенция позволяла ему так думать, его стратегия себя оправдала.

Соглашения, которые он заключил с типографией, позволили снизить расходы на восемь процентов. За каждый год это означало миллионную экономию для собственника. Конечно, в конъюнктурном падении цен на бумагу его личной заслуги не было, но это способствовало дальнейшему развитию предприятия. Назначение нового руководителя отдела продаж привело к увеличению рекламных мест, и за последние три квартала удалось поднять доходность утренних газет и эфирного времени.

И кто мог упрекнуть старого оригинала в том, что именно он сумел продать рекламу местной газетке в Боросе?

Шюман довольно улыбнулся.

Его меры по увеличению продаж незаметны, но тем не менее шаг за шагом они приближаются к конкурентам и догонят их, если не в следующем финансовом году, то, вероятно, через год.

Шеф-редактор потянулся и помассировал поясницу. Когда впервые переступил порог ежедневной вечерней газеты, Шюман сразу понял, что нашел свое истинное место. Именно такой и виделась ему его новая работа.

Чувство удовлетворения не покидало его все следующие десять лет.

– Я могу прийти? – спросила по селектору Анника Бенгтзон.

У него упало сердце, волшебство поблекло. Он пару раз прошелся по кабинету, прежде чем подойти к письменному столу, нажать кнопку селектора и ответить:

– Да, конечно.

Напустив на себя вид, с каким русский посол встречает репортеров, Шюман нервно отошел подальше от двери. Газета стала пользоваться куда большим успехом с тех пор, как он наконец сумел внушить редакционному персоналу уважение к своей особе, для чего, в частности, не стоит встречать посетителей у двери. Отчасти это нашло объяснение и в новой организации редакций. Четыре всемогущих ведущих редактора один за другим стали руководителями отделов, что в точности соответствовало замыслу Шюмана. Вместо того чтобы ослабить его позиции, такая передача власти вниз, подчиненным, парадоксальным образом усилила их. Казалось, он отдал власть, но вместо вечных склок со всем персоналом получил возможность незаметно, но значимо влиять на работу редакции.

Аннике Бенгтзон, последнему руководителю редакции криминальной хроники, было предложено стать одной из четырех. Ей не надо было его благодарить. В этом вопросе они так и не достигли согласия. Шюман уже давно определился со своими намерениями относительно Анники Бенгтзон, видя в ней свою преемницу, и хотел понемногу привлекать ее к исполнению масштабных программ. Руководство редакцией – это лишь первая ступень, но сама Анника была иного мнения.

– Я, конечно, не могу тебя выпороть, – сказал он, ощутив, как кисло прозвучал его голос.

– Выпороть ты меня можешь, – сверкнув бездонными глазами, ответила Анника. Но только выпороть, мысленно добавила она.

Бенгтзон была одной из тех немногих, кто по-прежнему считал себя вправе свободно входить в кабинет Шюмана. Его страшно раздражало, что он не мог поставить их на место. Отчасти Бенгтзон вела себя так потому, что на прошлое Рождество устроила настоящее представление, добровольно став заложницей укрывшегося в туннеле душевнобольного серийного убийцы. Все аналитики сошлись на том, что это происшествие резко подняло упавший рейтинг газеты. Читатели бросились покупать «Квельспрессен» после того, как прочли о матери двоих детей, проведшей ночь в обществе бомбиста. В тот период с Бенгтзон пришлось обращаться очень нежно. Ее поведение в критической ситуации и внимание, которое она к себе привлекла, очень импонировали руководству. Дело было, может быть, даже не в ней самой, а в том, что она настояла на проведении пресс-конференции, которую транслировали из редакции «Квельспрессен». Ведущий представитель руководства Герман Веннергрен едва не упал, когда увидел название газетной редакции в прямой передаче Си-эн-эн. Сам Шюман помнил передачу с двух точек зрения: то, что он стоял за спиной Анники в свете софитов на той же передаче, и то, что передача часто прерывалась из-за бесчисленных повторов, так как трансляция шла по множеству каналов.

Он тогда смотрел в ее взъерошенный затылок, видел напряженные плечи. В том телевизионном аквариуме Бенгтзон выглядела бледно, угловато, на вопросы отвечала внятно, хоть и односложно, на приличном школьном английском. Слава богу, что Веннергрен не стал распространяться об этой мучительной буре чувств, когда рассказывал обо всем руководству по мобильному телефону из кабинета Шюмана.

Он хорошо помнил тот ужас, какой испытывал, стоя у входа в туннель и слыша выстрелы. Только не убитый репортер, думал он тогда, только, ради бога, не убитый репортер.

Он обвел взглядом свой шикарный бункер и опустился в кресло.

– В один прекрасный день он сломается под тобой, – язвительно заметила Анника Бенгтзон, входя и закрывая дверь.

Он не смог улыбнуться шутке.

– Я договорился о покупке нового, дела у редакции идут хорошо, – сказал он.

Журналистка бросила быстрый, почти робкий взгляд на лежавшую на столе диаграмму. Шюман откинулся на спинку кресла, глядя, как Анника осторожно усаживается на большой стул для посетителей.

– Хочу сделать серию статей, – сказала она, мельком заглянув в свои записи. – На следующей неделе годовщина трагедии на базе Ф–21 в Лулео, думаю, что для начала подойдет. Мне кажется, сейчас самое подходящее время для того, чтобы подвести итоги, собрать все известные факты. Правду, конечно, обнаружить уже трудно, но стоит покопать. Прошло уже больше тридцати лет, но многие свидетели до сих пор служат в ВВС. Стоит в эти дни поговорить с кем-нибудь из них. Ведь чем больше люди спрашивают, тем меньше получают ответов…

Шюман кивал, постукивая пальцами по животу. После того как закончился тот рождественский кошмар, Анника вернулась на работу в редакцию только через три месяца. Они тогда назвали это отсутствие отгулом. Придя в редакцию в начале апреля, Анника объявила, что хочет стать независимым журналистом, журналистом, проводящим самостоятельные расследования. Она выбрала терроризм, его историю и последствия. Никаких леденящих душу подробностей, никаких разоблачений, только голые факты, как репортаж с Ground Zero после 11 сентября, статьи о бомбе в финском торговом центре, интервью с выжившими в трагедии на Бали.

Фактом было то, что раньше она никогда не шла дальше самого события, не копалась в том, как развивались события потом. Теперь она хотела копнуть глубже. Вопросы были выбраны правильно, и в бой надо было бросаться здесь и сейчас.

– Это хорошо, – медленно, растягивая слова, сказал он, – из этого действительно может получиться нечто интересное. Надо стереть пыль с нашей старой национальной травмы, с угона самолета в Бультофте, взрыва в западногерманском посольстве, трагедии на площади Норрмальма.

– И с убийства Пальме, я знаю, но из всех этих событий мы меньше всего знаем о событиях на базе Ф–21.

Анника положила свои записки на колени и наклонилась вперед:

– Военное начальство повесило на всю эту историю крепкий замок, проставив на ней все возможные грифы секретности и соответствующие печати. В тот момент средства массовой информации не могли получить в Главном штабе никаких сведений, а несчастный командир флотилии кричал журналистам, что они должны с почтением относиться к государственной безопасности.

Пусть Анника этим занимается, решил он.

– Итак, что нам известно? – спросил он. – По существу?

Она покорно опустила голову и посмотрела в свои заметки, но Шюман чувствовал, что она знает наизусть все, что хочет сказать.

– В ночь с семнадцатого на восемнадцатое ноября 1969 года взорвался гидросамолет типа «Дракон». Взрыв произошел в районе дислокации базы Ф–21 недалеко от Каллаксхедена близ Лулео, – скороговоркой произнесла Анника. – Один человек скончался от ожогов.

– Это был военнослужащий, не так ли?

– Все стало известно постепенно. Да. Санитарный вертолет доставил его в клинику Упсалы, и там он неделю пребывал между жизнью и смертью, но в конце концов умер. Семье заткнули рот, и ей осталось уповать лишь на Небеса, ибо Министерство обороны так и не удосужилось выплатить компенсацию.

– И тогда так никого и не нашли?

– Полиция допросила тысячи людей. Полиция безопасности, видимо, еще больше. Были просеяны все левацкие группировки в Норрботтене до самых мелких сошек. Это оказалось очень непросто. Настоящие левые никогда не выносят сор из избы. Никто не знает, как кого зовут по-настоящему, у всех клички и прозвища.

Андерс Шюман ностальгически улыбнулся. Когда-то и сам он был известен под прозвищем Пер.

– То есть все покрыто мраком неизвестности.

– Ну, не все, разумеется, у всякого человека в группе были и близкие друзья, но, насколько я понимаю, в Лулео до сих пор есть люди, которые знают друг друга только по прозвищам, данным еще в шестидесятые годы.

Как раз когда она родилась, подумал он.

– Так кто же это сделал?

– Что?

– Взорвал самолет.

– Ну, наверное, русские. Такими были выводы военного начальства на все случаи жизни. Мы говорим о временах гонки вооружений и низшей точке холодной войны.

Он прикрыл глаза, вспоминая картины и дух того времени.

– Тогда шли ожесточенные дебаты об усилении охраны военных объектов, – напомнил он.

– Именно так. Общество, а точнее, средства массовой информации начали требовать, чтобы оборонные объекты охранялись жестче, чем железный занавес. Конечно, все это было нереально, так как требовало полного изменения оборонного законодательства. Но таково было веяние времени, и постепенно в авиационных соединениях были созданы внутренние зоны безопасности. Куча всякой ерунды – видеонаблюдение по периметру ограды, то же самое на ангарах и все подобное.

– И ты хочешь туда поехать? С кем из руководства редакции ты это обсудила?

Она бросила взгляд на часы:

– С Янссоном. Дело в том, что у меня открытый билет на вечерний рейс. Я хочу встретиться с одним журналистом из «Норландстиднинген». У этого парня есть что-то новенькое по этому поводу. В пятницу он улетает в Юго-Восточную Азию и пробудет там до Рождества, поэтому дело в общем-то не терпит отлагательства. Единственное – требуется твое согласие.

Андерс Шюман почувствовал легкий укол раздражения, возможно вызванного ее самоуверенностью.

– Янссон сам не может этого сделать?

Она слегка покраснела.

– В принципе может, – ответила Анника Бенгтзон и посмотрела Шюману в глаза. – Но ты же знаешь, в чем тут дело. Он хочет твоего одобрения, чтобы обезопасить свой тыл.

Он кивнул.

Анника медленно затворила за собой дверь. Все поняв, он долго смотрел ей вслед. Она бездонный, безгранично глубокий человек, думал он. У нее отсутствует инстинкт самосохранения. Она подвергает себя таким опасностям, какие даже не приснятся нормальному человеку, не говоря о том, чтобы он смог это понять. В ней давно что-то атрофировалось, были подрублены какие-то корни, а шрамы с годами сгладились и исчезли, она стала беспощадной по отношению к миру и к самой себе. Все, что осталось, – это праведный пафос, истина, пылающая как огонь во тьме мозга. Другой она быть не может.

И это чрезвычайно опасно.

Эйфория руководства достигла пика к Рождеству, когда Бенгтзон взяла интервью у убийцы члена олимпийского комитета. В интервью были приведены потрясающие сведения. Шюман читал текст – то была подлинная сенсация. Проблема заключалась в том, что Анника-великомученица запретила публиковать интервью.

– Это было бы как раз то, чего хочет дьявол, – сказала она. – Так как интервью брала я, то имею право сказать нет.

Тогда она выиграла. Она пообещала, что если ее начнут притеснять, то всем наступит на горло. Чтобы она не утратила своего права на непогрешимость, он решил не искушать ее похвалами за прошлые заслуги и оставил все как есть.

Она не глупа, думал Андерс Шюман, и извлечет урок из неприятности.

Он встал и вернулся к столу.

Ну хорошо. Это обернется увеличением страхового пакета.

* * *

Солнечный закат окрасил салон самолета в огненно-красные тона, хотя часы показывали всего лишь два пополудни. Анника попыталась удобно втиснуться в щель сиденья, но тщетно. Толстый мужчина, сидевший рядом, все время толкал ее локтем в ребро, сопя переворачивая очередную страницу «Норландстиднинген».

Она закрыла глаза и замкнулась в себе, стараясь отвлечься от окружающего. От колыхания занавесок в проходе, от сообщений капитана о температуре за бортом и о погоде в Лулео. Пусть самолет летит со скоростью тысяча километров в час, она будет думать об удобстве облегающей тело одежды. Настроение было подавленным и злобным. Свистящий шум стал жутко раздражать. Проход между креслами казался бесконечным, тесное пространство давило на психику, мешало дышать. Перспектива нарушилась настолько, что Анника потеряла способность оценивать расстояния до ближайших предметов. Она всегда набивала синяки, оказываясь среди разных предметов. Постоянно натыкалась на мебель, стены, стоящие у обочины машины и спотыкалась о бордюры тротуаров. Казалось, все вокруг облито кислотой. Окружающие же с успехом пользовались даром, недоступным Аннике.

Но это было не опасно, она знала, что надо просто подождать немного и все вернется на круги своя, звуки станут осмысленными, краски – естественными. Все это не опасно, не опасно.

Она заставила себя отбросить ненужные мысли, отдалась покачиванию самолета, почувствовала, как падает на грудь голова. В ушах тотчас зазвучал ангельский хор.

Волосы, как дождь, услышала она, образ светлый и ветер летний, страх прошел, цветами вишни…

Внезапно нахлынувший страх заставил ее резко выпрямиться в кресле. От этого движения опрокинулся стоявший перед ней на столике поднос. По стене салона потек апельсиновый сок. Бешеный стук сердца так громко отдавался в голове, что заглушал шум двигателей. Толстяк что-то ей сказал, но она не поняла, что именно.

Ничто не делало ее такой робкой, как пение ангелов.

Она не возражала против ангельских голосов, если они пели ей во сне. Эти голоса баюкали ее по ночам, умиротворяли и утешали, как месса. Но с того момента, как они продолжали петь после пробуждения, Анника не испытывала ничего, кроме страшно неприятного чувства.

Она тряхнула головой, осмотрелась, протерла глаза.

Потом отодвинула сумку, чтобы сок не попал на компьютер.

Когда в разрывах между облаками появилась сплошная серо-стальная масса, самолет зашел на посадку, нырнув в водоворот мелкой ледяной крошки. Сквозь снежную бурю она с трудом разглядела полузамерзшую серость Боттенсвика, усеянного мелкими и крупными коричневыми островами.

Самолет трясло и раскачивало, ветер словно стремился разорвать машину на части.

Из самолета Анника вышла едва ли не самой последней. Она долго беспомощно топталась на месте, ожидая, пока толстяк снимет с полки вещи и с трудом натянет пальто. По пути она проскочила мимо него и, обернувшись, с удовлетворением отметила, что он застрял сзади, в очереди у стойки заказа такси.

Держа в руке ключи, она торопливо прошла мимо толпы таксистов у выхода из аэровокзала – людей в черной форме, бесстыдно окидывавших проходящих оценивающими взглядами.

Холод окатил Аннику ледяной волной, едва она вышла из здания вокзала и пошла за другими людьми, вскинув сумку повыше на плечо. Ряды темно-синих машин такси пробудили воспоминание о том, как она когда-то прилетала сюда с Анной Снапхане – по пути в Питео. Это было лет десять назад. Боже, как летит время.

Стоянка машин находилась дальше, за автобусной остановкой. Пластиковая ручка сумки с компьютером мгновенно стала ледяной. Замерзший снег скрипел, как битое стекло, заставляя пристально смотреть под ноги. Движение развеивало сомнения и страх. Она в пути, у нее есть цель, осмысленная цель. Ее машина стояла дальше всех. Для полной уверенности Анника счистила снег с номера.

Сумерки опускались на город с нескончаемой медлительностью. Они наступали, сменяя дневной свет, который зимой никогда не бывает здесь настоящим. Снегопад стирал контуры невысокого соснового леса и ограды парковки. Прищурившись, Анника наклонилась вперед и внимательно посмотрела сквозь ветровое стекло.

Лулео, Лулео, где находится этот Лулео?

Когда Анника въехала на длинный мост, ведущий в город, снегопад вдруг почти прекратился. Вдали стало видно устье реки – белое и замерзшее. Машина двигалась по мосту, за окнами мелькали мягкие силуэты арок мостовых пролетов – то взлетая вверх, то падая вниз. Город постепенно выползал из снежной мглы, вздымая к небесам черный промышленный скелет.

Металлургический завод и рудная гавань, подумала Анника.

Реакция ее на первые, появившиеся вдоль дороги дома была непосредственной и очень сильной. Это было дежавю детства. Лулео был арктическим Катринехольмом, пожалуй, лишь более холодным, более серым, более отдаленным. Низкие дома неопределенного цвета, железные крыши, каменные или кирпичные стены. Широкие ворота. На улицах редкие машины.

Найти городскую гостиницу не представило никакого труда. Она находилась на Стургатан, вплотную примыкая к ратуше. Стоянка у входа пустовала, удивленно констатировала Анника.

Комната была с видом на Норботтенский театр и городскую бухту. Бесцветная полоса голубовато-серой реки поглощала весь и без того скудный свет. Анника повернулась спиной к окнам, подвинула компьютер к двери туалета, извлекла из сумки зубную щетку и положила туда лишнюю одежду.

Потом она села за письменный стол и с гостиничного телефона позвонила в «Норландстиднинген». Анника слушала длинные гудки около двух минут. Она уже собралась вешать трубку, когда из нее раздался недовольный женский голос.

– Мне нужен Бенни Экланд, – сказала Анника и посмотрела в окно.

На улице стало совсем темно. Женщина на несколько секунд замолчала.

– Алло, – нетерпеливо произнесла она. – Мне нужен Бенни Экланд. Он на месте? Алло?

– Алло, – негромко отозвалась женщина.

– Мы договорились о встрече на этой неделе. Меня зовут Анника Бенгтзон, – сказала она и принялась рыться в сумке в поисках ручки.

– Так вы ничего не слышали? – поинтересовалась женщина на противоположном конце провода.

– Что именно? – спросила Анника, доставая свои записи.

– Бенни умер. Мы узнали об этом сегодня утром.

Поначалу Анника едва не расхохоталась, но потом решила, что шутка не слишком удачна, и разозлилась.

– Что за ерунда? – сказала она.

– Мы и сами пока точно не знаем, что произошло, – глухо произнесла женщина. – Ясно только, что какой-то несчастный случай. Мы все в шоке.

Анника застыла на месте, держа в одной руке свои заметки, а в другой – трубку и ручку, и тупо пялилась на свое отражение в оконном стекле. На мгновение ей показалось, что она стала невесомой и вот-вот оторвется от пола.

– Алло, – снова заговорила женщина в трубке. – Вы не хотите поговорить с кем-нибудь другим?

– Я… очень сожалею, – произнесла Анника, с трудом сглотнув несуществующую слюну. – Как это случилось?

– Я не знаю. – Женщина теперь почти плакала. – Мне надо ответить по другому телефону, я вынуждена закончить разговор. У нас сегодня был страшный день, страшный день…

В трубке снова, на этот раз окончательно, наступила тишина. Анника опустилась на кровать и некоторое время сидела, испытывая внезапно нахлынувшую дурноту. В ящике ночного столика лежал телефонный справочник Лулео. Анника нашла номер полиции и позвонила в справочную.

– С журналистом, да? – нервно переспросил дежурный офицер, услышав вопрос Анники о том, что случилось с Бенни Экландом. – Это произошло где-то в Свартэстадене, за городом. Поговорите с Сюпом из криминального отдела.

Набрав номер, она принялась ждать, прикрыв ладонью глаза. Вокруг слышались обычные гостиничные звуки: в трубах журчала вода, с кухни доносился шум вентилятора. Из соседнего номера, где смотрели кабельное телевидение, доносились страстные вопли бурного полового акта.

Комиссар Сюп из криминального отдела был, видимо, в том возрасте и достиг той степени опытности, когда ничто уже не может вывести из равновесия и потрясти до глубины души.

– Неприятная история, – сказал он и тяжело вздохнул. – За последние двадцать лет я разговаривал с Экландом, наверное, каждый день. Он звонил мне постоянно, говорил всегда язвительно, раздраженно, как больной. Постоянно находилось что-то, о чем он хотел знать больше других, всегда-то ему надо было докопаться до сути, всегда он подозревал, что мы о чем-то умолчали. «Слушай, Сюп, – говорил он обычно, – почему я не знаю того, почему мне неизвестно то-то и то-то, или чем вы там целыми днями занимаетесь в своем управлении, просиживаете там свои задницы…»

Комиссар Сюп тихо рассмеялся, отвлекшись от печали забавным воспоминанием. Анника провела рукой по лбу, прислушалась к донесшемуся из-за стены актерскому воплю, призванному обозначать оргазм в немецких порнофильмах, ожидая, когда собеседник продолжит рассказ.

– Без него будет пусто, – сказал наконец Сюп.

– Мы должны были с ним встретиться, – сказала Анника, – нам надо было согласовать кое-какие материалы. Отчего он умер?

– Результаты вскрытия пока неизвестны, поэтому я не стану говорить относительно окончательной причины смерти.

Медлительная осторожность полицейского подстегнула нетерпение Анники.

– Но все же, что конкретно произошло? Его застрелили, нанесли смертельный удар тяжелым предметом, зарезали?

Комиссар снова тяжело вздохнул:

– Все же мне кажется, что надо подождать с умозаключениями. Мы думаем, что его сбила машина.

– Дорожно-транспортное происшествие? Его сбили насмерть?

– Да, его, скорее всего, сбил автомобиль, ехавший с высокой скоростью. Мы нашли угнанный «вольво» в Мальмхамне с характерными повреждениями корпуса. Думаем, что это тот самый автомобиль.

Анника шагнула к сумке, наклонилась и вытащила из нее блокнот.

– Когда вы будете знать это наверняка?

– Мы занялись этим делом вчера вечером. Сейчас им занимаются эксперты. Значит, завтра или в четверг.

Анника сидела на кровати, пытаясь делать заметки в лежащем на коленях блокноте, который все время мялся и выскальзывал из-под ручки.

– Известно ли вам, в котором часу это произошло?

– Приблизительно с вечера воскресенья до раннего утра понедельника. Говорят, что вечером в воскресенье он был в городском пабе, а потом, видимо, пошел на автобусную остановку, чтобы ехать домой.

– Он жил в…

– В Свартэстадене. Думаю, что там он и родился.

Ручка перестала писать. Анника, сильно нажимая, принялась чертить в блокноте круги, пока ручка снова не заработала.

– Когда его нашли и кто?

– Нашли его под забором около Мальмваллена, возле завода. Он, видимо, отлетел к забору, как выброшенная рукавица. Какой-то парень шел со смены и позвонил в полицию. Это было рано утром.

– И у вас нет никаких сведений о предполагаемом угонщике?

– Автомобиль угнали в субботу в Бергнэсете, и мы, разумеется, собрали на месте происшествия вещественные доказательства.

Комиссар Сюп замолчал, и Анника принялась лихорадочно записывать. Старый козел за стенкой переключился на МТВ.

– Что вы сами об этом думаете? – негромко спросила она наконец.

– Это наркоман, – в том же тоне ответил полицейский. – Не ссылайтесь на меня. Сейчас версия такова: было скользко, водитель не справился с управлением, сбил пешехода и скрылся с места происшествия. Но мы его возьмем, будьте уверены.

Анника прислушалась к голосам на том конце провода. Люди, работавшие в управлении, постоянно окликали комиссара.

– Еще один, последний, вопрос, – сказала Анника. – Работали вы в Лулео в ноябре 1969 года?

– Да, я достаточно стар и мог бы работать там. Но я пропустил взрыв на Ф–21. В то время я служил в Стокгольме. Меня перевели сюда только в мае 1970 года.

Она вытаскивала из сумки пуховик и перчатки, когда зазвонил мобильный телефон. На дисплее отобразился скрытый номер. Альтернатив было три: редакция, Томас или Анна Снапхане.

Она поколебалась, потом нажала кнопку ответа и зажмурилась.

– Я сижу в своей конторе, как в оперативном штабе, на стуле из IKEA, – сказала Анна, – и сейчас кладу ноги на стол начальника. Ты где?

Анника почувствовала, как опустились ее напряженные плечи. Какое облегчение – никакой работы, никаких требований, никаких претензий.

– В Лулео. Ты хочешь сказать, что стрижешь купоны со своей новой конторы?

– Да, теперь у меня дверь с табличкой и все такое. Сейчас я веду разговор по новому телефону. Как тебе такой номер?

– Он слишком таинственный, – сказала Анника и бросила на пол пуховик и перчатки. – Что говорит твой доктор?

Подруга на другом конце провода глубоко вздохнула.

– Кажется, он устал больше, чем я, – ответила Анна, – но, наверное, его можно понять. Я хожу к нему уже почти десять лет. Это доконает кого угодно. Но у меня хотя бы есть понимание болезни, я знаю, что я – ипохондрик.

– У ипохондриков тоже бывают опухоли мозга, – сказала Анника.

Тишина в трубке застыла в ужасе.

– Тьфу ты черт! – снова заговорила Анна. – Знаешь, об этом я как-то не подумала.

Анника рассмеялась, всем телом чувствуя тепло, каким умела дарить одна только Анна.

– И какого дьявола мне делать? – возмутилась Анна. – Как я могу уменьшить стресс? Завтра будет пресс-конференция и придется тащить на себе все: картинку, все это техническое дерьмо, да еще разрешение на передачу и все такое прочее.

– Зачем? – удивилась Анника. – У вас есть технический директор, пусть он об этом и позаботится.

– Он в Нью-Йорке. Что ты скажешь вот по этому поводу? «Скандинавское телевидение принадлежит консорциуму американских инвесторов, которые все имеют многолетний опыт владения и управления телевизионными станциями. Мы пришли для того, чтобы вещать по территориальным сетям Финляндии, Дании, Норвегии и Швеции. Наша штаб-квартира находится здесь, в Стокгольме. Собственники подсчитали, что Скандинавские страны плюс Финляндия, общее число зрителей в которых составляет одну десятую от их численности в США, а следовательно, располагают неиспользованным телевизионным потенциалом. В январе в департаменте культуры с предложениями выступит министр культуры Карина Бьёрнлунд. Суть их сводится к тому, чтобы цифровые территориальные сети были поставлены в те же конкурентные условия, что и остальные рынки, причем руководство почт и средств коммуникации должно распределять лицензии и тем самым обеспечивать условия для организации передач…» Как тебе это нравится?

– Я просто падаю от такого консорциума. Ты не могла бы составить что-нибудь повеселее?

Анна Снапхане тяжело вздохнула.

– Можно подумать, ты не знаешь, какая теперь жизнь, – сказала она. – Мы призываем устоявшиеся телевизионные каналы к радикальной перестройке, так как хотим обеспечить вещанием каждое домохозяйство, каждую семью в Скандинавии. Да нас все возненавидят.

– Какие гадости ты мне рассказываешь. – Анника взглянула на часы. – Вам придется вводить детские программы, рассказывать, как вы способствуете народному образованию и культуре, вам придется сообщать серьезные новости и делать собственные документальные фильмы о жизни народа в третьем мире.

– Ха-ха, – кисло отозвалась Анна. – Какие великие чудеса ты описываешь!

– Мне надо бежать, – напомнила Анника.

– А мне идти заниматься железом, – вздохнула Анна.

Главная редакция «Норландстиднинген» располагалась на трех этажах арендованного здания между ратушей и домом городского правительства. Анника окинула взглядом желтый кирпичный фасад и поняла, что здание было построено в середине пятидесятых.

С равным успехом это могла быть редакция «Катринехольмскурир», пронеслось в мозгу Анники. Здание было почти таким же. Впечатление усилилось, когда она приблизилась к стеклянной двери и заглянула в вестибюль. Тускло и пусто, подсветка табло аварийного выхода делала видимой стойку редакции и стулья для посетителей.

В динамике домофона раздавался лишь невнятный монотонный шум. Потом послышался голос:

– Да, я слушаю.

– Меня зовут Анника Бенгтзон, я работаю в «Квельспрессен». У меня была назначена встреча с Бенни Экландом, но сегодня я узнала, что его уже нет в живых.

В ответ в морозной мгле разлилась тишина, сопровождаемая треском разрядов статического электричества. Анника подняла глаза к небу. Оно очистилось от туч, на черном небосклоне выступили звезды. Быстро холодало, Анника принялась тереть друг о друга затянутые в перчатки руки.

– Вот как, – картаво произнес голос из редакции, изуродованный до неузнаваемости скверной акустической техникой.

– Бенни должен был получить от меня материал, и нам следовало кое-что с ним обсудить.

Теперь молчание было намного короче.

– Чем я могу вам помочь?

– Впустите меня, и мы поговорим, – ответила она.

Еще через три секунды замок наконец зажужжал, и Анника смогла открыть дверь. В лицо ей ударил теплый воздух, пропитанный запахом бумажной пыли. Дверь закрылась с металлическим щелчком. Анника некоторое время постояла, привыкая к зеленоватому путеводному свету.

Лестница на этажи редакции начиналась слева от входа, обшарпанный ламинат был прикрыт резиновыми ковриками. Высокий мужчина в белой рубашке и отутюженных брюках встретил ее возле копировального аппарата. На щеках мужчины играл нездоровый румянец, глаза были красны от недосыпания и напряженной работы.

– Я искренне сожалею, – сказала Анника и протянула мужчине руку. – Бенни Экланд был живой легендой.

Мужчина кивнул, поздоровался и представился:

– Пеккари, ночной редактор.

– Он мог бы получить работу в любой столичной газете, ему много раз предлагали, но он всегда вежливо благодарил и отказывался. – Анника попыталась улыбнуться, чтобы замаскировать ложь, которую собиралась произнести. – Я хорошо его понимаю, – наконец пробормотала она.

– Хотите кофе?

Вслед за ночным редактором она прошла в комнату отдыха, крошечную клетушку, кухоньку, зажатую между редакцией субботнего приложения и отделом писем.

– Это вы сидели в туннеле, да? – В вопросе прозвучала констатация факта.

Анника коротко кивнула и сняла куртку. Пеккари тем временем принялся отмывать черный осадок со дна двух чашек.

– Какими же услугами вы собирались обменяться? – спросил Пеккари и поставил на стол сахарницу.

Анника недовольно ответила.

– В последнее время я много писала о терроризме. На прошлой неделе мы говорили с Бенни о взрыве на Ф–21. Бенни сказал, что у него есть некоторые интересные материалы на эту тему. В самом деле интересные – достоверное описание того, что тогда в действительности произошло.

Ночной редактор поставил сахарницу на стол и пожелтевшими от никотина пальцами вытащил кусок рафинада.

– Мы получили этот материал в пятницу, – сказал Пеккари.

Анника была удивлена до глубины души, она ничего не слышала ни о каких разоблачениях в какой-либо газете.

Пеккари бросил в свою чашку три куска сахара.

– Представляю себе, что вы сейчас думаете, – сказал он. – Но вы – акула и не знаете, как все происходит в провинциальных газетах. Бюрократы интересуются только Стокгольмом. Для них наши сенсации не более чем кошачье дерьмо.

«Неправда, – мысленно взбунтовалась Анника. – Это зависит от качества ваших материалов».

Прочь эти мысли. Она опустила глаза.

– Сначала я работала в «Катринехольмскурир», – сказала она, – и поэтому хорошо себе все представляю.

Пеккари удивленно вскинул брови:

– Тогда, значит, вы знакомы с Макке?

– Из отдела спорта? Конечно знаю. Это лицо газеты.

«Он был невыносимым алкоголиком еще в мое время», – подумала Анника, но ночному редактору предпочла солгать.

– Что вы собирались дать Эку? – спросил Пеккари.

– Часть моего исторического обзора, – быстро ответила она. – Прежде всего архивный материал – фотографии и текст.

– Все это можно найти в Сети, – заметил Пеккари.

– Это – нет.

– Так вы не хотите посмотреть его разоблачения?

Мужчина бросил на Аннику острый взгляд поверх края чашки. Она не отвела глаз.

– У меня много достоинств, но чтение мыслей к ним не принадлежит. Бенни позвонил мне. Как бы я иначе узнала о том, чем он занимался?

Ночной редактор достал из сахарницы еще один кусок сахара и принялся посасывать его, запивая кофе и раздумывая.

– Вы правы, – сказал он, смачно допив кофе. – Что вам нужно?

– Мне нужна помощь в поисках статей Бенни о терроризме.

– Спуститесь в архив и поговорите с Хассе.

Все газетные архивы Швеции выглядят именно так, подумала Анника, а Ханс Блумберг выглядит как все архивариусы мира. Маленький, насквозь пропитавшийся архивной пылью человечек в серой кофте, в очках и с прикрытой начесанной прядью волос лысиной. На его доске объявлений красовался вполне ожидаемый реквизит – детский рисунок, изображавший желтого динозавра, поговорка «Почему я красивый, а не богатый?», календарь с какими-то абсолютно непонятными расчетами и надписью «Держись!».

– Бенни был настоящим чертом, упрямым негодником, – сказал архивариус, усаживаясь за компьютер. – Выставлял себя хуже чем грешником. Ни разу в жизни не видел человека, который бы столько писал – писал скорее много, чем хорошо. Знаком тебе такой типаж?

Он посмотрел на Анику поверх очков, и она не смогла сдержать улыбки.

– О мертвых плохо не говорят, – добавил Блумберг и стал медленно нажимать на клавиши компьютера. – Но разве это мешает нам быть честными?

Он заговорщически прищурился.

– Его смерть очень бурно обсуждается в редакции, – неуверенно произнесла Анника.

Ханс Блумберг вздохнул:

– Он был звездой редакции, любимцем руководства, профессиональным объектом ненависти, знаешь, этот парень плясал в редакции, когда получал трудное задание, и кричал: «Выщипывайте мою авторскую строку, сегодня вечером я бессмертен!»

Анника не выдержала и рассмеялась, она знала такого человека – его звали Веннергреном.

– Ну а теперь, прекрасная дама, скажи-ка мне, за чем ты охотишься?

– За серией статей Бенни о терроризме, в частности за статьями о взрыве Ф–21, написанными на днях.

Архивариус поднял заблестевшие глаза.

– Ага, – сказал он, – подумать только, красивые девочки вроде тебя начали интересоваться опаснейшими вещами.

– Милый дядюшка Блумберг, – парировала Анника, – я замужем и у меня двое детей.

– Да, да, – вздохнул он. – Уж эти мне феминистки. Тебе распечатки или вырезки?

– Пожалуй, лучше вырезки, если не затруднит, – ответила Анника.

Жалобно застонав, архивариус встал.

– С компьютерами все должно было стать намного легче, – негодующе проговорил Блумберг, – но не тут-то было. Двойная работа – вот что получилось из компьютеризации.

Он с головой залез в железный шкаф, бормоча: «Т… т… терроризм», а затем, тяжело сопя, вытащил из него несколько коробок.

– Вот, – сказал он через несколько секунд, отдышавшись, и с торжествующим видом извлек из одной коробки большой коричневый пакет. Прядь волос, закрывавшая плешь, упала на лоб, лысина блестела от пота. – Получите – терроризм по Экланду. Садись вон туда. Я работаю до шести часов.

Анника взяла пакет, открыла его вспотевшими от волнения пальцами и направилась к указанному столу. Вырезки были уложены в превосходном порядке. По заданному шаблону все рубрики были одинаковой величины, все тексты – одинаковой длины, все фотографии – одинаково малы. По тому, как жили и дышали газетные страницы, пестревшие кричащими и скромными заголовками, Анника уже очень многое поняла, ощутив, чего хотели добиться редакторы, какие сигналы посылали они читателям. Полнота картины, тщательная техническая обработка архива говорили и о том, как оценивались освещаемые события, насколько четко было определено место фотографий и текстов в общем потоке злободневных новостей. За организацией архива чувствовался высочайший профессионализм.

Ей надо, однако, отобрать только нужные вещи.

Вырезки были отсортированы по датам, самые последние находились сверху. Первые тексты подборки были опубликованы в конце апреля и касались пикантных деталей истории шведского терроризма. Среди прочих там была история о Мартине Экенберге, изобретателе и докторе философии, единственным удачным изобретением которого стали посылаемые по почте бомбы. В конце концов она обнаружила некоторые формулировки, которые она сама использовала в своих статьях на ту же тему, опубликованных несколькими неделями раньше. Было понятно, что Экланд вдохновлялся опытом коллег, сухо подумала Анника.

Она принялась листать вырезки. Многие материалы были старыми и неинтересными, но некоторые были ей совершенно незнакомы. С большим интересом она прочла о переполохе в Норботтене весной 1987 года, когда военные искали советские подводные лодки и диверсионные отряды русского спецназа, сутками обшаривая местность и переворачивая даже мелкие камушки. Пятнадцать лет в Норботтене ходили рассказы о том, как какой-то русский водолаз прострелил ногу шведскому офицеру. Пес офицера взял верховой след, сам офицер открыл огонь по зарослям кустарника, а потом в кустах обнаружили следы крови. Кровавый след тянулся до моря, где и исчез. Бенни Экланд очень интересно излагал слухи и россказни, но не делал попыток докопаться до сути, до того, что же произошло на самом деле. Выводы штаба разведки цитировались в статье очень скупо. Вообще, все было выдержано в духе того времени – дело происходило в восьмидесятые годы, – когда все было не так, как теперь. Расследования часто приводили к нелепым результатам. Это касалось и военных, которые якобы даже обнаружили в норботтенском фарватере фрагменты поврежденной русской подводной лодки.

Почти в самом низу стопки находилась статья, которую, собственно, и искала Анника. Там была действительно стоящая новость.

В конце шестидесятых годов в Норботтенской воздушной флотилии произошла замена старых разведывательных самолетов более современными истребителями-разведчиками типа «Дракон», писал Бенни Экланд. С этого момента на базе начался непрерывный саботаж в отношении новой техники. «Оружием» служили спички. Злоумышленники засовывали их в трубки Пито. Эти трубки, как тонкие копья, были уложены вдоль фюзеляжа и служили для измерения параметров наружного воздуха и атмосферного давления за бортом.

В то время накопилось достаточно сведений об организованных левых группах в Лулео, прежде всего о группировках маоистского толка. На них и возложили вину. Вредительство продолжалось, хотя ни один преступник так и не был задержан. Однако в статье была ссылка на нераскрытый источник, который утверждал, что действия хулиганов заложили основу для совершения более тяжкого преступления с Ф–21. Маоистский дракон разбудил какие-то силы, и их действия уже привели к катастрофическим последствиям.

После каждого полета, когда машина садилась, остатки масла сливали либо на землю, либо в специальные емкости. Сливали также все неиспользованное горючее.

Время совершения преступления – ночь с восемнадцатого на девятнадцатое ноября – было выбрано не случайно. В тот вечер все машины флотилии выполняли учебный вечерний полет, а после посадки были оставлены на летном поле. Именно в это время террористы и нанесли удар.

Вместо того чтобы, как обычно, засунуть спичку в трубку Пито, преступники подожгли емкости со слитым горючим. Мощные взрывы произошли мгновенно.

По зрелом размышлении о печальной истории флотилии напрашивается мысль о том, что и за этим преступлением стояли те же левацкие группировки с той только разницей, что последняя выходка повлекла за собой смерть человека, писал Бенни Экланд.

Формулировка очень шаткая, но сама теория дьявольски интересна, подумала Анника.

– Я могу снять копию? – спросила она и взяла в руку статью.

Архивариус ответил, не отрывая глаз от экрана и не прекращая тюкать по клавишам:

– Нашла что-то стоящее?

– Да, нашла, – ответила Анника. – Этих данных я раньше не видела. Может быть, это надо напечатать повторно.

– Копировальный аппарат стоит на лестничной площадке. Если его хорошенько стукнуть, то он, может быть, заработает.

* * *

Мужчина бесшумно скользнул в черные ворота. Боль стихла, ее сменила сильная дрожь. Мысли его метались по промерзшим улицам.

С годами Лулео сжался и съежился.

Город его памяти, большой, надежный и уверенный в себе, заважничал, увлекшись мелочной мишурой и коммерцией.

Ночью эта самоочевидность отступала, становилась невидимой, словно ее и не существовало вовсе. Здесь не было больше силы. Стургатан была закрыта для движения автомобилей, превращена в продуваемую всеми ветрами детскую площадку, заботливо обсаженную карликовыми березами. Здесь, где люди должны были получать вознаграждение за труд, теперь потребители мучились своими страхами.

Проклятие свободы, подумалось ему. Тот чертов человек из Ренессанса, проснувшийся в одно прекрасное утро двенадцатого века во Флоренции и обнаружив капитализм, наверное, сел в кровати, обдумал возможности своего «я» и понял, что государство – это организм, которым можно управлять и манипулировать.

Он опустился на скамью возле библиотеки. Наркотическое опьянение постепенно проходило. Конечно, это плохо – неподвижно сидеть на таком холоде, но сейчас мужчина его не замечал.

Он захотел посидеть здесь и посмотреть на храм, на дом, где он основал свою династию. Нелепая уродливая пристройка на углу Безымянной улицы, один из его земных домов. Ярко освещенный изнутри, выкачивающий доходы – точно так же, как и тогда.

Но он не был нашим, он никогда не был нашим.

Мимо прошли две молодые женщины. Он видел, как они остановились у входа в вестибюль и принялись читать афишу культурной программы.

Наверное, там открыто, рассеянно подумал он. Наверное, стоит встать и пойти туда.

Женщины, встретившиеся ему в нескольких метрах от входа, мимолетно посмотрели на него, а потом отвернулись, заинтересовавшись чем-то другим в этом тесном мире. Мы его не знаем, притворимся, что вообще его не видим. В больших городах люди не замечают друг друга. Он считал, что последнее лучше.

Библиотека еще работала. Он остановился посреди вестибюля и открыл шлюз воспоминаниям, и они залили его, едва не лишив способности дышать. Время потекло вспять, ему снова было двадцать лет. Стояло жаркое лето, рядом была его девушка, его любимая Красная Волчица, которой удавалось такое, во что трудно было поверить. Он притянул ее к себе, вдыхая аромат медно-рыжих волос, и не смог удержать рыдания.

Внезапный сквозняк, пробравший его до костей, вернул мужчину в сегодняшний день.

– Что с тобой? Тебе помочь?

Какой-то старик дружелюбно смотрел на него.

Стандартная реплика, подумал человек и покачал головой, поперхнувшись невысказанной французской фразой.

Вестибюль блистал во всем своем претенциозном великолепии. Старик отвернулся и ушел в тепло, оставив мужчину наедине с доской объявлений: салон психологических консультаций, чтение Евангелий, концерт Хокана Хагегора и фестиваль феминисток.

Мужчина подождал, умиротворенность успокоила, погладила по волосам. Он неуверенно шагнул к внутренней двери, посмотрел сквозь ее стеклянное полотно. Потом быстро прошел через холл и вниз – к задней лестнице.

«О боже, – подумал он, – я здесь, я на самом деле здесь».

Он посмотрел на закрытые двери – на одну за другой, приглядываясь к тому, что за ними делалось. Он знал здесь все. Дубовые панели, каменную лестницу, телефонный коммутатор, скудное освещение. Он улыбнулся своей призрачной тени – молодому человеку, бронировавшему места от имени организации любителей рыбалки, а потом проводившему допоздна встречи маоистов.

Он правильно сделал, что приехал сюда.

11 ноября, среда

Андерс Шюман надел пиджак и выпил последнюю чашку кофе. Затянувшиеся сумерки превратили окно в неплохое зеркало. Андерс поправил воротник, глядя на свое отражение на фоне силуэта русского посольства. Он остался стоять, глядя в полутьму за окном, не в силах отвести от нее глаз.

«Наконец-то я там, – подумал он. – Не полезный идиот, а управляющий. На совещании руководства, которое начнется через четверть часа, его не просто выслушают, но выслушают с уважением».

Не эйфория ли это? Не самоуспокоенность? Не просто ли это ощущение удачи, приходившее всякий раз, когда он прикасался к документам и диаграммам?

Глаза в окне не отвечали.

– Андерс, – раздался в селекторе возбужденный голос секретарши, – к тебе идет Герман Веннергрен.

Шюман встал. День приближается к середине. Настала пора прихода председателя правления газеты.

– Мне очень все это импонирует, – сказал Веннергрен с характерной для него внушительностью, после того как обеими руками сердечно сжал руку Андерса. – Ты, случайно, нигде не прячешь волшебную палочку?

Все прошедшие годы председатель правления редко высказывался по поводу журналистики, но когда по итогам года оказалось, что доходы на четырнадцать процентов превысили ожидаемые по бюджету, а цифры показывали, что отставание от конкурентов сокращается, ему вдруг померещилась волшебная палочка.

Андерс Шюман улыбнулся и предложил шефу сесть. Веннергрен уселся на диван, теперь мужчины сидели рядом и смотрели друг на друга.

– Структурные изменения утвердились и начали работать, – сказал Шюман, изо вех сил стараясь не упомянуть своего предшественника Торстенссона, давнего приятеля Веннергрена. – Кофе? Может быть, легкий завтрак?

Председатель правления махнул рукой.

– Сегодня совещание будет коротким, так как у меня много других дел, – сказал он и бросил взгляд на часы. – Но у меня есть один план, который мне хотелось бы обсудить с тобой прямо сейчас, так как дело в общем очень важное.

Шюман выпрямился, оперся спиной на подушку и застыл в этой нейтральной позе.

– Насколько активны твои связи с объединением издателей Швеции? – спросил Веннергрен и принялся внимательно рассматривать свои ногти.

Шюман, сразу поняв, в чем дело, ответил, что редко имеет дело с этим объединением.

– Я заместитель руководителя, и это все, – сказал он.

– Но ты же в курсе того, что там происходит? Разговоры в кулуарах, коридорные интриги, закулисные игры и зацепки в разных сферах?

Веннергрен принялся шлифовать ногти о правую штанину, пристально глядя на Шюмана из-под кустистых бровей.

– Я никогда не имел опыта в таких играх, – ответил Шюман, чувствуя, что ступает на очень зыбкую почву. – Мне представляется, что с эффективностью этого учреждения есть свои… сложности. Хозяева газетного рынка – жестокие конкуренты, но им приходится встречаться, собираться и объединяться для решения многих жизненно важных вопросов. Такие отношения не могут быть простыми.

Герман Веннергрен медленно кивал, ковыряясь одним ногтем под другим.

– Ты все правильно понимаешь, – медленно произнес он. – «А-Прессен», «Боннье-Сферы», «Шибстед», среди прочих «Ёрн» в Гётеборге, «Аллеханда» в Нерике, «Йончёпингфаланген», и, как мы понимаем, множество этих воль должно в какие-то моменты становиться единой волей.

– Требование того, чтобы приоритетом руководства было снижение налога на рекламу и упорядочение финансовых проблем, – это вопрос, который – так или иначе – решается, – сказал Шюман.

– Да, – согласился Веннергрен, – это хороший пример. В штаб-квартире «Прессенс-хюс» уже существует группа, занимающаяся текущими делами, но окончательные решения принимает председатель правления.

Андерс Шюман выпрямился, чувствуя, как по его спине пробежал холодок.

– Возможно, тебе известно, что я являюсь председателем избирательной комиссии объединения издателей, – сказал Веннергрен и, оставив в покое ногти, положил руки на обивку дивана. – В середине декабря комиссия должна представить следующие предложения относительно состава нового руководства, и я склонен думать, что ты подходишь для должности председателя. Что ты на это скажешь?

Мысли, словно осы, роем закружились в голове главного редактора, распирая череп и извилины.

– Разве для этого не существует директоров, занимающих свои места?

– Не всегда, участвовать в этом могут и главные редакторы. К тому же я не хочу сказать, что тебе надо забыть про газету и стать исключительно председателем объединения. Возможно, все закончится печально, но я полагаю, что ты именно тот человек, который нам нужен на этом посту.

В мозгу Шюмана, на фоне жужжания ос, прозвучал предостерегающий звонок.

– Зачем? – спросил Андерс Шюман. – Не думаете ли вы, что я настолько легкомыслен, чтобы согласиться на руководство?

Герман Веннергрен шумно вздохнул, наклонился вперед и положил руки на колени, готовый встать.

– Шюман, – сказал он, – если бы я хотел посадить в кресло председателя флюгер, то не стал бы обсуждать с тобой этот вопрос.

Он тяжело встал. Было видно, что Веннергрен раздражен.

– Неужели ты не понимаешь, что все как раз наоборот? – сказал он. – То, что я имею на тебя виды, говорит лишь о том, что я хочу укрепить позиции публицистики нашей газеты в объединении. Именно так я вижу твою роль, Шюман.

Он повернулся и направился к двери.

– Не будем портить сегодняшнее совещание, – сказал он, открывая дверь.

Анника миновала поворот на аэропорт Лулео и поехала дальше, в направлении Каллаксбю. Пейзаж был абсолютно бесцветным – темные призраки голых деревьев, черно-белая земля, свинцовое небо. Белая поземка, пляшущая, подчиняясь беззвучному такту, над гладким серо-черным асфальтом. Термометр в салоне сообщал, что температура в машине одиннадцать градусов, а снаружи – минус четыре.

Она миновала схваченные морозом поля и бесчисленные низкорослые сосны, прежде чем доехала до поворота на базу Норботтенской флотилии.

Прямой отрезок пути до военно-воздушной базы был скучен и бесконечен, по обочинам не было видно никакой растительности, если не считать редких чахлых сосен. Дорога свернула немного вправо, и Анника сразу увидела заборы и ворота, большое караульное помещение, за которым угадывались дома и стоянки. Она сразу же почувствовала себя соглядатаем, шпионкой, выполняющей какое-то постыдное поручение. Сразу же за воротами стояли два военных самолета, один из них, как показалось Аннике, был «Дракон».

Дальше дорога пошла вдоль заграждений, и Анника наклонилась к ветровому стеклу, чтобы лучше видеть. Она медленно проехала мимо парковки военных машин и добралась до огромного стрельбища, по которому бегали с десяток одетых в защитное обмундирование солдат с еловыми ветками на касках и автоматами в руках. На указателе значилось, что дорога ведет в Лульнесюдден, но через сотню метров Анника увидела запрещающий знак и повернула назад. Солдат на стрельбище уже не было.

Анника остановилась возле караульного помещения, немного помедлила, затем заглушила мотор и вышла из машины. Она не спеша прошла вдоль стены из блестящего металла с тонированными окнами. Не было видно ни одного открытого окна, ни кнопки звонка, ни людей – если не считать ее собственного отражения. Вдруг откуда-то слева и сверху раздался усиленный динамиком голос:

– Что вы хотите?

Анника подняла голову, чтобы увидеть, откуда слышится голос, но не увидела ничего, кроме стены из хромированной стали.

– Мне нужен… э-э… Петерсон, – сказала она, обращаясь к своему отражению. – Офицер по связям с прессой.

– Капитан Петерсон? Минутку, – произнес молодой голос.

Она отвернулась от стены и принялась рассматривать базу сквозь сетку забора. По периметру территории были посажены деревья. За их стволами виднелись серо-зеленые ангары и ряды военных машин. Трудно было снаружи определить, насколько велика территория базы.

– Проходите в ворота и дальше в первую комнату направо, – сказал голос-призрак.

Анника сделала то, что было сказано, – законопослушная гражданка и шпионка в одном лице.

Офицер, встретивший ее у двери кабинета, являл собой образец военного – подтянутый, седой и хорошо тренированный.

– Меня зовут Анника Бенгтзон, – представилась она и поздоровалась. – Мы разговаривали с вами по телефону на прошлой неделе. Речь шла о годовщине взрыва…

Офицер на несколько секунд задержал ее руку в своей. Трудно было устоять перед его открытым взглядом и дружелюбной улыбкой.

– Как я уже сказал по телефону, мы мало что можем сообщить помимо того, что уже было опубликовано и сказано раньше. Разве что подвести какие-то итоги, подтвердить ранее сделанные выводы и устроить экскурсию по нашему музею. Густаф, который отвечает за это, сегодня, к сожалению, болен, но завтра будет на ногах, так что если у вас будет желание приехать, то милости просим.

– Но нельзя ли мне прямо сейчас пойти и посмотреть место тогдашнего преступления?

Улыбка офицера стала еще шире.

– Я полагал, что все детали мы прояснили в телефонном разговоре. Мы не можем быть более открытыми.

Анника ответила Петерсону неуверенной улыбкой.

– Вы читали статью Бенни Экланда? Она была опубликована в «Норландстиднинген» в пятницу.

Офицер предложил ей сесть за стол. Анника сняла куртку и достала из сумки блокнот.

– У меня с собой есть копия статьи, – сказала она, – так что если вы хотите.

– Я знаю, о какой статье вы говорите, – сказал он и посмотрел на молодого офицера, вошедшего в кабинет с большим планшетом в руках. – Не поставите здесь закорючку?

Анника поставила под заявлением о посещении военной базы неразборчивую подпись.

– Нет ли здесь доли правды? – спросила она, жестом отказавшись от чашки кофе.

Офицер налил себе кофе в большую кружку с изображением Брюса Спрингстена.

– Есть, но очень небольшая, – ответил офицер, и у Анники упало сердце.

– Там есть новые сведения, – сказала она, – во всяком случае, для меня. Давайте пройдемся по тексту – утверждение за утверждением, чтобы я получила четкое представление, что там правда, а что – нет.

Зашуршав бумагой, она извлекла из сумки копию статьи.

Капитан Петерсон подул на кофе и осторожно отхлебнул.

– Старые самолеты были заменены ста тридцатью пятью «Драконами» в конце шестидесятых, – сказал он. – Это в любом случае соответствует действительности. Разведчики поступили в шестьдесят седьмом, истребители – в шестьдесят девятом.

Анника вслух прочитала отрывок из статьи.

– Правда ли, что попытки саботажа случались и раньше, когда кто-то запихивал спички в какие-то трубки?

– Существовало множество левацких группировок в то время, – пояснил офицер. – Ограды и щиты вокруг базы имеют, конечно, юридическое значение и в самом деле запрещают кому бы то ни было проходить на территорию базы, но если кто-то захочет на нее проникнуть, это не проблема. Мальчишки думали, что могут серьезно повредить самолет, засунув спичку в трубку Пито, но мы считаем, что ни одна из этих групп не могла стоять за терактом 1969 года.

Анника записывала.

– Но как быть с остатками горючего? Сведения о сливе горючего в металлические емкости соответствуют действительности?

– Да, – ответил капитан Петерсон, – само по себе это правда. Но дело в том, что поджечь авиационный керосин с помощью спички невозможно. Это слишком низкооктановое топливо. Для того чтобы оно вспыхнуло, его надо очень сильно нагреть, так что в этом пункте сведения в статье неверны. По крайней мере, это невозможно сделать в Лулео, да еще в ноябре.

Он беззаботно улыбнулся.

– А проводились ли в тот день большие учения? Действительно ли все самолеты стояли на поле?

– Преступление было совершено в ночь на среду, – сказал капитан. – Мы же всегда летаем по вторникам, всей флотилией в полном составе. Это делается уже в течение десятилетий. В три захода, последняя посадка в двадцать два часа. После этого самолет может простоять на поле несколько часов, прежде чем его отбуксируют в ангар. Взрыв произошел в час тридцать пять, когда все самолеты были в ангарах.

Анника с трудом сглотнула и положила копию статьи на колени.

– Я думала, что статья прольет хоть немного света на эту историю. – Она попыталась улыбнуться офицеру.

Он улыбнулся в ответ. Анника наклонилась к нему:

– С тех пор прошло уже тридцать лет. Почему вы не расскажете, какова все же была причина взрыва?

Наступила тишина. Анника не имела ничего против – напряжение сейчас испытывает Петерсон, а не она. Как жаль, что он не мучается угрызениями совести по поводу того, что ей пришлось понапрасну совершить тысячекилометровое путешествие. Пришлось смягчить формулировки.

– Почему вы пришли к выводу о том, что это сделали русские? – задала она последний вопрос.

– Методом исключения, – сказал капитан, откинулся на спинку стула и постучал ручкой о кружку. – Это были не левые. Местные группировки были известны все наперечет, и тайная полиция знала наверняка, что нет никаких посторонних активистов, готовых на такое, ни среди левых, ни среди правых.

– Почему вы так в этом уверены?

Впервые за все время беседы капитан сделался по-настоящему серьезным и перестал барабанить по кружке.

– После взрыва на базе все местные группировки подверглись мощному давлению. Ходило множество слухов и сплетен о тех или иных из них, мы точно знали, кто бегал здесь со спичками, но никто из них никогда не говорил о теракте. По нашему скромному суждению, никто не знал ничего определенного. Если бы это сделали левые, мы бы точно узнали.

– Кто охраняет базу – вы или полиция?

Петерсон позволил себе мимолетную улыбку.

– Скажем, что она нам помогает.

Анника принялась лихорадочно искать аргументы, тупо глядя в свои записи.

– Но разве степень скрытности, – сказала она, – не зависит от того, насколько фанатичны взгляды той или иной группировки? Откуда вам известно, что не существует прочного ядра организации опытных террористов, которых вы не видели, потому что они не хотели, чтобы их видели?

Капитан помолчал, а потом от души расхохотался.

– Где? – спросил он наконец и поднялся. – Здесь, в Лулео? Баадер и Майнхоф в Мьеллкуддене? Это русские, больше некому.

– Почему они удовлетворились одним «Драконом»? – спросила Анника и принялась укладывать в сумку вещи. – Почему они не взорвали всю базу?

Капитан Петерсон покачал головой и вздохнул:

– Возможно, потому, что просто хотели показать, на что способны, пытались вывести нас из равновесия, посеять панику. Конечно, нам бы очень хотелось заглянуть им в голову и проследить ход их мыслей. Почему у всех наших офицеров побывали польские торговцы лесом? Зачем в шхерах у Карлскруны пряталась подводная лодка 137? Прошу извинить, но меня ждут неотложные дела.

Анника застегнула молнию сумки, поднялась и надела куртку.

– Спасибо и на этом, – сказала она. – Передайте привет Густафу, но не знаю, смогу ли завтра посетить музей. С утра у меня много дел, а вечером я должна вернуться домой.

– Ну что ж, желаю удачи. – Офицер пожал Аннике руку. – Густаф – хороший экскурсовод.

Пробурчав что-то невнятное, Анника пошла к двери.

«Этот тип оставил меня с носом, – думала Анника, выезжая на шоссе, ведущее в Лулео. – Но не могу же я вернуться в редакцию и сказать, что поездка была пустой тратой времени».

Подавленная чувством разочарования, она машинально нажала на газ, автомобиль рванулся вперед, и она, спохватившись, немного отпустила педаль.

В этот момент зазвонил мобильный телефон. Номер был скрыт. Еще до того, как ответить, Анника поняла, что это Спикен.

– Вы выявили преступников? – доброжелательно спросил он.

Она плавно затормозила, включила правый поворотник и поправила в ухе улитку микрофона.

– Журналист, с которым я должна была встретиться, погиб, – сказала она. – Позавчера его сбила машина, скрывшаяся с места происшествия.

– Ничего себе! – воскликнул Спикен. – Об этом что-то говорили по ТТ. Речь шла о какой-то провинциальной газетенке. Так это он?

Анника подождала, пока мимо проедет трейлер с бревнами. Ее «форд» качнуло вперед вслед за дальнобойщиком, и Анника крепче взялась за руль.

– Вполне возможно, – ответила она. – Сотрудники редакции узнали об этом вчера, так что было бы странно, если бы сегодня не было сообщения в газете, где он работал.

Она аккуратно выехала на главную магистраль.

– Виновный задержан?

– Насколько я знаю, нет, – ответила Анника и, совершенно неожиданно для себя, добавила: – Сегодня я попробую разобраться с этой смертью.

– Зачем? – удивился Спикен. – Он был пьян и ехал домой?

– Может быть, – ответила Анника. – Но в его статье был сильный разоблачительный материал. Эта весьма противоречивая статья была помещена в пятничном номере.

Правда, она мало соответствует действительности, едва не произнесла Анника, но прикусила язык.

Спикен вздохнул.

– Только никаких сказок, – сказал он и отключился.

Анника поставила машину у входа в гостиницу, поднялась в свой номер и упала на кровать. Горничная уже успела навести порядок и перестелить постель, уничтожив следы отвратительно проведенной ночи. Спала она плохо, проснулась в холодном поту и с головной болью. Ангелы всю ночь пели на разные голоса. Впрочем, хор ангелов всегда пел во сне, когда она спала не дома.

Она взбила подушку, положила ее под голову, взяла с ночного столика телефон и набрала прямой номер Томаса в правлении общины.

– Он на обеде, – кисло отозвалась секретарша.

Анника заползла под покрывало и задремала.

Лилия в солнечном свете – сладкий цветок, алмазный венец трудов, о, о, достойный любви…

«Я не смогу с этим бороться», – подумала она и дала словам убаюкать себя.

Она проснулась внезапно, как от толчка, и сначала никак не могла понять, где находится. Подняв руку к лицу, убедилась, что весь подбородок до шеи был мокрым. Содрогнувшись от отвращения, она осознала, что это ее собственная слюна. Одежда прилипла к телу, в левом ухе стоял несмолкаемый звон. Она встала и, пошатываясь, сходила в туалет.

Вернувшись в комнату, Анника увидела, что за окном совсем стемнело. В панике она взглянула на часы. Было всего лишь четверть четвертого.

Носовым платком Анника вытерла подбородок и шею, посмотрела, уложена ли сумка, и торопливо вышла из номера.

У стола портье она взяла карту Лулео, но на ней не было Свартэстадена. Молодая женщина за стойкой, правда, с готовностью рассказала, как можно туда добраться.

– Теперь будет репортаж, – с некоторой экзальтацией в голосе произнесла она.

Анника, почти дошедшая до выхода, резко обернулась.

– Да, – покраснев, уточнила портье, – я просто видела, что счета надо посылать в в «Квельспрессен».

Анника отступила на несколько шагов, пяткой открыла дверь и тут же оказалась на холодной, продуваемой всеми ветрами улице. Она села в промерзший автомобиль и свернула на Сёдра-Варвследен. Руль был холоден как лед. Затормозив, чтобы пропустить толстую женщину с детской коляской, Анника порылась в сумке и достала перчатки. Слушая шипение обогревателя ветрового стекла и чувствуя, как бешено колотится сердце, она поехала в сторону Мальмюддена.

Остановившись на мосту через железную дорогу, она сверилась с картой и поняла, что уже находится в его восточной части.

На развязке, где указатель Хертэвеген сменился объявлением общинного рынка Лулео, она оказалась буквально через две минуты. С этого момента пользы от указателей стало немного. Анника прищурилась: Скюрхольмен – налево, Хертсэн – прямо, Свартэстаден – направо. Сбоку она заметила вывеску закусочной и почувствовала, что у нее кружится голова от голода. Дождавшись зеленого сигнала светофора, она свернула с шоссе и припарковалась возле закусочной. Взяла гамбургер с сыром, приправой и луком, жадно съела, вдыхая запах подгорелого жаркого и рассматривая стены из армированного стекла, искусственный фикус в углу и угловатую мебель из лакированного дерева и хромированной стали.

Это и есть настоящая Швеция, подумалось ей. Исторический центр Стокгольма – это природный заповедник. Живя там, не имеешь ни малейшего представления, что происходит в настоящей жизни настоящей страны.

Испытывая легкое недомогание от жирного сыра и непрожаренного лука, она поехала дальше. Сухой снег клубился в воздухе перед машиной и сильно затруднял езду, хотя Анника была на дороге одна. Она проехала еще несколько километров, когда из снежной мглы, прямо над ней, появилась громада металлургического комбината. Освещенный остов угольно-черных заводских корпусов как будто шевелился и дышал, издавая удивительный шум. Как же он красив! Такой мощный, грубый… и живой.

По мосту она проехала над вокзалом. Внизу пролегли десятки рельсовых путей: они пересекались, раздваивались, сливались.

Вот подъездные пути для эшелонов с рудой. Внутренности рудных месторождений везли сюда с побережья бесконечные поезда. Она однажды видела их по телевизору. Их показывали в связи с забастовкой железнодорожных машинистов.

Находясь под тем же очарованием, она доехала до освещенного плаката у въезда на стоянку под вывеской «Западная проходная».

Высившееся впереди чудовище было второй доменной печью, урчащим и грохочущим великаном, во внутренностях которого руда превращалась в железо. Дальше были видны сталелитейный завод, прокатный стан, коксовая батарея, электростанция. Над всем этим господствовал непрестанный гул, становившийся то сильнее, то слабее. Этот звук то грохотал, то пел.

Какая сцена, подумала Анника, какой спектакль!

Она закрыла глаза и некоторое время сидела, чувствуя укусы холода. Ангелы умолкли. Тем временем стало совсем темно.

После пресс-конференции Анна Снапхане вернулась домой с трясущимися коленками и влажными ладонями. Ей хотелось плакать, да что там плакать – вопить и рыдать. Изматывающая головная боль становилась еще сильнее из-за злости на этого субъекта, который улизнул в Штаты, свалив на нее всю работу. Она не нанималась отвечать за все телевидения «Скандинавия». Она притащилась в свою комнату и набрала номер мобильного телефона Анники. Больше всего на свете ей хотелось выпить стакан вина.

– Я стою около металлургического завода в Свартэстадене! – прокричала в трубку Анника с родины Анны. – Это же настоящий монстр! Фантастика! Как прошла пресс-конференция?

– Отвратительно, – мрачно ответила Анна и почувствовала, как задрожали ее руки. – Они просто разорвали меня на куски, а ребята из семьи ваших собственников старались больше всех.

– Подожди, – перебила Анника, – мне надо переставить машину, я загородила дорогу грузовику. Хорошо! Я вижу! Уже отъезжаю!

Было слышно, как в трубке взревел мотор. Анна принялась искать в ящике стола панодил. Пачка была пуста.

– Рассказывай, – снова зазвучал в трубке голос Анники.

Усилием воли Анна остановила дрожь и провела правой рукой по вспотевшему лбу.

– Они хотели, чтобы я олицетворяла сверхкапиталистическое, воинственное, агрессивное, американское и многонациональное предприятие-пылесос в действии, – сказала она.

– Альфа и омега драматургии, – наставительно произнесла в ответ Анника, – это уметь сделать нужное лицо перед мошенниками. Отлично работает. Я всегда понимаю, что вся их злость наигранна и искусственна.

Анна медленно задвинула ящик стола, поставила на пол телефон и легла рядом с ним.

– Собственно, нет, – заговорила Анна, глядя на люминесцентные потолочные лампы, медленно дыша и чувствуя, как качается под ней пол. – Мы бросили вызов основным каналам, выйдя на единственный рекламный рынок, который они пока еще не захватили, на глобальный рынок торговых марок. Но и этого мало. Мы не только отобрали у них деньги, мы отняли у них зрителей нашими насквозь коммерциализированными погаными программами, которые покупаем по бросовым ценам.

– И больше всех возмущались владельцы «Квельспрессен», так? – спросила Анника.

– Да, после того, как мы получили возможность вещать в цифровой сети, – подтвердила Анна.

– Как твоя головная боль?

Анна закрыла глаза, светильники превратились в синие светящиеся полосы, видимые сквозь прикрытые веки.

– Как всегда, – ответила она. – Я стала очень уязвимой.

– Ты и правда думаешь, что это стресс? Может быть, тебе попить легкие успокаивающие?

Анника не на шутку обеспокоилась.

– Я пробую, – пробормотала Анна и медленно выдохнула.

– Что Миранда?

Анна мотнула головой и прикрыла рукой глаза.

– Она с Мехметом.

– Это хорошо или плохо?

– Я не знаю, – прошептала она. – Я не знаю, смогу я выдерживать это и дальше.

– Ты сможешь, – сказала Анника. – Приходи ко мне завтра утром. Томас уйдет играть в теннис, а я куплю бисквиты.

Анна Снапхане рассмеялась.

Они закончили разговор, и Анника поехала дальше, продолжая испытывать неприятный дискомфорт в желудке. Она впервые подумала, что у Анны действительно есть какая-то физическая болезнь. Ее подруга много лет посещала доктора Ольссона, жалуясь на все описанные в медицинской литературе симптомы, но, насколько Анника помнила, антибиотики Анне назначали всего дважды. Один раз она приняла лекарство от кашля и, узнав, что в нем содержится морфин, впала в панику и позвонила Аннике, сказав, что стала наркоманкой.

При этом воспоминании Анника не смогла сдержать улыбку.

Она свернула с автострады и углубилась в жилые кварталы Свартэстадена.

Это действительно была другая страна или, по крайней мере, другой город. Это не Лулео, это и не совсем Швеция. Анника медленно проезжала сквозь причудливые трущобы, поражаясь их атмосфере.

Эстонский хутор, думала она, польское предместье.

Лучи автомобильных фар выхватывали из-за почерневших деревянных фасадов огороды с сараями и колодцами, просевшие крыши и уродливые ограды. Дома, почти все низкие и кривобокие, словно были построены из упаковочных ящиков. Краска на большинстве строений облупилась, окна пузырились кустарно выдутыми стеклами. Она проехала мимо эмаусского дома с призывами к освободительной борьбе – неизвестно, правда, против кого.

Анника остановилась у станции утилизации отходов на Больтесгатан и вышла, оставив сумку в машине. Шум металлургического комбината доносился сюда как тихая, звучащая вдалеке песня. Она медленно пошла вдоль улицы, заглядывая через заборы во дворы.

– Вы что-то ищете?

От крыльца одной из лачуг к ней шел человек в вязаной фуфайке и стоптанных ботинках, подозрительно косясь на ее автомобиль.

Анника улыбнулась.

– Я оказалась здесь случайно, – сказала она, – и была вынуждена остановиться. Какой фантастический пейзаж!

Мужчина замер на месте и приосанился.

– Нет в этом пейзаже ничего особенного, – сказал он. – Старый рабочий квартал, построенный в начале двадцатого века. Жители здешние очень сплочены и чертовски задиристы. Переезжать отсюда никто не хочет.

Анника вежливо закивала:

– Я понимаю, почему люди хотят остаться здесь.

Мужчина извлек из внутреннего кармана сигарету, щелкнул зажигалкой «Бик» и, клюнув на приманку Анники, приготовился к обстоятельному разговору.

– Отныне у нас есть детские садики в трех районах – в Виллекулла, Муминдалене и Бюллербю. Мы боролись, и руководство сдалось. Школа до шестого класса и организация досуга. Широкополосный Интернет. Теперь нам надо биться за сохранение старых частных домов, которые так и норовят отправить под снос.

Он выпустил густое облако дыма и посмотрел на Аннику из-под козырька шапки:

– Так что вы тут делаете?

– Я должна была встретиться с Бенни Экландом, но, приехав, узнала, что его насмерть сбила машина.

Человек покачал головой и переступил с ноги на ногу.

– Какая чертовская история. Идти домой и вот так, за здорово живешь попасть под машину. Все думают, что это страшная история.

– Здесь все всё и всех знают? – спросила она, изо всех сил стараясь не показать назойливого любопытства.

– Не знаю, хорошо это или плохо, но скорее хорошо. Мы отвечаем друг за друга, а это большая редкость в нашем мире…

– Вы знаете, где это произошло?

– Возле Шеппергатан, по дороге к шоссе. – Он махнул рукой в нужном направлении. – Это около «Блэка», большого здания у опушки леса. Молодежь ходит туда за цветами. Ну, пожалуй, мне пора…

Мужчина вышел на улицу и направился к воде.

Анника стояла и некоторое время смотрела ему вслед.

«Я хочу жить, как он, – подумалось ей. – Хочу хоть где-нибудь чувствовать себя дома».

Она села в машину и поехала в направлении, указанном мужчиной.

Место, где автомобиль насмерть сбил Бенни Экланда, находилось всего в паре сотен метров от Западной проходной, но оттуда оно было почти не видно. Факт заключался в том, что этот участок дороги был плохо виден отовсюду, за исключением подъезда жилого дома с прилегающей к нему мастерской металлических изделий, расположенных в сотне метров от места происшествия. Редкие уличные фонари, многие из которых не горели, тускло освещали заборы, снег и замерзшую глину. Слева простирался чахлый низкий лесок, справа тянулся штакетник, покрытый сверху доской.

Рудный отвал, подумала Анника. И футбольное поле.

Она заглушила мотор и продолжала сидеть в машине среди мрака и тишины.

Бенни Экланд как раз писал большую серию статей о терроризме. В последней опубликованной статье речь шла о теракте с Ф–21. После этого его насмерть сбила машина, сбила в самом пустынном и глухом районе Лулео.

Она не верила в случайные совпадения.

Через несколько минут из подъезда дома вышел мальчик-подросток и медленно приблизился к месту преступления, обозначенному полицейской пластиковой лентой. Мальчик был без шапки и держал руки в карманах. Волосы торчали, словно из замерзшего желе. Анника улыбнулась. Холод открывает благословение в блеске замерзших волос.

Мальчик стоял в двух метрах от ее машины и бесстрастно смотрел на горку цветов и освещенный кусок забора.

Улыбка Анники погасла, когда она поняла, как всколыхнула смерть Бенни Экланда местных жителей. Все скорбели. Будут ли скорбеть ее соседи, если она умрет?

Едва ли.

Она включила мотор, решив ехать к Рудной гавани. В тот момент, когда она повернула ключ зажигания, мальчик подскочил на месте, как от пощечины. Аннику поразила эта чрезмерная реакция. Заслышав громкий неожиданный звук, парень бросился бежать назад, к дому. Подождав, пока он исчезнет за забором, Анника поехала к гавани, где нашли угнанный автомобиль.

Дорога была черной и скользкой, заканчивалась она замкнутым проулком с большими воротами, помеченными названиями крупных компаний и акционерных обществ. Большие краны, бетонированные причалы.

Она решила вернуться к месту происшествия и развернула машину.

Проезжая мимо мастерской, она посмотрела на жилой дом. В левом от подъезда окне ей почудился силуэт мальчишеской головы с взъерошенными волосами.

– Я не хотела тебя испугать, – вслух подумала она. – Почему ты вдруг стал таким боязливым?

Она остановила машину у забора и вышла, захватив с собой сумку. Взглянула на домну номер два, которая и отсюда выглядела весьма внушительно. Потом повернулась к забору, в лицо ударил ледяной ветер. Улица была только одним из путей въезда в жилой квартал.

Анника достала из сумки карманный фонарик и осветила место, огороженное пластиковой лентой. Прошедший за сутки снегопад скрыл все следы, которые мог бы рассмотреть неспециалист. На льду, покрывавшем асфальт, не было видно следов торможения, а если они и были, то уже стерлись.

Она осветила забор в десяти метрах от ленты. Там погиб Бенни. Комиссар Сюп был прав, говоря, что Бенни Экланду было суждено закончить жизнь воздушным полетом.

Анника стояла с фонариком в руке, прислушиваясь к отдаленному заводскому гулу. Она снова краем глаза увидела в окне – теперь в правом – силуэт мальчишеской головы.

Надо постучаться, раз она все равно здесь.

Во дворе стоял непроглядный мрак, и Аннике пришлось посветить под ноги фонариком, чтобы не споткнуться. Дом походил на автомобиль со свалки. Казалось, он готов вот-вот обрушиться, железная крыша проржавела, краска со стен давно облупилась.

Она выключила фонарь, сунула его в сумку и вошла в узкую дверь подъезда. На лестничной клетке стоял непроглядный мрак.

– Что вы тут делаете?

Она едва не задохнулась от неожиданности и принялась лихорадочно рыться в сумке в поисках фонарика. Говорили справа. Это был ломающийся голос подростка.

– Кто здесь? – с трудом выдавила из себя Анника.

Раздался щелчок, и подъезд залило ярким светом. Анника растерянно зажмурила глаза. Ей показалось, что покрытые коричневым налетом стены падают на нее, что потолок вот-вот ее раздавит… Она схватилась руками за голову и вскрикнула.

– Что с вами? Успокойтесь.

Мальчик был в толстых вязаных носках, долговязый и худой. Он стоял, опершись спиной о дверь с табличкой «Густафссон», и смотрел на Аннику сумрачно и настороженно.

– Господи Иисусе, – сказала Анника, – как ты меня напугал.

– Я не сын Божий, – усмехнулся парень.

– Что? – переспросила Анника. В ушах ее зазвучал хор ангелов: зима тоскует по жаркому лету. – Будьте вы прокляты! – крикнула она им.

– Вы что, ненормальная? – спросил мальчик.

Она собралась с духом и посмотрела ему в глаза. В них читалось любопытство, смешанное со страхом. Голоса стихли, потолок встал на место, стены перестали трястись.

– Нет, просто у меня иногда кружится голова.

– Что вы здесь высматриваете?

Она вытащила из сумки мятую салфетку и вытерла нос.

– Меня зовут Анника Бенгтзон, я журналистка и приехала сюда, чтобы увидеть место, где погиб мой коллега.

Она протянула мальчику руку, и он, немного поколебавшись, ответил на рукопожатие.

– Вы знали Бенни? – спросил он и высвободил из ее ладони свои узкие пальцы.

Анника покачала головой.

– Нет, но мы писали об одних и тех же вещах, – сказала она. – Вчера я должна была с ним встретиться.

Свет на площадке снова погас.

– Значит, вы не из полиции? – уточнил парень.

– Ты не можешь включить свет, дорогой? – попросила Анника, чувствуя, что впадает в панику.

– Вы и правда не в себе, – уверенно произнес мальчик. – Или просто боитесь темноты?

– Нет, я не в себе, – призналась Анника. – Включи, пожалуйста, свет.

Мальчик щелкнул невидимым выключателем, и лампа мощностью сто пятьдесят ватт осветила подъезд до последнего закоулка.

– Послушай, – сказала Анника, – а не могу ли я воспользоваться вашим туалетом?

Мальчик засомневался:

– Вы же понимаете, что я не могу пускать в дом чужих людей.

Анника не смогла сдержать смех.

– Ладно, – сказала она, – тогда мне придется писать прямо на лестнице.

Мальчик округлил глаза и открыл дверь, не снимая руки с ручки.

– Только не говорите ничего мамаше, – попросил он.

– Честное слово, не скажу, – пообещала Анника.

Ванная была застлана украшенным розовыми солнышками виниловым ковриком, модным в семидесятые годы. Она ополоснула лицо, вымыла руки и пригладила руками волосы.

– Ты знал Бенни? – спросила она, выйдя из туалета.

Парень молча кивнул.

– Кстати, как тебя зовут? – спросила Анника.

Мальчик опустил глаза.

– Линус. – Голос его пробежался – вверх-вниз – по всем пяти буквам имени.

– Линус, – сказала она, – знаешь ли ты в доме кого-нибудь, кто видел, что случилось с Бенни?

Мальчик прищурил глаза и сделал два шага назад.

– Так вы все-таки из полиции, или как?

– Ты оглох, или как? – передразнила Анника. – Я такой же газетный писака, как Бенни. Мы писали об одних и тех же вещах. Полиция утверждает, что кто-то случайно сбил Бенни и скрылся с места происшествия. Я сомневаюсь, правда ли это. Может быть, ты знаешь того, кому доподлинно известно, что произошло той ночью?

– Полицейские уже были здесь и спрашивали то же самое.

– И что ты им сказал, Линус?

Голос мальчика сорвался на фальцет, когда он заговорил.

– Что я ничего такого не видел. Что пришел домой, когда обещал. Что ничего не знаю. А теперь уходи!

Он шагнул к ней, подняв руки, словно собирался вытолкнуть ее за дверь. Анника не сдвинулась с места.

– Есть разница между разговором с полицией и разговором с прессой, – медленно произнесла Анника.

– Это понятно, – ответил Линус. – Когда говоришь с прессой, на следующий день попадаешь на первую страницу.

– Каждый, кто говорит с нами, имеет право остаться анонимным, если хочет. Никакая власть не может спросить нас, с кем мы говорили, так как это ломает устои. Свобода высказывания. Бенни ничего не говорил тебе об этом?

Мальчик остановился, широко раскрыв глаза. В них читался явный скепсис.

– Если ты что-то видел, Линус, или знаешь того, кто видел, то этот человек может обратиться ко мне и все рассказать – его имя нигде не будет упомянуто.

– И вы поверите в то, что расскажет такой человек?

– Я не знаю, это, разумеется, зависит от того, что он может рассказать.

– Но вы же должны будете написать об этом в газете?

– Я напишу только факты, не упоминая о человеке, который их рассказал, если, конечно, он этого не захочет.

Она смотрела на мальчика, чувствуя, что на этот раз интуиция ее не подвела.

– Собственно, домой ты возвращался не тогда, когда был должен вернуться, не так ли, Линус?

Парень переступил с ноги на ногу и сглотнул так сильно, что кадык на худой шее судорожно дернулся вверх и вниз.

– Когда ты должен был вернуться домой?

– Последним автобусом номер один, он приходит в двадцать один тридцать шесть.

– На чем же ты приехал вместо этого?

– Есть еще ночной автобус, пятнадцатый. Он идет до Мефоса. Он возит мужиков в ночную смену на завод… я всегда им езжу, когда задерживаюсь.

– Но тогда тебе приходится идти пешком, не так ли?

– Это недалеко. Мне надо только перейти по мосту через железную дорогу, а потом пройти по Шеппергатан…

Он бросил на Аннику быстрый взгляд, развернулся на пятках и пошел в свою комнату. Анника пошла за ним. Когда она вошла, он уже сидел на кровати, застеленной покрывалом и украшенной вышитыми думками. На столе лежали учебники и стоял старенький компьютер. Комната была чисто убрана, все вещи расставлены и разложены по местам.

– И где же ты был?

Он поджал под себя ноги и сел по-турецки, молча глядя на руки.

– У Алекса есть широкополосный Интернет. Мы играли в Сети в «Теслатрон».

– Где твои родители…

– Мама, – перебил ее мальчик и бросил на нее сердитый взгляд. – Я живу с мамой. – Он снова потупился. – Она работает в ночную смену. Я обещал ей, что не буду поздно ходить по улице. Соседи тоже присматривают за мной. Поэтому мне приходится красться, когда я возвращаюсь домой поздно.

Она смотрела на этого рослого маленького мальчика, и вдруг на какое-то мгновение ее обожгла жуткая тоска по собственным детям. Глаза ее наполнились слезами, и пришлось несколько раз вдохнуть открытым ртом, чтобы они не полились по щекам.

Таким станет и Калле всего через несколько лет, подумала она. Чувствительным, рассудительным и ранимым.

– Значит, ты поехал другим автобусом, ночным? – спросила она дрогнувшим голосом.

– От конечной остановки он отъехал в половине первого. На этом же автобусе ехал и Бенни. Он знает мою мать. В Свартэстадене все друг друга знают, поэтому я спрятался на заднем сиденье.

– Он тебя не видел?

Мальчик посмотрел на Аннику, как на непроходимую тупицу.

– Он сильно нагрузился, очень сильно. Если бы он был трезвым, то поехал бы на машине, это же ясно.

Да, это ясно, подумала она, ожидая продолжения.

– В автобусе он спал, – сказал мальчик. – Водитель разбудил его в Мефосе. Пока он просыпался, я выскочил в заднюю дверь.

– Где жил Бенни?

– Вон там, на Лаксгатан.

Он махнул рукой в сторону, но Анника все же не поняла, где искать эту Лаксгатан.

– И ты видел, как он шел домой от автобусной остановки?

– Да, но так, чтобы он не видел меня. Я шел сзади, к тому же валил сильный снег.

Он замолчал. Аннике стало жарко в куртке. Не говоря ни слова, она сбросила ее с плеч, взяла в охапку и села на стул у письменного стола.

– Что же ты видел, Линус?

Мальчик еще ниже опустил голову и принялся переплетать пальцы.

– Там стоял автомобиль, – сказал он.

Анника ждала.

– Автомобиль? – спросила она наконец.

Он судорожно кивнул:

– «Вольво-V70», хотя тогда я точно этого еще не рассмотрел.

– Где ты его увидел?

Мальчик шмыгнул носом.

– Он стоял за забором футбольного поля, мне было видно только половину машины. Багажник был спрятан, я его не видел.

– Но ты же разглядел марку?

Он не отвечал, сплетая и расплетая пальцы.

– Как же ты сумел разглядеть марку машины?

Мальчик поднял голову. Подбородок его дрожал.

– В машине сидел один человек, – сказал он. – На перекрестке есть фонарь, он немного освещал и машину. Одна рука водителя лежала на руле, он держал руль вот так.

Мальчик поднял руку ко лбу, потом опустил ее и задержал в воздухе, положив на воображаемый руль. Глаза его стали бездонными, как колодцы.

– И что ты стал делать?

– Я ждал. Ведь я тогда не знал, кто это.

– Но ты видел, что это V70?

Он энергично тряхнул головой:

– Сначала нет. Только потом, когда он выехал на улицу. Я увидел габариты и задние огни.

– Что необычного было в габаритах?

– Они осветили весь зад машины, и я увидел, какая она красивая. Я почти уверен, что это V70 золотистого цвета…

– Значит, человек за рулем включил мотор и выехал на улицу?

Линус кивнул, поморщился и собрался с духом.

– Он включил двигатель, медленно выехал на улицу, а потом дал газа.

Анника ждала продолжения.

– Бенни был пьян, – сказал мальчик, – но услышал, что сзади едет машина, и отошел в сторону, но машина повернула за ним, тогда Бенни перебежал на другую сторону, но и машина не отстала, и посередине улицы она его сбила…

Он перевел дух.

– Что было дальше?

– Что-то типа бум-бум, а потом он проехал дальше.

– Ты услышал два удара, потом Бенни взлетел в воздух? И приземлился у забора футбольного поля?

Мальчик молчал несколько секунд, потом опустил голову еще ниже.

Анника едва удержала желание положить руку ему на плечо.

– Он не упал возле футбольного поля?

Линус помотал головой и вытер нос тыльной стороной ладони.

– Нет, он остался лежать посреди дороги, – почти беззвучно произнес мальчик, – а машина тормознула так, что вспыхнули все стоп-сигналы. В это время я и увидел, какая это машина. Потом он дал задний ход, а Бенни лежал на дороге, и машина еще раз его переехала… лицо и голову… да, она проехала по голове.

Анника почувствовала, что сейчас ее вывернет наизнанку. Пришлось дышать открытым ртом.

– Ты уверен? – прошептала она.

Мальчик кивнул, и Анника увидела его волосы, торчавшие словно кисточки из густого желе.

– Потом человек вышел из машины, взял Бенни за ноги и оттащил к Рудному отвалу. Потом он отряхнулся, сел в машину и уехал в сторону Шёфартсгатан, к гавани.

Теперь Анника смотрела на мальчика совсем другими глазами. В ней боролись недоверие, отвращение и сострадание. Правда ли это? Если да, то какая же отвратительная! Бедный парень.

– Что ты сделал после этого?

Мальчик затрясся. Сначала задрожали руки, потом ноги.

– Я… подошел к Бенни. Он лежал около высокого забора и… Он был мертвый.

Мальчик обхватил себя худыми руками и принялся тихо раскачиваться из стороны в сторону.

– У него не было половины головы и половины лица, их размазало по земле, и спина была изломана. Ошибки быть не могло. Я все понял. Я пошел домой, но всю ночь не мог уснуть.

– И ты ничего не рассказал полицейским?

Он покачал головой и трясущейся рукой вытер слезы.

– Я сказал маме, что пришел домой без четверти десять.

Анника наклонилась вперед и неловко положила руку ему на колено.

– Линус, – сказала она, – то, что ты мне рассказал, очень страшно. Это просто омерзительно. Думаю, тебе надо рассказать это какому-нибудь взрослому человеку, потому что очень тяжело, просто нельзя носить в себе такой ужас.

Мальчик резко отодвинулся, сбросив ее руку со своего колена, и прижался спиной к стене.

– Вы обещали! – выкрикнул он. – Вы сказали, что не будете упоминать мое имя!

Анника беспомощно подняла руки.

– Ладно, – сказала она. – Я не собираюсь никому ничего говорить. Мне просто страшно за тебя. Я давно не слышала таких жутких историй.

Она опустила руки и поднялась.

– То, что ты видел, очень важно для полиции, чтобы выяснить истину, но это ты и без меня понимаешь. Ты умный парень. Смерть Бенни – не случайность, и ты единственный, кто знает это доподлинно. Ты согласен с тем, что убийца может спокойно уйти от ответственности?

Подросток упрямо смотрел на свои колени.

Аннике вдруг пришла в голову одна мысль.

– Тебе знаком… человек в машине?

Мальчик поколебался, сплетая и расплетая пальцы.

– Возможно, – глухо произнес он. Потом вдруг резко поднял голову и посмотрел Аннике в глаза. – Который теперь час?

– Без пяти шесть, – ответила она.

– Черт. – Мальчик вскочил со стула.

– Что случилось? – спросила Анника, когда он пробежал мимо нее на кухню. – Ты говорил, что, наверное, знаешь человека, сидевшего за рулем той машины…

– Сегодня моя очередь готовить ужин, а я еще и не начинал.

Он снова показался в дверном проеме.

– Скоро придет мама, – затравленно сказал он, – вам надо уходить, прямо сейчас!

Анника надела куртку и шагнула к Линусу.

– Подумай о том, что я тебе сказала, – произнесла она и попыталась улыбнуться.

Она оставила мальчика с грызущим чувством неисполненного долга.

Томас чувствовал, как в нем вскипает раздражение. Он стоял перед входом в детский сад и набирал на домофоне одну комбинацию цифр за другой. То же самое, что и вчера. Стоит как идиот и не может войти.

– Ты не знаешь код? – спросил он у стоявшего рядом сына.

Мальчик покачал головой.

– Нет, его всегда набирает мама, – ответил он.

Через секунду замок открыли изнутри. Вышла женщина лет сорока, ведя за руки двух сопливых трехлеток. Томас буркнул нечто вроде благодарности, придержал дверь перед Калле и вошел в вестибюль.

– Весело было ходить в детский сад, – мечтательно произнес мальчик.

Томас рассеянно кивнул и внутренне собрался. Каждый раз, входя в детский сад, он чувствовал себя инопланетянином. Его кожаная куртка, портфель и блестящий галстук являли слишком резкий контраст с тапочками и дешевыми кофточками нянечек и воспитательниц. Среди крошечных сапожек и лилипутской мебели он чувствовал себя неуклюжим великаном, потным и неуместным. Наверное, все дело в неумении общаться, в невозможности участвовать в контакте, установившемся между его детьми и персоналом. Он не мог рассуждать об одном и том же рисунке в течение десяти минут, его начинало распирать от нетерпения, он уже не понимал, что это – прекрасная Елена или кошка. Он не мог долго задерживаться на одной мысли, на одном действии.

Дочка сидела за столом и вырезала фигурки, когда он вошел в группу. Эллен делала рыбок и растения для своего моря.

– Помочь тебе одеться? – спросил он.

Она удивленно воззрилась на него.

– Я уже давно одеваюсь сама, – наставительно произнесла она, положила на место ножницы и бумагу и пошла к своему шкафчику – стройный человечек с маленькими ножками и неугомонными ручками.

На улице Флеминга они сели в автобус, и только после того, как он тронулся, Томас осознал свою ошибку.

– Я хочу начать играть в хоккей, – сказал Калле, пока Томас пытался отодвинуть в сторону какого-то пенсионера в коляске, чтобы не дать ему переехать Эллен.

Перед внутренним взором Томаса замаячила мрачная перспектива возить сына через центр города несколько раз в неделю.

– Ты не думаешь, что тебе слишком рано играть в хоккей? – спросил он.

– Вильям уже занимается в «Юргордене». Они говорят, что он уже переросток.

Боже милостивый, подумал Томас.

– Старушка, сиди спокойно, – сказал он дочери. – Мы скоро приедем.

– Я спотела, – сказала девочка.

– Надо говорить «вспотела», – презрительно изрек Калле. – Ты никак не научишься говорить.

Полкилометра до их квартала на Хантверкаргатан они ехали четверть часа. Калле два раза упал, когда шофер резко тормозил, не успевая проехать перекресток из-за пробки на улице Шееле.

Пот тек по спине Томаса, он вдыхал окись углерода и витавшие в воздухе вирусы и клялся себе плюнуть на все партийные дрязги и проголосовать за тех, кто пообещает разобраться с пробками в Большом Стокгольме.

– Мама дома? – спросила дочка, когда они наконец добрались до своего подъезда и проходили мимо соседней квартиры номер тридцать два.

– Мама в Норланде, – сказал Калле. – Она же вчера говорила.

– Мама дома? – снова спросила девочка, обращаясь на этот раз к Томасу. В голосе ее звучала неистребимая надежда.

Он посмотрел в ее такие доверчивые глазенки, на ее румяные щечки, на маленький рюкзачок. На мгновение ему стало нехорошо. «Что мы наделали? Какую ответственность взвалили на себя! Как можем жить с этим? Как выживут дети в этом дьявольском мире?»

Томас тяжело сглотнул, наклонился к дочке, снял с ее головы мокрую от пота шапочку.

– Нет, крошка, мама на работе. Она приедет завтра. На, возьми шапочку, а я открою дверь.

– Что у нас на обед? – поинтересовался сын.

– Лосятина с луком и запеченная картошка.

– Ням-ням, – облизнулась Эллен.

– Объеденье, – поддержал сестру Калле.

Из квартиры потянуло чем-то сырым и затхлым. Уличные фонари уже отбрасывали снизу желтый свет на штукатурку потолка. На улице сгущались сумерки.

– Калле, зажжешь свет?

Мальчик быстро переоделся, пошел на кухню, включил свет и электрическую печку. Анника заморозила обед в пластиковом пакете, чтобы они могли разогреть его в микроволновой печи, но Томас предпочитал традиционно разогревать еду в духовке.

– Можно нам поиграть в компьютере, папа?

– Если сумеете сами его включить.

– Ура! – закричал сын и бросился в библиотеку.

Томас сел к столу и принялся просматривать газету, которую не успел прочесть утром. Новый теракт на Среднем Востоке, биржа покатилась вниз, лекарства продолжают дорожать. Он почувствовал, что неприятный запах стал сильнее.

Томас отложил в сторону газету, поднялся и осмотрелся.

Когда он открыл шкафчик под кухонной раковиной, в нос ударило тухлятиной.

Рыба.

Он сразу вспомнил, что вчера утром Анника говорила ему о рыбном супе. Преодолевая подступившую к горлу тошноту, он заглянул в шкафчик, но в этот момент зазвонил мобильный телефон. Томас закрыл крышку, хорошенько ее придавил и поспешил к телефону. Звонила коллега из областного совета.

– Я получила из типографии брошюры, – сказала София Гренборг. – Я понимаю, что ты в отпуске, но мне кажется, захочешь на них посмотреть.

В голове словно забулькало шампанское.

– Господи, да что же такое случилось, что ты звонишь? Само собой, мне надо посмотреть. Вы не можете прислать мне пару экземпляров на Хантверкаргатан?

Он вернулся на кухню и открыл окно, чтобы выветрить отвратительный запах.

– Ага, – задумчиво произнесла София, видимо записывая. – Это Кунгсхольм, не так ли?

Он продиктовал Софии код двери, чтобы передать его курьеру.

– Звонили из департамента, – продолжала София. – Крамне интересуется, нельзя ли перенести встречу на более ранний срок, например на завтрашнее утро.

Томас выглянул в окно, посмотрел на двор. Придется пропустить теннис.

– Нет, – сказал он. – Моя жена в отъезде и вернется только завтра после обеда. Встречу лучше всего провести в ближайший понедельник.

– Он дал понять, что не намерен ждать до понедельника, – сказала София. – Мы можем провести встречу без тебя?

Мысль о том, что его отшвырнули в сторону, сначала изумила Томаса до немоты, а потом оскорбила.

– Нет, – торопливо сказал он, – нет-нет, Анника приезжает около пяти, так что встречу можно провести часов в семь.

– Отлично, я – за. Увидимся завтра вечером.

Он сел, держа в руке телефон. Сквозь щель приоткрытого окна доносился шум дувшего во дворе ветра.

Опять этот департамент. Новый проект на самом деле получился удачным. После обсуждения на местах, которое имело оглушительный успех, он получил право свободно выбирать задания для объединения муниципальных советов.

Ведь именно Анника считала, что он должен заняться политикой, несмотря на все связанные с этим опасности. Можно, конечно, взяться за более престижные вещи, но она видела дальше, оценивала возможные перспективы.

– Ты должен желать большего, – сказала она однажды своим обычным несентиментальным тоном. – Зачем заниматься пустой болтовней в муниципальных советах с их никчемными проектами, если у тебя есть шансы завязывать массу полезных контактов выше?

Так он ввязался в открытую политику и в те опасности, какие она за собой влекла.

Ногам стало холодно от сквозняка. Томас встал и закрыл окно.

Проект был задуман после анализа анкет, которые показали, что четверть всех председателей муниципалитетов и почти пятая часть исполнительных руководителей подвергались насилию или получали угрозы, связанные с исполнением своих обязанностей. Угрозы, прежде всего, исходили от частных лиц, но относительно часто их высказывали расистские и националистические группировки.

Ответы на вопросы анкеты привели к созданию рабочей группы, которой было поручено исследовать угрозы и насилие в отношении политиков. Помимо Шведского объединения муниципальных советов в созданном комитете приняли участие объединение областных советов, советы по профилактике преступности, департамент юстиции, управление государственной полиции, полиция безопасности и некоторые депутаты коммунальных и областных советов.

Он тяжело опустился на стул и хотел было взять газету, но передумал.

В объединении проект не пользовался большой популярностью, и немало людей удивленно вскидывали вверх брови, когда он заговаривал о нем.

Задача рабочей группы заключалась в том, чтобы способствовать укреплению открытого демократического общества и разрабатывать конкретные предложения о том, как надлежит вести себя должностным лицам в сложившейся ситуации. Среди прочего надо было выработать руководство и провести региональные конференции в сотрудничестве с интеграционными организациями и комитетом изучения живой истории.

Именно он и София из объединения областных советов стали инициаторами этого дела, и, несмотря на то что работа с проектом затянулась на несколько месяцев, он чувствовал, что выбрал верное направление. Мало того, они заручились фантастической поддержкой со стороны Министерства юстиции.

Появилась реальная перспектива работы в правительстве, а ведь ему еще нет и сорока.

В руке завибрировал мобильный телефон. Томас нажал кнопку, не дожидаясь, когда раздастся звонок.

– Как жаль, что тебя здесь нет, – услышал он голос Анники – Я еду мимо Западной проходной металлургического комбината в Свартэстадене. Это под Лулео. Ты не представляешь, какая это божественная красота. Я сейчас опущу стекло. Слышишь гул?

Томас откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Единственное, что он слышал, – это треск на поганой линии сотовой связи, созданной на деньги какого-то супербогатого американского шведа.

– Папа, – это был Калле, – у нас завис компьютер.

Сын стоял в дверном проеме, в глазах его был неподдельный ужас.

– Подожди, Анника, – сказал Томас, отнял трубку от уха и повернулся к сыну: – Я ведь сказал уже, что вы и сами можете с ним справиться. Через двадцать секунд нажми кнопку, подожди, когда погаснет индикатор. Посчитай до десяти и перезапусти компьютер.

Мальчик убежал.

– Металлургический завод? – спросил он. – Разве ты не на военно-воздушной базе?

– Там я уже была, но я встретила одного парнишку, который…

– Но ты все успела?

Ответа он не получил. Среди молчания он слышал лишь шум или, скорее, ритмичный грохот. От разделявшего их расстояния он почувствовал стеснение в груди.

– Мне очень тебя не хватает, – проговорил он.

– Что ты сказал?! – Анника старалась перекричать шум.

Он промолчал, тяжело вздохнув.

– Как ты себя чувствуешь, Анника? – спросил он.

– Чертовски хорошо, – рассмеялась она. – Очень сильной и очень твердой. Вы ели?

– Лосятина стоит в духовке.

– Почему ты не поставил ее в микроволновку? Я уже.

– Я знаю, – перебил он жену. – Можно я перезвоню тебе позже? Здесь полно.

Он продолжал неподвижно сидеть с телефоном в руках, испытывая какое-то иррациональное беспокойство, граничившее с бешенством.

Ему не нравилось, что Анника постоянно куда-то ездит. Не нравилось, и все. Она не слишком хорошо себя чувствовала. Он точно это знал, но когда Томас пытался говорить с ней на эту тему, она становилась холодной и замыкалась в себе. Он хотел, чтобы она всегда была рядом, чтобы все было как надо, чтобы жена была спокойна и счастлива.

После того ужасного Рождества, когда худшее уже было позади, все, как ему казалось, постепенно наладилось. Анника немного поблекла, но зато стала более собранной. Она много играла с детьми, пела и танцевала с ними, вырезала и клеила аппликации. Все свое время она посвящала попыткам объединения жителей квартала и переоборудованию кухни. Это последнее желание появилось после того, как им удалось выкупить право аренды. Мысль о том, что они смогут выкупить квартиру по цене вполовину меньше рыночной, вселила в Аннику поистине детскую радость, но, как и всегда, денег не было даже на это. Сам он к покупке относился с философским спокойствием, понимая, что деньги приходят и уходят. Но Анника не давала ему забыть о том, как он прогорел с акциями «Эрикссон».

Он бросил взгляд на духовку. Наверное, лосятина уже достаточно согрелась, но Томас не встал, чтобы достать и поставить мясо на стол.

Когда Анника снова начала работать, она стала отдаляться от него, стала отчужденной и непонятной. Иногда, во время разговора, она застывала и цепенела с открытым ртом и выражением ужаса в глазах. Когда он спрашивал, что случилось, она смотрела на него так, словно никогда прежде его не видела. От этого Томас покрывался гусиной кожей.

– Папа, у меня ничего не получается.

– Попытайся еще раз, а я сейчас приду.

Перед этой неприятностью он был совершенно бессилен. Он в последний раз посмотрел на утреннюю газету, и до него вдруг дошло, что этот журналистский труд сегодня же вечером будет выброшен на помойку и забыт.

Чувствуя свинцовую тяжесть в теле, он накрыл на стол, бросил грязную детскую одежду в стиральную машину, нарезал салат и показал Калле, как запустить компьютер.

Как только они сели обедать, явился курьер с брошюрами, которые предстояло обсудить и оценить завтра вечером.

Пока дети болтали и баловались, он читал сжатую информацию о том, как должны вести себя политики и должностные лица, если им угрожают. Он прочитал материал дважды.

Потом он подумал о Софии.

Анника заглушила мотор, остановившись перед темным подъездом редакции «Норландстиднинген». Желтый свет уличного фонаря скупо освещал панель.

В то время, когда она сидела дома, у Томаса появились возможности, которые он быстро усвоил и стал принимать как должное. В течение трех месяцев он принимал как должное все ее услуги, считал жену и детей украшениями жизни. Вечера его были свободны для тенниса и рабочих встреч, в праздники и выходные он катался на яхте и ходил на хоккей. Но с тех пор, как она вернулась на работу, Томасу опять пришлось привыкать к разделению труда. Он упрекал ее в том, что она работает под тем предлогом, что ей нужен покой и отдых. На самом деле хотел есть теплую еду, которую она бы ему подавала, и – странно – эти мысли вызывали у нее злость.

Она открыла дверь машины и вышла на неубранную улицу. С заднего сиденья она взяла сумку и компьютер.

– Пеккари? – произнесла она в микрофон домофона. – Это Бенгтзон. Мне надо обсудить с тобой одно дело.

Дверь открылась, и Анника вошла в темный и мрачный вестибюль.

Ночной редактор встретил ее на верхней площадке лестницы.

Она с удивлением вдохнула запах устоявшегося перегара и постаралась говорить тихо и медленно.

– Бенни натолкнулся на то, что ему было не положено знать, – сказала она.

Пеккари широко распахнул глаза. Кровеносные сосуды их явно взывали о помощи.

– Речь идет о Ф–21?

Анника пожала плечами.

– Пока об этом рано судить окончательно, – сказала она. – Мне надо пообщаться с Сюпом.

– Он всегда уходит с работы ровно в пять.

– Но он же не умер, – возразила Анника.

Пеккари усадил ее за стол в отделе писем. Анника поставила на стол ноутбук и осторожно расчистила место, сдвинув в сторону груду писем. Она сразу позвонила в полицию и узнала, что комиссар Сюп действительно ушел домой ровно в семнадцать ноль-ноль.

– Как его зовут по имени? – спросила Анника у дежурного.

Удивленный полицейский не смог ей ответить.

– Я сам не знаю, если честно сказать.

Он громко обратился к кому-то сидевшему в том же помещении:

– Хёрни, как зовут нашего Сюпа помимо Сюпа?

В ответ послышалось какое-то невнятное бормотание.

– В списках личного состава он значится, как Л. Г.

С редакционного телефона она позвонила по 118118 и обнаружила, что номер блокирован. Помнится, то же самое они делали в «Катринехольмскурир» – некоторые звонки были слишком дорогими для редакции. Она отсоединила телефонный шнур от аппарата и включила провод в гнездо своего компьютера, потом нажала клавишу ноль для выхода в телефонную линию и подключилась к серверу «Квельспрессен».

Через домашнюю страницу Телии она смогла сразу же убедиться, что в телефонных справочниках Лулео, Ронео, Питео, Будена, Каликса и Эльвсбюна нет абонента Сюпа с инициалами Л. Г. Наверное, он давно не менял регистрацию номера, подумала Анника и набрала фамилию в поисковой строке.

Там нашелся Сюп, Ларс-Гуннар, 1941 года рождения. Родился в Лулео, на улице Кронвеген.

Вернувшись на страницу Телии, Анника вписала Кронвеген в поисковое окно адресов и нашла двух абонентов. Некто Айно Сюп имел два номера, зарегистрированные по адресу Кронвеген, 19. Она отсоединила шнур от компьютера и снова подключила его к телефону.

В этот момент зазвонил мобильный телефон, и Анника схватилась за голову.

– Я чертовски занята, – сказала она Анне Степхане. – Или почему, ты думаешь, я тебе не звоню?

– Что-что? – не поняла Анна.

– Где ты? – спросила Анника.

В трубке что-то шумело и трещало.

– Алло! – кричала Анна. – Алло? Ты опять во что-то впуталась?

Анника произнесла тихо и раздельно:

– Я нашла убийцу журналиста. Позвони мне в двенадцать, если не будешь спать.

Она отключилась и набрала первый из номеров Айно Сюпа, но попала на факс. По второму номеру Анника попала точно по адресу.

– Значит, вы тоже из тех, кто не стесняется звонить даже домой, – сказал комиссар, не проявив, однако, особого раздражения.

Как Бенни Экланд, подумала Анника, закрыла глаза и произнесла:

– Скажите, «вольво», который вы нашли в Рудной гавани, был марки V70? Машина желтого цвета?

В трубке послышались включенные на полную громкость телевизионные новости, потом звук стал тише.

– Теперь вы меня заинтриговали, – сказал комиссар, не отвечая на вопрос по существу.

– Это не утечка, – поспешила уточнить Анника. – Я поговорила с возможным свидетелем. Мои данные верны?

– Я не могу это комментировать.

– А если не для протокола?

– Можно я поменяю телефон?

Он отключился. Прошла целая вечность, прежде чем трубка снова ожила. На этот раз телевизионного фона не было.

– Можете ознакомиться у дежурного с записями в журнале заявлений в полицию в Бергнэсете за четверг, – сказал он.

– Но это соответствует действительности?

Молчание комиссара подтверждало уверенность Анники.

– Теперь я хочу, чтобы вы мне что-нибудь рассказали, – сказал Сюп.

Она помедлила, но только для вида. Без комментариев комиссара ей не обойтись.

– Я беседовала с человеком, – заговорила Анника, – который видел, как Бенни Экланд был сбит машиной на Шеппергатан в Свартэстадене, между Мефосом и Сандгатан. Желтый автомобиль марки «Вольво-V70» стоял у въезда на футбольное поле, двигателем к улице.

За рулем сидел один мужчина. Больше в машине никого не было. Когда Бенни Экланд, шатаясь, прошел мимо автомобиля, водитель включил двигатель, выкатился на улицу и на полной скорости погнался за Экландом. Мой свидетель утверждает, что Экланд пытался уйти от машины, отбежав сначала на одну сторону улицы, а потом на другую, но автомобиль упорно и целенаправленно следовал за ним и сбил приблизительно на середине дороги.

– Господи, – пробормотал комиссар.

– На самом деле все было еще хуже, – продолжала Анника. – Машина ударила Экланда дважды. Его тело описало в воздухе дугу и упало на проезжую часть. Машина затормозила, сдала назад и переехала сначала тело, а потом голову. После того как машина, двинувшись вперед, еще раз переехала голову, из машины вышел водитель и оттащил труп к забору футбольного поля. Там он оставил тело и поехал в сторону, как ее. Шёфартсгатан, к Рудной гавани. Какие повреждения были на автомобиле?

– Перед капота и ветровое стекло, – без колебаний ответил Сюп.

– Вам следовало бы заподозрить, что это не обычный случайный наезд. Череп был расколот на мелкие части, позвоночник сломан в нескольких местах, а внутренние органы буквально превращены в месиво.

– Совершенно верно, вскрытие сделали сегодня днем, оно подтверждает ваши слова. Значит, есть человек, который все это видел?

– Свидетель просит, чтобы его имя не разглашалось.

– Вы не можете повлиять на этого человека, убедить его пойти на контакт с нами?

– Я уже пыталась сделать, что могла, но охотно попытаюсь еще раз.

– Если данные свидетеля подтвердятся, а скорее всего, так и будет, это значит, что мы имеем дело с умышленным убийством.

Анника записала эти слова на компьютер.

– Вы не припомните прямо сейчас, что такого мог написать Бенни Экланд в последнее время, что навлекло на него смертельную угрозу?

– Экланд никогда не стеснялся писать о самых противоречивых и неприятных вещах, так что здесь нет ничего странного и необычного. Но в данной ситуации мои преждевременные комментарии являются нарушением служебного долга. Если показания свидетеля соответствуют действительности, тогда, естественно, мы будем открыто рассматривать все возможные мотивы убийства.

– Вы сами будете вести расследование?

– Нет, но я буду осуществлять связи с прессой, поэтому обращаться вам надо будет все же ко мне. Вести расследование будет по-прежнему Андерссон из прокуратуры, но она теперь так погрязла в изучении законов, что, наверное, пока об этом не знает.

Закончив разговор с комиссаром, Анника пошла в редакцию. В тесной комнатке, буквально пропитанной статическим электричеством, за длинным столом сидели осоловевшие редакторы с бледными лицами и бегающими глазами.

– Нам надо поговорить, – сказала Анника ночному редактору.

Крупный высокий мужчина с удивительным проворством встал из-за стола и повел Аннику через помещения редакции в отдел спорта, где открыл дверь в чуланчик, служивший, очевидно, курительной комнатой. Анника осталась стоять в дверях, так как, несмотря на проникающий в щели сквозняк, в комнатушке стояло невероятное зловоние. Пеккари закурил сигарету и закашлялся.

– Девять лет не курил, а сегодня утром опять начал, – сказал он. – Закрой дверь.

Анника переступила порог и искоса взглянула на потолок. Дверь она оставила полуоткрытой. Стены, казалось, навалились на нее, было нечем дышать.

– Так в чем дело? – спросил Пеккари и выпустил против ветра струю дыма.

– Бенни был убит, – сказала Анника, почувствовав, как сильно забилось ее сердце. – У меня есть свидетель, который видел, как это случилось. Полиция признает, что найденные ею улики подтверждают слова свидетеля. По меньшей мере пока. Может быть, выйдем отсюда?

Ночной редактор посмотрел на Аннику как на призрака, зажав в кулаке не донесенную до рта сигарету.

– Ну, пожалуйста! – Анника была не в силах больше ждать. Она распахнула дверь и шагнула в коридор.

Она прошла в дальний угол отдела спорта и обнаружила там одиноко сидевшего за компьютером редактора.

– Привет, – сказала Анника.

– Привет, – ответил мужчина и снова склонился к монитору.

– Убит? – прошептал ей в ухо подошедший Пеккари. – Ты что, смеешься надо мной?

– Вовсе нет. Я напишу статью, ты ее опубликуешь, причем без купюр, и не сольешь в ТТ. Вот что мы сделаем.

– Зачем тебе впутываться в это дело?

– Коллективная ответственность, знаешь ли, – сказала Анника и сосредоточенно пощупала свой пульс. – К тому же это не противоречие, мы же не конкуренты, мы просто дополняем друг друга.

– Я поручу это дело нашему вечернему корреспонденту, – возразил ночной редактор.

– Нет, – отрезала Анника, – это мое дело, и ты мне поможешь.

Он задумчиво посмотрел на Аннику.

– Ты сошла с ума, – констатировал он.

– Я знаю, – согласилась Анника и направилась к своему компьютеру.

12 ноября, четверг

Анна Снапхане проснулась с тупой болью в голове. В глазах мелькали ослепительные звездочки, во рту словно кошки нагадили. Откуда-то из-под кровати доносился невыносимый шум. Мозг начал наобум образовывать самые разные – по большей части ошибочные и неудачные – связи, пока наконец не пришел к заключению, что это звонит телефон. Рука, действуя как вполне самостоятельный организм, принялась шарить под кроватью, нащупала провод и извлекла на свет божий звонящий аппарат. Со стоном Анна поднесла трубку к уху.

– Ты видела газету? – спросила Анника с противоположного конца провода. – По-моему, это совсем не умно. Так, во всяком случае, мне кажется сегодня. Или это было не умно вчера?

Голос Анники отдавался в голове странным эхом – как будто между внутренним ухом и слуховым центром кто-то установил стеклянную мембрану.

– Что? – переспросила Анна, и ее хриплый голос эхом отскочил от потолка.

– «Паулу с поп-фабрики принудили к оральному сексу», – прочла Анника своим раздвоенным голосом.

Анна Снапхане попыталась сесть.

– Кого?

– Я уже ничего не понимаю в нашей идеологии, – сказала Анника. – Я раскопала убийство журналиста, возможно связанное с терроризмом, мы единственные, кто этим занимается, – и что происходит? Все утро «Эхо» и телевидение говорят о Бенни Экланде, ссылаясь на нас, и что мы сами делаем? Пишем о каком-то дурацком отсосе!

Анна сдалась и снова упала на подушку, прикрывая рукой глаза. Сердце стучало как паровой молот, все тело было покрыто противным липким потом. От безотчетного страха крутило в животе.

Последний стакан был лишним, смутно подумала она.

– Анна?

В ответ раздался надсадный кашель.

– Который час?

– Одиннадцатый час. Я уже съездила в этот чертов музей на военно-воздушной базе, а ты, свеженькая, как старый верный муж, сторожишь дом? Я тут попала как кур в ощип.

Анна даже не старалась ничего понять, она сознавала только, что ей плохо. Опять плохо.

– Все так ужасно и грустно, – согласилась она.

– Ты придешь сегодня вечером?

Анна несколько раз провела ладонью по лбу, попыталась вспомнить, что вообще происходит, но безуспешно.

– Может быть, мы созвонимся позже? Я сейчас не в.

– Я буду дома после пяти.

Трубка с глухим звоном упала на пол. Анна осторожно открыла глаза и заставила себя посмотреть на пустое место рядом.

Его не было и больше не будет.

Она взглянула на потолок, потом вбок, потом перевела взгляд на окно. Вспомнила его запах, его смех, его сердитые морщины.

Это была сделка. Они обо всем договорились.

Прекрасный ребенок, раздельное проживание, идеальное сочетание свободы и ответственности. Никаких долгов, никаких требований – просто уважение и взаимопонимание. У него была своя квартира, своя неделя с девочкой, но они вместе проводили вечера, праздники, Рождество и дни рождения.

Она исполнила свою часть договора, не стала искать нормального мужчину вместо него.

И вот теперь он ушел, перенес свою моногамию на другую даму со шведского телевидения, там нашел совместное проживание и истинную любовь.

Будь она другой – маленькой подружкой, безвредной блондинкой, сладкой и незлобивой, – все сложилось бы иначе, думала Анна. «Он выбрал ту женщину, потому что у меня не было того, чем обладает она». Но они похожи, даже внешне. Мало того, у нее почти такая же работа.

Это был обман вдвойне, и тем горше чувствовала себя Анна.

У нее все было в порядке, все на месте, даже при поверхностном взгляде. Она была хороша своими жизненными установками, своей преданностью.

От жалости к себе в глазах вскипели злые слезы. Она остановила их усилием воли.

Он не стоит ее слез.

Анника до боли стиснула зубы.

Она и не думала улыбаться, во всяком случае этому чертовому идиотскому приоритету, валявшемуся на ночном столике. Было такое чувство, что она оказалась на вторых ролях, даже хуже. Девять лет назад она еще не понимала связи вещей, ей были извинительны ошибочные суждения, и она внимала руководству, стараясь понять все, как нужно. В словах руководителей был скрыт какой-то высший смысл, и она слушала. Она была преисполнена уважения и готовности учиться, не была самоуверенной и постоянно занималась самокритикой, как и многие свежеиспеченные выпускники университетов.

Но теперь она понимала все, и эта приобретенная с годами мудрость наполняла ее чувством парализующей беспомощности.

Иногда ей казалось, что все упирается исключительно в деньги.

Например, выгодно продавать наркотики, а собственники газеты точно так же продают новости.

В иные дни она чувствовала себя лучше, она усвоила связь вещей: коммерциализация гарантировала свободу высказываний и демократию, газета делается на потребу читателей, и это должно быть во главе угла, если мы хотим и дальше спокойно издавать газету.

Она слегка ослабила пальцы, судорожно обхватившие руль, заставила себя расслабиться. База Ф–21 растаяла за спиной, Анника выехала на прямой участок, ведущий к главной магистрали. Она набрала короткий номер полицейского управления. Телефон комиссара Сюпа был занят, и звонок Анники был отложен.

«Хороша я или нет, не играет никакой роли», – думала Анника. Горечь не исчезала. Мысли не уходили, она не могла остановить этот поток: истина никому не интересна, интересна только химера, которую можно сотворить.

Чтобы перестать жалеть себя, она снова позвонила в управление и пустилась в пустой разговор с дежурным телефонистом коммутатора.

– Вся штука в том, – сказал телефонист, – что вам надо просто подождать, и соединение произойдет, как только освободится линия. Подождите, – посоветовал он. – Комиссар скоро закончит предыдущий разговор.

Анника повисла в неведомом цифровом пространстве. Слава богу, в нем было тихо. Электронное исполнение «К Элизе» было бы уже лишним и переполнило бы чашу ее терпения.

Она успела сделать круг по Бергнэсету, когда в трубке раздался щелчок. Пришла наконец ее очередь.

– Мои безграничные извинения и такая же благодарность, – сказал комиссар Сюп. – В семь часов утра нам позвонила мама Линуса Густафссона и сказала, что это ее сын был тем свидетелем, о котором сегодня написала «Норландстиднинген». Она рассказала, как уговаривала мальчика пообщаться с полицейскими или со взрослыми о том, что он видел, и очень рада, что все так получилось. Парень был сам не свой с воскресной ночи. Он перестал есть, боялся ходить в школу.

Анника ощутила что-то вроде облегчения.

– Приятно слышать, – сказала она. – Как вы отнеслись к его рассказу?

– Сам я с ним не разговаривал, я сижу на телефоне с половины шестого, с тех самых пор, как вы отправили телеграмму в ТТ, но следователи уже водили мальчика на место происшествия и считают, что его слова заслуживают доверия.

– Быстро сработано. – Анника стараясь придать голосу внушительность.

– Они хотели сделать все, когда было темно, чтобы имитировать время совершения преступления и успеть до того, как проснется толпа репортеров. Думаю, они в этом преуспели.

– И что дальше? – спросила она, едва успев нажать на тормоз перед красным светом у въезда на мост.

– Скажем так: дело переквалифицировано с бегства с места происшествия на умышленное убийство.

– Вы не собираетесь сообщить об этом в Государственную комиссию по убийствам?

Ответ был уклончивым.

– Посмотрим, что дадут нам первые дни расследования.

Красный свет сменился зеленым, и Анника проехала перекресток с Граннюдсвеген.

– За последние месяцы Бенни написал целую серию статей о терроризме, – сказала Анника. – Я сейчас еду с базы Ф–21. Не думаете ли вы, что его смерть связана со статьей о происшествии на базе, или причина иная?

– Пока у нас нет никакой возможности рассуждать на эту тему. Вы можете секунду подождать?

Он не стал дожидаться ответа. До слуха Анники донесся шорох – комиссар положил трубку на стол, встал и, судя по глухому стуку, закрыл дверь.

– Напротив, – сказал он, снова взяв трубку, – тут есть другое дело, которое я сегодня утром обсудил с капитаном Петерсоном, и оно может вас заинтересовать.

От удивления она сбросила газ.

– Мне не хочется говорить об этом по телефону, – продолжал комиссар. – Вы не могли бы приехать в управление после обеда?

Анника принялась лихорадочно рыться в кармане куртки, стараясь нащупать часы.

– Не успею, – ответила она, – у меня самолет в 14.45, и мне надо сначала заехать в редакцию «Норландстиднинген».

– Тогда мы можем увидеться в редакции. Там работает наша группа, и я обещал следователю приехать и проинформировать о результатах работы на месте преступления.

У женщины, сидевшей за столом в приемной редакции, были опухшие и красные от слез глаза. Анника, придав лицу просительное выражение, приблизилась к столу, отчетливо сознавая, что она здесь лишняя.

– Редакция сегодня не принимает посетителей, – хмуро сказала женщина. – Приходите завтра утром.

– Меня зовут Анника Бенгтзон, – примирительно сказала она, – собственно, это я.

– Вы плохо слышите? – сказала женщина и, дрожа от ярости, встала с места. – У нас сегодня траур, траур, понимаете. Один наш редактор… умер. Мы закрыты сегодня. Весь день. А теперь уходите.

От злости у Анники перед глазами заклубился красный туман.

– Черт возьми, это уже слишком! Похоже, мир сошел с ума. Извините, но я пройду.

Она повернулась к женщине спиной и пошла к лестнице.

– Эй! – крикнула женщина. – Это частное предприятие. Сейчас же вернитесь!

Анника, не останавливаясь, обернулась к секретарше:

– Застрели меня.

Сделав всего пару шагов по ступеням, она поняла, что наверху происходит траурная церемония памяти погибшего. В небольшом зале перед входом в редакцию собрались участники церемонии, бесцветная масса – седые волосы, темно-серые куртки, коричневые свитера. Согбенные спины, потные шеи – люди были в состоянии того умопомрачающего гнева, который лишает энергии и отнимает дар речи. Тяжкие вздохи высасывали из помещения воздух, лишали кислорода.

Тяжело дыша, Анника встала в задних рядах, стараясь быть незаметной, но одновременно вытянув шею, чтобы разглядеть человека, произносившего речь.

– У Бенни Экланда не было семьи, – говорил человек средних лет в темном костюме и лакированных ботинках. – Мы были его семьей. У него были мы, у него была «Норландстиднинген».

Люди в зале не реагировали на слова, каждый на свой лад испытывал ощущение невероятности смерти. Не находящие места руки, уставленные в пол или устремленные вверх взгляды – каждый был здесь сам по себе.

Вдоль стен стояли многочисленные репортеры и фотографы. Анника узнала их по выражению острого любопытства на лице. Этих интересовали собравшиеся в скорби люди и произносивший речь человек.

– Бенни был журналистом, каких теперь больше нет, – вещал мужчина в лакированных ботинках. – Он был репортером, который никогда не сдавался, который хотел знать истину – знать любой ценой. Мы – кому посчастливилось работать с Бенни все эти годы – были одарены знакомством с этим самоотверженным и ответственным профессионалом. Для Бенни не существовало понятия сверхурочных часов, он всегда воспринимал задания чрезвычайно серьезно.

– Ага, и ты тоже здесь, – прошептал кто-то в ухо Аннике, – ну, теперь-то мы точно узнаем истину.

Она повернула голову и увидела Ханса Блумберга, архивариуса. Он стоял за ее спиной и мимолетно улыбался. Склонившись к Аннике, он снова зашептал:

– Бенни был любимцем руководства, потому что никогда не требовал сверхурочных или прибавки к зарплате. Тем, что он так мало зарабатывал, Бенни давал в руки руководства неопровержимый аргумент: если звезда зарабатывает так мало, то у прочих простых смертных и подавно нет никакого права требовать повышения зарплаты.

Анника была озадачена.

– Почему он на это соглашался? – спросила она.

– Пять недель оплаченного отпуска с тайскими шлюхами и оплата счетов в пабе. Что еще надо парню?

Стоявшие впереди две пожилые дамы в одинаковых вязаных кофтах обернулись и шикнули на них.

Траурная церемония закончилась минутой молчания. Фотографы засверкали вспышками.

– Где было рабочее место Бенни? – шепотом спросила Анника.

– Пошли, – ответил Ханс и направился к лестнице.

Они вышли из серой толпы, поднялись на следующий этаж и оказались под коньком крыши.

– Он был единственным репортером, если не считать ответственных редакторов, который имел отдельный кабинет, – сказал Блумберг и махнул рукой в конец короткого коридора.

Анника пошла по узкому проходу. Снова появилось ощущение, что стены, изогнувшись, наваливаются на нее.

Она остановилась и медленно перевела дух. Стены встали на место.

Главное – спокойствие.

Краска облупилась со стен из ДСП, обнажив желтокоричневую уродливую основу.

Она дошла до выкрашенной в темно-коричневый цвет двери Бенни Экланда и сильно толкнула ее. К ее удивлению, дверь распахнулась настежь.

– В чем дело? – спросил один из одетых в штатское полицейских, отбросив со лба прядь волос и оглядев Аннику с головы до ног.

Двое других полицейских тоже оторвались от полок и шкафов. Анника сделала шаг назад, чувствуя, что краснеет до корней волос.

– Простите, – сказала она, – я ищу… я хотела узнать.

– Это кабинет Бенни Экланда, – сказал одетый в штатское полицейский и добавил, смягчив тон: – Ты – Анника Бенгтзон. Та самая, что просидела ночь в туннеле с террористом.

Пару секунд она внимательно его рассматривала, раздумывая, не стоит ли ретироваться, но потом кивнула. Где-то в голове запели ангелы. Нет, подумала она, только не сейчас.

– Звонил Сюп, сказал, что вы должны встретиться, но он еще не пришел. Форсберг, – представился он, встал и, широко осклабившись, протянул Аннике руку.

Анника стушевалась под его взглядом и застеснялась своих холодных и влажных ладоней.

– Как идут дела? – спросила она, чтобы что-нибудь сказать, и легонько стукнула себя по затылку ладонью, стараясь заставить умолкнуть голоса.

– Сюп рассказал, как вы раскололи мальчишку Густафссона, – сказал светловолосый Форсберг, снимая с полки очередную стопку бумаг.

– В этом нет ничего удивительного, – возразила Анника. – Он сам хотел все кому-нибудь рассказать. Просто случайно я оказалась первой, кто его об этом попросил. Вы что-нибудь нашли?

Полицейский вздохнул:

– Здесь все в таком беспорядке.

– Сегодня ему пришла почта, – сказал из-за спины Анники Ханс Блумберг. – Вы ее не просмотрели?

Полицейские переглянулись и покачали головой.

– Где она? – спросил Форсберг.

– Я оставил письма в его ячейке, как обычно. Если хотите, принесу.

Анника пошла вместе с архивариусом, чтобы не торчать в кабинете и не мешать следователям.

– Мне кажется, вы не принадлежите к поклонникам Бенни Экланда, – заметила Анника, пока Ханс искал письма.

– Мне это не нужно, – ответил архивариус. – Найдется достаточно других людей, готовых биться в истерике. Я немного по-другому относился к нашей звезде.

Он направился к лестнице. Анника последовала за ним, рассматривая его покрытую катышками шерсти кофту.

– И как вы его воспринимали?

Ханс, сопя, поставил ногу на следующую ступеньку.

– Не играет никакой роли, кто давал советы газете, к этому всегда, так или иначе, прикладывал руку Биг Бен Эк, который умел приписать себе все заслуги. Он всегда задерживался в редакции допоздна, чтобы внести исправления или вписать пару фраз в чужую статью, чтобы добавить себе материал в авторскую строку.

– Его называли Биг Бен?

– Во всем, что не касалось журналистики, он был сущим негодяем. – Ханс Блумберг остановился, чтобы передохнуть. – Это надо отчетливо понимать.

– Анника Бенгтзон? – послышался голос снизу.

Она спустилась на несколько ступенек и, перегнувшись через перила, посмотрела на площадку нижнего этажа.

– Сюп, – представился пожилой худощавый мужчина с копной седых волос. – Не побеседовать ли нам?

Анника подошла к нему, пожала ему руку и заглянула в глаза, которые в первую секунду показались ей глазами ребенка – прозрачными и светлыми.

– Я обещал поговорить с персоналом во время траурной церемонии, но она очень быстро закончилась. – Морщины на его лице забавно сместились от улыбки.

– Вы возбудили во мне немалое любопытство, – сказала Анника, направившись в отдел писем, где накануне вечером писала статью.

Он совсем не желчный, пронеслось у нее в голове, и пользуется уважением. У него верная система ценностей. Это надежный и спокойный человек.

Она подвинула комиссару стул, а сама уселась на край стола.

– Мы были потрясены вашим вчерашним сообщением, – глухо заговорил Сюп. – Должен сказать, что нас удивила та легкость, с какой вы расстались с такой новостью. «Норландстиднинген» выходит намного раньше «Квельспрессен», так что ваша газета не стала ни первой, ни единственной.

Анника улыбнулась, отметив, что ангелы молчат.

– Я слышала, что вы давно работаете с прессой, – сказала она.

– Поэтому я согласен с капитаном Петерсоном относительно некоторых данных по поводу Ф–21, которые мы с ним иногда обсуждаем, чтобы отвлечься.

Анника почувствовала, как где-то в пояснице заиграл адреналин, волна которого вот-вот захлестнет грудь.

– Полиция много лет имеет подозреваемого в этом деле, – тихо сказал Сюп. – Это один молодой человек, который в конце шестидесятых приехал в Лулео откуда-то с юга. Родился он в Торнедалене. Влился в пару левых организаций, где фигурировал под кличкой Рагнвальд. У нас есть кое-какие данные относительно его настоящего имени, но нет полной уверенности.

Анника онемела от изумления. От откровений старого полицейского у нее зашевелились волосы на голове.

– Вы не возражаете, если я буду записывать?

– Нет-нет.

Она извлекла из сумки блокнот и карандаш и принялась лихорадочно записывать слова комиссара абсолютно неразборчивым от спешки почерком.

– Почему вы заподозрили именно этого человека? – спросила она.

– Рагнвальд исчез, – ответил Сюп. – У нас есть основания полагать, что он бежал в Испанию, где вступил в ЭТА. Он был профессиональным террористом, и нападение на Ф–21 стало его выпускным экзаменом в школе терроризма.

В дверь постучали. Это был полицейский Форсберг.

– Прошу прощения, Сюп, но мы нашли нечто удивительное.

– Что?

– Письмо из-за границы со странным содержанием.

Он посмотрел на Аннику и замолчал.

Она почувствовала, что ее начинает бить дрожь, но постаралась скрыть волнение.

– Может быть, это письмо сумасшедшего, – бесстрастно сказала она. – У меня у самой дюжина мешков таких посланий.

– Читайте, – приказал комиссар Сюп.

Форсберг поколебался, потом извлек из кармана сложенный вчетверо листок из блокнота и осторожно развернул его затянутой в резиновую перчатку рукой.

«Не может быть созидания без предварительного разрушения, – начал он читать. – Слом означает критику и неприятие, означает революцию. Она предполагает рассуждение о делах и вещах, какие будут после нее созданы. Тот, кто начинает с разрушения, закладывает основу процесса созидания».

Анника торопливо записывала, вполовину сокращая слова. Углом глаза она видела, как Форсберг опустил письмо.

– Может быть, где-то уже тикает часовой механизм? – сказал Форсберг.

Анника увидела, как комиссар покачал головой, и машинально повторила это движение.

– Мы в его кабинете, – сказал Форсберг и исчез.

– Я могу написать о Рагнвальде?

Комиссар кивнул.

– Это не помешает расследованию?

– Напротив, поможет, – возразил Сюп.

Анника молча смотрела на полицейского комиссара, понимая, что эта доверчивость не исключала некую хитрость. Нельзя не стать лисой, столько лет проработав в полиции.

– Скажите, зачем вы мне это рассказываете, – сказала она.

Мужчина на удивление легко поднялся.

– Данные слишком абстрактны и не могут служить доказательством обоснованности подозрений, – сказал комиссар. – Мы не знаем точно, он ли это сделал, но полагаем, что он мог быть активным соучастником или даже организатором преступления. Возможно, у него были сообщники. Вам должно быть известно, что на месте преступления обнаружены отпечатки следов обуви. Мало найдется мужчин, которые носят тридцать шестой размер.

Это последнее было, без сомнения, тоже новостью.

Он вышел, оставив ее сидеть среди писем об уборке мусора и собачьих какашек с улиц. У Анники было чувство, что она получила нечто гораздо большее, нежели обычную сенсацию.

Она принялась не спеша вставлять недостающие буквы в свои записи.

Не может быть созидания без предварительного разрушения.

Это правда, подумала Анника.

Тот, кто начинает с разрушения, закладывает основу процесса созидания.

Этому дьяволу не откажешь в уме.

Голоса таксистов, толпившихся у входа, преследовали ее, как шум водопада, пока она шла на посадку по маленькому залу аэровокзала. Было такое чувство, что лают идущие по следу охотничьи собаки. Они, вообще, работают? Может быть, вся их работа заключается в том, чтобы стоять на сквозняке у дверей, защитившись от холода темно-синей формой с золотыми пуговицами?

Она заняла свое место в самом хвосте самолета. Соседкой оказалась женщина с двумя маленькими детьми. Один ребенок сидел у матери на коленях, второй ползал по проходу. Анника расстроилась, так как рассчитывала за время полета написать несколько статей. Потом будет некогда.

– Прошу извинения, – обратилась она к стюардессе, когда самолет поднялся в воздух. – Мне надо поработать. Можно пересесть на другое место?

Она встала со своего кресла и демонстративно окинула взглядом полупустой салон. Маленький ребенок на руках матери разразился оглушительным криком.

– Нет, нельзя, потому что у вас билет на это место. Надо было заказывать билет в бизнес-классе, – коротко отрезала стюардесса и, отвернувшись, покатила дальше по проходу столик с напитками.

– Еще раз прошу прощения, – сказала Анника, на этот раз немного громче, – но я именно так и поступила. Точнее, это сделали мои работодатели. Можно мне пройти в салон бизнес-класса?

Она протиснулась мимо мамаши и загородила проход.

– Вы слышали, что я сказала? После одиннадцатого сентября пассажирам запрещено менять места в полете по своему усмотрению.

Анника вплотную подошла к стюардессе и заговорила, дыша той прямо в лицо:

– Тогда выбросьте меня из самолета.

С этими словами она взяла с полки компьютер и, пройдя вперед, заняла место через пять рядов кресел.

С бушующим в жилах адреналином она написала три статьи до того, как колеса самолета коснулись земли в Арланде: Лулео в первые дни после убийства, скорбь сотрудников, работа полиции со свидетелем на месте преступления. Эти статьи пойдут в сегодняшний номер. Рассказ о Рагнвальде и преступлении на военно-воздушной базе Анника приберегла на потом – сюжет никуда не убежит.

С колотящимся сердцем она торопливо пересекла четвертый терминал и спустилась на подземную станцию «Арланда-Экспресса». Оттуда она позвонила Спикену и обрисовала ему положение, потом в «Бильд-Пелле» – обсудить фотографии к статьям. Начавшееся сотрудничество открыло «Квельспрессен» полный доступ к фотоматериалам «Норландстиднинген» – как к свежим, так и к архивам. Это позволяло избежать командировок сотрудников и найма фотографов со стороны.

– Годичной давности фотографий вы не найдете, – сказал ей редактор, резво стуча по клавишам своего компа, пересылая материал, – но для завтрашнего дня они вполне годятся. Фотографии четкие и с высоким разрешением.

С центрального вокзала она, по шестилетней привычке, пошла пешком, расстегнув стеганую куртку. Ветер был сырой и наполненный запахами земли, прелой листвы и выхлопных газов. Газоны зеленели не успевшей пожелтеть травой, на ветвях деревьев дрожала неопавшая жухлая листва. Она подняла глаза к багровосерому небу. Свет миллионов ламп рассеивал мрак осеннего северного вечера, создавая иллюзию возможности подчинять и контролировать реальность.

В городе никогда не видны звезды, подумала она.

Сын бросился Аннике на шею так неистово, как будто она отсутствовала полгода. Мальчик прижался к ее лицу влажной щекой и обхватил ее голову.

– Я очень скучал по тебе, мама, – прошептал он ей в ухо.

Взявшись за руки, они пошли в детский сад за Эллен. За десяток метров от входа мальчик побежал вперед, к двери, чтобы с горящими глазами поприветствовать выходивших из садика Леннарта и Елену.

Войдя в группу, мать и сын увидели там усталую и отчужденную Эллен, не желавшую ни идти домой, ни обниматься. Ей надо закончить аппликацию, а потом ее заберет папа.

Анника прикусила губу, чтобы не взорваться, поняв, что находится на пределе.

– Эллен, – громко сказала она, – тогда мы с Калле уходим.

Девочка застыла на месте, личико ее сердито сморщилось, в глазах промелькнуло отчаяние, она тихо всхлипнула:

– Я же еще не одета, мне надо надеть камбизон.

Эллен бросила ножницы и кинулась к шкафчику с одеждой, на котором был приклеен ее рисунок, изображавший загородный домик родителей Томаса в Йельнё. Девочка принялась лихорадочно рыться в горке верхней одежды, которую она вывалила из шкафчика.

Анника спиной чувствовала укоризненные взгляды двух стоявших в коридоре мамаш.

– Одевайся, – сказала Анника, подходя к дочери. – Я тебе помогу, если ты перестанешь дуться.

– Вообще-то это называется комбинезон, – язвительно произнес Калле.

По пути домой Эллен продолжала время от времени хныкать.

– С папой мы обычно ездим на автобусе, – сказал Калле, когда они, стоя на островке безопасности, пережидали поток, несшийся по Кунгсхольмгатан.

– В автобусе очень тесно и жарко, – возразила Анника, едва не задохнувшись от самой мысли об автобусе.

От Бергсгатан до дома было рукой подать, и Эллен больше не капризничала. Анника быстро затопила изразцовую печку, чтобы согреть остывший дом, закрыла окна, выбросила на помойку затхлый мусор. Она все делала машинально, автоматически, не задумываясь. Насыпав на стол горку риса, она одновременно распаковала компьютер, запустила его и подключила к кухонному телефону, а затем сунула в микроволновую печь кусок замороженной трески.

– Можно мы поиграем на компьютере, мама?

– Это папин компьютер.

– Но он нам разрешает. Я уже умею его загружать.

– Вместо компьютера посмотрите «Болибомпу», она скоро начнется, – ответила Анника и подключилась к серверу газеты.

Мальчик горестно опустил голову и вышел с кухни. Пока компьютер загружался, Анника порезала на ломти оттаявшую треску, смазала маслом толстую чугунную сковороду и положила туда посоленные и обвалянные в муке куски рыбы. Прислушиваясь к шипению сковороды и отправив по почте три статьи, она потянулась к банке, побрызгала треску лимонным соком, нашла замороженный укроп, посыпала им рыбу и поставила варить креветки.

– Что у нас на обед, мама? – спросила Эллен, заискивающе глядя на мать из-под челки.

– Моя ты крошка, – сказала Анника и обняла девочку. – Идем сядем.

Дочка забралась к матери на колени и обвила руками ее шею.

– Моя радость, – приговаривала Анника, качая девочку и дуя ей на волосы. – Ты проголодалась?

Дочка слегка кивнула.

– На обед будет рыба с соусом, рис и креветки. Ты одобряешь?

Эллен снова кивнула.

– Ты не поможешь мне нарезать салат?

Третий кивок.

– Вот и хорошо. – Анника поставила девочку на пол и пододвинула стул к рабочему столу. – Ты помыла руки?

Девочка вприпрыжку побежала в ванную и сполоснула руки под краном. У Анники слегка закружилась голова.

Она достала из шкафчика маленький передник, а из ящика стола фруктовый нож, надела передник на Эллен и показала ей, как держать нож. Предоставив дочке нарезать огурец, сама она живо нарубила гору салата и помидоров. Анника полила горку овощей оливковым маслом, уксусом, посыпала итальянской приправой, а Эллен перемешала салат.

– Здорово получилось, правда? – спросила Анника, ставя на стол тарелки. – Положишь столовые приборы? Знаешь, как надо их класть?

– Ты пропустишь «Бьёрне», – крикнул из комнаты Калле.

Девочка побросала ножи, вилки и ложки назад в ящик и опрометью бросилась вон из кухни. Анника машинально отметила, что у нее грязные колготки.

Раздался стук входной двери. Анника услышала радостные вопли детей и стук – Томас поставил портфель на скамейку в прихожей.

– Привет, – сказал он, войдя на кухню и поцеловав жену в лоб. – С кем это ты так долго болтала?

Она приподнялась на цыпочки, поцеловала в губы и прижалась к нему всем телом. На миг она представила себе на месте Томаса белокурого Форсберга из криминальной полиции.

– Я ни с кем не разговаривала, – сказала она, уткнувшись мужу в шею.

– Телефон занят уже полчаса.

Анника отпрянула от Томаса.

– Черт! – воскликнула она. – Я же не переключилась.

Она побежала к компьютеру, выдернула из него кабель и снова подсоединила его к телефону.

– Сейчас мы будем есть, – сказала она.

– Я, пожалуй, не буду, – ответил Томас. – Мы встречаемся отделом, так что, наверное, чего-нибудь пожуем.

Анника разочарованно застыла на месте со сковородкой в руках.

– Я думала, что сегодня ты играешь в теннис, – удивленно сказала она.

Ручка сковороды сильно жгла даже сквозь рукавицы, и Анника быстренько поставила ее на подставку.

– Парни из Министерства юстиции хотят как можно скорее оценить наш проект, а заодно немного поесть.

– Но ты же можешь просто посидеть с нами и немного закусить, – сказала Анника и придвинула к столу стульчик Эллен.

Она украдкой посмотрела на мужа, который громко втянул ноздрями запах риса.

– Калле! – крикнула она в гостиную. – Обедать!

– Но я хочу досмотреть! – прокричал в ответ сын.

Анника положила дочке рис и рыбу, поставила рядом с ее тарелкой миску с салатом.

– Салат, между прочим, сделала Эллен, – объявила Анника. – Неужели не хочешь попробовать?

Она решительно вошла в гостиную и выключила телевизор. Сын в голос заревел.

– Все, – сказала Анника. – Еда важнее телевизора, ты это знаешь. Иди и садись за стол.

– А что у нас на обед?

– Рыба, рис и креветки.

Мальчик скорчил недовольную гримасу:

– Фу, опять эти креветки.

– Можешь их не есть. Поторопись, пока все не остыло.

Когда она вернулась на кухню, Томас с аппетитом ел.

– Ну как, вкусно? – спросила она и села за стол напротив мужа.

– Креветки жестковаты, – ответил он. – Ты их всегда перевариваешь.

Она ничего не ответила, положила еду себе в тарелку, с горечью осознавая, что последнее слово никогда не остается за ней.

* * *

Томас вышел из подъезда, надвинул шапку на уши и всей грудью вдохнул холодный вечерний воздух. Он наелся до отвала, и ощущение сытости было ему очень приятно.

Как повезло ему в жизни, рассеянно подумал он. Жизнь полна удовольствий и любви – во всех отношениях.

Он с наслаждением потянулся.

Хорошо, что вернулась Анника. Дома сразу стало тепло и уютно, и как она любит детей.

Вернее, как они любят детей.

Он стоял с портфелем у подъезда, размышляя, стоит ли ехать на встречу на машине. Они встречаются в Сёдермальме, в каком-то кабаке на Хорнгатан. В этом ресторанчике есть отдельные кабинеты. Наверное, они выпьют бутылку вина, и тогда одно из двух: либо ему придется остаться трезвым, либо положиться на случай и сесть за руль слегка пьяным. Но сегодня четверг, ночь уборки города, так что передвигаться придется в пробках.

Он шагнул от подъезда, свернул направо, потом еще направо и вышел на Агнегатан.

Будем надеяться, что эта старая рухлядь заведется, подумал он, и рывком распахнул дверь своей «тойоты».

Эта машина осточертела ему до смерти. Она уже была старой, когда он познакомился с Анникой, но она отказалась для покупки новой машины взять кредит под залог квартиры.

– Я езжу на общественном транспорте, – сказала она, – и то же самое будешь делать ты. В нашем городе только идиоты ездят на собственных машинах.

В этом она была на сто процентов права, но автомобиль был еще вопросом политики.

Томас поехал по Хартверкаргатан. Вообще-то улица была закрыта для движения транспорта, но он махнул на это рукой. Конечно, на уборку закрыты и все улицы вокруг Цинкенсдамм. С упавшим сердцем и участившимся пульсом он стал колесить по району, стараясь отыскать разрешенную для движения дорогу. Дороги не было.

В конце концов он остановил машину у дверей кабака и заплатил за стоянку. Анника сошла бы с ума, если бы увидела этот расход на их совместной банковской карточке, поэтому Томас расплатился наличными.

Он остановился и стал рассматривать место встречи.

Второсортная забегаловка, решил он. Грязная пивнушка.

Вздохнув, снял шапку, сунул ее в карман штормовки, поднял портфель и вошел в заведение.

В кабаке было накурено и очень шумно, из плохих колонок несся грохот непонятного рока, на стенах висели мишени для игры в дартс. Там же виднелись старые безвкусные плакаты с рекламой разных сортов пива. В углу молчаливо стоял старый заброшенный музыкальный автомат.

– Томас! Сюда!

Он увидел Софию Гренборг. Она сидела справа от входа, недалеко от стойки бара. Благодарно улыбаясь, он подошел к Софии. Он сердечно поздоровался с коллегой из областного совета, хотя к этой сердечности примешивалось и известное чувство вины. Три года назад они оба искали работу в Союзе общин. Место досталось ему, хотя по квалификации и заслугам оно должно было достаться Софии. С тех пор, когда они сталкивались по работе, он каждый раз испытывал угрызение совести и старался сгладить вину сердечной приветливостью.

– Где Крамне? – спросил он, снимая штормовку.

– Еще не приехал, – ответила коллега и подвинулась, освобождая место на диване. – Я только сейчас удивлялась: о чем он думал, когда назначал встречу в этом притоне?

Он от души рассмеялся, так как сам подумал о том же. Сел рядом с Софией и вдруг с удивлением заметил, что она потягивает пиво. Перехватив его взгляд, она пожала плечами и улыбнулась.

– Решила действовать по обстоятельствам – здесь и сейчас, – сказала она.

Он поднял руку, остановил молодого официанта и заказал большую кружку темного пива.

– Что ты скажешь о брошюре? – спросила она.

Томас поставил портфель на колени, раскрыл его и выложил на стол тонкую пачку бумаг, положив сверху брошюру.

– В общем и целом все хорошо, – сказал он и поставил портфель на пол. – Кое-что, конечно, надо причесать и отредактировать. Надо более четко сформулировать, что должны делать политики в случае угрозы – не пугаться, а осмыслить положение. Возможно, надо привести статистику реакций разных политиков на угрозы. Цифры по преступлениям можно взять в Главном полицейском управлении.

Собственно, это были непосредственные комментарии Анники после того, как она перелистала брошюру перед уходом Томаса. София Гренборг заморгала – замечания Томаса произвели на нее впечатление. Он потянулся.

– Очень интересные соображения, – сказала она. – Можно я запишу?.. Я тут подумала еще об одной вещи, – сказала София, записывая услышанное в небольшой блокнот. – Как ты думаешь, не надо ли исследовать ценность такого подхода? Рассмотреть, как общество смотрит на угрозы в адрес политиков и избранных чиновников?

Он посмотрел на нее, поймав себя на мысли, что не слышал, что она сказала.

– Что ты хочешь этим сказать?

Она положила в сумку блокнот и ручку.

– Я хочу сказать, что надо обдумать систему оценок, которую мы кладем в основу исследований причин молчания политиков. Разве не надо говорить и об этом?

Томас наморщил лоб, чтобы скрыть свой энтузиазм.

– То есть ты хочешь сказать, что мы должны понять, как люди реагируют на феномен?

– Да, – ответила она и подалась вперед, – и одновременно исследовать возможность изменить положение дел их осознанием.

Он медленно кивнул.

– Может быть, нам следует обеспечить поддержку со стороны прессы, – сказала она, – вызвать публичное обсуждение и начать, честно говоря с опозданием, формировать общественное мнение.

– Да, – воодушевленно согласился он. – Надо задействовать информационные ресурсы и интерактивность средств массовой информации.

– В газетах должны появляться статьи о наших новых героях, – сказал Томас, – и в четко выделенных, ярких рубриках. Надо писать о местных политиках, вступивших в борьбу с правыми экстремистами и анархистами в своих городах.

– Но эти статьи не должны преувеличивать опасность и отпугивать людей, собирающихся заняться политикой, – добавила София.

– Это вы пришли на встречу демократов? – спросил подошедший официант и поставил кружку пива на документы.

Томас с быстротой молнии поднял кружку, но ему не удалось избежать неприятности – пузырящаяся пена оставила на документах отчетливую прямую линию.

– Звонил Крамне, – как ни в чем не бывало продолжил официант, – и просил передать, что не сможет прийти сегодня вечером. С вас тридцать две кроны.

Он замолчал, ожидая расчета.

Томас почувствовал, как в нем вскипает неистовый гнев, заливший его, как пивная пена, текущая по рукам и брюкам.

– Что за чертовщина?! – воскликнул он. – Что происходит?

София Гренборг выпрямилась и обратилась к официанту:

– Крамне не сказал, почему он не придет?

Молодой человек пожал плечами и нетерпеливо переступил с ноги на ногу, ожидая, когда с ним расплатятся.

– Он сказал только, что не сможет, и просил передать это вам. Еще он сказал, что вы сможете просто поесть, он уже оплатил счет, а придет в следующий раз.

Томас и София Гренборг переглянулись.

– Пер Крамне живет в этом же доме на шестом этаже, – официант, наморщив лоб, поднял глаза к потолку, – и бывает здесь часто. Мы уже накрыли стол внизу, в зале, на площадке за туалетом.

Томас отсчитал мелочью ровно тридцать две кроны, а потом бережно убрал со стола все документы в портфель.

– На ужин у меня уже нет времени, – сказал он, собираясь встать.

Официант ушел.

– Нам надо обсудить нашу проблему, – остановила Томаса София, – раз уж мы все равно здесь. Подумать, как четко обрисовать суть и образ угроз. Самое важное – чтобы политики сохраняли на своих местах хладнокровие и знали, как вести себя в случае угроз и применения насилия.

– Я отменил сегодняшний теннис, – отозвался Томас голосом обиженного ребенка.

София улыбнулась:

– А я пропустила урок сальсы. Так что пусть правительство кормит нас ужином за причиненные неудобства.

Он махнул рукой и улыбнулся Софии в ответ.

Анна Снапхане, тяжело дыша, поднималась по лестнице, окидывая взглядом окрашенные в спокойные тона стены. Как же долго взбирается она с одного этажа на другой и, боже, как ее качает.

Она остановилась на следующей площадке и посмотрела на задний двор через цветное стекло. Окно квартиры Анники, выходившее во двор, было ярко освещено.

Очень живописно, но и очень тесно. Сама она ни за что не согласилась бы снова переехать в город. Она твердо это знала, как знала и то, что в этом ностальгическом чувстве нет ничего хорошего.

Входная дверь Анники была высока, как церковные ворота, и тяжела, как камень. Анна негромко постучала, понимая, что Анника только что уложила детей.

– Входи, – сказала Анника и тут же ушла в дом. – Я сейчас вернусь, только пожелаю Калле спокойной ночи.

Анна села на скамью в прихожей, стянула с ног модные сапоги. Доносился смех Анники и хихиканье мальчика. Анна не стала снимать верхнюю одежду и сидела до тех пор, пока не зачесался лоб под полоской.

Потом она прошла в гостиную с массивной лепниной на потолке, опустилась на диван и откинула голову на спинку.

– Будешь кофе? – спросила Анника, входя в комнату с тарелкой миндальных печений.

От одной мысли о еде у Анны взбунтовался желудок.

– У тебя нет вина?

Анника поставила тарелку на стол.

– У Томаса есть, но он у нас такой привередливый. Не вздумай взять что-нибудь уж очень необычное. Вино стоит.

Она ткнула рукой в сторону стеклянного шкафчика. Ясная цель облегчила вставание. Анна встала, шатаясь, побрела к винному бару и принялась перебирать бутылки, читая этикетки.

– «Вилла Пуччини», – громко произнесла она, – стоит восемьдесят две кроны. Настоящая фантастика. Можно брать?

– Бери, – ответила Анника из прихожей.

С неожиданной живостью Анна принялась отдирать с горлышка фольгу, ввернула в мягкую пробку штопор и дернула с такой силой, что немного вина брызнуло ей на кофту. Руки Анны дрожали от восхитительного предчувствия, когда она взяла с полки хрустальный стакан и налила в него темно-красную жидкость. Вкус оказался божественным, богатым и свежим одновременно. Анна сделала сразу несколько больших глотков. Она снова наполнила стакан и поставила бутылку в бар. Потом села в уголок дивана, подкатила к себе столик на колесах и поставила на него стакан. Жизнь, кажется, начала налаживаться.

Анника вошла в гостиную и перевела дух. Теперь, когда дети улеглись, с плеч словно свалилась невидимая тяжесть. Не надо больше никуда бежать сломя голову, теперь можно расслабиться и никуда не торопиться. Но мысли уходить не желали, и Анника снова ощутила щемящую пустоту. Квартира превратилась в пустыню, по которой она теперь бесцельно блуждала, в тюрьму с лепниной и красивыми обоями.

Она присела в другой угол дивана, ощущая необыкновенную легкость в теле и пустоту в голове и только теперь заметила, как она замерзла. Поджав под себя ноги, она посмотрела на Анну. Анника заметила болезненную нервозность подруги. Бывают ситуации, когда неудача ненасытного поиска ставит мир на место. Но ясно, что Анна пока сама этого не видит. Анника уже научилась уступать, отказывать себе, ограничивать желания – все для того, чтобы сохранить хрупкое душевное равновесие. Анна жадно, большими глотками, пила вино Томаса.

– Понимаю твое удивление, – сказала она, взглянув на Аннику и поставив стакан на столик. – Я даже не вспомнила о Пауле с поп-фабрики.

Анника отломила кусочек печенья, вылепила из него шарик, но, представив, что его придется жевать и глотать, оставила шарик в тарелке, откинулась на спинку дивана и закрыла глаза.

– Я должна выбрать один фронт, – сказала она, – иначе не справлюсь. Идти к Шюману и устраивать скандал – это то же самое, что стрелять себе по ногам. Спасибо, но, спасибо, нет.

Анна согласно кивала, вертя в руках стакан и любуясь цветом вина.

– Значит, надо выбрать приоритеты, – сказала она.

– Я не могу делать все одновременно, – пожаловалась Анника и всплеснула руками. – Смотреть за домом и детьми, убираться и стирать – это не страшно. Работать по восемнадцать часов в сутки – это тоже не проблема, но я не могу делать все это сразу и одновременно. Вот в чем моя проблема.

– Но тебе точно не стоит меняться работой со мной, – проговорила Анна. – Это я тебе гарантирую.

Некоторое время они сидели молча, прислушиваясь к уличному шуму. За окном прошуршал автобус, стемнело, сумерки заползали в углы и закоулки дворов.

– Мне надо посмотреть «Актуэльт», – сказала Анника, взяла пульт и нажала кнопку.

Мигнув, телевизор заработал. Анна покосилась на зашипевший экран, по которому пробежала тень.

– Новая подруга Мехмета работает в редакции новостей, – сказала она.

Анника кивнула, не отрывая взгляда от экрана, напомнила:

– Ты уже это говорила. Дай послушать.

Она прибавила громкости. На фоне рваной музыкальной заставки ведущий сыпал незаконченными фразами. «…Подозреваемый в деле об убийстве журналиста в Лулео; „Эрикссон“ уведомил о предстоящем увольнении четырех тысяч сотрудников; предложен новый проект закона о библиотеках. Добрый вечер. Но начинаем мы с Ближнего Востока. Сегодня террорист-смертник взорвал бомбу у входа в одно из кафе Тель-Авива. Погибли девять молодых людей.»

Анника приглушила звук.

– Ты полагаешь, у них что-то серьезное?

Анна Снапхане отхлебнула еще вина и сделала громкий глоток.

– Она теперь забирает Миранду из детского сада, – с трудом произнесла она изменившимся сдавленным голосом.

Анника замолчала, пытаясь представить себе, что бы она чувствовала на месте Анны.

– Не могу вообразить, чтобы какая-то чужая женщина водила за руку моих детей.

Анна скорчила недовольную гримасу:

– У меня не столь уж большой выбор, ты так не считаешь?

– Ты не хочешь еще родить?

Сама Анника с опозданием поняла, какой скрытый и мощный смысл таится в этом вопросе, который она никогда бы не задала, если бы не крайняя усталость. Анна удивленно воззрилась на подругу:

– Я хочу быть индивидом, а не функцией.

Анника удивленно вскинула брови.

– Ты и так уже индивид, – сказала она. – Тебе надо подняться выше его обычного мужского ничтожества и стать частью чего-то неизмеримо большего. Добровольно освободиться от власти любого другого мужчины, который в нашем обществе никогда не будет вести себя по-другому.

– Никогда не думала об этом. – Анна выпила еще вина. – Но когда ты это говоришь, то фактически для меня это повод не желать жить с Мехметом. Это единственное, что позволяет мне быть в мире со своими мыслями, иначе я просто сошла бы с ума.

Анника понимала, что Анна всегда думала, будто она, Анника, никогда не одобряла ее отношений с Мехметом, и не представляла себе, насколько все было хорошо вплоть до самого разрыва.

– Человек не становится честнее оттого, что он – просто эгоист, – сказала Анника. – Я хочу сказать, что есть масса вещей, которые мы ставим превыше своих частных интересов, и делаем это ежедневно. И это не только наши дети, то же самое касается работы, спорта, да всего на свете. Сколько можно насчитать людей, которые ходят на работу и при этом остаются чистыми индивидами. И насколько я могла бы оставаться исключительно Анникой Бенгтзон, если бы играла в центре нападения «Тре крунур»?

– Вот, оказывается, где кроется причина моей ненависти к командным играм, – пробурчала Анна Снапхане.

– Но важно, – продолжала Анника, наклонившись к подруге, – стать частью такого целого, какое ты сама находишь чрезвычайно важным, чтобы без мучений стать функцией чего-то неизмеримо большего, нежели твое «я». Почему людей так привлекают секты и другие тесные и замкнутые группы, почему они находят их невероятно привлекательными для себя?

– Секты я всегда ненавидела еще больше, – сказала Анна и отпила из стакана.

Слова иссякли. Тихое жужжание телевизора вызывало противный зуд у корней волос. Анника снова откинулась на спинку дивана. От тишины ей снова стало холодно.

– Какова была реакция на пресс-конференцию? – спросила Анника только для того, чтобы не было так холодно, и отодвинула от себя тарелку с печеньем.

Анна поставила стакан на стол и прижала указательные пальцы к вискам.

– Руководство в Нью-Йорке обосрало все и всех, назвав это справедливой критикой. Поэтому я должна следовать их указаниям. Коллеги ведут себя как цепные псы, но они не заставят нас замолчать.

На экране за спиной ведущего возникла панорама Свартэстадена. Анника прибавила громкости.

Полиция уверена, что смерть журналиста Бенни Экланда наступила в результате умышленного убийства, совершенного с помощью угнанного автомобиля марки «Вольво-V70».

– Это уже не новость, – сказала Анника и снова приглушила звук.

– Он был убит из «вольво»? – спросила Анна, прекратив массировать виски.

– Ты разве не читала мою статью?

Анна виновато улыбнулась:

– У меня так много всего случилось.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.