Роджер
Лондон. История, которой не было

Глава 1.

Дождь барабанил по высоким витражным окнам в стиле модерн, тяжелые, налитые свинцовой темнотой капли, падавшие с неба с методичной неумолимостью. Каждый удар о стекло отзывался глухим щелчком, будто невидимые существа, с другой стороны, пытались пробиться внутрь.

Стекла дрожали. Сквозь завесу воды Лондон мерцал, как мираж, расплывчатый, ненастоящий. Неоновые вывески галерей Сохо превращались в кляксы малинового и ядовито-синего, фары машин на Пикадилли растягивались в длинные жёлтые червяки света, окна дорогих особняков в Мэйфейре тускло светились, будто догорающие угли.

Город растворялся. Казалось, ещё немного и не останется ничего. Ни этих строгих георгианских фасадов, ни готических шпилей, ни мутной ленты Темзы. Только сырой, пропитанный электричеством воздух, в котором плавают обрывки голосов, гудки машин, далёкий смех из какого-то паба.

Где-то в этой мокрой мгле звонил колокол, глухо, будто сквозь вату. Полночь. Ветер швырнул новую порцию дождя в стекло. На мгновение в окне отразилось лицо, бледное, с тёмными впадинами вместо глаз.

С первого взгляда пространство казалось стерильным до болезненности. Но если задержаться подольше, начинаешь замечать детали, тщательно спрятанные в этой видимой простоте. Пол, не просто полированный бетон, а специальная смесь с добавлением измельчённого гранита, придающая поверхности едва уловимый мерцающий эффект, будто под ногами расстилается застывшая река с тёмными глубинами.

Стены, казавшиеся однотонными, при ближайшем рассмотрении обнаруживали тончайшую текстуру, микроскопические бороздки, нанесённые лазером, создающие иллюзию движения, когда свет падал под определённым углом. Этот эффект был едва заметен сознанию, но подсознательно вызывал лёгкое беспокойство, заставляя посетителей чаще моргать.

Кресла, обтянутые кожей, на самом деле были сделаны из инновационного материала – синтетического полимера, повторяющего структуру человеческой кожи. Он реагировал на температуру тела, едва заметно подстраиваясь под форму сидящего, создавая одновременно комфорт и смутное ощущение, будто мебель "принимает" тебя, как живое существо.

Встроенные в потолок панели излучали свет, точно соответствующий естественному спектру северного неба в ясный день. Но с одной особенностью каждые семь минут (ровно 420 секунд) интенсивность незаметно менялась, провоцируя зрачки на постоянную, почти незаметную работу. Доктор Шоу знала, что усталость глаз делает людей более внушаемыми.

На столе, среди безупречно расставленных предметов, лежал тот самый блокнот. Его страницы были пропитаны особым составом, при касании пальцы оставляли на них невидимые отпечатки, которые можно было проявить специальным сканером. Ни один гость не догадывался, что каждое его движение, каждый жест, каждый нервный почерк тут же анализировались скрытыми датчиками.

Даже часы на стене были частью системы. Их циферблат, кажущийся обычным, на самом деле представлял собой жидкокристаллический экран, способный в нужный момент отображать специально подобранные изображения, абстрактные узоры, активирующие определённые зоны мозга.

Кондиционер работал не просто так. Система тонко регулировала ионный состав воздуха, в определённые моменты увеличивая содержание кислорода, чтобы стимулировать ясность мысли, или добавляя микроскопические дозы определённых ароматических молекул, влияющих на эмоциональное состояние.

В углу стояла почти незаметная небольшая скульптура – абстрактная форма из чёрного базальта. Но если посмотреть на неё под определённым углом, можно было разглядеть… Нет, показалось. Хотя нет, действительно, на секунду мелькнуло что-то, напоминающее человеческий профиль, а может это просто игра света.

Этот кабинет не просто создавал атмосферу. Он был тщательно сконструированным инструментом воздействия, где каждая деталь, каждая молекула воздуха работала на одну цель – разомкнуть сознание посетителя, сделать его прозрачным, как-то самое стекло, за которым продолжал стучать лондонский дождь.

Дверь открылась беззвучно. Доктор Шоу подняла глаза от документов. Её губы тронула едва заметная улыбка, не тёплая, а скорее напоминающая хирурга, берущего в руки скальпель.

– Проходите, мистер Кроу, – произнесла она, и в этот момент где-то в системе кондиционирования почти неслышно щёлкнул переключатель. В воздухе появился новый компонент – молекулы вещества, повышающего внушаемость.

Он вошел в кабинет с той небрежной грацией, которую можно было принять за случайность, если бы не абсолютная точность каждого движения. Его тень, вытянутая и искаженная падающим светом, первой коснулась холодного бетонного пола, словно разведчик, посланный вперед. Затем последовала нога в черном оксфордском ботинке, дорогом, но намеренно не ухоженном, с едва заметными царапинами на носке, будто он часто пинал что-то тяжелое.

– Доктор Шоу, – произнес он, растягивая гласные так, будто катал во рту драгоценный камень. Голос его был похож на звук старого винила, словно теплый бархат с неизбежными царапинами от времени. В этих двух словах содержалось столько оттенков, ирония, вызов, любопытство, даже что-то похожее на интимность, что большинству людей потребовалась бы целая фраза, чтобы передать столько смысла.

– Наконец-то мы встретились.

Он остановился на расстоянии ровно трех шагов от ее стола, не случайная дистанция, а точно выверенная: достаточно близко, чтобы нарушить личное пространство, но не настолько, чтобы это можно было вменить ему в вину. Его дыхание было ровным, но она заметила, как слегка расширились ноздри, он анализировал запахи в комнате, как хищник оценивает новую территорию.

Его фигура казалась одновременно расслабленной и готовой к мгновенному действию. Черный пиджак облегал широкие плечи, подчеркивая спортивное телосложение, не характерное для писателя. Рубашка из темно-синего шёлка, была расстегнута на две пуговицы, открывая начало грудной клетки и тонкую серебряную цепочку с каким-то маленьким кулоном, спрятанным под тканью.

Его руки, это отдельная история. Длинные пальцы пианиста с едва заметными шрамами на костяшках, ногти идеальной формы, но не маникюрные, а словно отточенные самой жизнью. На безымянном пальце правой руки, массивный серебряный перстень с черным камнем, на котором при ближайшем рассмотрении можно было разглядеть выгравированные руны.

Лицо было слишком выразительным, чтобы быть просто красивым. Широкая челюсть, слегка выдвинутая вперед, как у человека, привыкшего к сопротивлению. Тонкий нос с едва заметной горбинкой, возможно, когда-то сломанный. Брови темные, чуть неровные, придающие взгляду постоянное выражение легкого скепсиса.

Но главное глаза, cерые, как лондонское небо перед грозой, с темными вкраплениями вокруг зрачков, создающими эффект вихря. Они не моргали слишком долго, на несколько секунд дольше, чем положено по социальным нормам. Это был сознательный прием, и он знал, что она это заметит.

Она не улыбнулась.

– Мистер Кроу, – ее голос был ровным, но он уловил в нем микроскопическую задержку перед фамилией – она тоже изучала его.

– Присаживайтесь.

Он позволил себе небольшую паузу, ровно две секунды прежде, чем двинуться к креслу. Его походка была странной смесью кошачьей грации и едва уловимой хромоты, возможно, старая травма, возможно, игра. Опускаясь в кресло, он сделал это так, чтобы кожаный шезлонг слегка скрипнул под его весом, издав звук, который в этом безупречном кабинете казался почти неприличным.

– Как вам мое досье? – спросил он, наклоняясь вперед так, чтобы солнечный луч из окна упал точно на его перстень, бросив блик в ее сторону.

– Все пунктики сошлись? Или… – уголок его рта дрогнул в чем-то, что можно было принять за улыбку, – вы уже поняли, что там ровно половина фактов вымышленные?

Его левая рука легла на подлокотник, пальцы начали отбивать сложный ритм, не случайные постукивания, а конкретную мелодию. Если бы она была знакома с творчеством Шостаковича, то узнала бы фрагмент из «Сюиты для джаз-оркестра №2». Но это было маловероятно.

В комнате повисла пауза, наполненная тиканьем часов (которые на самом деле не тикали, это был звук в голове) и едва уловимым гулом лондонского вечера за окном. Он ждал, зная, что само ожидание уже часть игры. Его правая нога слегка качалась ровно настолько, чтобы создать впечатление нервозности, но не настоящего беспокойства. Все в нем было тщательно продуманным спектаклем, и самое интересное было то, что они оба это знали.

– Итак, – Эвелин открыла папку с характерным шелестом специально подобранной бумаги, плотной, слегка шершавой, издающей звук, который на подсознательном уровне ассоциировался с раскрытием досье. Ее пальцы скользнули по верхнему листу, задерживаясь на секунду на фотографии – снимок с того самого вечера, где Дэниел Кроу стоял на сцене с бокалом виски в руке, полуосвещенный прожекторами, как герой какого-то декадентского спектакля.

– Вас направило издательство ко мне после вашего… выступления в Королевском литературном обществе.

Она произнесла это с едва уловимой паузой перед словом "выступления", будто рассматривала альтернативные варианты: "скандала", "провокации", "исповеди". Но выбрала нейтральное, формальное, почти бюрократическое.

Кроу рассмеялся – низко, глухо, как человек, который слышит старую шутку, но все еще находит ее забавной.

– О, вы видели? – Он усмехнулся, и его губы искривились в ухмылке, обнажив чуть слишком белые зубы, не голливудские, а именно что естественные, но от этого казавшиеся почти хищными.

– Я был великолепен.

Эвелин не моргнула.

– Вы сказали, что убийство – это высшая форма творчества.

Она воспроизвела его фразу дословно, без интонации, как будто зачитывала диагноз.

– Разве не так? – Его голос стал тише, но не мягче – напротив, в нем появилась стальная нотка, как у человека, который устал объяснять очевидное.

– Писатель создает миры, но только убийца оставляет след в реальности.

Он сделал паузу, позволив словам повиснуть в воздухе. Затем медленно, почти ласково, продолжил:

– Кровь – это самые честные чернила.

Его губы растянулись в улыбке, не теплой, а скорее клинической, как у хирурга, любующегося идеальным разрезом.

Эвелин не дрогнула. Но где-то в глубине кабинета, в системе вентиляции, почти неслышно щелкнул датчик, фиксируя изменение сердечного ритма, микродвижения мышц лица, частоту моргания.

Она не моргнула.

– Вы считаете это метафорой?

– Я считаю это правдой.

Тишина повисла между ними, густая, как лондонский туман.

Эвелин медленно закрыла папку.

– Мистер Кроу, – сказала она, – вы либо гениальный мистификатор…

– Либо?

– Либо вы куда опаснее, чем кажетесь.

Он рассмеялся – низко, глухо, будто где-то внутри у него лопнула струна.

– Доктор Шоу, – прошептал он, – а давайте сыграем в одну игру. Кто из нас первым поймёт, кто здесь настоящий пациент?

Свет от настольной лампы с зеленым абажуром выхватывал из полумрака три разложенных тома в черных переплетах. Эвелин провела указательным пальцем по корешку средней книги, оставив едва заметный след на слое пыли – странно, что пыль вообще присутствовала в этом стерильном пространстве.

– Давайте рассмотрим хронологию, – ее голос звучал как запись судебного протокола. Она открыла первую страницу с закладкой, где абзац был подчеркнут карандашом 2H, только Эвелин могла выбирать канцелярию с такой скрупулезностью.

– 23 июня 2022 года. Глава четырнадцатая. Ее ноготь, отполированный до перламутрового блеска, остановился на конкретной строке. Ваш антагонист, обратите внимание, второстепенный персонаж душит Марию Ланкастер в ее квартире на Бейкер-стрит, 221b. Интересный номер, кстати. Шелковым шарфом Hermès, цвет 'бордо. В тексте указано точное время – 3:17 ночи.

Она достала из папки полицейский отчет. Фотография места преступления показывала тот же шарф, небрежно свисающий с кровати. В углу снимка электронные часы с застывшим временем: 3:19.

– Разница в две минуты, мистер Кроу. Найдено 30 июня. Ровно неделя. Та же этажность. Тот же узор на паркете. Она перевернула страницу. Даже ориентация тела – голова на северо-восток, как у вашей Марии.

Дэниел постучал фалангой среднего пальца по ручке кресла. Три быстрых удара, пауза, два медленных. Шифр Морзе? Или просто нервная привычка?

– Совпадение, – он выдохнул, и запах дорогого скотча смешался с ароматом его одеколона (Amouage Jubilation XXV, если Эвелин не ошибалась). Разве не забавно, доктор, что в городе с восемью миллионами жителей два человека могут…

– Февраль 2023, – Эвелин перебила его, открывая следующую закладку. Ее блузка с жабо шелестела, когда она наклонялась. Ваш новый роман Кольцо Норны. Главный герой – обратите внимание, на этот раз протагонист оставляет на груди жертвы отпечаток перстня. Серебро 925 пробы, руна Альгиз, диаметром 22 миллиметра.

Она выложила фотографию вскрытия. Увеличенный снимок показывал характерный узор на коже. Студентка факультета антропологии. Найдена у мусорных контейнеров за Имперским колледжем. Тот же диаметр. Та же глубина вдавления – ровно 1,5 миллиметра.

В кабинете внезапно перестал гудеть кондиционер. Тишина стала осязаемой. Эвелин заметила, как капелька пота скатилась по виску Дэниела, хотя в комнате было не больше 20 градусов.

Он медленно поднес руку к лицу, и перстень на безымянном пальце блеснул в свете лампы. Эвелин зафиксировала: серебро, рунический узор, характерная вмятина на внутренней стороне ободка.

– Вы… – он внезапно рассмеялся, обнажив немного неровные клыки. Вы читали мои книги куда внимательнее, чем мои любовницы, доктор Шоу.

– Я анализировала их как клинический материал, – Эвелин закрыла папку, но оставила ладонь на обложке. Ее французский маникюр слегка пожелтел от времени. Но теперь мне интересно: почему вы оставляете эти… давайте назовем их подсказками? Это бессознательный крик о помощи? Или, – она наклонилась вперед, и тень от абажура скользнула по ее лицу, – сознательное приглашение к игре?

Ее мизинец непроизвольно дрогнул в полумиллиметре от кнопки тревожной сигнализации, вмонтированной под столешницей из карельской березы. Но не нажал. Еще рано.

Дэниел встал так резко, что кресло издало звук, похожий на стон. Он подошел к окну, где дождь теперь стучал в стекло как назойливый гость. Его отражение расплылось в каплях воды, превратившись в картину импрессиониста.

– Скажите, доктор, – его голос внезапно стал теплым, почти интимным. Что действительно должно вас беспокоить: то, что писатель предсказывает убийства с точностью до минуты, – он повернулся, и свет из окна упал на его перстень, создавая блик на потолке, – или то, что кто-то в этом городе исполняет их с любовью настоящего художника?

Внезапная тишина в кабинете стала настолько плотной, что Эвелин отчетливо услышала, как где-то за стеной упала капля воды из неисправного крана. Этот незначительный звук почему-то заставил ее сердце сделать непривычно резкий удар. Она продолжала смотреть на перстень, но теперь видела не просто украшение, перед ней лежала разгадка, холодная и тяжелая, как кусок льда в солнечный день.

Серебряный ободок перстня отражал свет неестественным образом – не яркими бликами, а глухими, приглушенными вспышками, будто металл впитывал в себя часть освещения. На поверхности руны Альгиз просматривался едва заметный дефект, крошечная неровность на левой ветви, которую невозможно было бы заметить без тщательного осмотра. Внутренняя сторона кольца имела характерную вмятину, странно напоминающую след от человеческих зубов.

Эвелин почувствовала, как по ее спине пробежал холодный пот. Она знала каждую деталь этого украшения по материалам дела – те же особенности, те же уникальные повреждения. Но теперь оно лежало здесь, на пальце человека, который смотрел на нее с едва уловимой усмешкой.

– Этот перстень… – начала она, но голос внезапно предательски дрогнул. Эвелин быстро сглотнула и продолжила уже ровным тоном: Он должен находиться в хранилище вещественных доказательств.

Дэниел медленно поднял руку, рассматривая украшение с видом искусствоведа, оценивающего редкий экспонат. Свет от лампы скользнул по гравировке, подчеркнув каждую деталь. Странно, не правда ли? – произнес он задумчиво. Как вещи иногда находят дорогу к своим настоящим хозяевам.

Внезапный порыв ветра за окном заставил старые рамы содрогнуться. На мгновение свет в кабинете померк, и в этой внезапной темноте Эвелин увидела, как изменилось его лицо, черты стали резче, глаза глубже, а улыбка приобрела совсем иное, куда более опасное выражение.

Когда освещение вернулось, перед ней снова сидел утонченный писатель, но теперь она знала, под этой маской скрывается нечто иное. Его рука медленно двинулась к внутреннему карману пиджака, и Эвелин почувствовала, как все ее тело напряглось в ожидании. В этот момент она осознала, граница между врачом и пациентом, между следователем и подозреваемым, между реальностью и вымыслом окончательно стерлась.

Он внезапно поднялся с кресла, и его тень, удлиняясь, накрыла ее стол, словно предгрозовая туча. Шаги его были бесшумны по полированному бетону пола, но каждый из них Эвелин ощущала всем телом, как удары собственного сердца.

Когда он оказался рядом, воздух вокруг наполнился терпким ароматом дорогого виски с оттенком чего-то металлического, возможно, крови, засохшей под ногтями. Его рука поднялась медленно, почти церемониально, будто давая ей время отпрянуть. Но она не двинулась с места.

Пальцы, холодные и удивительно гладкие, скользнули по ее щеке, легкое, почти невесомое прикосновение, оставившее за собой мурашки. Он задержал ладонь у ее виска, большим пальцем провел вдоль скулы, затем опустился к уголку губ.

– Я хочу увидеть вас снова, – прошептал он, и его дыхание пахло мятой, но не аптечной, а свежесобранной, горьковатой и пьянящей. Палец лег на ее нижнюю губу, слегка надавил, будто проверяя, настоящие ли они. – Завтра. Новый сеанс.

Он отступил так же внезапно, как и приблизился, оставив после себя лишь легкое покалывание на ее коже. Дверь за ним закрылась беззвучно, но Эвелин все еще чувствовала, как воздух в кабинете колышется, будто после прохождения невидимого хищника.

На столе перед ней лежала его визитка, простой белый прямоугольник с выгравированными цифрами. Не телефон. Не адрес. Только время: 17:00. И маленькая руна Альгиз в углу, выдавленная так глубоко, что бумага слегка порвалась по краям.

Она замерла, словно боясь спугнуть хрупкую тишину, опустившейся в кабинет после его ухода. Кончики пальцев дрожали, когда коснулись губ, там, где секунду назад был его палец. Кожа пылала, будто оставшись беззащитной перед невидимым клеймом.

Эвелин провела языком по горящей поверхности, пытаясь стереть это ощущение. Но оно не исчезало, лишь глубже проникало под кожу, как вино в сухую древесину. В зеркальном блеске монитора она увидела свое отражение, бледное лицо, чуть припухшие губы, взгляд, лишенный привычной уверенности.

Ее пальцы сжали подлокотники кресла, когда она вдруг осознала, впервые за годы практики она сама стала объектом чьего-то исследования. Он изучал ее реакции с холодным любопытством хирурга, вскрывающего новый, неизученный организм.

Кондиционер выдохнул порцию холодного воздуха, но он не смог погасить это странное жжение. Оно теперь жило в ней, как незваный гость, поселившийся в самом сердце ее безупречно организованного мира.

Завтра. Это слово звенело в голове, как предостережение. Но вместе с тревогой в глубине души шевельнулось что-то еще – опасное, запретное. Любопытство.

Глава 2.

Он входил ровно в пять, без опозданий, без предупреждений. Дверь открывалась с тем же мягким шорохом, пропуская его тень в кабинет. Каждый раз он появлялся будто из ниоткуда, хотя Эвелин знала, что коридор за дверью был длинным и пустым, там невозможно было скрыться.

Он занимал свое место с той же небрежной грацией, что и прежде. Кожаное кресло уже запомнило его форму, в обивке остались едва заметные вмятины, которые не исчезали за ночь. Его пальцы складывались в знакомый жест: левая рука на подлокотнике, правая свободно лежала на колене. Перстень с руной Альгиз ловил свет, отбрасывая блики на стены.

– Доктор Шоу. Его голос звучал каждый день по-разному – то холодным металлом, то теплым бархатом. Сегодня в нем слышались нотки усталости, будто он провел бессонную ночь. – Мы с вами завели странный ритуал.

Эвелин не поднимала глаз от блокнота, где аккуратной строчкой выстраивались даты их встреч. Ее рука выводила новую цифру – ровно через шестьдесят минут она подчеркнет ее, как делала это три дня подряд.

– Шестьдесят минут, говорила она. – Ни больше, ни меньше.

Он улыбался, и в уголках его глаз собирались морщинки, которых не было в первый день.

– Как в хорошем спектакле. Первый акт – экспозиция. Второй – развитие. Третий…

– Кульминация, заканчивала она фразу, наконец поднимая на него взгляд.

Он лишь приподнимал бровь, оставляя фразу незавершенной. В воздухе между ними висели невысказанные слова, не заданные вопросы. Каждый день он приходил ровно на час, будоражил ее сознание тщательно подобранными фразами, а затем исчезал, оставляя после себя лишь легкий шлейф дорогого одеколона и ощущение незавершенности.

Сегодня он выглядел иначе, тени под глазами стали глубже, в уголках губ появились новые складки. Его пальцы, обычно такие спокойные, слегка постукивали по подлокотнику в странном ритме.

– Завтра, говорила она, хотя знала, что он уже встает, поправляет пиджак, готовится уйти.

– Доктор Шоу. Его голос прозвучал мягче, чем прежде, почти интимно. – Начинаю думать, что вы ждете этих встреч.

Эвелин медленно подняла глаза от блокнота, где чернила последней записи еще, не успели высохнуть. Она не ответила, но ее пальцы непроизвольно сжали ручку чуть крепче, чем требовалось.

17:03.

Тень от шторы медленно расползалась по полу, как чернильное пятно. Эвелин сидела, откинувшись в кресле, ее поза оставалась безупречной, спина прямая, руки спокойно лежали на подлокотниках. Но если бы кто-то взглянул на нее сейчас, он заметил бы, как напряжены ее пальцы, они впивались в кожу кресла, словно пытаясь удержать равновесие в мире, который внезапно потерял привычные координаты.

Кабинет был слишком тихим. Не той комфортной тишиной, которая царит между репликами во время сеанса, а тяжелой, давящей, словно воздух стал гуще, будто само пространство замерло в ожидании. Кресло напротив, обычно принимающее форму тела пациента, сейчас казалось неестественно пустым. Его кожаная обивка блестела в свете лампы, нетронутая, гладкая, будто никто никогда не садился в него. Подушка в изголовье сохраняла идеальные складки, ни вмятин, ни следов, ни малейшего намека на то, что здесь кто-то был.

Эвелин перевела взгляд на часы. Секундная стрелка двигалась с невыносимой медлительностью, словно дразня ее. Три минуты, ничтожный срок в обычной жизни, но в их профессии каждая неyложившаяся в график минута значила слишком много. Она понимала его, он не был человеком, который опаздывает. Он везде приходит ровно в назначенное время, как будто сама Вселенная подстраивалась под его расписание.

На столе перед ней лежала его визитка. Бумага, которую она перебирала слишком часто, уже потеряла первоначальную жесткость, края слегка потрепались от постоянного контакта с ее пальцами. 17:00. Никаких «примерно», «около», «плюс-минус». Он, с его патологической точностью, никогда…

Внезапный звук заставил ее вздрогнуть. Но это был всего лишь лифт в коридоре, металлический скрежет, затем глухой стук дверей. Не его шаги. Она уже научилась узнавать их, два быстрых шага, пауза, затем один размеренный, словно он всегда давал себе мгновение на последнюю мысль перед тем, как войти.

Она встала, подошла к окну. Лондонский вечер был серым и влажным, улицы внизу тонули в тусклом свете фонарей. Где-то там, в этом лабиринте переулков и площадей, он должен был быть. Но город молчал.

Ее отражение в стекле показалось ей чужим, глаза чуть шире обычного, губы плотно сжаты, будто сдерживая то, что нельзя было произнести вслух. Она провела ладонью по лицу, словно стирая эту слабость, но ощущение не исчезло.

17:07

Пустота в кресле напротив приобрела почти физическую плотность. Эвелин ощущала ее как давление на грудную клетку, мешающее сделать полноценный вдох. Кожаная обивка кресла, обычно быстро восстанавливающая форму, сегодня сохраняла едва заметный рельеф, будто невидимый пациент только что поднялся и вышел, не попрощавшись.

Ее рука с ручкой замерла в воздухе, чернильная капля повисла на кончике, готовая упасть и размазать аккуратную запись в журнале. Внезапно она осознала, что сидит, слегка наклонившись вперед – поза ожидания, поза надежды. Это осознание обожгло сильнее, чем само отсутствие.

Где-то в здании хлопнула дверь, и она невольно вздрогнула, хотя прекрасно знала звук его шагов – тех самых, с характерной паузой после второго шага. Тиканье настенных часов, обычно едва слышное, теперь громыхало, как молот по наковальне, отсчитывая семь минут предательства. Семь минут личного поражения.

– Доктор Шоу?

Голос секретарши из домофона прозвучал как удар хлыста. Эвелин сжала кулаки, ощущая, как ногти впиваются в ладони. Боль помогла вернуть контроль.

– Миссис Дженкинс, она услышала свой голос со стороны – холодный, ровный, идеально выверенный. Только легкая хрипотца выдавала напряжение. – Были ли…

Фраза оборвалась сама собой.

– Сегодня ничего, доктор. Ответ пришел слишком быстро, будто секретарша специально ждала этого вопроса. – Ни звонков, ни писем.

17:15

Секундная стрелка замерла на мгновение, будто задумавшись, стоит ли двигаться дальше. Эвелин наблюдала, как тонкая серебристая линия дрожит между цифрами три и четыре, преодолевая невидимое сопротивление времени. Тени в кабинете удлинились, превратившись в синеватые полосы, которые медленно ползли по стенам, поглощая последние лучи заходящего солнца.

Когда она поднялась, кожаное кресло издало тихий стон, будто протестуя против ее движения. Ноги, затекшие от долгого сидения в напряженной позе, пронзили иголки покалывания. Эвелин сделала несколько нерешительных шагов к окну, ее ладони коснулись прохладного стекла, оставив мутные отпечатки на идеально чистой поверхности.

Лондон внизу жил своей обычной жизнью. Желтые огни такси ползли по Regent Street, как светлячки в замедленной съемке. На противоположной стороне улицы девушка в красном пальто пыталась поймать такси, размахивая рукой с характерным лондонским отчаянием. Где-то вдали мигал неоновый знак театра, рекламируя вечерний спектакль, который вот-вот должен начаться.

Она достала телефон, и экран осветил ее лицо синеватым светом, создавая призрачное отражение в окне. Номер, который она набирала уже третий раз за день, был записан в контактах как «Д.К. – литературная консультация». Каждый гудок звучал громче предыдущего, эхом отражаясь в тишине кабинета.

– Абонент временно недоступен.

Голос автоответчика был настолько четким, что казалось, его обладатель стоит прямо за дверью, прижимая к губам телефон и шепча эти слова специально для нее. – Временно – это слово повисло в воздухе, наполняя комнату тысячью возможных интерпретаций.

Эвелин медленно опустила телефон, ощущая, как холод от оконного стекла проникает через тонкую ткань блузки. Где-то в этом городе звонил чей-то телефон, возможно, лежа в кармане пальто, брошенного на заднее сиденье такси или молчал в ящике стола пустого офиса или тонул в водах Темзы, продолжая упрямо хранить последний набранный номер.

Она закрыла глаза, и перед внутренним взором всплыло его лицо, вчерашнее, с той едва уловимой улыбкой, которая не достигала глаз.

Когда она снова открыла глаза, город за окном начал зажигать вечерние огни, один за другим, как будто кто-то невидимый щелкал небесным выключателем. Но в кабинете уже стояли сумерки, и белая визитка на столе теперь казалась призрачным пятном в наступающей темноте.

18:30

Темнота в кабинете была густой, как бархатный занавес, но Эвелин не потянулась к выключателю. Ее пальцы, обычно такие точные и уверенные, сейчас медленно скользили по собственным губам, воспроизводя тот самый жест, который оставил на ней невидимую печать несколько часов назад.

Она закрыла глаза и сразу же его образ всплыл перед ней с пугающей четкостью. Сначала запах. Не просто одеколон, а сложный коктейль из дорогого виски, кожи и чего-то неуловимого, теплого, как дыхание на шее в темноте. Этот аромат словно въелся в ткань ее блузки, смешался с ее собственными духами, и теперь, когда она глубоко вдохнула, он снова заполнил легкие, заставив сердце сделать два быстрых удара подряд.

Потом прикосновение. Она провела языком по верхней губе, и тело вспомнило все само. Его палец, сначала легкий, как перо, потом наращивающий давление, пока ноготь не впивался едва заметно в нежную кожу. Как он смотрел в этот момент – его обычно холодные глаза вдруг потемнели, зрачки расширились, как черные дыры, готовые поглотить ее целиком.

Тепло разлилось по низу живота, пульсирующее и настойчивое. Эвелин сжала бедра, чувствуя, как шелк трусиков прилипает к влажной коже. Это было… неожиданно. Непрофессионально. Но тем слаще становилось это чувство, запретное, как преступление, о котором мечтаешь годами.

Ее рука сама потянулась к воротнику блузки, пальцы расстегнули верхнюю пуговицу, затем вторую. Прохладный воздух коснулся горячей кожи, но не принес облегчения.

Она представила, что это его пальцы скользят сейчас вниз, к линии бюстгальтера. Его губы, которые могли бы прикоснуться к этому месту на шее, где пульс стучит, как сумасшедший…

Внезапный звук упавшей где-то в коридоре папки вернул ее в реальность. Эвелин резко открыла глаза.

Кабинет был пуст, но ее тело кричало обратное. Грудь тяжело поднималась, соски затвердели и болели от прикосновения ткани, а между ног пульсировало так сильно, что она невольно снова сжала бедра.

Она провела дрожащей ладонью по лицу, пытаясь стереть это выражение, губы полуоткрыты, глаза блестят, кожа на щеках пылает. Но когда она снова закрыла глаза, он вернулся – теперь с той самой ухмылкой, которая говорила: – Я знал.

Глава 3.

Верхний ящик дубового стола с трудом поддался, заскрипев от неупотребления. Эвелин вытащила визитку, края бумаги за месяц пожелтели, цифры «17:00» потускнели, будто выцвели от постоянного касания ее пальцев. Она положила карточку ровно по центру стола, где когда-то лежали его документы, и откинулась в кресле, чувствуя, как кожа прилипает к прохладной поверхности.

За окном лил осенний дождь, ровный, монотонный, как метроном, отсчитывающий тридцать одинаковых дней. В кабинете пахло сыростью и старыми книгами, но, если закрыть глаза и глубоко вдохнуть, где-то между молекулами воздуха все еще витал едва уловимый шлейф его одеколона, бергамот, дуб и мох, смешанные с чем-то неуловимо опасным.

Эвелин провела языком по губам. Шрам от того дня, когда она в порыве нервного напряжения прикусила кожу, уже зажил, но память тела оказалась сильнее, ее губы по-прежнему ощущали призрачное прикосновение его пальца. Каждое утро, чистя зубы перед зеркалом, она замечала, как ее рука непроизвольно повторяет этот жест, средний палец, скользящий от уголка рта к центру, легкое давление…

Компьютер перед ней гудел, открытый файл с последней записью в его деле светился на экране. «Пациент Д.К. демонстрирует…», а дальше пустота, будто кто-то вырезал ножницами самое важное. Она закрыла документ и открыла календарь, тридцать клеточек, отмеченных красным. Тридцать вечеров, когда она сидела здесь, спиной к окну, и слушала, как часы отсчитывают шестьдесят минут, которые когда-то принадлежали ему.

Телефон в кармане халата вибрировал, напоминание от секретаря. «Сеанс с миссис Харрисон, 19:00». Эвелин выключила звук. Ее пальцы сами набрали знакомый номер – тот самый, что месяц назад отвечал холодным «абонент недоступен». На этот раз раздались длинные гудки, прогресс, подумала она с горькой усмешкой. Но никто не ответил.

Она встала и подошла к окну. Лондон тонул в сумерках, фонари зажигались один за другим, их отражения плясали в лужах на мостовой. Где-то там, в этом лабиринте улиц, он мог сидеть в кафе или стоять под дождем, зная, что ровно в это время она смотрит в окно и думает о нем. Или лежать на дне Темзы с телефоном в кармане, который никогда больше не зазвонит.

Эвелин повернулась и взглянула на кресло, его кресло. За месяц кожаная обивка полностью восстановила форму, стерлись все следы. Только она знала, что, если приглядеться, на правом подлокотнике осталась едва заметная царапина, след от его перстня с руной Альгиз.

Она подошла к книжной полке и взяла томик его последнего романа. Страницы пахли типографской краской и чем-то еще, его сигаретами, может быть. На титульном листе стояла дарственная надпись: «Доктору Шоу – чтобы вам было что анализировать по вечерам. Д.К.» Чернила уже выцвели, буквы расплылись, будто книга пролежала под дождем.

Внизу зазвонил телефон. Миссис Дженкинс напоминала о приеме. Эвелин вздохнула и потянулась к выключателю. В последний раз окинула взглядом кабинет – пустое кресло, визитку на столе, открытую книгу. Завтра будет тридцать первый день.

Она выключила свет и закрыла дверь. В темноте кабинета только экран компьютера еще слабо светился, подсвечивая пустую строку в базе данных, где когда-то было его имя.

Глава 4.

Курьер материализовался на пороге без предупреждения, словно вышел из самой тени дверного косяка. Его синяя ливрея с золотым шитьем сидела слишком безупречно, каждый шов, каждая складка выглядели как на парадной униформе. Солнечный свет, падающий из окна, внезапно потерял свою силу, остановившись на циферблате часов, где стрелки замерли в неестественном равновесии, ровно пять часов. Для кого-то время пить чай, для нее лишь ожидание.

Белоснежные лайковые перчатки на его руках не имели ни единого изъяна, словно только что сошли со страниц дорогого каталога. На плечах ливреи дрожали капли воды, хотя за окном не было ни облачка, а палящее солнце выжигало последние следы утреннего дождя. Черная шкатулка в его руках поглощала свет вместо того, чтобы отражать его, создавая странный визуальный вакуум.

– Для доктора Шоу, – произнес он голосом, лишенным каких-либо эмоциональных модуляций. Звук исходил будто не из его горла, а из самого воздуха между ними. Его губы едва шевелились, создавая жутковатое ощущение, что слова произносит кто-то другой.

Когда Эвелин взяла шкатулку, холод просочился сквозь кожу ладоней, пробежал по венам, достиг локтей, оставив после себя мурашки. Перламутровая инкрустация на крышке, это та самая зловещая руна, которая переливалась, меняя оттенки от серебристого до кроваво-красного, словно реагируя на ее пульс.

Она подняла взгляд, собираясь задать вопрос, но курьер уже отступал с неестественной плавностью движений, словно его суставы были смазаны чем-то более совершенным, чем человеческая анатомия. – Вам не нужно расписываться, – прозвучало в воздухе, и только тогда Эвелин заметила отсутствие тени у его ног, солнечный луч проходил сквозь него, не оставляя следа на полированном полу.

Дверь закрылась сама собой, без малейшего скрипа или стука. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем часов, которые вдруг ожили, громко щелкнув и показывая теперь 17:01.

Шкатулка в ее руках внезапно потеплела, приобретя температуру живого тела. Перламутровая руна на крышке пульсировала слабым свечением, будто дышала в такт ее собственному сердцебиению.

Шкатулка оказалась холодной, как могильная плита. Перламутровая руна Альгиз переливалась на крышке, словно живая. Когда Эвелин нажала на защелку, раздался тихий щелчок, звук, напоминающий взвод курка.

Внутри, на бархате цвета засохшей крови, лежала венецианская маска. Не те дешевые карнавальные подделки, что продают туристам. А настоящая работа мастера, из тончайшей кожи, покрытая позолотой, с едва заметной патиной времени в складках. Уголки губ были изящно приподняты в загадочной полуулыбке, а прорези для глаз казались неестественно глубокими, будто маска скрывала не лицо, а пустоту.

Эвелин провела пальцем по скуле маски. Материал оказался удивительно теплым, почти живым на ощупь. Она перевернула ее и вздрогнула, на внутренней стороне, там, где маска должна касаться кожи, сохранились едва заметные следы чужой косметики.

Под маской лежал конверт из плотной бумаги верже. Красный сургуч печати был украшен все той же руной. Когда Эвелин вскрыла конверт, воздух наполнился тонким ароматом бергамота и чего-то еще, возможно, его кожи.

– Особняк на Беркли-сквер. 23:00. Приходите в маске.

Буквы были выведены темно-коричневыми чернилами, которые при определенном угле наклона казались черными, как запекшаяся кровь.

23:00. Беркли-сквер.

Лунный свет струился по облупившемуся фасаду особняка, подчеркивая каждый треснувший камень, каждый обветшавший орнамент. Здание стояло, словно забытое временем, его остроконечные крыши неестественно четко вырисовывались на фоне лондонского неба. Кованые решетки ограды, покрытые патиной времени, изгибались странными узорами, напоминающими застывшие в металле судороги.

Тени здесь жили собственной жизнью. Они не просто лежали на земле, они пульсировали у основания стен, вздымались по колоннам, как черные языки пламени. Ветви древних платанов скрипели на ветру, но звук этот приходил с опозданием, будто преодолевая какую-то невидимую преграду.

Главный вход дразнил своей полуоткрытостью. Массивная дубовая дверь с железными накладками замерла в неестественном положении, ровно настолько, чтобы пробудить любопытство, но недостаточно для того, чтобы разглядеть интерьеры. Из щели между дверью и косяком сочился странный свет, не желтый и не белый, а какой-то болезненно-зеленоватый, будто фильтрованный через старые витражные стекла.

Воздух вокруг был неподвижным и густым, наполненным странной смесью ароматов. Запах старых фолиантов смешивался с едкой нотой табачного дыма и чем-то еще, чем-то животным, сырым, что заставляло ноздри непроизвольно сжиматься. Где-то в глубине этого букета пряталась нота дорогого одеколона, бергамот и дубовый мох, знакомый до боли.

Эвелин протянула руку, и ее пальцы коснулись поверхности двери. Дерево оказалось неожиданно теплым, почти живым под кожей. В тот же миг из глубины особняка донесся звук, не скрип половиц и не шум ветра, а тихий, едва уловимый смех, знакомый до мурашек. Тот самый, что преследовал ее все эти недели в полузабытье между сном и явью.

Дверь бесшумно поддалась, впуская внутрь порыв затхлого воздуха. Темнота за порогом казалась абсолютной, непроницаемой, но где-то в глубине, в самом сердце этого мрака, что-то шевелилось. Что-то ждало.

Ее ступня сама собой шагнула вперед, пересекая роковую грань порога. В последний момент Эвелин обернулась, на мгновение ей показалось, что в тени платанов мелькнул знакомый силуэт в белой маске. Но когда она вгляделась, там не было никого. Только старые деревья, склонившиеся над особняком, как сторожа над могилой.

Венецианская личина обняла ее черты с пугающей точностью, внутренняя поверхность из мягчайшей кожи мгновенно впитала тепло ее щек, повторила изгиб переносицы, плотно облегала подбородок. Дыхание Эвелин стало громким и влажным в этом замкнутом пространстве, каждый выдох оседал на внутренней стороне маски мельчайшими каплями, создавая душную, интимную атмосферу.

Мир резко сузился до двух узких прорезей. Боковое зрение исчезло, оставив лишь туннель прямого взгляда, в котором предметы приобрели странную объемность. Краски потускнели, будто кто-то набросил на реальность полупрозрачный черный вуаль. Эвелин повернула голову, и мир следовал за этим движением с едва заметным запозданием, создавая легкое головокружение.

Губы под маской казались чужими, она чувствовала их движение, но не видела. Когда язык коснулся верхней губы, вкус изменился, появился металлический привкус, словно она лизала лезвие ножа. В ушах зазвучал собственный пульс, усиленный замкнутым пространством маски, ритмичный, как барабанная дробь перед казнью.

Пальцы, поднявшиеся к лицу, наткнулись на гладкую, холодную поверхность, странно осознавать, что это уже не твое лицо, а чужое, искусственное. Маска не просто скрывала, она заменяла, превращая в кого-то другого. В того, кто сейчас нужен хозяину этого особняка.

Каждый шаг отдавался глухим стуком, будто особняк втягивал звук в себя, переваривал и возвращал обратно искажённым эхом. Паркет под ногами скрипел неестественно громко, словно не привычный скрип старых досок, а какой-то приглушённый стон, словно древесина помнила все шаги, когда-либо прозвучавшие здесь. Каблуки Эвелин оставляли на потускневшем дереве едва заметные вмятины, которые тут же сглаживались, будто пол был живым и залечивал свои раны.

Лунный свет, пробивавшийся сквозь разбитое окно на втором этаже, дробился в хрустальных подвесках огромной люстры. Тысячи микроскопических бликов танцевали по стенам, вырисовывая причудливые узоры, напоминающие паутину. Тени от них шевелились, хотя в зале не было ни малейшего движения воздуха. Казалось, сами стены дышали, расширяясь и сжимаясь в такт её учащённому пульсу.

Где-то в глубине коридора капля воды отсчитала секунду, упав в лужицу с чётким, почти металлическим звуком. Запах стоял тяжёлый, пыль веков, смешанная с затхлостью закрытых помещений и чем-то ещё… чем-то сладковато-приторным, от чего першило в горле. Старая лестница с резными балясинами вела наверх, её ступени просели посередине, будто невидимые ноги десятилетиями поднимались и спускались по одним и тем же местам.

Эвелин замерла, и в этот момент заметила, что её отражение в огромном зеркале у лестницы не повторило движения. В позолоченной раме, покрытой черными пятнами окислившегося металла, её фигура в маске застыла на секунду раньше, чем она сама остановилась. А когда она подняла руку, отражение сделало это чуть медленнее, с едва заметной задержкой, словно стекло было не просто толстым, а наполненным какой-то вязкой жидкостью.

Из темноты коридора донесся лёгкий шорох, будто кто-то провёл пальцами по обоям, нащупывая в темноте выключатель. Но когда она резко повернулась, там не было ничего, кроме колеблющихся теней, которые слишком медленно возвращались на место, будто нехотя признавая, что их движение замечено.

Дверь распахнулась беззвучно, будто кто-то невидимый давно ждал этого момента. Ослепительный свет хлынул в темный коридор, заставив Эвелин на мгновение ослепнуть. Когда глаза привыкли к яркому сиянию, перед ней предстал бальный зал, залитый золотым светом тысяч свечей.

Воздух дрожал от музыки, томные аккорды скрипки переплетались с глубокими нотами виолончели, создавая мелодию, от которой по спине бежали мурашки. Звук витал повсюду, проникая в самое нутро, заставляя кровь пульсировать в такт.

Гости плавали в этом сияющем море, как причудливые морские создания. Мужчины во фраках, чьи маски блестели серебром и черным лаком, склонялись над дамами в платьях, расшитых жемчугом. Шелк и парча шелестели при каждом движении, веера трепетали, словно живые существа, а смех звенел, как хрустальные колокольчики.

И вдруг среди этого сверкающего хаоса появилась красотка, официантка с осиной талией и губами, алыми, как только что сорванная клубника. Ее серебряный поднос скользил между гостями, будто живой, а бокалы с шампанским подпрыгивали на нем, не проливая ни капли.

— Шампанское, мадам?

Голос официантки был теплым и густым, как мед. Эвелин взяла бокал, и пальцы на мгновение коснулись, ее кожа оказалась удивительно горячей для служанки, подающей напитки.

Шампанское искрилось в хрустале, пузырьки поднимались вверх, как крошечные воздушные шарики. Эвелин поднесла бокал к губам, и в этот момент почувствовала его взгляд. Там, на балконе, в тени тяжелых бархатных занавесей, стоял он.

Черный фрак обтягивал его стройную фигуру с неестественной точностью, будто был отлит из жидкой тьмы специально для него. Каждое движение подчеркивало мускулы под дорогой тканью, каждый изгиб тела казался слишком отточенным, слишком совершенным для обычного человека. Маска была чернее самой ночи и скрывала верхнюю часть лица, оставляя видимыми только губы. Они изогнулись в улыбке, которая не сулила ничего доброго, слишком белые зубы, слишком острые клыки, слишком много обещаний в этом выражении.

Он медленно поднял бокал с кроваво-красным вином. Жидкость переливалась в хрустале, бросая багровые блики на его перчатки. Это был немой тост, словно движение, полное скрытого смысла, понятного только им двоим. Его мизинец слегка дрожал, будто сдерживая возбуждение от этой встречи.

Эвелин почувствовала, как по спине пробежал холодок. Внезапно все вокруг, блеск люстр, смех гостей, музыка, все померкло, потеряло значение. Она поняла с ужасающей ясностью: весь этот бал, каждый его элемент, от шампанского в бокалах до последней ноты вальса, существовал только ради нее. Эти люди, эти огни, эта музыка, все было декорациями в спектакле, который он поставил специально для их встречи.

Где-то в подсознании шевельнулась мысль: а настоящие ли эти люди? Не марионетки ли они, не куклы ли, заведенные только на эту ночь, их смех звучал слишком правильно, движения были слишком плавными, а глаза… глаза она разглядеть не могла сквозь маски.

Он все еще стоял на балконе, не спуская с нее взгляда, который она чувствовала даже сквозь непроницаемую маску. Его поза говорила: – Я ждал. И вот ты здесь. А в уголках тех страшных губ играли новые нотки, торжество хищника, видящего, как жертва сама идет в капкан.

Официантка появилась вновь, скользя между гостями, как тень между световыми бликами. Ее пальцы, длинные, изящные, с матово-красным лаком на ногтях, бережно забрали полупустой бокал из рук Эвелин, заменив его новым. Хрусталь звенел тише шепота, а шампанское в нем искрилось ядовито-золотым, будто в него подмешали растертые в пыль солнечные лучи.

— Вам будет удобнее здесь.

Она наклонилась так близко, что Эвелин почувствовала запах ее духов, жасмин и что-то еще, пряное, дурманящее. Ее губы коснулись уха, но это не было поцелуем. Скорее, передачей секрета, который не должен быть услышан никем другим.

— Он просил передать вам это.

В ладонь Эвелин скользнул свернутый в плотный рулон листок бумаги. Когда она развернула его, буквы будто выступили изнутри, тонкие, изящные, выведенные чернилами, которые еще не успели высохнуть.

«За каждой дверью – своя история. Я буду рядом в каждой из них.»

Официантка уже отходила, но обернулась, поймав ее взгляд.

— Пойдемте.

Она вела ее через зал, где пары кружились в вальсе, где смех звенел, как разбитое стекло, где тени от люстр падали слишком резко, создавая узоры, похожие на паучьи лапы. Гости расступались перед ними, не глядя, будто Эвелин и ее проводница были невидимы.

Коридор за тяжелой портьерой оказался узким, темным, пахнущим старым деревом и воском. Стены, обитые темно-бордовым бархатом, поглощали звуки бала, оставляя только их шаги, ее каблуки, отстукивающие четкий ритм, и мягкие туфли официантки, скользившие по полу бесшумно.

Официантка двигалась перед ней, плавно скользя по полу, словно не касаясь его. Ее силуэт в черно-белой униформе казался нереальным в полумраке коридора, то растворяясь в тенях, то вновь появляясь в полосах тусклого света, пробивавшегося сквозь щели в старых стенах. Воздух здесь был другим, тяжелым, насыщенным запахом старого дерева, воска и чего-то еще… чего-то сладковато-приторного, что щекотало ноздри и оставляло металлический привкус на языке.

Стены коридора, обитые выцветшим бордовым бархатом, поглощали звуки подобно губке. Шаги Эвелин глухо отдавались в тишине, тогда как ее проводница будто вообще не издавала ни звука. По мере их продвижения вперед, обои на стенах менялись, вначале это были изысканные узоры, затем они становились все проще, пока совсем не превратились в грубые деревянные панели с глубокими царапинами.

Дверь в конце коридора была не такой, как все остальные. Выполненная из черного дерева, она казалась древнее самого особняка. Серебряная ручка в форме извивающейся змеи блестела тусклым светом, ее чешуйчатая поверхность была настолько детализирована, что создавалось впечатление, будто пресмыкающееся вот-вот оживет. Глаза змеи, два крошечных рубина следили за Эвелин, куда бы она ни переместилась.

Официантка остановилась в шаге от двери, ее глаза в свете тусклых свечей казалось почти прозрачным. – Ваш выбор, мадам, – прошептала она, и в ее голосе появились новые, странные нотки, что-то между предвкушением и жалостью.

Эвелин протянула руку к змеиной ручке. В последний момент она заметила, что ее проводница слегка отпрянула, будто боялась прикоснуться к двери. Металл под пальцами оказался неожиданно теплым, почти живым. Он вибрировал слабой пульсацией, словно передавая биение чужого сердца.

Когда пальцы сомкнулись вокруг змеиной головы, Эвелин почувствовала странное ощущение, будто дверь в ответ тоже взяла ее за руку. В ушах зазвучал далекий шепот, нарастающий с каждой секундой, хотя губы официантки оставались плотно сжатыми.

В этот момент Эвелин поняла, за этой дверью нет обычной комнаты. Там было нечто большее. Возможно, целый мир. И он ждал именно ее. Она глубоко вдохнула и повернула ручку. Дверь подалась с тихим скрипом, выпуская наружу поток теплого воздуха, пахнущего солью, кожей и чем-то неуловимо знакомым…

Густой воздух комнаты обволок Эвелин, как горячий шёлк. Аромат масляных красок смешивался с терпким запахом пота и чего-то сладковато-пряного, отчего в висках начинала пульсировать кровь. В центре, на низкой оттоманке, покрытой тёмно-бордовым бархатом, лежала женщина. Её тело, залитое мягким светом канделябров, казалось высеченным из мрамора, слишком безупречным, чтобы быть настоящим. Лишь чёрная кружевная маска, скрывающая верхнюю части лица, и алые, слегка приоткрытые губы напоминали, что это живая плоть.

Художник в деревянной маске сидел напротив, его кисть скользила по холсту с хищной точностью. Каждое движение руки было медленным, почти ритуальным, будто он не просто переносил изображение на полотно, а вытягивал из модели самую суть, обнажая то, что обычно скрыто под кожей.

Тени замерли полукругом, словно выстроенные невидимым режиссером для этого странного спектакля. Маски, фарфоровые, кожаные, кружевные, скрывали лица, но не скрывали желания. Глаза за прорезями блестели слишком ярко, следя за каждым изгибом тела натурщицы, за каждым движением кисти художника.

Мужчины стояли неестественно прямо, пальцы сжимали бокалы с шампанским так крепко, что суставы белели. Хрусталь тонко звенел под давлением, готовый треснуть в любой момент. Один из них, высокий, в маске из черненого серебра, слегка прикусил нижнюю губу, и капля вина скатилась по его подбородку, как кровь из незаметной раны.

Женщины были еще откровеннее. Их руки в перчатках до локтя, в кольцах с темными камнями, скользили по чужим плечам, спинам, шеям. Одна, в маске из черного кружева, медленно провела ногтем по обнаженной мужской ладони, оставив едва заметную розовую полоску. Другая, в серебряном, прижалась губами к виску соседа, не целуя, а лишь ощущая его дрожь.

В воздухе стояло напряжение, густое, почти осязаемое. Оно висело между ними, как паутина, сотканная из взглядов, прикосновений, сдержанных стонов. Кто-то учащенно дышал. Кто-то притопывал ногой в такт несуществующей музыке. Кто-то уже не мог стоять спокойно и переминался с ноги на ногу, словно в ожидании приказа.

Эвелин застыла на месте, внезапно осознав странную перемену, происходящую в ее собственном теле. Под тонким шелком вечернего платья кожа внезапно вспыхнула необъяснимым жаром, словно тысячи невидимых игл одновременно впились в ее плоть. Дыхание перехватило, оно стало неровным, прерывистым, губы сами собой приоткрылись, пытаясь вобрать больше воздуха, но легкие отказывались наполняться полностью. Где-то в глубине живота зародилось странное тепло, пульсирующее в такт учащенному сердцебиению, распространяясь все ниже, становясь все более настойчивым.

И в этот момент, будто уловив ее слабость сквозь толпу, он материализовался за спиной. Не было ни шагов, ни шороха одежды, лишь внезапное ощущение чужого присутствия, плотного и неоспоримого, как сама тьма в углах этой странной комнаты. Его ладонь легла на поясницу с такой естественной уверенностью, словно всегда принадлежала именно этому месту. Пальцы впились в ткань с силой, заставившей Эвелин ощутить сквозь слои шелка каждый сустав, каждый напряженный мускул его руки, каждый гребень отпечатков на его коже.

Его дыхание обожгло шею, прежде чем губы коснулись ее кожи, это не был поцелуй, а скорее немое утверждение права, метка, оставляющая невидимый след.

– Ты дрожишь, – его голос просочился в ухо, густой и сладкий, как не распробованное вино, с едва уловимыми нотами насмешки и чего-то еще, чего-то опасного.

Она не нашлась что ответить. Слова застряли в горле, превратившись в комок. Тело, всегда такое послушное и контролируемое, теперь предательски реагировало на каждое его движение, на каждый вдох за ее спиной.

Его пальцы начали медленное, неумолимое путешествие вверх по линии позвоночника, едва касаясь ткани, но оставляя за собой следы, будто прожигающие шелк. Каждое прикосновение было одновременно мукой и наслаждением, заставляя ее кожу покрываться мурашками. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль: все эти люди видят, наблюдают, знают…

И от этой мысли жар внутри разгорелся еще сильнее, пульсируя в самых сокровенных местах, заставляя бедра непроизвольно сжаться. Она закрыла глаза, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли, но его присутствие было слишком всеобъемлющим, слишком подавляющим.

– Тебе нравится это, не так ли? – его шепот был едва слышен, но каждое слово прожигало сознание, как раскаленная игла.

Эвелин почувствовала, как ее тело отвечает предательским трепетом, полностью отрицая холодный разум, который все еще пытался протестовать. В этом странном месте, среди этих замаскированных незнакомцев, под его властными прикосновениями, она вдруг осознала страшную правду, она больше не контролирует ситуацию. И самое ужасное, часть ее больше не хотела этого контроля.

В этот решающий момент натурщица медленно повернула голову, словно пробуждаясь от транса. Кружевная маска скрывала половину ее лица, но не могла скрыть странного блеска глаз, они сверкнули в полумраке комнаты, как отполированные камни под лунным светом. Ее губы, до этого момента расслабленные, внезапно растянулись в улыбке, слишком широкой, слишком знакомой, слишком… похожей на ту, что Эвелин видела в зеркалах своего кабинета.

И тогда пространство комнаты словно разорвалось. Где-то в углу звонко хлопнула пробка, и золотистые брызги шампанского взметнулись в воздух, сверкая в свете канделябров. Чей-то смех, до этого сдержанный и светский, внезапно перешел в низкий, животный стон, оборвавшийся на самой высокой ноте. Художник резким движением швырнул кисть в сторону, оставив на полу кроваво-красный мазок, когда тюбик с краской лопнул под его ногой.

Эвелин почувствовала, как воздух в комнате изменился, стал гуще, горячее, насыщеннее. Кто-то сорвал с себя маску, обнажив лицо, покрытое испариной. Женщина в бархатном платье порвала шнуровку на своем корсете, освобождая грудь. Мужчина рядом с ней опрокинул стол с бокалами, не обращая внимания на звон разбитого хрусталя.

Все происходило слишком быстро и одновременно как в замедленной съемке. Эвелин видела, как капли шампанского застывают в воздухе, как кружится в падении брошенный бокал, как разлетаются во все стороны страницы альбома для набросков. Но больше всего ее внимание приковала натурщица, та медленно поднималась с бархатного ложа, и в ее движениях было что-то хищное, нечеловеческое.

Ощущение его руки на ее талии стало вдруг более настойчивым, пальцы впились в плоть сквозь ткань платья. – Смотри, – прошептал он ей в ухо, и в его голосе звучало что-то между восторгом и предупреждением.

Комната превращалась в хаос, но странно организованный, как будто все эти люди лишь ждали сигнала, чтобы сорвать с себя маски приличия. И теперь, когда сигнал был дан, они спешили освободиться от всего, что сдерживало их настоящие желания.

А натурщица… теперь Эвелин была уверена, она знала эту женщину. Эти жесты, эту осанку, этот особый наклон головы. Но, прежде чем она успела осознать, откуда это знакомство, комната окончательно погрузилась в безумие, унося с собой последние остатки рационального мышления.

Его пальцы сомкнулись вокруг ее запястья как стальные тиски, обтянутые бархатной кожей. Хватка была твердой, но не причиняла боли, скорее напоминала замок, который невозможно открыть без ключа.

– Нам пора.

Эти два слова прозвучали как последний аккорд симфонии безумия, что разворачивалась в комнате. В его голосе Эвелин уловила странную смесь торжества и тревоги, будто он одновременно праздновал победу и предупреждал об опасности.

Он провел ее через коридор, который теперь казался другим, стены сжимались, потолок опускался, а воздух густел, словно пропитанный испарениями разгоряченных тел. Они шагали мимо застывших в странных позах фигур: женщина с запрокинутой головой, ее шея обнажена для чьих-то зубов; мужчина, застывший на коленях, его пальцы впились в чужое бедро; разбитые бокалы, образуя на полу причудливые созвездия из осколков.

Дверь во двор распахнулась с глухим стуком, и ночь ворвалась внутрь, обжигая лицо Эвелин свежестью после духоты особняка. Воздух пах дождем, бензином и чем-то еще, может быть, далеким огнем, может быть, приближающейся грозой.

Во дворе, под одиноким фонарем с треснувшим стеклом, стоял черный Mercedes C43 AMG. Машина выглядела как пришелец из другого времени – агрессивные линии кузова, матовое покрытие, поглощавшее свет, и диски, напоминавшие лезвия. Но больше всего поражал салон, кроваво-красная кожа, будто вырезанная из живого тела, контрастировала с угольно-черными панелями.

Он распахнул дверь жестом, в котором читалась многовековая галантность, смешанная с современной дерзостью.

– Твое место, – произнес он, и в этих словах звучала двусмысленность, заставляющая сердце биться чаще.

Эвелин скользнула в салон. Кожа сидений оказалась теплой, как будто машина дышала, жила своей собственной жизнью. Аромат, смесь дорогой кожи, его одеколона и чего-то еще, металлического, электрического, ударил в ноздри, вызывая странное головокружение.

Он запрыгнул на место водителя с грацией хищника, и в тот же момент двигатель взревел, будто пробудился от долгого сна. Звук заполнил двор, отражаясь от каменных стен, заставляя стекла особняка дрожать в рамах. Где-то наверху распахнулось окно, чья-то рука с бокалом шампанского показалась в проеме, но они уже рванули вперед.

Шины взвыли на мокром асфальте, оставляя черные полосы, как шрамы на коже ночи. Mercedes вырвался за ворота, и Эвелин в последний раз обернулась, особняк уменьшался в заднем стекле, его окна светились желтыми точками, как глаза огромного зверя, провожающего их взглядом.

А он смеялся, низко, глубоко, одной рукой ловко управляя машиной, его профиль в свете приборной панели казался высеченным из мрамора – резкие скулы, линия подбородка, губы, растянутые в ухмылке.

– Теперь начинается самое интересное, – произнес он, и педаль газа ушла в пол.

Лондон распался на атомы за тонированными стеклами. Фары встречных машин превращались в кометы, оставляющие на сетчатке глаз выжженные полосы. Улицы изгибались, как раскалённая проволока, а перекрёстки сворачивались в себя, образуя временные петли, где прошлое и будущее сливались в едином мгновении.

Дождь перестал быть водой, теперь это были ртутные капли, разбивающиеся о лобовое стекло с металлическим звоном. Каждая из них оставляла после себя мерцающий след, складывающийся в замысловатые узоры то ли древние руны, то ли карту их безумного маршрута. Кондиционер выл на последней мощности, но воздух в салоне оставался густым, насыщенным запахом перегретого металла, дорогой кожи и чего-то ещё, возможно, её собственного страха, превратившегося в осязаемую субстанцию.

Его правая рука лежала на рычаге коробки передач, пальцы то сжимали, то отпускали ручку с ритмом, напоминающим любовные ласки. Левый локоть покоился на подоконнике, ладонь подпирала щёку в позе человека, наслаждающегося неспешной прогулкой, жуткий контраст с тем, как машина рвала пространство на части.

– Скорость – это просто другая форма статики, – произнёс он, и слова падали в салон, как раскалённые монеты.

Приборная панель светилась десятками индикаторов, но не тех, что должны быть в обычном Mercedes. Странные символы пульсировали зелёным светом, цифры на спидометре менялись слишком быстро, чтобы их можно было прочесть. Где-то под капотом не просто работал двигатель – там происходило алхимическое действо, превращение бензина в чистую энергию.

Они пронеслись мимо ночного автобуса, и на долю секунды Эвелин встретилась взглядом с пассажиром у окна, его лицо растянулось в неестественной улыбке, глаза стали огромными, как у совы. Потом он исчез, растворился в потёках воды на стекле.

Поворот. Резкий, почти на грани возможного. Шины взвыли в унисон, но сцепление не нарушилось, будто неведомая сила удерживала машину на траектории. В салоне не дрогнул ни один предмет, словно они двигались в иной системе координат.

Его рука внезапно сжала её колено – не предупреждение, не утешение, а скорее напоминание: «Ты здесь. Ты жива. Ты часть этого».

А за окнами продолжал рушиться мир. Здания теряли форму, становясь абстрактными пятнами цвета. Дорога перестала быть твёрдой, теперь она колебалась, как поверхность озера во время землетрясения. Даже звуки изменились, превратившись в низкочастотный гул, пронизывающий кости.

И только её сердце продолжало биться с пугающей чёткостью, не просто «бешеный мотор», а целый оркестр ударных, где каждый удар в точности совпадал с очередным рывком машины вперёд. Кровь гудела в венах, повторяя звук двигателя, лёгкие расширялись и сжимались в такт работе турбин.

Он наклонился к ней, и в его глазах отражались не огни города, а что-то другое, возможно, свет далёких звёзд, видимый только на таких скоростях.

– Теперь ты видишь настоящий Лондон, – прошептал он, и губы коснулись её уха, оставляя после себя не влагу, а странное ощущение жжения, будто от прикосновения сухого льда.

Машина рванула вперёд с новой силой, и на этот раз Эвелин была уверена, они оторвались от земли. На секунду. На вечность. На время, достаточное, чтобы понять: обратного пути нет.

Глава 5.

Мерседес замер в полумраке подземного паркинга, его горячий двигатель постукивал, остывая, как уставшее сердце после бега. Фары погасли последними, оставив после себя лишь призрачное свечение на мокром бетоне. Вокруг царила гробовая тишина, нарушаемая только редкими каплями, падающими с днища машины на бетон – тик-тик-тик – словно таймер, отсчитывающий последние секунды перед чем-то неизбежным.

Он вышел первым. Его кожаные ботинки издали глухой стук, эхом разнесшийся между бетонными колоннами, которые подпирали низкие потолки, словно древние колонны в катакомбах. Эвелин последовала за ним, и звук ее каблуков разбил тишину, как стекло, резко, неожиданно, остро.

Его рука появилась перед ней внезапно, ладонь вверх, пальцы слегка согнуты, как будто предлагая не просто помощь, а некий договор. Линии на его ладони казались особенно четкими при этом тусклом свете, как карта неизведанной территории.

Она приняла его руку. Его пальцы сомкнулись вокруг ее запястья с такой точностью, словно были созданы специально для этого. Кожа к коже, его теплая, почти горячая, ее, прохладная от ночного воздуха. Это был не просто жест, это был захват хищника, который знает, что добыча уже не вырвется, но позволяет ей еще немного верить в обратное.

Они двинулись к лифту. Каждый их шаг отдавался эхом, будто в этом подземелье вместе с ними шли невидимые спутники. Лифт ждал их в конце длинного коридора, массивные стальные двери с потертыми кнопками. Металл был холодным и слегка влажным на ощупь, когда он нажал вызов. Где-то в шахте что-то заскрежетало, застонало, будто пробуждаясь от векового сна.

Когда лифт прибыл, его двери разъехались с металлическим вздохом, открывая кабину, обитую темным деревом. Внутри пахло старым кожаным диваном, выдержанным виски и чем-то еще, может его кожей, а возможно, опасностью. Свет внутри был приглушенным, золотистым, как в старых купе.

Он ввел ее внутрь, и двери закрылись за ними с окончательным щелчком. Внезапная тишина стала почти осязаемой. Лишь их дыхание нарушало ее – его ровное и глубокое, ее – учащенное, прерывистое. В зеркале на стене кабины их отражения казались чужими словно две замаскированные фигуры, соединенные в странном танце.

– Теперь ты здесь, – произнес он, и его голос звучал в замкнутом пространстве особенно глубоко, как будто исходил не только от него, но и от самого лифта, от этих деревянных панелей, впитавших столько голосов до них.

Лифт тронулся. Было невозможно сказать, движутся ли они вверх или вниз, тело подсказывало одно, а вестибулярный аппарат другое. В глазах Эвелин мелькнула тень сомнения – а не ловушка ли это? Но его рука сжала ее чуть сильнее, пальцы слегка впились в кожу, и сомнения растворились, как последние капли дождя на горячем капоте мерседеса.

Он повернулся к ней, и в этот момент свет в лифте мигнул, на мгновение осветив его маску снизу, придав чертам что-то демоническое. Его губы, обычно такие выразительные, сейчас казались особенно живыми, они слегка приоткрылись, обнажая белые зубы в улыбке, которая не обещала ничего хорошего.

Лифт замер с едва слышным металлическим вздохом. Двери раздвинулись плавно, словно театральный занавес перед главным действием. Перед ними открылся коридор, погруженный в полумрак, длинный, словно туннель во времени, уводящий в неизвестность.

Стены, обитые темно-синим бархатом с едва заметным серебристым узором, казалось, впитывали любой звук. Ворсистый ковер под ногами напоминал густой лесной мох, настолько мягкий, что шаги становились абсолютно бесшумными. Эвелин заметила, как ее дыхание стало глубже, будто само пространство заставляло легкие работать иначе.

Его пальцы оставались крепко сцепленными с ее запястьем, тепло от этого контакта распространялось по всей руке. Он вел ее уверенно, словно знал каждый сантиметр этого места на ощупь. По бокам мелькали редкие светильники, бронзовые бра в форме распростертых рук, держащих матовые шары, из которых лился приглушенный золотистый свет. Тени от них ложились на стены причудливыми узорами, напоминающими древние письмена.

Дверь отворилась беззвучно, и Эвелин замерла на пороге, ослепленная внезапным пространством, развернувшимся перед ней. Воздух здесь был другим, прохладным, очищенным, с едва уловимым запахом морозного стекла и выдержанного виски.

Просторный лофт простирался на весь этаж, его границы растворялись в панорамных окнах, достигавших от полированного бетонного пола до скрытой в тенях потолочной балки. Ночной Лондон раскинулся за стеклом как живая карта, неоновые улицы, светящиеся магистрали, тёмные пятна парков. На этой высоте город казался игрушечным, а его шум не достигал загерметизированного пространства.

Она сделала шаг вперед, и звук каблуков разорвал тишину, глухой, резонирующий удар, будто молоток по наковальне. Бетонный пол под ногами был холодным даже через тонкую подошву, отполированным до состояния черного льда, в котором отражались фрагменты пространства с искаженной перспективой, как в разбитом зеркале.

Ее собственное отражение дробилось на этой поверхности, стройная фигура в черном платье, распадающаяся на геометрические формы. Вдоль стены змеился угловатый диван из черной матовой кожи, его поверхность поглощала свет, создавая оптическую иллюзию провала в полу. Он напоминал не предмет мебели, а скульптуру, застывшую магму, внезапно остановившуюся в момент извержения.

Центр комнаты занимал стеклянный кофейный стол с абсолютно прозрачной поверхностью. На ней единственная книга в кожаном переплете, расположенная с математической точностью по осям симметрии стола. Золоченые буквы на обложке складывались в неразборчивое слово, мерцая при движении.

Кухонный остров из матового металла казался монолитом, вырубленным из цельного куска стали. Ни выступов, ни щелей, только едва заметные линии, обозначающие секции. Ручки шкафов были утоплены в плоскость, превращая функциональные элементы в абстракцию. Холодильник, встроенный в стену, не выдавал своего присутствия, только слабый гул компрессора нарушал тишину.

Свет в пространстве был невидим, он просто существовал, рождаясь из тончайших LED-лент, спрятанных в стыке стен и потолка. Голубовато-белые лучи преломлялись в стеклянных поверхностях, создавая эффект свечения самих материалов. Торшеры с хромированными стойками напоминали хирургические инструменты, их холодный металл не предполагал возможности прикосновения.

Каждая деталь, каждый угол, каждый переход между материалами были рассчитаны до микрона. Здесь не было места случайности, пылинка на полу казалась бы инородным телом в этой стерильной вселенной. Воздух вибрировал от скрытой энергии, будто пространство было не интерьером, а точным механизмом, замершим в ожидании запуска.

Эвелин почувствовала, как ее дыхание замедляется, подстраиваясь под этот ритм. Даже биение сердца начало звучать громче в этой акустике, ровные удары, отдающиеся в висках, будто отсчитывающие последние секунды перед тем, как эта безупречная машина придет в движение.

Он вошёл следом, и дверь автоматически закрылась за ним с тихим шипением. Его тень легла на бетонный пол, перекрывая отражение городских огней.

– Нравится? – спросил он, стоя в двух шагах позади. В его голосе не было ни гордости, ни ожидания одобрения – лишь спокойная констатация, оставляющая пространство для её оценки.

Эвелин подошла к стеклянной стене. Кончики пальцев коснулись холодной поверхности, и она вдруг осознала всю хрупкость этой преграды между ней и бездной. Где-то далеко внизу мигали синие огни полицейской машины, плыли красные точки автобусов. Мир продолжал жить своей жизнью, не подозревая, что за ним наблюдают с этой высоты.

В полумраке лофта время замедлилось, когда она почувствовала его дыхание у себя за спиной, горячее, неровное. Повернувшись, она успела заметить лишь вспышку в его глазах перед тем, как его ладонь с силой обхватила ее шею. Не грубо, но властно, пальцы слегка впились в кожу, перекрывая кислород ровно настолько, чтобы в висках застучала кровь.

– Ты же знала… – его голос прозвучал хрипло, слова растворялись в пространстве между их губами. Внезапным движением он развернул ее и прижал спиной к ледяному стеклу. Лондонский пейзаж за спиной дрожал – где-то далеко внизу плыли огни машин, слепые и равнодушные к тому, что происходило на этой высоте.

Его губы накрыли ее рот с животной страстью, без прелюдий, без нежностей. Зубы больно сжали ее нижнюю губу, язык вторгся внутрь, заполняя все пространство, лишая остатков воздуха. Она почувствовала вкус его слюны – горьковатый, с примесью виски и чего-то металлического.

Его свободная рука скользнула по ее боку, разрывая ткань платья, обнажая кожу. Ладонь обхватила бедро, резко подняв ее ногу, прижав к себе так, что она ощутила всю его жесткость через тонкую ткань брюк. Тело вспыхнуло, отвечая на это грубое вторжение предательским трепетом.

Холод стекла проникал сквозь тонкую ткань платья, контрастируя с жаром его тела. Он оторвался от ее губ, оставив их опухшими, и перешел к шее, зубы впились в нежную кожу над ключицей, язык обжег влажным следом. Его пальцы на горле слегка ослабили хватку, давая глотнуть воздуха, только чтобы снова перекрыть дыхание в следующее мгновение.

-Ты хотела этого, – он прошептал прямо в ухо, и его голос звучал как обвинение и обещание одновременно. – Все эти дни, все эти ночи. Ты мечтала об этом.

Его бедро втиснулось между ее ног, создавая мучительное давление. Она застонала, и звук был тут же проглочен новым поцелуем, еще более глубоким, еще более властным. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что стекло может не выдержать, что они могут рухнуть вниз, в эту бездну огней… И от этой мысли стало только жарче.

Его рука отпустила ее шею, скользнула вниз, разрывая ткань на груди. Холодный воздух лофта обжег обнаженную кожу, но тут же его рот закрыл один сосок, зубы сжали нежно, но достаточно сильно, чтобы заставить ее выгнуться. Вторая рука продолжала удерживать ее ногу, пальцы впивались в плоть, оставляя синяки, которые завтра будут напоминать об этой ночи.

Он оторвался, его дыхание было тяжелым, губы блестели от ее слюны. В глазах горел огонь, в котором смешались триумф и безумие.

– Скажи, что ты моя, – потребовал он, снова приближаясь к ее губам. – Скажи, и я дам тебе все.

Глава 6.

Солнце ворвалось в комнату не как гость, а как захватчик, резкое, безжалостное, режущее глаза даже сквозь полуприкрытые веки. Оно просачивалось сквозь щели между шторами, рассекая воздух золотистыми клинками, в которых кружились пылинки, словно осколки разбитого стекла.

Эвелин открыла глаза. Мир собирался медленно, будто кадры залипающей кинопленки, сначала горьковатый привкус во рту, словно она жевала медную проволоку. Затем тяжесть век, слипшихся от невыспанности. Потом боль, глухая, разлитая по телу, как вино, пролитое на скатерть.

Она пошевелила запястьями, и тупая ноющая волна напомнила – вчера он держал её слишком крепко.

Поворот головы. Шея отозвалась скованностью, будто её зажали в тиски. Правая сторона кровати – пустая. Не просто холодная, а стерильная, будто здесь никто не лежал вовсе. Простыня натянута идеально, подушки взбиты, край одеяла подвернут с армейской точностью.

Только смятая простыня с её стороны и отпечаток тела выдавали, что здесь кто-то спал.

Она приподнялась на локтях, и простыня соскользнула, открывая кожу.

Синяки, фиолетовые, с желтоватыми краями на бёдрах, где его пальцы впивались в плоть. Красные полосы на запястьях, следы слишком тугого захвата. И маленький овальный след чуть ниже ключицы он любил кусать именно там, оставляя метку, которая держалась дольше всех.

На прикроватной тумбе стоял стакан. Пустой, будто выпитый до дна, будто высохший от времени или чьей-то забывчивости. На его гладком, холодном дне прилипла одна-единственная капля, застывшая, словно янтарная слеза. Может, это был виски, оставшийся после вчерашнего вечера, терпкий и обжигающий или просто вода, испарившаяся за ночь, оставившая после себя лишь этот прозрачный след.

Белая бумага, резко выделяющаяся на потертой поверхности тумбочки, будто нарочно положенная так, чтобы притягивать взгляд. Чернила, густые, насыщенные, оставившие после себя четкие, почти вырезанные в бумаге буквы. Лишь в правом углу они слегка расплылись, образовав небольшое чернильное пятно – кто-то писал второпях или, возможно, рука дрогнула в последний момент.

– Спасибо за ночь.

Три слова. Ни подписи, ни имени, ни даже инициалов. Ничего, что могло бы указать на автора. Просто благодарность, брошенная на бумагу и оставленная здесь, как вещь, потерянная кем-то и уже не имеющая хозяина.

Она провела подушечкой пальца по тексту, ощущая легкую шероховатость засохших чернил. Возможно, эти слова были написаны на рассвете, при бледном свете, пробивающемся сквозь шторы. Или глубокой ночью, когда комната тонула в полумраке, а мысли текли легко и бессвязно. Спасибо. За теплоту, за мимолетную близость, за то, что осталась до утра или просто за то, что не прогнали сразу.

Под желтоватым светом настольной лампы записка лежала на стопке бумаг, перехваченных черной шелковой лентой. Лента переливалась тусклым блеском, как змеиная кожа, плотно обвивая пачку листов. Край верхней страницы слегка загибался кверху, образуя соблазнительный треугольник пустоты между бумагой и лентой, будто рукопись дышала, приглашая, умоляя раскрыть ее тайну.

Там, где бумага расступалась, виднелись первые строки:

«Безмолвный свидетель»

Буквы были выведены аккуратным, почти каллиграфическим почерком, но последнее слово слегка дрогнуло, будто автор колебался в выборе.

Пальцы Эвелин уже тянулись к ленте, ногти едва коснулись прохладного шелка, как вдруг –

Звонок, громкий, режущий, как сигнал воздушной тревоги. Телефон вздрогнул на стеклянной поверхности тумбочки, его вибрация заставила пустой стакан мелко звенеть. Голографический экран вспыхнул кроваво-красным – вызов был помечен как "Срочный".

– Доктор Шоу?

Голос детектива Морса, обычно спокойный и методичный, сегодня звучал иначе. В нем появилась какая-то хрипотца, будто он курил всю ночь. И еще – едва уловимая дрожь, которую Эвелин не слышала за все пять лет их знакомства.

– Мы нашли еще одну. Вчера вечером.

Тишина в трубке стала густой, вязкой. Эвелин непроизвольно сжала рукопись, смяв уголок страницы.

– Он оставил записку.

Ее пальцы стали ледяными.

– С вашим именем, доктор.

Взгляд сам упал на зияющий треугольник раскрытой рукописи. Строки, казалось, пульсировали перед глазами:

«Она проснулась одна. На столе лежал окровавленный нож. А за окном кричали сирены…»

И словно в насмешку, в этот самый момент из-за оконных стекол донесся вой настоящей полицейской сирены, долгий, пронзительный, растворяющийся в ночи.

В зеркале напротив Эвелин увидела свое отражение: бледное лицо, широкие зрачки, руку, сжимающую телефон так, что костяшки побелели.

– Я выезжаю, – сказала Эвелин.

Небо, затянутое тяжелой пеленой тумана, лежало над городом, как мокрая простыня, придавленная свинцовой плитой. Оно было не просто серым, оно казалось гнилым, пропитанным сыростью, готовым в любой момент разверзнуться новым дождем. Воздух висел неподвижно, густой и затхлый, словно в легких застрял комок влажной ваты.

Такси, черный, потрепанный кэб с потухшим знаком «Свободен» остановилось у знакомых ворот. Вчера они сияли позолотой, отражая свет сотен ламп, а теперь зияли распахнутыми створками, словно челюсти мертвого зверя. Кованые решетки, украшенные витыми узорами, теперь казались лишь декорацией к чьей-то мрачной шутке.

Эвелин вышла из машины, и холодный воздух впился в кожу, как тысячи иголок. Под ногами хрустнул гравий, не тот мелкий, аккуратный, что скрипел под каблуками на балу, а грубый, перемешанный с осколками стекла. Кто-то разбил фонарь у входа, и теперь его останки чернели на земле, как обугленные кости.

Она подняла глаза. Особняк стоял перед ней, тот же, и в то же время совершенно иной. Вчера он дышал жизнью, светился изнутри, как драгоценный ларец. Теперь же его окна были слепы, стекла матовые, будто затянутые пеплом. Лишь в одном из них, на втором этаже, мерцал слабый отсвет словно свеча или экран монитора.

– Доктор Шоу.

Голос Морса прозвучал за ее спиной, резкий, сухой щелчок, будто кто-то взвел курок в полуметре от ее затылка. Звук настолько неожиданный в этой гробовой тишине, что Эвелин вздрогнула всем телом, и каблук ее туфли со скрежетом провернулся на осколке стекла.

Она обернулась медленно, словно боялась, что за ней стоит не Морс, а кто-то другой. Он стоял на ступенях особняка, сгорбленный, будто невидимая рука вдавила ему между лопаток тяжелый камень. Его обычно безупречный костюм висел мешком, пиджак смят, галстук ослаблен, и даже накрахмаленный воротник рубашки покоробился, как у человека, который провел ночь не в постели, а в кресле, в ожидании плохих новостей.

В руках он сжимал бумажный стаканчик кофе. Но что-то было не так. Стаканчик не парил. Пар больше не поднимался над ним тонкой дрожащей струйкой, и это было… неправильно. Кофе Морса всегда был обжигающе горячим, он пил его так, словно хотел намеренно обжечь себе горло, как будто боль помогала ему оставаться в реальности. А этот стаканчик был мертв. Холодный.

Эвелин пригляделась. Бумага по краям стаканчика потемнела, будто пропиталась чем-то густым. Не кофе. Что-то темнее. Что-то, что оставило после себя липкие, засохшие подтеки по стенкам.

И тут она поняла. Морс не пил. Он просто держал стаканчик, как улику. Как доказательство того, что здесь что-то пошло не так, а самое страшное – он боялся его выбросить.

– Внутри, – сказал он, и его голос прозвучал не как приглашение, а как предупреждение.

Особняк внутри был другим. Вчерашний бал растворился, как мираж. Теплый, душный воздух, наполненный шепотом шелков и звоном хрусталя, выветрился, оставив после себя лишь затхлую пустоту. Теперь здесь пахло пылью и озоном от полицейского оборудования, резкий, безличный запах, убивающий любое воспоминание о роскоши.

Стены, еще вчера мягко подсвеченные мерцанием сотен свечей, теперь освещались беспощадными лампами. Их холодный голубоватый свет выхватывал из полумрака потертости на паркете, царапины на резных панелях, пятна на некогда безупречных обоях. Каждая деталь интерьера под этим освещением выглядела постаревшей на десятилетия, как будто особняк за одну ночь пережил долгие годы запустения.

Тишина висела плотной пеленой, нарушаемая лишь эхом шагов. Каждый звук – скрип половицы, шорох перчаток криминалиста, металлический щелчок фотоаппарата отражался от стен, приобретая странную, почти зловещую резонансность. Даже дыхание казалось здесь слишком громким, словно само пространство требовало абсолютной тишины, как в склепе.

В воздухе стояла странная смесь запахов. Спиртовой раствор, которым протирали поверхности, смешивался с едва уловимым, но навязчивым металлическим душком. Где-то под этим, слабый аромат мокрого дерева от распахнутых настежь окон, впустивших ночной дождь. Но самое странное это едва уловимый шлейф духов, застрявший в складках тяжелых портьер, будто призрак вчерашнего веселья.

Остатки праздника теперь выглядели жалко. Гирлянды, еще недавно переливавшиеся теплым светом, висели мертвыми черными петлями. Лепестки роз, рассыпанные по залу, превратились в бурую массу, втоптанную в ковер множеством ног. На одном из столиков стоял забытый бокал, в нем осталось немного шампанского, теперь покрытого сетью мелких пузырьков, как будто напиток продолжал тихо бродить, несмотря на все произошедшее.

– Зимний сад, – сказал Морс, ведя ее по коридору.

Особняк больше не был местом для балов и тайн. Он стал чем-то иным, холодным, официальным, чужим. Каждый его угол, каждая комната теперь казались частью тщательно подготовленной сцены, где главная роль отводилась тому, что ждало их в зимнем саду.

Дверь в сад была открыта. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом влажной земли и чего-то сладковатого, почти цветочного. Но под этим ароматом скрывалась иная нота, металлическая, острая.

Там, среди застывших в вечном безмолвии растений, лежала она, та самая натурщица, превращенная в жуткую пародию на невесту. Ее бледное лицо, обрамленное темными волосами, казалось почти мирным, если бы не неестественная поза, не странный блеск полуоткрытых глаз, не тесное свадебное платье, которое выглядело одновременно и старинным, и подозрительно новым, как будто его достали из запаянного сундука специально для этого момента.

Белоснежные пальцы натурщицы, лишенные уже всякой теплоты, были сложены на груди с неестественной аккуратностью, будто кто-то долго и тщательно придавал им это положение. Между ними, словно вложенный в холодные ладони последний дар, лежал не просто букет лилий, цветы были перевязаны черной лентой, затянутой в тугой узел, а их лепестки, несмотря на влажную прохладу зимнего сада, уже начинали закручиваться по краям, будто пытаясь свернуться от ужаса.

Но не это заставило дыхание Эвелин прерваться. Между стеблями едва заметный на фоне белоснежных лепестков, лежал листок бумаги. Он казался небрежно вложенным, но Эвелин знала, здесь не было места случайностям. Бумага была плотной, дорогой, с едва уловимыми прожилками, будто сделанной вручную. И когда свет прожектора упал на нее под определенным углом, проступил водяной знак, руна Альгиз, та самая, что была выгравирована на его перстне. Она проступала сквозь бумагу, как шрам сквозь тонкую кожу, то исчезая, то проявляясь снова, словно дышала.

– Это… – начало сорвалось с губ Эвелин, но голос предательски дрогнул, оставив фразу висеть в воздухе, недоговоренной, словно она боялась, что произнесенное вслух сделает происходящее окончательно реальным.

Морс сделал шаг вперед, и его тень упала на мертвую натурщицу, на мгновение скрыв от Эвелин зловещий листок.

– Его послание, – прошептал он, и в голосе его было что-то новое, не просто страх, а почти благоговейный ужас. – Посмотрите.

Эвелин заставила себя приблизиться. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком, будто кто-то бил в барабан у нее в груди. Она наклонилась, и запах лилий и полыни ударил в нос сладкий, удушливый, с гнильцой, уже пробивающейся сквозь их совершенную белизну.

Буквы на листке казались свежими. Чернила чуть влажными, будто их только что нанесли. Они слегка расплылись по фактурной бумаге, словно перо слишком долго задерживалось на некоторых словах, позволяя чернилам впитаться глубже, намертво.

«Она была прекрасна в своем свадебном наряде. Как невеста, которая никогда не выйдет замуж. Как картина, которую никто не увидит…»

Последние слова были не просто подчеркнуты, перо, кажется, прорезало бумагу, оставив после себя тонкие бороздки, в которых застыли капли чернил, как запекшаяся кровь в ране.

Глава 7.

Кабинет, всегда такой знакомый и безопасный, теперь казался чужой территорией. Дверь с тихим щелчком закрылась за Эвелин, и она автоматически повернула ключ, услышав, как механизм замка с глухим стуком встал на место. Спиной она прижалась к массивной дубовой двери, ощущая сквозь тонкую ткань блузки холод дерева, прохладного и неумолимого, как могильная плита.

Она зажмурилась, но тьма под веками не принесла облегчения. Напротив – в черноте вспыхивали яркие, нестерпимо четкие образы, белоснежные лилии в мертвенных пальцах, их восковые лепестки неестественно яркие на фоне синеватой кожи. Едва заметный водяной знак руны Альгиз, проступающий сквозь бумагу, словно призрак, являющийся только при определенном свете.

Эвелин провела дрожащей ладонью по лицу, пытаясь стереть эти видения. Пальцы ее предательски подрагивали, мелкая, неконтролируемая дрожь, которую она не могла остановить. Кожа на лице казалась чужой, слишком горячей, слишком чувствительной, будто после долгого плача, хотя слез не было.

Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять бешеный стук сердца. Воздух в кабинете был спертым, пахнущим пылью и чем-то еще, может быть, ее собственным страхом. Вчерашний кофе в чашке на столе покрылся маслянистой пленкой, а его горьковатый запах смешался с ароматом бумаги и дерева, создавая странно уютную смесь, так не соответствующую ее внутреннему состоянию.

Опустившись в кресло, Эвелин заметила, что ее руки сами собой потянулись к верхнему ящику стола, туда, где лежала пачка сигарет, брошенных полгода назад. Старая привычка, забытая, но не умершая, просыпалась в самый неподходящий момент. Она сжала кулаки, чувствуя, как короткие ногти впиваются в ладони.