# Помоги мне умереть

Наталия Лирон

Марина живёт обычной жизнью: стабильная работа, муж, двое сыновей – старший ходит на плавание, младший учится в художественной школе. Редкие вечера наедине, редкие тревоги. Но лёд под ногами трескается неожиданно – и всё исчезает: здоровье детей, верность мужа, иллюзия стабильности.

Новая работа, мимолётная близость, ложь, которую больше невозможно не замечать. Болезнь, о которой не говорят вслух. Смерти, к которым невозможно привыкнуть. Решения, за которые никто не готов платить, кроме неё.

Когда исчезает опора – в теле, в доме, в памяти – остаётся только идти. Туда, где страшно, и от того, что больше не спасти. Иногда шаг навстречу жизни – это шаг по канату над бездной.

© Лирон Н., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

## Пролог

– Умирай-умирай… – губы шевелятся еле-еле, но мне кажется, громко, – умо-ля-ю… те-бя, умирай.

Слышу свой голос, смотрю в его глаза.

– Милый мой, родной, умирай…

Уговариваю легко, будто смерть – это конфета, желанное лакомство в фантике небесного цвета с певчими ангелами на обороте.

– Я с тобой. – Глажу его по шероховатой коже черепа.

Он закрывает глаза, втягивает ненавистный воздух и живёт.

Может, ещё не время?

## Часть первая

### Глава 1

– Это не комната, а сынарник! – Марина упёрла руки в бока, стоя в проёме двери. – Даня! Егор!

Рядом появились две светловолосые фигуры с виноватыми, почти нарисованными взглядами.

Оба высокие, оба сероглазые – похожие друг на друга невероятно, хоть и не близнецы. Данила старше и выше, но ненамного. В Егоркином развороте плеч, длинных ступнях и кистях рук угадывались будущий рост и сила. Похожие и разные – целеустремлённый, энергичный Даня и созерцательный Егор.

– Ну, народ, – Марина переводила взгляд с одного сына на другого, – сколько можно говорить? Вас самих не достало?

– Мам, так почти же порядок!

– Да-а-а? И в каком месте тут порядок?

Двухъярусная кровать, из которой они почти выросли, разобрана, одеяла бугрятся сгорбленными комьями, на нижнем Егоровом ком прикрыт покрывалом и поверх россыпью валяются карандаши и прочий художественный инвентарь.

Что творилось на верхнем Данькином ярусе – оставалось загадкой и снизу было не видно.

Оба стола украшали шаткие башенки из учебников и тетрадей, чашки с недопитым чаем, молоком и колой, на блюдечке лежал надкусанный бутерброд, из-за книг выглядывала «запрещённая» пачка чипсов.

Единственным чистым местом оставался мольберт Егора – ни крошек, ни пыли, тюбики разложены хоть и не стройными, но рядами, кисточки – отдельно.

Марина посмотрела на часы:

– Полвосьмого. До сна чтобы было убрано, как хотите – мне всё равно. И домашка, разумеется.

Данила вздохнул:

– Мам, завтра английский и вообще, блин, я сегодня на уборку не рассчитывал.

– Я на бардак тоже не рассчитывала, – в тон ему сказала Марина, – папа будет поздно, я иду готовить ужин, а вам, молодые люди, советую поторопиться.

Она развернулась и пошла на кухню, чуть успокоившись – им английский разрешалось не делать, как так оба давно обогнали школьную программу, разговаривая на нём чуть ли не с пелёнок. Всё-таки мама когда-то была переводчиком.

– Папа всегда поздно, – вдогонку услышала она.


Дмитрий пришёл, когда дети уже спали.

– Есть будешь? – с порога спросила Марина.

– Ужжжасно голодный, – он ласково улыбнулся жене, раздеваясь, – а что у нас вкусного?

– Тефтельки в сливочно-чесночном соусе с рисом.

– Господи помилуй, – он закатил глаза, развязывая шнурки ботинок, – пища богов! Сейчас, только руки помою. – И выскочил в ванную.

Марина положила на стол салфетку и поставила тарелку – готовить она умела. И делала это с удовольствием. Ей нравилось видеть, как муж и сыновья уплетают её стряпню за обе щёки и требуют добавки.

В глубине души она им завидовала. И Дима, и ребятня могли есть сколько угодно, при этом оставаясь тонкими и звонкими, чего нельзя было сказать о самой Марине. После рождения младшего фигура поплыла, и какие бы героические усилия за последние десять лет она ни предпринимала для того, чтобы вернуться в форму, результат был кратковременный, и потом вес снова возвращался в проклятые семьдесят два, что при её росте в сто шестьдесят три было чересчур.

Впрочем, муж клятвенно заверял, что это не имеет никакого значения, что любит он её любую, как любил ещё со школы.

– Ну что, мать, – Дима быстро съел ужин, откинулся на стуле и полуприкрыл глаза, – надо бы подумать, как отмечать Данькин день рождения и что ему подарить на шестнадцать лет.

– Ты же знаешь, что он хочет, – она загружала посуду в мойку, – пирог будешь?

– А что, и пирог есть? – Он осоловело улыбнулся. – Конечно буду! Я уже объелся до икоты, но не попробовать невозможно.

Она отрезала треугольничек воздушного лимонного пирога и положила на блюдце.

– Если подарить чёртов PlayStation, то они же с Егором из-за него передерутся.

– Гм… да…

У Дмитрия зазвонил телефон, лежащий в коридоре на тумбочке.

– Дим!!

– Да блин! – Он выбежал из кухни, схватил мобильник и пошёл разговаривать в спальню.

Марина подошла к двери детской и прислушалась – тишина, парни спали крепко. Выдохнула и вернулась на кухню. Муж тоже вернулся.

– Когда у тебя уже наконец проект этот закончится? – с раздражением спросила она. – Опять эта коза?

«Козой» была Димина начальница, которая считала подчинённых своей собственностью и могла позвонить в любое время дня и ночи.

– Она. – Он страдальчески сдвинул брови. – Марусь, что я могу сделать? Ты же сама понимаешь, и деньги неплохие, и это реальная возможность…

– Всё-всё. – Марина замахала руками.

Она помнила. И про деньги, и про «реально» нереальную возможность повышения, и уговаривала себя, что нужно «немного потерпеть», хотя время шло, проект затягивался и за последние полгода изрядно истощил её терпение.

– Ладно, иди спать. – Она видела, как муж обмяк на стуле.

На самом деле ей хотелось сказать: «Нет, не иди спать, НЕ иди! Спроси, как у меня дела, останься со мной, я скучаю по тебе. Зверски скучаю. Какое, к чертям собачьим, „спать”? Я не хочу ни твоего повышения, ни твоих денег, я хочу тебя!»

Но вместо этого она покачала головой, пытаясь пошутить:

– Сейчас прямо тут выключишься, и придётся мне тебя отволакивать в спальню. Учти, буду тащить за ногу.

– Чтобы я стукался своей непутёвой башкой обо все пороги. – Дмитрий встал. – Марусь, ты у меня такая замечательная! Что бы я без тебя делал?

Он уткнулся носом ей в тёплую шею, вдохнул родной запах, чуть отстранился.

– Давай всё-таки завтра решим про Данькин день рождения, да? Обещаю – завтра приду пораньше и…

– Ой, я тебя умоляю! – вспылила она. – Только не нужно обещаний. До смерти они надоели!

– Эй-эй, полегче на поворотах. – Муж тряхнул головой и будто бы даже проснулся.

Марина стушевалась:

– Проехали.

– Я спать пошёл, – он посмотрел холодно, – нормально же всё было.

И вышел из кухни, демонстративно закрыв за собой дверь.

– Тьфу, блин! – Марина осела на подоконник.

* * *

Врач заходит в палату, кивает.

Где-то за гранью усталости находится ещё грань, потом ещё и ещё. Ты обнаруживаешь их одну за другой, каждый раз удивляясь собственной возможности выносить невыносимое.

Я сонно моргаю и смотрю на кругленького доктора Фёдорова.

Доктор смотрит не на меня и не на пациента, а на датчики, берёт прикрепленный к кровати планшет, читает, что написал дежурный врач ночной смены.

– Больше дать нельзя, – он рассеянно глядит в окно, – будет угнетение дыхания.

Мы трое это знаем.

– Ну не могу я! – Врач не отрывает глаз от далёкого пейзажа.

Его пациент чуть покашливает, поворачиваясь на бок, скручивается узлом – так легче.

Я вижу, как в зрачках карих глаз Фёдорова тускнеет застарелая вина за то, в чём он не виноват.

– Сейчас приду.

Мы с врачом выходим за двери кабинета, останавливаемся, молчим.

Наконец доктор расправляет ссутулившиеся плечи:

– Две недели, может, три, но никаких гарантий.

– Я не смогу, – мотаю головой.

– Сможете, – твёрдо говорит он, беря меня за плечо, – надо смочь!

Почти физически чувствую, как поток энергии вливается через его тёплую крепкую руку.

– И надо поесть, – он слегка потряхивает меня, – нужно поддерживать силы. И поспать. Хотя бы пару часов. Слышите? Я попрошу Марту, чтобы она это организовала.

– Да-да. – Грань принятия невозможного снова отодвинулась вглубь, позволяя новому дню войти, разместиться внутри и снаружи.

Реальности не важно, чего я хочу, а чего нет, реальность живёт отдельно.

Доктор пошёл дальше по коридору, а я прислонилась лопатками к белой двери с цифрой 9 и закрыла глаза, проваливаясь в странное полузабытье.


Марина стояла, завернувшись в полотенце, и перекладывала грязные вещи в корзину, краем глаза поглядывая на себя в запотевшее зеркало.

– Ну и разожралась же ты, мать!

Она с отвращением смотрела на округлые бёдра и подвисающий животик.

Постояв ещё с минуту, повернулась к зеркалу, распахнула полотенце и руками приподняла грудь.

– Да-а… такой тебе, милочка, уже не быть. – Она хотела добавить что-нибудь едкое в собственный адрес, но подумала о том, что почти точь-в-точь повторяет слова матери, которой никогда не нравилась её фигура, и она, не стесняясь, частенько отпускала колкие шуточки в сторону дочери. Хорошо хоть, пацаны в Димку.

Она вспомнила, как мама сказала накануне свадьбы: «Эх, Маринка, не по Сеньке шапка».

Никто так и не понял, почему самый симпатичный и популярный парень в классе выбрал себе в девушки, а потом и в жёны невзрачненькую мышку. Марина была невысокая, коренастая, с жиденькими русыми волосами, чуть курносым носиком и пухлыми губами, в общем, ничего особенного – среднестатистическая молодая особа. А он – под два метра ростом, атлетически сложённый сероглазый блондин с пушистыми золотыми ресницами и мраморно-бледной кожей. И конечно, многие барышни хотели заполучить его в кавалеры, но выбрал он её, хоть она и не набивалась. Может быть, именно поэтому и выбрал?

Первое время она вообще не воспринимала этот роман всерьёз. Их отношения распустились яркими маками в лето поступлений в институты. И для неё это было не более чем жаркое июльское приключение.

Но за летом пришёл дождливый сентябрь, а роман никуда не делся. Они оба поступили в вузы – Дмитрий, как и хотел, на архитектора, а Марина, как хотела её мама, – в институт иностранных языков на факультет востоковедения.

Он с утра до вечера чертил, она учила обязательный английский и зубрила японские иероглифы. Правда, это не мешало им при любой возможности сбегать с пар, если у кого-то не оказывалось родителей дома. Новый год встречали вместе, весну тоже.

Через месяц после очередного вечера «без родителей дома» они гуляли по Таврическому саду. Первый курс летел к концу, и только зацветал май; Марина спокойно сказала Дмитрию, что беременна и что уже записалась на аборт.

«Да ты что, с ума сошла? – Глаза у Димы стали совершенно круглые. – Какой аборт?» Он усадил её на ближайшую скамейку и убежал вперёд по аллее.

Вернулся через пару минут весёлый, сияющий, встал на одно колено, Марина начала хохотать…

«Ну, погоди, погоди, – он тоже заразился смехом, – нужно сделать всё как полагается».

Нарочито откашлявшись и придав голосу невозмутимость, Дмитрий торжественно произнёс: «Дорогая Марина, я всего лишь бедный студент с дырой в кармане, но! (и поднял указательный палец) в перспективе выдающийся архитектор современности и готов предложить тебе свою руку и сердце».

Вокруг них собрались праздные зеваки и наблюдали за импровизированным представлением.

«Готова ли ты… как там говорят, подсказывай! В богатстве и бедности, в болезни и здравии…»

«Это говорят несколько позже», – смеясь, сказала она.

«Точно! Я от нервов перепутал».

Он дурачился, но было видно, что волнуется.

«В общем, будь моей женой! И никаких абортов!»

Он взял её за руку и надел на палец кольцо, наскоро свитое из юных весенних веточек, которые нашёл, пока бегал по парку, и быстро проговорил:

«Обещаю заменить настоящим».

«Какой же ты у меня дурак, Димка!» – она обняла его обеими руками.

«Это значит „да”, да?»

«Да!»


Марина улыбалась – Данька родился в начале февраля, студёным вечером, в дёрганых больных часах первых родов. Когда мокрого кричащего мальчика положили ей на живот, Марина видела, как муж плакал, целуя крохотные пятки.

Вернувшись из воспоминаний, она махнула на своё отражение рукой, быстро вытерлась, оделась и вышла из ванной. И тут же наткнулась на Егора.

– Ты чего тут стоишь?

Похоже, он её поджидал.

– Так это, – он почесал нос, – у Даньки же день рождения скоро, я тут сэкономил деньги, – он достал из кармана старое отцовское портмоне, перекочевавшее к нему, – только я не знаю, что купить.

Марина смотрела на сына с умилением:

– Ты мёд мой медовый.

– Мам, только не говори, что Данька будет рад открытке, сделанной собственными руками? – Егор посмотрел на неё упрямо. – Мне же уже не пять лет.

– И даже не десять – закивала она, – вопрос, конечно, сложный, но, я думаю, решаемый. От какой суммы отталкиваемся?

Сын молча раскрыл кошель, набитый некрупными купюрами.

– Ух ты, – присвистнула Марина, – да ты богач! Слушай, есть идея – Даня как-то говорил, что хочет специальную мышку, ну такую, навороченную, с колёсиками всякими.

Лицо сына озарилось улыбкой.

– Игровую! Мам, да ты гений, Даньке должно понравиться! Завтра после художки зайду куда-нибудь.

– Решено! – Марина покачала головой. – Не хочу омрачать твою радость, но как у нас насчёт уроков?

– Сделал! – Егор решительно кивнул.

– А если проверить?

– Тогда остался русский, но там немного.


Одинаковые пятиэтажные хрущёвки стояли на равном расстоянии друг от друга, вмещая между собой дворы с детскими площадками и деревьями.

Параллельно к торцам домов располагались два одинаковых садика, в один из которых ходили Даня и Егор.

Следующим днём, подходя к парадной, Марина нос к носу столкнулась с Егором и Димой.

– Вот так встреча! – Она смотрела на них так же растерянно, как и они на неё.

– Да всё просто, – широко улыбаясь сказал Дима, – помнишь, я вчера говорил, что приду пораньше.

– Гм… – Марина покачала головой, – но настолько раньше? Почему ты мне не позвонил? И… Егор?

– Да это мы тоже случайно встретились, – муж потрепал сына по шапке, – смешно получилось, да?

– Угу. – Тот как-то странно посмотрел на отца.

– Зато мы в магазин зашли, вкусностей купили, скажи? И мышку Даньке. Ты что, не рада?

– Рада.

Марине показалось, что муж суетливо тараторит, чего за ним раньше не замечалось, и Егор поникший и потерянный.

– Что-то случилось?

– С чего ты взяла? – настороженно спросил Дима. – Всё хорошо. Может, домой пойдём или так и будем в подъезде разговаривать?

Они поднялись на свой этаж. Марину не покидало ощущение неприятного напряжения.

– Между прочим, дорогая жена, – сказал Дима, открывая дверь, – а для тебя у меня есть сногсшибательная новость – таа-даам! Прошу любить и жаловать нового заместителя начальника отдела – Дмитрия Кирилловича Клеверова!

Они зашли в квартиру и начали раздеваться.

– Ого! – опешила Марина. – Что, правда? Дим-ка! Откуда такая внезапность? И неужели ваш бесконечный проект закончился? Быть не может!

– Я и сам не ожидал, так что будем сегодня кутить, отмечать моё повышение. – Он влез в домашние тапочки.

Марина скрестила руки на груди, глядя на притихшего сына.

– Егор, что ты застыл как оловянный, давай уже оттаивай, неси пакеты, я потом разложу.

Егор скрылся на кухне.

– Да, кстати, мама твоя звонила.

– И что хотела? – Дима чуть напрягся.

Отношения Марины с родителями мужа можно было назвать «худым миром», изначально они были против Диминой ранней женитьбы вообще и на Марине в частности. Некоторое потепление со стороны свекрови наметилось два года назад, когда скоропостижно умер отец Дмитрия, но сама Марина такой внезапный прилив чувств не понимала и не поддерживала. После смерти мужа Димина мама, Галина Ильинична, жила со своей престарелой матерью в Нижнем Новгороде и теперь всячески зазывала сына с внуками погостить. И как неслыханное одолжение готова была терпеть невестку. Только вот Марина к такому «терпению» была совсем не готова.

– Спрашивала, как дела, я сказала, что всё отлично, похоже, она не особо обрадовалась. – Марина кивнула на кухню. – Что это с ним?

Муж пожал плечами, переключаясь.

– Подростки, что с них взять. И это только начало, мать.

– Ладно, – Марина махнула рукой, – кстати, у Егора тоже скоро день рождения, может, ему новый мобильник подарить, а то старый у него уже совсем… того.

– Можно, – Дима шагнул к жене, нежно приобнял, наклонился и поцеловал в висок, – пойдём-ка праздновать! Мне же, Марусь, премию выписали. И даже выдали. На эти деньги мы два новых телефона сможем купить. И даже три!

– Чудеса в решете! – Марине была приятна его ласка, от которой она почти отвыкла, и обняла его.

Из дверей кухни на них смотрел Егор. Внимательно и неотрывно.

* * *

Колени подкашиваются, я дёргаюсь и открываю глаза – кажется, я на пару минут провалилась в сон и чуть не упала. Первую секунду я фокусирую внимание, пытаясь понять, где я: бежевая стенка напротив, белая дверь с цифрой одиннадцать. Ну да, за спиной у меня другая дверь с цифрой девять.

Выдыхаю и вхожу.

Он лежит на боку, поджав ногу. Больно. Я знаю, что больно.

– Я здесь, мой хороший, – трогаю его за плечо.

Он чуть откашливается и усмехается:

– Что сказал Фёдоров? Что я поправлюсь?

– Почти.

Я знаю, что ему шутить легче. Нам обоим легче.

Мы много смеёмся в этом августе. А в последнюю неделю особенно.

– Морфина больше нельзя добавить, да? – Он не столько спрашивает, сколько констатирует факт.

– Нельзя.

Я уже не плачу. Я разучилась плакать. На слёзы и сожаления нет времени, я хочу замедлить минуты, заставить время застыть, замёрзнуть, чтобы оно вместило в себя всю его жизнь, такую невероятно короткую. Сделало её медленной и полной, налитой смехом и солнцем до кромки бездонных вёдер.

Но я не могу.


– А вот и Марина, – Турчанский повернулся в сторону двери, и оба мужчины встали, – это как раз тот аналитик, о котором я вам говорил, Семён Григорьевич.

Марина подошла ближе.

Семён Григорьевич был лысым мужчиной среднего роста лет под пятьдесят, с резкими монгольскими скулами и совсем не азиатским разрезом живых карих глаз. На нём отлично сидел дорогой костюм и хорошая голубая рубашка без галстука. Смотрел он на Марину внимательно.

«Чтоб тебе пропасть!» – почему-то ругнулась она – не понравилось беззастенчивое разглядывание.

– Здравствуйте. – Она по-деловому протянула ему руку и крепко пожала.

Семён Григорьевич усмехнулся, разгадав манёвр.

– Присаживайтесь. – Директор пододвинул Марине стул, и спросил у всех: – Чай? Кофе?

– Кофе, – лаконично ответил гость, – чёрный, без молока и сахара.

– Кофе без сахара и молока, – повторила она, удивившись схожести вкусов.

– Мне рассказывали о вас, – начал скуластый незнакомец, – Валерий Евгеньевич вас чрезвычайно хвалил, сказал, что даже в Москве таких специалистов днём с огнём не сыщешь. Финансовый аналитик, отлично знающий японский и английский, – это большая редкость.

Она молчала, никак не реагируя.

– Я представитель крупной японской аудиторской компании в России, но, как вы сами понимаете, на японском у нас говорят не так много людей.

Марине вдруг стало скучно.

Что я тут делаю?

Эти мысли приходили ей в голову всё чаще.

Ей нравился и странный древний язык, который она хорошо знала, и сама Япония, не похожая ни на какую другую страну, и возможность совмещать японский с аналитикой.

Первое образование Марина получила только потому, что настаивала мать, а второе – для души. Но… сроки, требования, недовольства заказчиков. Особенно в крупных компаниях и больших проектах. Поэтому она сидела в небольшой аудиторской компании у Турчанского, работая в свободном графике, хотя периодически её зазывали в другие места. Марина звёзд с неба не хватала, её уникальность заключалась только в одном – в придачу к финансовому анализу она знала два языка, и оба на очень высоком уровне.

Она смотрела на пижонистого лысого Семёна Григорьевича, и работать с ним заранее не хотелось.

Опять всё будет «срочно» и «гореть», а заплатят «потом» и «по факту».

Принесли кофе. Молодая вертлявая секретарша поставила на стол чашки с кофе и вазочку с шоколадными конфетами.

«Вот зараза!» – подумала Марина, уже пару дней чудовищным усилием воли обходящаяся без сладкого – конфеты были её любимые.

Семён Григорьевич тоже посмотрел на сладости, но не притронулся, зато директор с удовольствием зашуршал обёртками, прихлёбывая чай.

Молчание затягивалось.

– Марина… – начал гость и запнулся.

– Владимировна. – Она перевела взгляд на него.

– Я коротко озвучу условия, – Семён Григорьевич прищурился, – аванс – вперёд, далее – ваш анализ объёма работ и обсуждение финального гонорара. Сразу скажу – работы много: нужно проверить четыре компании, сотрудничающие с Россией и осуществлявшие импорт-экспорт. Конечно, вы не в одиночку будете это делать, но остальные сотрудники не знают ни японского языка, ни менталитета, присущего этой стране. Сроки оговорим сразу, но если в процессе нужно будет больше времени – добавляете, конечно в разумных пределах.

Визитёр замолчал, будто застыл, было ощущение, что у него внезапно закончился завод. Сложил руки шатром и уставился в пространство перед собой. Нависла тишина, и стало слышно, как Турчанский сминает фантики и громко глотает, как за окном завывает зима и шуршит шипованными шинами близкая дорога.

– Ах да, – Семён Григорьевич будто бы очнулся, достал из внутреннего кармана крохотный блокнотик и ручку, что-то начиркал на листке, протянул Марине, – это стартовая сумма.

Директор свернул голову, чтобы взглянуть на цифру, но всё равно не рассмотрел и недоумённо уставился на визитёра.

– Так дела не делаются.

Видно было, что Турчанский не просто обиделся, а был вне себя.

– Ну что вы, Игорь Витальевич, – гость впервые широко улыбнулся, и Марина с удивлением заметила, как изменилось его лицо, став светлее, – я, возможно, излишне резок, не обижайтесь. И тем более я не предлагаю Марине Владимировне стать неблагодарным перебежчиком – это же просто проектная работа.

Он снова открыл «магический» блокнотик и на этот раз протянул бумажку Турчанскому.

– А это в качестве компенсации за временный отрыв от работы ценного сотрудника.

– Хм… – Марина посмотрела на директора, а тот взглянул на неё, чуть поведя плечами, будто бы говоря: «Видала?!»

Странноватый визитёр снова погрузился в созерцание.

Марина размышляла – с одной стороны, предложение было очень заманчивым, с другой… ей показалось что в этой чрезмерной заманчивости есть какой-то подвох. Ну а с третьей – большая компания, опять сроки, гонка, нервы… И она не могла понять, нравится ли ей этот загадочный лысый Семён Григорьевич или нет. Было в нём что-то отталкивающее и в то же время притягательное.

Он поднял на неё взгляд и смотрел в глаза.

Она смутилась – взгляд был пронзительным, изучающим.

– Понимаете, Семён Григорьевич… – Марина решила отказаться.

– Понимаю, всё понимаю, – он снова неожиданно светло улыбнулся, – и можно просто Семён, иначе я чувствую себя престарелым занудой. Можете сейчас не отвечать, всё спокойно обдумайте и напишите мне завтра, – он встал, – там, на обороте, есть номер телефона. Мне, к сожалению, пора идти.

– Э-э-э… – Турчанский тоже вскочил, – но мы же так ни о чём не договорились…

– Почему же? – Семён искренне удивился. – Сейчас решение только за Мариной Владимировной, если она согласится принять моё предложение, то озвученные условия и суммы остаются в силе, если нет – то, к моему великому сожалению, нам придётся искать другого аналитика.

Марина отметила, что он назвал её по имени-отчеству.

– Можно тоже просто по имени.

– Отлично! – Он уже подходил к двери. – Так что жду завтра в течение рабочего дня от вас решения… Марина. До свидания. Рад был познакомиться, – он будто что-то вспомнил, подскочил к Турчанскому и быстро пожал ему руку, – всего наилучшего, Игорь Витальевич. Мне пора.

Он стремительно вышел за дверь.

Директор посмотрел на Марину:

– Нужно быть дураком, чтобы отказываться. Не знаю, какую сумму он написал тебе, и спрашивать не стану, но на моём листке нулей достаточно.

Марина ещё раз посмотрела на свой:

– На моём тоже.


День рождения Данилы отпраздновали весело и по-семейному, из приглашённых были только Петровы – давние друзья семейства.

Данька заигрывал с их дочкой Вероникой, с которой подружился ещё в детском саду, и родители беззлобно подтрунивали над ними. Играли в настолки, объедались вкуснейшим тортом домашнего приготовления. И Марина время от времени возвращалась мысленно к Семёну – что это за тёмная лошадка такая?

* * *

В палате жарко. Кондиционер есть, но я не включаю, потому что ему всё время холодно. Озноб.

Месяц назад я считала дни, сейчас я считаю часы. И знаю, что скоро счёт пойдет на минуты.

Мне хочется наполнять их радостью и светом, но проклятая боль сжирает всё подчистую.

Мы с ним условились, что он обязательно встретит меня «там», когда придёт время.

– Не рассчитывай на скорую встречу. Тебе надо жить.

– Тебе тоже.

– Так получилось. Судьба.

Мне иногда становится не по себе, когда я смотрю ему в глаза и вижу не семнадцатилетнего парня, а умудрённого жизнью старика.

Почему боль так взрослит?

### Глава 2

В начале марта на город упала внезапная оттепель, и он словно бы вздохнул, устав от трёх недель затяжных морозов, небо посветлело, весна разломила лёд на Неве, он сероватыми глыбами плыл по течению и с треском крошился об опоры мостов. Неожиданные плюс восемь за пару дней превратили улицы и дороги в непроходимые сплошные лужи, и люди перебирались по досочкам от магазинов и аптек к домам.

– Не засыпают же совсем, – Дмитрий выглядывал из окна на улицу, – не то что в Москве.

В последние недели он успел дважды съездить в командировку в столицу.

– Так ты тут сыпь – не сыпь, – Марина тоже подошла к окну, – море же разливанное. Как твой бесконечный проект?

– У меня теперь как у большого начальника, – он приобнял жену, – власти и обязанностей больше, ну и денег больше. А проект, конечно, медленно, но верно близится к завершению. А у тебя как?

– Знаешь, на удивление неплохо, я думала с этим Семёном Григорьевичем будет куча проблем, а он ничего так, вроде нормальный мужик оказался, даже не особо придирчивый. Пока вхожу в курс дела, изучаю документы. Японцы, конечно, те ещё хитрецы.

– Всегда удивлялся, как ты можешь разбирать эти кракозябры. – Муж пожал плечами. – Что-то дети наши не звонят. Один в художке, другой на тренировке?

– Вообще-то, сегодня суббота, дорогой папа, и дети наши просто пошли гулять. – Марина открыла холодильник. – Ты, кстати, не заметил, что Егор какой-то странный?

Кухонька была маленькая, но Марина обустроила пространство так, что все помещались. Небольшой стол уткнулся в диванный уголок, под столом устроились две табуретки, которые выдвигались по необходимости.

Квартира досталась Марине от бабушки, и в ней вперемешку уживались старые напольные часы с хрипловатым боем и широкий плазменный телик, чугунные утюги, которые теперь подпирали книги на полках, и мультиварка, бухгалтерские счёты с деревянными костяшками и ноутбуки.

– И правда суббота. – Он почесал в затылке и переспросил: – Странный? Да вроде обычный, – потом задумался, – может быть, стал чуть тише. Ну так это же подростки. Он тебе ничего не говорил?

– Сказал, что много в художке всего. – Она достала кастрюлю.

– Может, так и есть? И ты зря волнуешься, мать. – Дима приоткрыл крышку. – Пахнет очень аппетитно.

– Может, и зря.

Зазвонил Маринин телефон, лежащий в комнате, и она вышла. Дима, достал из шкафчика маленькие сушки и захрустел, глядя через стекло, как мужик в огромных резиновых сапогах выгуливает большого лохматого пса. И у того смешно разъезжаются лапы на мокрой наледи.

– Марусь… – Ему захотелось поделиться этим зрелищем. Он обернулся к двери.

– Ты что, не слышишь?! – Она стояла в проёме.

– Что? Да тут собака смешная. Что случилось? – Он наконец заметил, что она чем-то встревожена. – Да что?

– Не знаю, Данила звонил, они оба… они поскользнулись, один ухватился за другого, оба упали, и Егор теперь встать не может. И кто-то уже скорую вызвал.

– Погоди… Они где? – Дима метнулся в прихожую, схватил свой мобильник и стал набирать сына. – Егор не отвечает, – он тут же стал звонить Даниле, – алло! Что? Почему Егор не берёт? Вы где?

В трубке слышались голоса и уличный шум.

– Говорит, что у него без звука. Пап, ты это, ты не волнуйся, скорая вот только подъехала.

– Подожди, как скорая? Вы так серьёзно упали? Что там? Поставь на громкую. – Марина стояла рядом, прислушиваясь к голосу в трубке. – Даня, вы где вообще? Егор?!

Дима нажал кнопку и прибавил звук.

– Мы возле «Июня». Просто гуляли… Да… я брат. Данила Клеверов. – Он начал говорить кому-то в сторону.

Потом заговорила какая-то женщина:

– Здравствуйте, я врач скорой помощи, вы родители?

– Да. – Они ответили хором.

– Вы не волнуйтесь, сейчас осмотрим вашего мальчика.

Дима перебил:

– Нам приехать? Мы на машине и можем…

– Погодите, – доктор его остановила, – через несколько минут я вам скажу, приезжать сюда и везти его домой или ехать сразу в больницу.

– Хорошо, – Марина приложила руку к груди, – Егор, Егор, ты как?

– Нормально, мам, не переживай, – послышался вполне бодрый голос, – просто встать не могу.

– Зашибись как «нормально»!

– Как вы там вообще оказались, – спрашивал Дмитрий, – возле «Июня»?

Даня ответил резковато:

– Пап, давай потом это выясним, ладно? Гуляли просто.

Повисла тишина, в которой были неявно слышны голоса и шум дороги. Потом врач взяла трубку:

– Придётся ехать в больницу. Или кость, или связка – сказать трудно. Нужен рентген, МРТ, КТ.

– Господи, – Марина посмотрела на мужа и обратилась к врачу, – а куда? Куда ехать?

– Сколько лет? Пятнадцать? – Кажется, она спрашивала у Егора.

И он уточнил:

– Будет первого апреля.

– Взрослый парень. Повезём в Раухфуса на Восстания, Лиговский проспект, 8. Это хорошая клиника.

– Я поеду с братом, – сказал Даня, очевидно врачу.

– Конечно. Возьмите для сына пижаму, тапки, зубную щётку. Не факт, что его оставят, но на всякий случай, – доктор параллельно давала кому-то указания, – да, фиксируй, пожалуйста, плотнее к шине. Если мы уедем раньше, чем приедете вы, просто назовитесь, и вас к нему пустят.

– Хорошо. Спасибо доктор. – Марина быстро открыла шкаф.

– На здоровье.

– Мам, у меня сейчас батарея сядет, – телефон снова взял Данила, – если что – звоните Егору, он звук включил. И мы это… поехали.

* * *

Мы говорим с ним о смерти всю последнюю неделю. О его смерти, о моей, о смерти вообще. Но без страха и кокетства, без ложного величия, которое так часто приписывают этой строгой даме в чёрном. Просто как о событии, которому предстоит случиться.

– Так жаль, что я не успел разбогатеть. – Он полулежит на высоких мягких подушках, и маленькая прикроватная лампа подсвечивает его гладкую лысину.

– Почему? – Я отрываюсь от вязания и откладываю пряжу в сторону.

– Хотел написать завещание, но мне нечего завещать. – Он не шутит, а констатирует факт.

– Гм… – я задумываюсь, – у тебя же всё равно есть какие-то личные вещи, ты можешь распорядиться ими.

– А, – он легко машет рукой, – всё, что понравится, пусть забирают братья, ей я отдам отдельно, ну ты знаешь, а остальное… не раздавайте только кому попало, ладно? Вещи в детский дом можно отдать.

– Твои вещи уже совсем не детские.

Он ростом за метр восемьдесят.

– Вообще да.

Он смотрит на белую дверь, будто пытается найти там какой-то ответ. Я чувствую напряжение.

– Снова боли? Добавить? – показываю на кнопку дозатора.

– Мне страшно.

Глаза на его исхудавшем бледном лице кажутся огромными.

– Я знаю милый, знаю, – я чувствую, как у меня начинает дрожать голос, но приказываю себе успокоиться, – умирать – это страшно.

– Нет, – он с удивлением переводит взгляд на меня, – я не боюсь умереть, я боюсь НЕ умереть.

И когда я понимаю, о чём он, становится страшно мне.


Неделю спустя ранним утром Марина наскоро позавтракала и была готова к видеосвязи с начальником.

– Не поймите неправильно, не хочу вас ругать, но с последним отчётом, который вы прислали, происходит что-то странное, – голос Семёна чуть отставал от изображения на видео, – есть ощущение, что его делал другой человек.

В основном она переписывалась с Семёном, время от времени они разговаривали в зуме, обсуждая те или иные детали. Оказалось, что он сам неплохо знает японский и английский, не так, как она, но вполне сносно.

Семён Григорьевич Толбут был человеком космического спокойствия и потрясающей самодисциплины, как выяснилось в процессе работы. Этого же ожидал от других. Он никогда не говорил с Мариной свысока, никогда не предъявлял ненужных претензий, всегда был исключительно вежлив, и тем не менее она всегда ощущала, что он босс. И сейчас, видя его скрытое недовольство, она заговорила торопливо, хотя ей не хотелось ни объясняться, ни оправдываться:

– Я переделаю за два-три дня.

Она понимала, что отчёт действительно сделан меньше чем на троечку.

Семён Григорьевич молчал. И смотрел. И ей казалось, что его внимательные глаза заглядывают за шторки зрачков гораздо дальше и глубже, чем ей хотелось его впускать, и она отвела взгляд.

По оконному стеклу ползли едва заметные блики, день пробивался сквозь желтоватые занавески. Мысли потекли в другом направлении – о том, что снова подморозило и всё наконец засыпали реагентом, который оставлял белёсые разводы на асфальте и нещадно портил обувь, и она пыталась вспомнить, где же у неё лежит специальная чистилка для замши.

– Марина, я хотел бы с вами встретиться, обсудить дальнейшую работу.

Она вздрогнула, напряглась, вернувшись в реальность, – неужели он настолько недоволен, что нужно «встречаться и обсуждать»?

Ей нравились и условия работы, и деньги, которые за это платили. И совсем не хотелось нарушать такую идиллию непонятными «разговорами». Тем более сейчас, когда Егору предстояла операция и отложенное на «небольшой домик» быстро улетучилось.

– Семён, я в кратчайшие сроки исправлю недочёты.

– Конечно, спасибо, – он начал листать ежедневник, – завтра вам удобно?

«Чёрт!» Она надеялась избежать встречи.

– Да. Желательно в первой половине дня.

– Отлично! Тогда увидимся в десять, адрес я пришлю.

– Хорошо.

– Всего доброго, Марина, до завтра.

– До свидания.


Разговор предстоял утром, и весь день она старалась не думать о встрече и даже что-то переделала, но ей всё равно казалось, что она слишком рассредоточена и можно сделать лучше.

Когда мартовский день лениво перевалил за середину и потянулся к предвечерним сумеркам, Марина услышала, как клацнул дверной замок. Данила. Больше прийти в это время было некому.

Он разделся и направился в кухню.

Марина посмотрела ему в спину и заметила, что он идёт как-то странно.

– Даня, а ты сам-то чего хромаешь?

– Так я же вместе с Егоркой приложился, – он обернулся, – но ты не волнуйся, я-то ходить могу. Просто синяк.

Марина знала, что Данила симулировать не будет.

Она рассчитывала, что старший сгоняет к младшему в больницу, но, увидев, как тот устал, передумала. «Ладно, ночью над отчётом посижу».

«Дима-Дима-Дима… как же мне проект твой осточертел! И как же ты нужен тут! – с внезапной злостью подумала она. – Пропади твой дурацкий вокзал пропадом».

Архитектурное бюро, в котором муж работал, участвовало в проектной разработке какого-то вокзала. Предстояла масштабная работа, и процесс затягивался на неопределённый срок.

Она открыла шкаф, который тоже был бабушкиных времён или даже старше, – деревянный с резьбой снаружи, ящичками и потайным отделением внутри. Ужасно тяжёлый и прекрасно вместительный. Порой ей казалось, что сама она как этот старый шкаф – надёжный, удобный, в которой много чего можно сложить и в котором всё по полочкам и вешалкам.

«Только потайное отделение пустует».

Джинсы, свитер… она с отвращением посмотрела на ярлык, на котором красовалась буковка «L», и быстро оделась.

* * *

Каждый раз, когда он засыпает, я думаю, что однажды он не проснётся. Я смотрю на его лицо в ореоле неяркого света от настольной лампы – почти ничего не осталось от того мальчика, которым он был ещё недавно. Как быстро он стал взрослым.

Я смотрю на него спящего – его почти невесомое тело лежит между белых простыней. Он всегда был худым, но сейчас это почти скелет, обтянутый кожей. Выпирающие скулы и заострённый нос, как у старика, впадины глаз и тёмные круги под ними. Губы сохранили припухлость, но стали почти белыми, бескровными.

Меня не страшит его смерть, я знаю, что она придёт за ним и тогда его страдания закончатся. Я не вижу будущего без него, оно туманится и сминается моей болью.

Он чуть подёргивается во сне, я ложусь рядом и обнимаю.

– Ш-ш-ш-ш… Я с тобой, с тобой. Всё хорошо.

Он стонет:

– Добавить. Надо добавить.

Я нажимаю на кнопку дозатора. Его лоб в испарине, и виски блестят от пота, но он мелко дрожит, словно в ознобе.


– Дим, какая, к чертям собачьим, командировка? – Она всплеснула руками. – Неужели нельзя было отказаться? Я не могу справляться одна. Или перекладывать на Даньку. Ты нам нужен сейчас.

– Марусь, ну что было делать? – Он опустил голову. – Ты же знаешь, меня повысили, и я теперь…

– Умывальников начальник и мочалок командир! – выпалила она.

– Эй, полегче на поворотах! – В его голосе появилась резкость.

– Я не могу всё делать одновременно и всё на «отлично».

– Конечно, можешь! У меня же самая лучшая жена на свете!

– Ага, – скривилась она, – многостаночница-супервумен!

– Угу-угу, – он прислонился головой к её голове, – Мару-у-уська, ты у меня…

Она смягчилась и посмотрела на него с грустью.

– Без твоей командировки и правда не обойтись?

– Эх, – он нарочито вздохнул, – если бы я мог. Знаешь, мне тут по секрету шепнули, что осенью наша начальница отдела собирается уходить, и если я себя хорошо покажу, то, может быть…

За окном вздыхал и плакал капелью март, ветки голых деревьев уныло скребли в стекло, и чернеющий снег грязно стаивал во дворе. Марине вдруг стало всё равно. Она поняла, что он поедет в эту командировку, потому что для него это важно. И не просто важно, а важнее, чем сын. Одиночество блёклым плащом легло на плечи. Злость утихла.

– Кроме работы ещё есть жизнь, Димка, обычная жизнь – наша с мальчишками, в которой тебя становится всё меньше. И у Егора операция на следующей неделе.

– Не дави на больное, ладно? Так хочется сделать меня виноватым? – Его шутливо-примирительный тон закончился. – Если бы я мог, я бы не поехал.

– А, да брось ты. – Она поняла, что нормального разговора не получится, всё сведётся к выяснению отношений, обвинениям и претензиям. Так что лучше не начинать. – Я пошла спать.

Лёжа в холодной кровати и слыша, как шумит в ванной вода, Марина думала о том, что будто бы что-то треснуло и покосилось в их хорошей, почти образцовой семейной жизни.

Когда родился Данька, им обоим были послешкольные восемнадцать – юное дурачьё. Несмотря на протесты Марининой строгой матери и явное недовольство его родных, они поженились и родили своего первенца. Поддерживал её только отец, который сказал: «Маришка, делай, что считаешь нужным, если любишь – рожай, я помогу». И он правда помогал. И деньгами, и тем, что сидел с внуком, когда она бегала учиться.

О второй беременности она узнала на пятом месяце, когда делать что-то было уже поздно. Никто и не думал, что молодая кормящая мать быстро забеременеет второй раз. Егорка всех повеселил и родился первого апреля. Разница со старшим у них была в год и два месяца.

### Глава 3

– Что вам заказать? – Семён обвёл взглядом меню. – Только не говорите мне, что позавтракали.

– Нет, не завтракала. – Она явно была растеряна.

Марина не ожидала, что «вызов на ковёр» будет проходить в гостиничном ресторане с видом на Эрмитаж.

– Ну а где же ещё проводить деловые встречи? – удивился Семён, когда Марина уточняла, правильно ли записала адрес.

Сейчас она сидела напротив него за безупречно накрытым столом с крахмальной скатертью и смущалась, как школьница.

– Здесь отличные круассаны и яйца бенедикт, – он делал вид, что не замечает её неловкости, – да, и кофе отменный!

– Хорошо. – Ей вдруг захотелось ему рассказать, что она тоже отлично умеет готовить, в том числе яйца пашот в соусе бенедикт, но она просто отложила меню в сторону. Тут же к ним подошёл официант, принёс по стакану свежевыжатого апельсинового сока. Семён заказал сырники с малиновым вареньем.

Марина огляделась – в ресторане были ещё люди, не слишком много, но были. Кто-то явно жил тут, а кто-то, как и они, пришёл позавтракать.

«Какая-то совсем другая жизнь». Она смотрела, как немолодая пара за столиком неподалёку на немецком весело рассказывают друг другу, куда бы они хотели пойти сегодня. И улыбнулась.

Семён перехватил её взгляд:

– Вы знаете, о чём они говорят?

– В общих чертах, мой немецкий не так хорош, как японский. Да и акцент…

– Акцент? – Он не понял.

– Скорее всего, они австрийцы, а не немцы.

– Вот оно как, – он поставил руку на стол и опёрся подбородком, – сколько языков вы знаете, Марина?

– Ну, «знаете» – это громко сказано, – она чуть потупила взгляд, – профильных два – японский и английский. Немецкий – хуже, и испанский совсем слабенько.

– Ого! – присвистнул он. – Я ограничен только английским, мой японский весьма плачевный.

– Не скромничайте, – Марина была удивлена, – с вашим японским всё в порядке.

Он ничего не ответил.

Повисшая тишина не была тяжкой, Марина разглядывала просторный зал. Ожидание того, что её будут «песочить», улетучилось, и она почувствовала себя спокойнее. Вряд ли он пригласил её сюда, чтобы уволить. И тут же закрались сомнения – тогда зачем?

Яйца под соусом были безупречны, и она мысленно поблагодарила повара. Это была такая редкость – чтобы кто-то готовил для неё. Обычно для всех готовила она.

– Закажите себе к кофе пирожное с ореховым пралине, – Семён взялся за ажурную ручку небольшой чашечки, – ах, отличный кофе! Думаю, что кенийский средней прожарки. Я бы добавил перечную нотку. Но и так сгодится.

Он поднял руку.

– Два с ореховым пралине, – он смотрел на Марину, – да?

– Да, – пришёл её черёд удивляться, – вы так разбираетесь в кофе, что можете отличить кенийский от… от, я не знаю, какой ещё бывает. От арабики?

Он чуть скривился:

– Арабика, робуста, стенофила и либерия – это виды кофе, а Кения и Эфиопия – это страны произрастания. И конечно, кофе сильно отличается. Так же, как и от прожарки и от помола, – да много факторов. Как везли, как хранили…

– Надо же!

Марина украдкой глянула на часы – стрелка бодро двигалась к одиннадцати, но он ни словом не обмолвился об отчёте.

Она смотрела как он держит чашку, на красивые мужские руки – небольшие, с ровными, длинноватыми пальцами и аккуратно постриженными ногтями. Перевела взгляд на лицо – заострённые скулы и яркие глаза, которые в свете редкого питерского солнца казались насыщенно-шоколадного цвета, и подумала о том, что внешность у него неординарная.

Он открыто улыбнулся:

– А теперь поговорим о работе.

– Ух… – очарование улетучилось, она тут же собралась, – конечно. Как я уже говорила, я…

– Погодите, Марина, – он поставил чашечку и посмотрел на неё внимательно, – что у вас случилось?

– В смысле? – не поняла она.

– В прямом, – Семён покачал головой, – если работу делали вы и никому её не отдавали, а я в этом не сомневаюсь, то остался единственный вариант – что-то случилось именно у вас. Не бывает так, чтобы гениальный аналитик в одночасье превратился в посредственность. Не поверю.

– Э-э-э… – Ей было лестно услышать «гениальный».

– Так что?

Ей не хотелось рассказывать подробности своей семейной жизни, но и врать не хотелось тоже.

– У меня ребёнок в больнице.

– Гм… – он напрягся, – в какой? С каким диагнозом?

– Я всё исправлю, Семён, я…

Глаза напротив ждали ответа.

– В детской Раухфуса, сложный перелом, разрыв связки. Операция на следующей неделе.

– Да-а-а… дела, – он побарабанил пальцами по столу, – а велик ли ребёнок?

– Через неделю будет пятнадцать.

– О, такой взрослый сын? Дочь? – Он скользнул взглядом по её лицу и шее.

– Сын. И это младший, – она невольно улыбнулась, – старшему сыну шестнадцать, погодки.

– Ещё интереснее. Вы умеете удивлять! Сейчас… – он достал мобильный, нашёл какой-то номер и нажал кнопку вызова. Через пару гудков ему ответили, – да, привет Павел Кириллович, и я очень рад. Рано? Да брось. По делу. Паша, мне нужно детёныша одного посмотреть. И при необходимости прооперировать. Нет, не мой, но можешь считать, что мой. Ага… сейчас. Я… Марин, как зовут ребёнка?

– Егор Клеверов.

– Пятнадцатилетний парнишка, Егор Клеверов, я пошлю тебе текст, Паш, в Раухфуса. Перелом и связки там… Хорошая, говоришь? Ну и отлично! Когда? Пару часов? Договорились. Спасибо. Наденьке и Анюте приветы от меня.

Он положил телефон на стол.

– Всё будет хорошо, Марина, он через пару часов перезвонит и…

– Погодите, – она смотрела на него во все глаза, не очень понимая, с чего вдруг едва знакомый заказчик текста взялся решать её проблемы. Ей было приятно, ей было странно, и… она разозлилась, – но я… я вас ни о чём не просила.

– Ох, извините, – в его шоколадных глазах блестело солнце, и он чуть щурился, – я как-то не подумал, но вы не против? Вашему сыну от этого будет только лучше. Мой друг позаботится о том, чтобы у мальчика был проверенный подтверждённый диагноз, и если операция действительно нужна, то будут лучшие в городе детские хирурги. Вы не возражаете?

Против такого трудно было возражать.

– Нет, но это… как-то…

За затылком появилось неприятное ощущение должницы.

– Нет-нет-нет, – он замахал на неё руками, – даже не думайте, я это делаю исключительно из корыстных целей, пытаясь сохранить свой проект.

– Погодите…

– Марина, вы нужны мне в здравом уме, трезвой памяти и максимальной работоспособности. Я просто знаю, что с этими двумя японскими компаниями, где не только финансовые, но и юридические дебри, кроме вас, эту работу не сделает никто. И я очень хочу, чтобы аналитика по этим компаниям была проведена и закончена вовремя. Кстати, по поводу сроков: сегодня вам на карточку поступят деньги – не удивляйтесь, это премия за несрывание этих самых сроков. И это было решено ещё до того, как вы мне рассказали о сыне.

Принесли кофе и небольшие круглые пироженки.

– Ох, попробуйте, – он переключился на другую тему, – вкусно невероятно! Я, знаете ли, страшно люблю поесть!

– По вам совсем не скажешь. – Она невольно его оглядела.

Фигура у него была вполне спортивная – невысокий, коренастый, но отнюдь не толстый.

– Спасибо, – Семён чуть склонил голову, – вы даже не представляете, ценой каких нечеловеческих усилий мне удаётся оставаться в относительной форме. А что ваш сын? Как ему удалось угодить в столь неприятное место?

Он спросил это легко, без трагичной нотки, просто приглашая к разговору, и весь следующий час Марина рассказывала… О том, как упал Егор, о том, что старшего сына зовут Данила, что он давно занимается плаванием и показывает неплохие результаты, а младший учится в художественной школе. О том, что замуж она вышла в восемнадцать и муж у неё архитектор и что в детстве её чуть не отдали в балет, и слава богу, что не отдали… О том, как после пятилетней зубрёжки японского она решилась на второе образование и стала финансовым аналитиком-аудитором. О давней мечте – купить крохотный домик и наводить в нём уют, о Японии, в которой она была однажды, но цветение сакуры так и не застала, и любимых поэтах хокку и танка.

Телефон дал знать о поступлении сообщения, Марина взяла его и с изумлением посмотрела на Семёна.

– Господи помилуй, полпервого уже! Я же… к Егору собиралась попасть до двенадцати. И он уже спрашивает, где я.

– Это я вас заболтал, – он подозвал официанта, – я на машине, так будет быстрее, мне всё равно ехать в ту сторону, а то пока вы вызовете такси, пока оно приедет…

– Семён, – она посмотрела на него строго и прямо, – мне это всё как-то…

– Что? Не нравится? – Он встал и подал ей пальто. – Наверное, я иногда бываю слишком напорист, но только в тех ситуациях, когда нужно быстро соображать и действовать. Так что? Отвезти вас?

Она колебалась.

– Здесь тоже нет никаких подводных камней, – он сам быстро оделся, – пойдём?

Они вышли в яркий весенний день, в котором влажный свежий воздух мешался с запахами ближайшей пекарни, дороги и невесть откуда взявшегося вишнёвого табака.


Я вижу, как смерть медленно прибирает его к рукам, забирает его с собой. Отнимает его у меня и этого мира. Его глаза то и дело туманятся нездешней пустотой. И мне кажется, что он становится полым прозрачным сосудом, сквозь который просто течёт время.

Он поворачивается ко мне. И смотрит. Просто смотрит. И я понимаю его без слов.

Августовское утро застаёт нас зыбкой прохладой. Я проснулась задолго до рассвета – сейчас мне хватает трёх-четырёх часов сна. Иногда меньше. И у него, и у меня совершенно сбился режим. Порой я «выключаюсь», когда он засыпает, но чаще всего просто сижу рядом, слушаю, как он дышит, посматриваю, как подёргиваются его веки во сне, и вяжу.

Я научилась вязать крючком. Никогда не умела, а тут вдруг смогла в одночасье. В ожидании его смерти я пытаюсь создавать что-то, что может пригодиться живым. Или умирающим.

Я связала тонны кружев, салфеток, скатертей, кофточек, панамок, пинеток и детских игрушек. Я раздариваю их персоналу и всем, с кем мы соседствуем в разных больницах, и потом, попадая туда снова, вижу, как дети и взрослые носят связанные мною вещи. Онкологические больные и их родители встречаются время от времени в разных клиниках. Иногда появляется кто-то новый, иногда исчезает кто-то «старый» – в могилу или на ремиссию.

– Да? – откладываю крючок в сторону.

– Знаешь, кажется, мне сегодня лучше. – Он чуть приподнимается на подушках.

Я внутренне напрягаюсь:

– Я очень рада. Хороший день – это подарок.

Он слабо улыбается:

– Может, сыграем в шахматы?

– О! – «Шахматы» означают, что ему действительно лучше. И мне становится страшно – Фёдоров как-то говорил, что перед самым концом обязательно будет «светлое окно».


– Мам, пока я тебя ждал, тут врачей набежало, – Егорка уплетал за обе щёки привезённую Мариной еду, – потащили меня на МРТ, потом ещё куда-то. Сказали – дополнительные исследования. Такие вежливые все. Я сам не понял, что к чему, ты не знаешь? Мне же вроде всё уже делали.

– Вот как! – Марина вспомнила, что Семён разговаривал с каким-то загадочным другом насчёт Егора, но не ожидала такой молниеносной реакции. – А твой врач был?

– И мой, и заведующая, и ещё кто-то.

– Экая ты сегодня важная персона, – Марина погладила сына по голове, – просто так получилось, что у одного очень хорошего человека оказались хорошие друзья. Тебе сказали, что потом? Операция-то будет?

– Сказали, чтобы ты зашла, – он с удовольствием облизал ложку, – а папа надолго в командировку?

Марина нахмурилась:

– На несколько дней, но звонить ему не воспрещается. Он только рад будет.

– Я уже звонил, он не отвечает, – Егор показал телефон, – вот, два раза.

– Слушай, ну он может быть на совещании на каком-нибудь, отправь сообщение, он перезвонит, как сможет.

– Угу.


Выйдя из больницы, она пошла пешком. Внутри поселилось давно забытое ощущение лёгкости. Она зашла и пообщалась с врачами. Несмотря на то что и диагноз подтвердился, и операция оказалась действительно нужна, Марине было хорошо и спокойно.

Пробираясь дворами и тихими улицами к площади Александра Невского, она разглядывала дома с высокими окнами, лепниной, крохотными эркерами и думала – позвонить или нет? Или сообщение отправить? Или вообще не нужно? Или… что?

Зеленоглазая весна окутывала день ярким плащом, даря тепло и солнце, Марина расстегнула пальто и достала телефон. Повертела в руках…

«Глаза у него такие… шоколадные. И лысый, – она улыбнулась, – хорошо, что он совсем наголо бреется, не оставляет этих дурацких клочков. Интересно, сколько ему всё-таки лет?» Нажала кнопку вызова. Гудок, щелчок:

– Здравствуйте, Семён, я хотела…

– Добрый день, – сухо отчеканил он, – что-то срочное?

– Э-э-э… – она опешила, – нет, извините, просто хотела поблагодарить за ваше вмешательство.

– Вмешательство? – переспросил он.

Марина растерялась: казалось, говорит совсем другой человек – кратко и неприветливо.

– Да-да, я про Егора, сына. – Марина остановилась.

– А… Вот и прекрасно. Я рад, очень рад.

– И я. Спасибо вам большое.

– Пожалуйста. – На заднем фоне послышались какие-то звуки, голоса, потом стали глуше. Семён молчал.

И она растерялась:

– Я… переделаю отчёт в ближайшие два дня.

– Прекрасно! Буду ждать.

Тишина. Только невнятный гул.

– Ну тогда до свидания. – Она не знала, что ещё сказать.

– Всего доброго.

Он отключился первый.

Она стояла с телефоном в руке и смотрела на дома вокруг. Под ярким весенним пальто вдруг обнаружилось линялое платье.

«Хм… что это было вообще?»

«Он же сказал тебе – нужно быть максимально работоспособной. Как умный робот-аналитик. Он же сказал, что просто хочет сохранить проект – чего ты тут уши развесила?»

Ей стало грустно от понимания, что она просто повелась на тепло и заботу.

«Вот так и появляются у баб другие мужики, Димка. Женщины – очень теплолюбивые растения, – внезапно подумала Марина и очень разозлилась. Не на Семёна – на мужа. – Это ты должен был за Егора хлопотать. Или хотя бы быть рядом».

Оглянувшись, она обнаружила, что почти дошла до площади. Подняла голову – и на стене, высоко, на уровне четвёртого этажа, туда, куда было никак не добраться, какой-то смелый человек всё-таки добрался и написал: «Я люблю тебя».

«Ну да».

Она набрала Диму – ей хотелось просто услышать его голос. Трубка гудела, но соединять с кем бы то ни было отказывалась.

«Ладно».


Зная, что дома никого нет, открыв дверь, она швырнула сумку на пуфик и увидела рядом стоящий рюкзак.

– Даня? – удивилась Марина, потому что сын должен был быть на тренировке.

Никто не ответил.

Она быстро сбросила пальто, сапоги и пошла в детскую.

Данила лежал на нижнем Егоркином ярусе, свернувшись калачиком, и, похоже, спал.

– Интересное дело. – Она постояла с минуту и тихо вышла из комнаты.

Сын проснулся минут через двадцать.

– Мам? – Он стоял в дверях их комнаты.

– С добрым утром, – тон её был шутливый, – и расскажи мне, дорогой друг, какими судьбами ты оказался среди бела дня спящим дома вместо тренировки? Отменили?

– У меня колено болит, – Даня опёрся на косяк двери, – и что-то не проходит.

– Ради бога, ребёнок, хватит того, что у братца твоего в следующий вторник операция.

Он понурился:

– Меня тренер отправил, я не сам ушёл.

Марина знала, что Данила дорожит плаванием и командой и поэтому «сам» отлынивать не станет, тем более перед соревнованиями.

Она посмотрела на часы:

– Сегодня поздно уже, а завтра утром запишу тебя в поликлинику. В школу не пойдёшь.

– Хорошо. – Он медленно вышел из комнаты.

«День сегодня какой-то странный».

Ей хотелось хоть с кем-то поговорить. Она невероятно злилась на мужа за его радиомолчание и чувствовала себя опустошённой после сухого разговора с Семёном.

«Да кто он мне в самом деле! Ну оказал человек услугу, может, для него это обычное дело».

Марина позвонила подруге.

– Привет, – Света ответила быстро, – как раз коляску катаю. Я сегодня в ночь, хозяева опять куда-то укатили.

– Главное, чтобы платили хорошо, ну, и Костик не возражал. – Марина вспомнила, что Светлана подрабатывала няней в свободные от основной работы дни.

– Ага, – послышался тяжкий вздох, – утомила эта кроха меня сегодня. А у тебя как дела?

– Де-е-ла, – сказала она нараспев, – да странные какие-то дела. Димка опять в командировку умотал. Да и работодатель мой…

Марина замолчала, не зная, как сказать.

– Тебя не уволили?

– Пока нет, – она подошла к окну, – я с последним отчётом напортачила, начальник назначил встречу на сегодня, я думала, он меня будет по косточкам разбирать, а он просто спросил, что случилось, и захотел помочь, нашёл там кого-то своего в Раухфуса для Егора.

– Да ты что?

– Ну! Устроили консилиум в этот же день, заведующая меня чуть ли не облизывала, когда я к ней зашла. В итоге диагноз подтвердился – и перелом, и мениск, и разрыв связок. Во вторник будут оперировать, но другой хирург, какой-то знаменитый и важный. Специально приедет из другой клиники.

– Ого, ничего себе! – От Светы слышались одни восклицания. – Видимо серьёзный дядька твой заказчик, просто маг и волшебник, а что он запросил за услуги?

Марина растерялась. Она об этом и не подумала.

– Э-э-э… да ничего. Он просто сказал, что я бесценный сотрудник.

Светлана хохотнула:

– Слушай, ты же взрослая тётка, а наивная, как девочка. Не бывает никаких «просто так». Сколько ему лет, за полтос? Старый дед клеит молодую девчонку.

Марина нахмурилась:

– Да брось, ерунда. Да и не старый он совсем, ну да, где-то около полтинника.

– Вы где с ним встречались?

– В ресторане отеля. Завтракали, – она смутилась, словно бы сделала что-то плохое, – да ничего такого, просто деловая встреча.

– Ма-ри-на, – с расстановкой отчеканила Светлана, – завтракали? В ресторане отеля? И потом мужик решает твои проблемы? И всё «за просто так»? Ну наивняк!

Она вспомнила как немногословен и холоден он был с ней, когда она позвонила ему, чтобы сказать спасибо.

«Чёрт, может быть, он надеялся, что благодарность будет не на словах?»

– Да бред, он знает, что я замужем.

– И что? – Света снова свернула на тихую улицу.

– Я мужа люблю. – Марину стал тяготить этот разговор, ей казалось, что она оправдывается.

– Ну и люби себе, кто против, одно другому не мешает.

Марина рассердилась:

– Свет, ты мне что, предлагаешь… э-э-э, ходить налево и Димке изменять?

– Да бог с тобой, – Светлана рассмеялась, – о чём ты вообще? Я предлагаю быть реалисткой и не думать, что все вокруг такие же чокнутые альтруисты, как ты сама. И больше ничего.

Повисла тишина. Обе не знали, как вырулить из этого разговора.

Шуршали шины, слышался смех прохожих. И просто положить трубку было невежливо и неловко.

– Как там Егорка? – наконец спросила Светлана.

– Ест за троих, – Марина выдохнула, радуясь её вопросу – совсем не хотелось рассориться, – по поводу операции не волнуется совершенно, в общем, куда бодрее, чем я. А как Вероника? Костя?

Они заговорили о другом, но неприятный осадок всё равно остался.

Распрощавшись с подругой, она постаралась выбросить этот разговор из головы и села за отчёт. И тут же позвонил Дима, сообщил, что всё идёт по плану и вернётся он в пятницу вечером, как и обещал.

Она хотела было ему сказать, что страшно соскучилась, но это было не так.

– Я так по тебе соскучился, Марусь, – внезапно сказал он, и ей стало стыдно.

– Скоро увидимся. – Её голос потеплел.

Сегодня была среда.

* * *

Долгое время для меня ферзи и пешки были едва ли не волшебством.

– Королева любит свой цвет, – привычно повторяет он.

Мы и сейчас с ним не то чтобы гроссмейстеры. Это скорее повод провести время вместе.

– Ты только обещай не поддаваться, – говорит он, расставляя белые.

У меня неожиданно оказались неплохие способности, и я часто его обыгрываю. Он говорит, что с сильным соперником играть интереснее. И почти всегда ловит меня, если я поддаюсь. И всегда негодует и расстраивается.

– Не надо мне снисхождений.

– Я просто хочу, чтобы ты радовался, – отвечаю я честно.

– Я и буду радоваться, если ты будешь со мной как с нормальным.

– Ты и есть нормальный! – парирую я.

– Да ладно…

Мы договорились не врать друг другу – жаль на это времени и сил. Мы говорим друг другу всё как есть, даже если это трудно. Во всяком случае, стараемся.

– Ну да, нормальный, – киваю я.

– Только с остеосаркомой. – Он смотрит на меня ехидно.

– Только с остеосаркомой, – спокойно подтверждаю я, выдерживая его взгляд.

### Глава 4

«Надо всё-таки добить автошколу». Марина стояла в вагоне метро с тяжёлыми сумками. Она везла Егору еду.

Весенний четверг перевалил за полдень, вчерашнее тепло сменилось пронизывающим ветром и моросящим дождём. В семье рулевым был Дима. Он с начала института хотел иметь машину. И, когда они поженились, первым делом сдал на права. Сначала появилась подержанная «шестёрка», которой все страшно радовались, через год она сменилась стареньким «фольксвагеном», а сейчас под подъездом стояла не слишком новая, но вместительная «Тойота королла».

Марина водить умела условно – автошколу она закончила, на права сдала, но дальше дело не пошло. И сейчас, трясясь в метро, она снова задумалась об этом.

«Данька второй день дома сидит».

Записаться к врачу удалось только на пятницу. Старший сын заметно повеселел и, похоже, на ушиб больше жаловался «по привычке».


– Детёныш, всё будет хорошо. – Марина поглаживала по голове Егора.

– Мам, – Егор посмотрел на неё неожиданно взросло и спокойно, – ну я же не трёхлетка.

Она закатила глаза, выдыхая:

– Вот и слава богу. Тогда сейчас поешь то, что ещё тёплое, а остальное я поставлю в холодильник. И, слушай, это нормально, что ты боишься.

– Я же мужчина! – парировал он.

«Господи, где он набрался этой ерунды? Неужели Димка ему в голову вбил?»

– И хорошо, что ты мужчина! А что, мужчины не люди? Мужчинам бояться нельзя?

– Ну… нет, наверное, нельзя.

– Это почему? – Марине хотелось посеять в нём здоровые сомнения.

– Мужчина должен быть сильным, – ответил сын заученной фразой.

– А бояться – это значит быть слабым? И кто тебе это сказал? – Она очень надеялась, что не муж.

– Препод по графике в художке. И физрук наш так говорит.

– Ерунду они говорят. – Марина вздохнула с облегчением, радуясь тому, что это не отец. Она знала, что Дима для их сыновей всегда был авторитетом, и сама эту авторитетность поддерживала. – Наверное, сами всего боятся, вот и мелют чепуху. Сильный – это не тот, кто не боится, а тот, кто, боясь, всё равно делает.

Егор уставился на неё, переваривая фразу:

– Гм… как?

– Как ты. Ты ведь всё равно пойдёшь на операцию, даже если боишься. Так что бояться – это нормально. Только псих ничего и никогда не боится.

– Тогда ладно, – он выдохнул, – а папа…

– Сегодня вечером вернётся из командировки и завтра с утра прямиком к тебе! – Марина знала, что сын соскучился. – Ну и Даня, может, забежит после поликлиники сегодня, если на тренировку не пойдёт, но ты же знаешь, у него соревнования скоро.

– Ага. – Егор уже забыл о том, как не нужно бояться и казаться сильным.


«Хм…»

Когда Марина вернулась домой, то увидела в прихожей женские сапоги и пуховик.

«Вероника».

Дверь в детскую была плотно закрыта. Она подошла, прислушалась – оттуда не доносилось ни звука.

«Им же по шестнадцать ещё! Нужно Димке сказать, чтобы поговорил с парнями насчёт предохранения, что ли». Она закрыла рот рукой, чтобы не начать хохотать, такой смешной и нелепой показалась ей эта мысль.

«Ну а что они там делают? Не книжки же читают, в самом деле! Господи, ну и не спят же друг с другом!»

Она пошла на кухню и нарочито громко стала разбирать посудомойку, чтобы на всякий случай обозначить своё присутствие.

Минут через десять из комнаты вышли два взъерошенных смущённых подростка.

У Даньки глаза как алмазы, у Вероники растерянный взгляд.

– Здрасьте.

– Привет, – Марина разговаривала с ней как обычно, – как дела?

– Хорошо, спасибо, мама передавала вам привет, но мне уже пора – уроки ещё.

– Понятно, ну тогда пока.

– До свидания.

– Я тебя провожу. – Даня выдвинулся за ней в прихожую и вернулся на кухню через несколько минут, вспомнив про то, что сегодня они собирались в поликлинику. – Нам уже совсем нужно бежать или чаю успеем попить?

Марине было странно смотреть на своего взрослеющего ребёнка, который становился совсем взрослым. Спорт сделал его фигуру атлетичной. Это был уже не мальчик – длинные руки и ноги, подростковая угловатость, широкий разворот плеч и мышцы пловца, но уже угадывалась сила и мужественность. Хотя в нём всё ещё была мальчишечья наивность и трогательная влюблённость, которую он незаметно и осторожно протянул ниточкой с самого детства.

«Симпатичный будет мужик. Наверное, не стоит спрашивать у него напрямую, что у них было».

– Ставь чайник. – Марина уступила его обаянию.

Перед поликлиникой парковались коляски в ряд. Марина и Данила выглядели немножко чужеродно в этом месте. Разукрашенные мультяшными персонажами стенки, пеленальные столики, мамашки с грудничками и высоченный Даня. Пахло, как и во всех больничных учреждениях, неизменным и не выветриваемым духом болезней, антисептиков и лекарств.

Разумеется, они пришли вовремя, и, разумеется, им пришлось отсидеть очередь. Но вот наконец женщина с малышом перед ними вышла из кабинета. Они встали, Марина осторожно постучала и приоткрыла дверь.

– Можно?

– Да-да, – откликнулась доктор, не поворачивая головы.

Она строчила что-то в картах, то и дело поправляя постоянно съезжающие с переносицы очки. Седые волосы выбились из наспех скрученного пучка на затылке, из-под мятого халата торчала растянутая горловина свитера. Она чуть-чуть вытягивала шею, чтобы смотреть перед собой из-за выдающегося бюста.

– Ну, что тут у нас, – отложив в сторону ручку, врач повернулась к посетителям, – симулируем?

Марина опешила:

– Что вы имеете в виду?

– Шутка юмора, – без улыбки сказала доктор, придирчиво глядя из-под очков на Даню серенькими глазками, – рассказывай, зачем пришёл, мил человек.

Данила вкратце пересказал случившееся, дескать, шли с братом, оба упали. Один очутился в больнице, а он просто ударился.

– Понятно, – доктор рукой показала вверх, – давай, вставай, и вдоль по питерской, рентген не делали?

– Нет.

Даня стоял, не понимая, что делать.

– Пройдись, – пояснила женщина.

Совершенно уверенной ровной походкой Данила прошагал до дверей кабинета и обратно.

– Ну ни перелома, ни растяжения тут нет, даже к гадалке не ходи, – врач махнула рукой и посмотрела на Марину, – и если вы говорите, что мальчик не симулирует, хотя с этим можно и поспорить…

– Нет, не симулирует, – ответила она почти сердито, – у него соревнования по плаванию, на которые он очень хочет попасть.

– Мало ли что он вам говорит, – кивнула врач, поправляя очки, – у подростков как – говорят одно, думают другое, а делают третье, – обратилась она к Дане, – верно я говорю?

– Гм…

– Вот и парень со мной согласен. Задирай штанину и садись на кушетку, друг мой ненаглядный.

Вероятно, шуточки и прибауточки, которыми щедро сыпала врач, были призваны вселять в пациентов веселье и разряжать обстановку, но и Марине, и Дане они казались нелепыми, неуместными.

Доктор мяла и осматривала колено, просила согнуть, разогнуть, попрыгать.

– Хорошо, – подытожила она и села писать назначения.

– Кхм… – кашлянула Марина, – может, вы нам скажете что-нибудь?

– С какого числа лоботрясничаешь? – перебила врач.

– Три дня.

– Справку я выпишу, поставите штамп в регистратуре, но дальше – в школу и не отлынивать, – она посмотрела на маму пациента поверх очков, – высокий у вас мальчик – мышцы за костями расти не успевают. Больше чем на ушиб никак не тянет. Назначу физиотерапию, походите, хуже не будет. Обезболивающее при необходимости, ногу – беречь, не нагружать. Освобождение от физкультуры на две недели.