Далер Рихситиллаев
Семь секунд в вечности

1. Введение в курс

Кровь, шум, много крови… Мои глаза истекают непонятной, тёплой жидкостью. Я ничего не вижу. Голова трещит и ноет. Всё такое размытое… На мгновение я увидел человека в белом халате. Он поднял меня и уложил на носилки. Крики едва слышны, всё глухо, словно под водой. Столько мыслей в голове: где я? кто я? что я тут делаю? Глаза вроде открыты, но я ничего не вижу – слышен лишь вой сирен скорой помощи. Меня увозят.

И вдруг я просыпаюсь в своей комнате в час ночи – весь в поту и слюнях. От испуга я залезаю к маме в кровать. Мама спит и не обращает на меня внимания. Какой страшный кошмар мне приснился…

Утро. Мама уже ушла на работу, отец тоже. Я выбегаю на улицу и слышу, как чей-то милый голос окликает:

– Riccio! Проснулся уже? Беги сюда!

Меня зовут Dario Riccitelli, и да – этот милый голос принадлежал моей бабушке, Rachela Ismanelli. Очень добрая и милая бабушка, любит звать меня Riccio (от итальянского riccio – «кудри»). Ненавижу это прозвище – оно связано с моими кудрявыми волосами. Как же я его ус…

Ай! Кто-то дал мне подзатыльник. – Тебя бабушка давно зовёт, а ты тут стоишь сам с собой разговариваешь! Быстро иди помоги ей!

– Да зачем ты его бьёшь, тем более по голове? Старый asino!

(от итальянского asino – «осёл»)

– Не вмешивайся, vecchia (от итальянского vecchia – «старая») – это всего лишь воспитание. К тому же я дал ему не сильный подзатыльник.

– Для тебя может и не сильный, а у бедного Riccio чуть глазки не вылетели!

– Да умоляю тебя, боже мой…

Это мой дедушка – Giuseppe Ismanelli. Я не буду его описывать… пока не получу второй подзатыльник. Бабушка попросила меня принести ей воды – в чашке для кур. Я быстро наполнил её водой из-под крана и принёс.

– Дай бог тебе здоровья, любимый мой Dario. А теперь быстро иди завтракать – завтрак на столе!

Пока я ем, расскажу вам немного о своей семье. Мы живём в городке N, на окраине Италии. Моя семья владеет большим участком земли и множеством отдельных виноградников и фруктовых садов. Нас – одиннадцать человек. Бабушку вы уже знаете – Rachela Ismanelli, добрая и любимая. Дедушка – Giuseppe Ismanelli. Мама – Stella Ismanelli, их дочка. Мой отец – Alessio Schara. Как вы могли заметить, моя фамилия и фамилия отца разные. Но об этом – чуть позже.

На нашем участке расположены два больших дома. В одном живём мы – я, родители, бабушка и дедушка. Во втором доме живёт мой дядя – Benedetto Ismanelli – вместе со своей гражданской женой, Chiara Nisanelli. У них две дочки: Gisella Ismanelli и Camilla Ismanelli. Но о них мы тоже поговорим чуть позже.

Я просыпаюсь рано утром под звук будильника на мамином телефоне. На первый слух – мелодия милая, но со временем она стала вызывать у меня ассоциации с нелюбимой школой, недосыпом и холодом.

Мама будит меня. Достаёт мои тёплые, разноцветные колготки с батареи и пытается натянуть их на меня, пока я, едва держась на ногах, сижу и пытаюсь не уснуть. За окном жуткий мороз. – Mammina (от итальянского mammina – «мамочка»), можно я останусь дома?

– Нет, конечно. Школа – это тебе не игрушки. Ты должен учиться и получать знания.

Эту фразу я слышу уже не в первый раз… Как же она мне надоела. Мама отводит меня в школу, держит за руку. Моя школа пахла строительной краской, хлоркой и старыми книгами. Ну, как сказать «пахла» – скорее, вызывала такие ассоциации. По правде говоря, эти запахи мне даже нравились.

Зайдя в класс, я вешаю куртку в шкаф и достаю оттуда сидушку. Наши стулья зимой промерзали так, что без сидушек сидеть было невозможно. Да и яички отморозить не хотелось. Как говорит мой дедушка, Giuseppe Ismanelli:

– Одевайся тепло, иначе отморозишь свои челентаны – и детей у тебя не будет!

Ну, знаете… Не то чтобы я хотел детей – в моём возрасте ещё рано о таком думать – но и челентаны терять как-то не хочется.

В класс заходит наш классный руководитель – Giuliana Astori. Строгая на вид бабушка, но если узнать её поближе – милая и добродушная женщина, такая себе милфа в отставке.

Наш класс сильно отличался от остальных. Нас было 42 человека, при допустимом лимите – 35 учеников. Мы были ужасно шумными. Учителя часто говорили, что дома нас держат в цепях, а в школе мы отрываемся. Справедливо – ведь дома мы совсем другие. Но, знаете, Giuliana Astori всегда справлялась с нами. В нашем классе было много умных ребят – и всё это благодаря ей.

Были, конечно, и тупоголовы… Ах! Кто-то хлопнул меня по спине. Я обернулся и увидел недовольное лицо своей учительницы.

– Сам с собой разговариваешь? Крыша едет? Давай-ка к доске.

Задачи я решал легко, уравнения – с интересом. А пересказывать сказки – обожал. Мне достаточно было один раз что-то прочитать, и я мог пересказать почти дословно. Правда, стихи я ненавидел… Хотя кто их любит? Уж точно не такие лентяи, как я.

С социализацией у меня всё было туго. У меня был только один настоящий друг – Arturo Bottazzi. Я часто подходил к нему на переменах. Он всегда делился выпечкой, которую ему давала бабушка. Мы с ним были даже немного похожи внешне.

Родственная душа. Ленивый, драчливый, но добрый.

15 июня. Линейка первого класса.

Директор стоит у микрофона и зачитывает фамилии лучших учеников, чтобы вручить им грамоты. Я стою в первом ряду, рядом с одноклассниками. За мной – мама.

Некоторых уже вызвали. Я ни на что не надеялся. Но вдруг прозвучала и моя фамилия.

Я радостно выбежал вперёд, постоял пару секунд у директора – и убежал обратно к маме. Моему счастью не было предела.

Лишь 11 человек из 42 получили грамоту отличника. Это – каждый четвёртый. Или 26%. Не густо, но гордиться можно. Это достижение дало мне уверенность. С тех пор я стал относиться к себе иначе – выше по уровню, чем мои одноклассники.

– Mammina, а помнишь, ты обещала: если я получу грамоту отличника, ты купишь мне любую игрушку?

– Да-да… О, смотри, Riccio, вон там новый ларёк с лавашом открылся!

Мама купила мне бургер в новом ларьке с шаурмой. Но это было не то, чего я хотел…

Я хотел попросить у мамы красивую губную гармошку, которую давно приметил на рынке, в отделе игрушек. На это мама ответила, что у неё мало денег.

Так мои детские желания остались не удовлетворёнными.

2. Центнер агрессии и злости

Первое, что я вижу, открыв глаза, – это цифра 230 км/ч на спидометре мотоцикла. Но я ведь не умею им управлять. Мне всего девять лет. Погодите, как я вообще дотягиваюсь до ножки сцепления?.. Не проходит и двух секунд – и я вылетаю с дороги.

Чёрт. Мне опять это приснилось.

Хочу к маме, но не могу. Папа запретил мне спать с ними. Теперь я сплю в своей комнате. Темно. Я встал с кровати, чтобы включить свет – надеясь, что при включённом свете смогу уснуть. Но тут же, как по сигналу, просыпается отец и орёт, чтобы я немедленно выключил свет. Казалось бы, мы в разных комнатах, но каким-то чудом я всё равно мешаю ему спать.

Я выключил свет, взял одеяло, завернулся в него и лёг на пол – прямо перед дверью в комнату родителей. Так мне было хоть на долю процента спокойнее.

Утро. Я проснулся от того, что мама пыталась открыть дверь и случайно задела мою ногу.

– Ты почему спишь на полу? Вставай, давай, умываться.

К счастью, сегодня воскресенье – и в школу идти не нужно. Но знаете ли, лучше бы пошёл. Почему? Сейчас объясн…

– Riccio! Где ты там? Опять сам с собой разговариваешь?!

Иди сюда живее!

Ну вот, что и следовало доказать. Бегу, мам!

Riccio, вот деньги, сходи в магазин и купи три питты. (Питта – хлеб из муки, воды, соли и дрожжей. Легко спутать с армянским лавашом.)

– Ну mammina, сейчас только восемь утра. Какая ещё питта?..

– Вот именно! Хлеб только-только испекли, он горячий и свежий. Давай, живо!

Только я вышел из дома, как меня подозвал дядя Benedetto.

Раньше я уже рассказывал, что он живёт в соседнем доме.

– Dario, ты в магазин?

– Да. Мама попросила купить три питты.

– Вот, возьми деньги и купи мне одну питту и две заварки для чая.

– Я, наверное, не смогу столько нести, – пробормотал я, нехотя.

– Ты же мужик! В твои годы я уже дом родителям строить помогал, а ты только мяч пинаешь во дворе. Быстрее давай, иди!

Как бы сильно мне ни хотелось остаться дома, выбора у меня не было. И, представьте, так начинаются все мои выходные. К счастью, от нашего дома до магазина всего 350 метров – не так уж далеко, как могло бы быть. Пакет с хлебом и остальными покупками оказался не таким уж тяжёлым, как я себе представлял. Хлеб я отнёс домой. Осталось только занести дяде его.

– Вот, я принёс хлеб, – сказал я.

Дядя взял пакет со словами:

Grazie, Curly, grazie! (Спасибо, кудряшка, спасибо!) – Хотя стой… А почему чай зелёный?

– Так вы не сказали, какой брать… – Нужно было взять чёрный!

– Но я же не знал, – сказал я, едва сдерживая слёзы.

– Мне всё равно! Быстро сбегай и обменяй!

– Но они не делают обмены и не возвращают деньги… – прохрипел я.

– Мне без разницы! Сказано – сбегай и поменяй! – закричал он угрожающе.

Тут, думаю, и объяснять не нужно, какой у меня дядя характером…

Я только собрался уйти, чтобы вернуть этот злополучный чай, как вдруг из окна выглядывает тётя Chiara – жена дяди Benedetto.

Волосы растрёпаны, глаза опухшие, халат застёгнут как попало.

Протирает глаза и зевает.

– Benedetto! Ты чё опять орёшь с самого утра? Люди ещё спят, вообще-то!

Дядя прищурился, как будто его только что облили уксусом.

– А тебе-то какое дело, Chiara? Я со своим племянником разговариваю!

Да ты не разговариваешь, ты орёшь, как будто тебя кастрируют!

– Ты рот-то прикрой, женщина, не мешай мужикам дела делать!

– Мужики, ага! Один чай выбрать не может, другой на детей орёт! Мужики года просто!

Я стою между ними, сжимаю пакет с хлебом и чайными пакетиками, и не знаю, то ли убежать, то ли притвориться кустом. Напряжение в воздухе можно резать тем ножом, которым бабушка режет хлеб для голубей.

– Chiara, закрой окно и займись, наконец, стиркой! У тебя носки по три дня на батарее висят! И вообще, ты хоть раз завтрак приготовила не из холодильника?

– Да ты сам когда последний раз руки мыл? В прошлой жизни? Porco Dio, ты ж чайник кипятить даже забыл, пока орал как безумный!

– Я, между прочим, не забыл, а… – он оборачивается, и в этот момент чайник начинает визжать, как будто тоже устал от этих скандалов.

Фшшшшш!

– Вот, сам видишь! Скипел! – злорадно говорит тётя и хлопает ставнями.

Всё. Это была последняя капля.

Дядя вскипает не хуже чайника, хватает его и… без предупреждения, без анонсов – хлюп! – выливает кипяток прямо в приоткрытое окно, в сторону тёти.

– AAAAAAAHH! – раздаётся изнутри дома. Писк, визг, крик, всхлипы – всё разом. Хлопает дверь, тётя вылетает из дома как ошпаренная – в прямом смысле. Волосы прилипли к вискам, рука держится за плечо, халат намок от кипятка и прилип к телу.

– Maledetto bastardo! Ты меня чуть не сварил живьём! С ума сошёл?!

Дядя молчит. Стоит на пороге с чайником в руке. Лицо каменное, как у статуи Юлия Цезаря, только без лаврового венка.

– Всё! Я иду к Rachele! Пусть она тебе мозги вправит! – орёт тётя, оттолкнув меня плечом. – Dario, иди домой, тут сейчас будет мясо!

Я стою и смотрю, как она, прихрамывая, идёт по тропинке к бабушкиному дому. След за ней остаётся мокрый – кипяток с халата капает прямо на дорожку. Через минуту доносится вой.

– Giuseppe! Просыпайся, твой сын опять дурью мается! Иди посмотри, кого он в этот раз ошпарил!

А я стою с этим зелёным чаем в руках, с этой чёртовой питтой и думаю: а может, я и правда не мужик?.. Потому что прямо сейчас я бы с удовольствием от всего сбежал. Куда угодно – в школу, в монастырь, в космос.

Но я просто развернулся, взял оставшийся хлеб, и пошёл домой.

Обед – дело святое. Как бы сильно ты ни ненавидел человека за одним столом, на обеде вы семья. Теоретически.

Rachela поставила на стол огромную кастрюлю с пастой и мясным соусом. Аромат… просто божественный. Но в воздухе пахло не только помидорами, чесноком и базиликом. Пахло гневом. Натянутым, как верёвка для сушки белья.

Тётя Chiara села молча. Плечо у неё было перевязано каким-то старым полотенцем, явно с кухни. Лицо красное не только от ожога, но и от ярости. Напротив сел дядя Benedetto. Уткнулся в свою тарелку, как будто она могла открыть ему портал в другую реальность. Не смотрит. Ни на кого.

Бабушка ходит между нами, как дипломат между враждующими государствами. Разливает воду. Ставит хлеб. Всё делает с нежностью хирурга и строгостью прокурора.

– Ну что, Riccio, – говорит она, чтобы разрядить обстановку.

– Купил сам хлеб, как взрослый?

– Угу… – пробурчал я и сделал вид, что вдруг очень заинтересовался своей вилкой.

– Молодец. Вот ты у меня и вырастешь настоящим uomo. А вот некоторые – взрослые вроде, а сковородку от чайника не отличат, – сказала она громко, глядя на дядю. Чёткий бабушкин выстрел в лоб.

– Я, между прочим, хотел чай! – буркнул дядя.

– А в итоге ты сварил себе жену! – не выдержала тётя.

– Ну и не ори, Chiara, ты всегда из мухи слона делаешь!

– Слона?! Ты меня ошпарил, а ты слона… – она заплакала.

Прямо за столом.

Дед Giuseppe, который до этого жевал в тишине как танк, не выдержал:

– Basta! Сколько можно орать? Едим! Или сейчас вилки полетят!

Все замолчали. Даже ложки звенели как-то осторожно. Я смотрел, как капли томатного соуса падают на скатерть, и думал, как странно: еда такая вкусная, а есть её совсем не хочется.

Неловкость висела в воздухе, как запах жареной рыбы на следующий день. Даже Camilla – двоюродная сестра, вечно лопочущая – молчала и ковырялась в хлебе.

Бабушка, не поднимая глаз, сказала тихо:

– После обеда, Benedetto, принесёшь тёте лёд. А ты, Chiara, – чайник дезинфицируй. Он теперь у всех ассоциируется с покушением на убийство.

3. Новый свет в нашем доме

Рождение Луны было словно маленькое чудо, что ворвалось в наш дом и озарило всё вокруг мягким, теплым светом. Элиса – дочь моего деда Джузеппе – стала мамой в первый раз. Мы все с трепетом ждали этот момент, будто перед нами распускался самый нежный цветок.

Когда я впервые увидел Луночку, она лежала в колыбельке, обёрнутая в мягкое одеяло цвета крема. Её маленькие пальчики и крохотный носик казались невероятно хрупкими. В доме царила радость – мама улыбалась, бабушка тихо гладила Элису по плечу, а дедушка Джузеппе сдерживал слёзы гордости.

Но не у всех этот свет вызвал только тепло. Семья дяди Бенедетто, особенно он сам и его жена Кьяра, смотрели на новорожденную с кривыми взглядами – будто этот маленький комочек радости нарушал их привычный порядок. В их глазах читалась зависть и непонимание. Они не скрывали, что считают нашу семью слишком большой и шумной, а появление Луны – лишь повод для новых забот и хлопот.

Однажды, ранним утром, когда солнце только-только начинало разгонять ночную прохладу, я решил сыграть в рыцаря. В руках была длинная палка – мой меч, а старый деревянный забор вокруг дома дяди стал моим замком. Но, не рассчитал я силы – и удар палкой по двери дяди Бенедетто оказался слишком сильным. Стук и треск разбитого стекла раздались по всему двору.

Сердце замерло. Я знал, что сейчас начнется настоящая буря.

Бросившись домой, я быстро взял у мамы немного денег – извиняясь и обещая исправиться. Не дожидаясь, я направился к тёте Кьяре, надеясь, что у нее будет понимание. Тётя встретила меня с теплом, дала еды и позволила остаться у нее на всё лето.

Там я чувствовал себя в безопасности, вдали от гнева дяди.

Но всего через пять часов мама позвонила тёте – голос её дрожал, слёзы катились по щекам.

– Ты знаешь, – рыдала она, – он узнал, что это ты разбил стекло… Он кричит, просит денег на ремонт и требует, чтобы ты вернулся домой.

Дядя Бенедетто, кажется, был не просто злым – он был невыносимо раздражён и требовал компенсацию за свой разбитый покой. Мама пыталась унять его гнев, но безуспешно.

В тот момент я понял, что это лето будет для меня временем испытаний. Но также – временем взросления, поиска своего пути и понимания, что семья – это не только радость, но и сложные моменты, которые учат нас быть сильнее.

Всё лето я провёл у тёти Элизы – самой младшей дочери моего дедушки Джузеппе. Дом её был уютным и тёплым, и именно там я чувствовал себя в безопасности после конфликта с дядей.

Моё лето превратилось в заботу о Луне – моей маленькой сестрёнке. Я стал её помощником и защитником, словно старший брат и помощник тёти Элизы в воспитании малышки.

Каждое утро я помогал одевать Луну – выбирал для неё самые мягкие пелёнки и одежду, чтобы ей было тепло и комфортно. Я менял её, аккуратно держал на руках, чтобы малышка чувствовала себя спокойно и спокойно засыпала.

Вечерами я укачивал Луночку, тихо напевая ей песни, которые знала бабушка Рачела. Её большие глазки смотрели на меня доверчиво и спокойно – она знала, что я рядом.

Кормить Луну тоже было моей заботой – я учился правильно держать бутылочку, помогал тёте готовить смесь и следил, чтобы малышка была сыта и счастлива. Даже когда Луна капризничала, я старался утешить её тихими словами и ласковым голосом.

За это лето я стал частью новой маленькой семьи. Я видел, как тёте Элизе порой тяжело, и был рядом, чтобы поддержать её и помочь. В этих простых заботах и маленьких радостях я находил своё место и чувствовал, что могу многое дать своей семье.

Утро в доме тёти Элизы всегда начиналось с тепла и уюта. Я просыпался от аромата свежесваренного кофе и сладкого запаха оладий, которые тётя готовила на кухне. Элиза – нежная и заботливая женщина, она всегда умела создавать атмосферу настоящего семейного счастья.

На кухне уже сидел Элзандро – худощавый, с лёгкой улыбкой на лице. Он работал в офисе, разбирался в компьютерных играх и всегда умел поднять настроение. Я очень его любил – он словно старший брат, который всегда найдёт смешное слово и расскажет забавную историю.

– Buongiorno, Riccio! – улыбнулся Элзандро, когда я вошёл. – Ты готов к завтраку? Сегодня у нас оладьи с вареньем и сливочным маслом – это будет праздник для твоих вкусовых рецепторов!

Я улыбнулся и сел за стол. Тётя подала тарелку с пышными, золотистыми оладьями, щедро смазанными сливочным маслом и политыми ароматным малиновым вареньем. Кофе – густой, с бархатистой пенкой – дополнял утреннее наслаждение. За окном светило солнце, а в доме играли мои любимые мультики – и самое главное – здесь был Wi-Fi, чего у меня дома никогда не было.

– Элзандро, – начал я, греясь запахом кофе, – расскажи чтонибудь смешное! Мне сегодня нужно настроение.

Он рассмеялся, подмигнул и сказал:

– Помнишь старую историю про Буратино? Вот однажды он так увлёкся игрой, что… дрочил и сгорел! Вот это был финал! – Элзандро залился смехом.

Я прищурился и сделал вид, что ничего не понял:

– А… кто такой Буратино? Это новый герой из игры?

В этот момент тётя Элиза хмыкнула и строго взглянула на мужа:

– Элзандро, ну ты опять со своими шутками! Не стоит так говорить при Дарио, он ещё маленький. Шутки должны быть чуть поскромнее, а то у нас тут семейные уши.

Элзандро усмехнулся, но не обиделся:

– Ну ладно-ладно, Элиза. Просто хотел поднять настроение.

Riccio, не переживай, всё было шуткой!

Я улыбнулся и потянулся за очередным оладушком, наслаждаясь вкусом и домашним теплом.

Мои отношения с моим дядей Элзандро были на много теплее, чем с дядей Бенедетто.

Но даже у самой тёплой и любящей семьи бывают трудности. Однажды моя тётя, обычно спокойная и заботливая, вдруг сорвалась. Её голос был дрожащим и полным усталости, как будто все силы покидали её одновременно.

– Ты целыми днями работаешь и работаешь, – сказала она, едва сдерживая слёзы, – а в выходной, который у тебя всего один в неделю, ты только и делаешь, что сидишь в этих четырёх стенах, за компьютером! Я же дома с ребёнком, никуда не выхожу, и никто меня не поддерживает! Ты в последний раз что-то подарил мне четыре месяца назад – и то лишь плитку шоколада!

Вдруг из соседней комнаты раздался резкий, пронзительный плач – проснулся малыш. Тётя резко повернулась и побежала к кроватке, обняла ребёнка, пытаясь унять его слёзы, но её собственный голос уже был сорван и наполнен болью.

Я стоял рядом, и осторожно провёл рукой по её плечу, словно хотел передать ей хоть часть своей поддержки. Мне было так тяжело видеть, как она страдает.

Дядя же лежал на диване, сжатый в объятиях джойстика, погружённый в виртуальный мир. Он тяжело вздохнул, словно не зная, как справиться с этим потоком эмоций.

Внезапно тётин крик разорвал тишину комнаты, и в нём слышалась вся её безысходность:

– Чего ты хочешь от меня? Я и так на работе до изнеможения, а в выходной хочу хоть немного отдохнуть! – Вспыхнув, он бросил джойстик в её сторону.

Звук удара эхом прокатился по комнате. Тётя вздрогнула, и слёзы потекли по её щекам – слёзы усталости и боли. В соседней комнате ребёнок замолчал, словно почувствовав всю тяжесть момента.

Дядя резко встал, глаза его были полны внутренней борьбы и сожаления. Он молча направился в туалет – туда, где он обычно уходил покурить и успокоиться в одиночестве.

Остались тишина и тяжёлое чувство в воздухе. Я смотрел на тётю и понимал: даже в самых счастливых семьях, наполненных любовью и смехом, есть свои трещины и тени.

Иногда любовь – это не только радость и тепло, но и испытание терпением и прощением.

Да, у нас много света, но даже в нашем доме есть свои изъяны.

Дни шли своим чередом, как и прежде. Дядя рано вставал, собирался на работу и уходил, когда дом еще только просыпался. А возвращался он поздно – когда в доме уже царила тишина и все давно спали. Эти часы, когда он был дома, казались словно вырванными из времени, и никто не видел его настоящей усталости и переживаний.

Так проходили дни, медленно тянулись до следующего долгожданного выходного. И вот, в один из таких дней, дядя вернулся не с пустыми руками. В его руках было три изящных горшка с орхидеями – любимыми цветами тёти. Каждый из них был словно маленький островок нежности и заботы.

Он тихо поставил горшки на стол и осторожно взял тётю за руку.

– Я знаю, что многое сломал своими словами и поступками, – сказал он с искренним сожалением в голосе. – Но я обещаю, что постараюсь стать лучше, для тебя и для нашей семьи.

Кроме орхидей, он подарил ей небольшой, аккуратно упакованный конверт. Внутри была записка с приглашением на вечернюю прогулку вдвоём, к озеру, где они раньше так любили гулять.

Вечер того дня был наполнен мягким светом и ароматом цветов. Они сидели рядом, наслаждаясь тишиной и теплом друг друга, а сердце тёти постепенно начинало верить в новое начало.

Порой даже в самые темные моменты найдется место для света, если есть любовь и желание меняться.

Лето в нашем дворе всегда было наполнено шумом, смехом и перекличкой голосов. Я обожал играть с соседскими детьми, особенно в футбол. Каждый вечер мы собирались на старом асфальтированном поле между домами – мальчишки, девчонки, кто постарше, кто помладше, но на поле все были равны. Среди нас даже играла сестра моей одноклассницы – быстрая, с характером, она легко обходила многих ребят и не уступала в силе ни одному.

Я считался одним из лучших игроков. Неважно, кто был на поле – старшеклассники, ребята из соседних дворов – мне всегда удавалось проявить себя. Был момент, когда пацаны начали звать меня Davron. Почему – никто толком не знал, просто сказали, что

"по внешке ты чисто Даврон". Я не спорил. Оно даже звучало круто.

Играли мы с азартом и радостью, пока в один день не появился тот пацан – младше меня года на четыре, из секции по футболу, что рядом с нашим домом. Я был добрым, не хотел никого обижать, и мы разрешили ему играть с нами. Но стоило начаться матчу, как он начал жестко пинать меня по ногам, пытаясь отобрать мяч. Я терпел, много раз просил его не делать этого, но он лишь ухмылялся и продолжал.

Наконец, я не выдержал и выгнал его с поля. Он ушел, но спустя какое-то время вернулся – не один. С ним пришли двое его друзей, парни моего возраста, выше меня на голову и гораздо шире в плечах. К тому моменту все мои друзья уже разошлись по домам.

Я остался один.

Они пришли – молча, решительно. Хотели драться.

Первого я ударил так, что он полетел через себя. Попал ему пару раз в нос – вроде бы сломал. Но второй парень схватил меня, разнял и повалил на землю. Я успел вскочить, но один против двоих – это не бой, это почти приговор. Они повалили меня и начали пинать – по животу, по спине, по бокам.

Слез не было. Была только злость.

И вдруг – крик. На поле прибежала сестра моей одноклассницы. Она закричала на них, как взрослый человек, с такой силой и уверенностью, что они тут же разбежались. Я поднялся, вытер кровь с губы и поблагодарил её. Было стыдно и горько. Но я знал: не сломался.

Дома тетя заметила синяк под глазом. Она подошла, встревоженно спросила:

– Riccio, что это с лицом?

Я, улыбаясь, ответил:

– Да все нормально, тётя, мяч отбил в пенальти… лицом.

Она вздохнула, не стала расспрашивать, просто взяла аптечку, аккуратно обработала рану, приговаривая себе под нос. Так закончился еще один день – с болью, но и с гордостью.

4. Возвращение беглеца.

Конец лета наступил так же внезапно, как когда-то началось мое бегство. За это время дядя, кажется, окончательно забыл о разбитой двери – мама уже давно поставила новую, не хуже прежней. Всё выглядело так, будто ничего и не случалось. Я вернулся домой.

Меня встретили с объятиями… но всё же не мог отделаться от ощущения, что соскучились больше по моей рабочей силе, чем по моей персоне. Полежать на кровати я успел всего час. Уже через шестьдесят минут я таскал ведра с водой по огороду. Дедушка уже ждал – работа не ждёт. Я поливал саженцы, носил ведра с навозом, удобрял ежевику и виноградники.

Следующие дни прошли в посадках новых саженцев винограда. Я лазал по крышам и обрезал лишние листья на лозах – те самые, что бабушка потом использовала для приготовления её знаменитой дулмы. Её вкус – отдельная история: горячая, сочная, ароматная, она пахла солнцем и летом, и даже усталость от работы отступала.

Но самой тяжёлой частью стал день, когда мне пришлось лезть на виноградник, что взбирался по стене на пять метров вверх. На верхушке я должен был опрыскать каждую лозу специальным раствором. Он жутко вонял – смесь прокисшего хрена и серы – и, как мне сказали, категорически нельзя было допускать его попадания на кожу, в глаза или дыхательные пути. На мне была только старая бандана прадеда. Говорят, он был человеком с криминальной историей и даже якобы работал на один из картелей в молодости. Эта мысль придавала бандане некоего гангстерского шика… хоть она и не спасала от запаха.

В тот день солнце палило как бешеное, руки чесались от раствора, но я не жаловался. Я вернулся. А значит, снова часть семьи. Со всеми ее трудами, потами и ароматом винограда в полдень.

Я стоял с ведром в руке, футболка прилипла к спине, руки дрожали от усталости. Солнце било прямо в макушку, а виноградники, казалось, только расползались дальше, будто дразнили. Я бросил лейку на землю и тяжело сел на корточки.

Дедушка увидел это издалека и подошёл.

– Эй, что случилось, Davron? – улыбнулся он, сняв шляпу и вытер лоб. – Я устал… очень. Не чувствую рук, ноги как варёные. – пожаловался я, глядя на землю. Он присел рядом, положил ладонь мне на плечо. – Так не делай, внучок. Отдохни. Это всего лишь виноград. Он и завтра здесь будет. Ты ведь не трактор. – Но ты ведь тоже работаешь… даже больше. – пробормотал я. – Мне уже нечего доказывать. А тебе ещё жить и жить. Ты вон весь выжатый как лимон. Иди, посиди в тени.

Я молча кивнул, встал… и пошёл в другую сторону. Не к дому.

К следующим кустам винограда.

Дедушка заметил. – Эй! Я же сказал, отдыхай! – крикнул он весело. – Я просто этот ряд доделаю. – ответил я. – Это уже третий «просто ряд», который ты доделываешь! – засмеялся он. Я тоже улыбнулся, хоть и с усилием.

Совесть грызла меня, как маленький прилипчивый зверёк. Я не мог сидеть без дела, когда знал, что дедушка таскает ведра в одиночку. И вот, внезапно я стал работать даже больше, чем собирался. Протирал листья, поднимал лозы, даже те, которые не просили. Дедушка смотрел на меня, качал головой и шептал:

– Вот же упрямый. Весь в деда.

Помогать деду – это одно. Помогать дяде – совсем другое. Я никогда не жаловался, когда таскал воду дедушке, поливал его саженцы или опрыскивал виноградник вонючим раствором. Он не просил, он благодарил. Он не заставлял, он смотрел с теплом. Дед был стар, его руки дрожали, он тяжело поднимался по ступеням. Я помогал не потому, что должен. А потому что видел: он сам уже не может.

А вот дядя…

– Эй, Riccio! Чего стоишь? Берись за эту кучу, будем сарай расчищать! – заорал он от ворот.

Сарай. Там, где пахло бензином и плесенью, где валялись обломки старой мебели, мешки с цементом и ржавые лопаты. Где даже крыша прогнулась, будто от усталости. Я молча подошёл.

– Возьми вон те доски и перетащи к стенке, – махнул он рукой на груду, которую вряд ли сдвинет даже двенадцатилетний.

– Я не могу, они тяжелые. – честно сказал я, вжав плечи.

Он закатил глаза, усмехнулся:

– В твои годы я уже таскал кирпичи и помогал строить дом.

И вот тут я чуть не сорвался. Но сдержался. Я подумал:

Хорошо. Ты в свои годы таскал кирпичи. Строил дом.

Молодец. Но что это меняет? Почему я должен сейчас поднимать доски, которые мне не по силам, только потому что ты когда-то был трудягой? Если ты такой сильный – чего же лежишь весь день на диване, а не на работе? Если был строителем – так строй что-нибудь, найди дело. А не сиди в гараже, мешая свои колбы, будто варишь зелье лени.

– Дядя, а ты чем вообще сейчас занимаешься? – вдруг спросил я.

Он вскинулся:

– В смысле? Я работаю в гараже.

– Но ты же почти не уходишь из дома…

– Я химик, – буркнул он. – Это не значит, что я должен каждый день в офис бегать. Я сам себе начальник.

Он отвернулся, а я только опустил взгляд. Да, он сам себе начальник. Но почему же тогда ведёт себя так, будто весь дом ему должен?

…Я вытер лоб, посмотрел на доски и просто сказал:

– Я дедушке помогаю потому что он не может. А ты можешь. И ты взрослый.

На мгновение он будто завис. А потом резко повернулся ко мне, и глаза у него стали узкими, как у злого пса перед броском.

– Ты чего мне зубы заговариваешь? – начал он раздражённо. – Сказали делать – делай! Я тебе не спрашивал, кто тут может, а кто нет! Мал ещё рассуждать! Ты думаешь, я тебя просто так тут держу? Говорят тебе – иди и таскай! Будешь меня еще тут учить жизни!

Он подошёл ближе, грубо махнул рукой:

– Быстро в сарай! Ещё слово – и получишь подзатыльник!

Я сделал шаг назад. В груди у меня всё сжалось. Хотелось убежать. Хотелось закричать. Но тут…

– Basta! – раздался резкий голос бабушки.

Она стояла на крыльце, крепкая, худая, в старом переднике, но такая… настоящая. Её голос звучал, как удар колокола.

– Что ты на него орёшь, Vincenzo?! Мальчишка тебе что, рабочая лошадь? Или ты совсем ума лишился?

– Mamma, ну что ты начинаешь… – буркнул он, сразу теряя в весе и тоне.

– Никаких но! – отрезала бабушка. – Он тебе не обязан. Ты хочешь, чтобы он потом так же с твоим сыном обращался, если у тебя будет? А ну пошёл из глаз. А ты, Riccio, иди домой, я тебе мёду с молоком сделаю.

И я пошёл. Тихо, с внутренним вздохом облегчения. Но я понимал, что наш разговор еще не окончен, и он сполна отыграется на мне.

5. Первая влюбленность?

Джасмин появилась у нас в классе в конце первого года. Не тихо, не скромно – просто вошла и осталась. В ней всё было особенное: волосы цвета позднего каштана, прямые, но с лёгкой волной. Глаза – внимательные и немного ироничные. Улыбка – такая, будто она заранее знала, что мы в неё влюбимся.

И мы действительно влюбились.

Я, Карло, и Марко. Все трое. Десятилетние мальчики с одинаковыми сердцами, разными характерами и одинаковым желанием быть «тем самым».

Вчера

– Я ей вон те духи взял, – шепчет Карло и показывает пакет.

– Фруктовый аромат. Девочки такое любят.

– А я взял лаванду. Элегантно. – отвечает Марко, серьёзно, как будто он уже не мальчик, а галантный кавалер.

– У меня ваниль. Самый тёплый запах, – сказал я, зная, что это правда. Я долго нюхал разные пробники, прежде чем выбрать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.