# По Кроуфорду

Лана Ива

Джеймс Кроуфорд — кардиохирург, который привык всё контролировать. Холодный, дисциплинированный и абсолютно невыносимый.

Кейт Хардвик — руководитель отдела моды в мужском журнале. Она терпеть не может правила и почти утратила веру в настоящих мужчин.

Эти двое — полные противоположности, но судьба почему-то постоянно сводит их вместе.

Кейт уверена: Джеймс её не выносит. Кейт почти уверена: Джеймс её хочет. Но что-то держит его на расстоянии — и это не просто гордость.

Кейт намерена выяснить, что скрывается за безупречным самоконтролем Джеймса Кроуфорда.

Один проигрыш. Один ужин. Одна правда.

И Кейт понимает: они не просто несовместимы — они обречены.

> По Фрейду — это бессознательное.

> По Кроуфорду — это бессердечное.

## От автора

Данная книга входит в серию из двух произведений под названием «Ледяные мужчины и огненные женщины».

«По Кроуфорду» — это однотомник и вторая часть серии, где главными героями выступают Кейт Хардвик и Джеймс Кроуфорд.

Предыдущая книга серии — «По щелчку», также однотомник, где главные герои — Ханна Смит и Тео Маршалл.

Каждая книга рассказывает самостоятельную историю с собственным финалом, но, как автор, я советую читать их по порядку, чтобы прочувствовать всю глубину и развитие героев.

1. «По щелчку».

2. «По Кроуфорду».

Спасибо, что выбираете мои книги. Приятного чтения!

## Дисклеймер

В книге присутствуют откровенные сексуальные сцены, нецензурная лексика, сцены насилия и травм, а также эпизоды употребления алкоголя и сигарет. Автор не пропагандирует подобное поведение и привычки, и не призывает к действиям, описанным в книге.

Все медицинские ситуации (включая опыт главного героя) и термины использованы в художественных целях, не претендуют на точность или достоверность и не могут служить руководством по оказанию медицинской помощи. Поступки и поведение героев могут не совпадать с вашими ожиданиями или моральными нормами. Все герои и события вымышлены, а любые совпадения с реальными людьми или ситуациями случайны.

## Плейлист


✦ M83 — Wait

✦ Andrew Belle — Pieces

✦ Melanie Martinez — Pacify Her

✦ Daya — Bad Girl

✦ Isabel LaRosa — without you

✦ Dean Lewis — Waves

✦ Andrew Bayer — Immortal Lover (feat. Alison May)

✦ Enjune — Yellow Hearts

✦ Paramore — Ignorance

✦ Melanie Martinez — Tag, You're It

✦ Royal Blood — Oblivion

✦ Whitesnake — Is This Love

✦ Stephen Sanchez — Until I Found You

✦ Chris Isaak — Wicked Game

✦ Lana Del Rey — Born to Die

✦ Snow Patrol — Run

✦ ByErik ヵ — desolate (Slowed)

✦ YUNGBLUD — Zombie

✦ Elley Duhé — MIDDLE OF THE NIGHT

✦ Snow Patrol — Chasing Cars

✦ Miley Cyrus — Flowers

✦ Britney Spears — Oops!...I Did It Again

✦ Spice Girls — Wannabe

✦ The Weeknd — Die For You

✦ Britney Spears — Overprotected

✦ Miley Cyrus — We Can't Stop

✦ The Weeknd — In The Night

✦ Placebo — Running Up That Hill

✦ Mazzy Star — Fade into You

✦ Benson Taylor & Carolanne Busuttil — Delicate Problems

✦ Billie Eilish — What Was I Made For?

✦ Wolf Colony — The Otherside

✦ Lana Del Rey — Cinnamon Girl

✦ Fleetwood Mac — Dreams


Также плейлист доступен для прослушивания в VK Музыка — просто отсканируйте QR-код ниже


## Глава 1


Нью-Йорк, середина августа, час пик. Шумно, жарко, как в аду, если бы тот был на Манхэттене и пах парфюмом и жареными креветками.

Я вылетела из редакции в 18:04 и теперь неслась по Мэдисон-авеню, как оголодавшая пантера на каблуках. Пятница, в воздухе — духота, в душе — проклятия. Моё красное платье развевалось, как знамя свободы. В одной руке — сумка, в другой — телефон, в ухе — властный голос Никки, моей подруги с манией величия и желанием пристроить всех своих незамужних подружек, особенно меня.

— Кейт, ты не опоздаешь? Он уже скоро приедет! — Её голос шипел, как шампанское в пластиковом стаканчике. — Он очень серьёзный и ужасно занятой человек, мы еле уговорили его!

— Ты назначила встречу на 18:30! — процедила я, ловя такси взмахом руки. — Я редактор отдела моды, а не «Флэш»[1]!

— Ну извини, я чуть просчиталась, — пробурчала она. — Но от твоей работы же совсем недалеко. Он тебе понравится, клянусь! Это судьба!

Я закатила глаза так, что чуть не потеряла контактные линзы. Вся эта суета была из-за предстоящей свадьбы Никки. Через две недели подруга станет счастливой женой русского бизнесмена Дмитрия Смирнова. Она готовилась к этому дню и выносила мне мозг полгода. Всё шло идеально по её списку, девичник и мальчишник успешно отгремели на прошлых выходных, но несколько дней назад случилась катастрофа вселенского масштаба — по крайней мере, по меркам невесты: Павел — младший брат Дмитрия и по совместительству его главный шафер — внезапно подхватил ветрянку. Ветрянку. В тридцать лет. Теперь бедняга сидит на карантине, чешется и пугает всех своим пятнистым лицом в Zoom. Врачи говорят, что, возможно, он успеет оклематься к свадьбе, но гарантий нет.

Никки решила не испытывать судьбу и категорически заявила, что не потерпит на торжестве даже подозрения на инфекцию, поэтому младший брат был немедленно вычеркнут из списка гостей и торжественно переведён в категорию «присутствующих духовно».

Жестоко? Возможно. Но женщина, готовящаяся к свадьбе — это уже не человек, а природная стихия, и лучше не стоять у неё на пути.

Чтобы не расстраивать свою будущую жену, Дмитрий, не теряя времени, вытащил из рукава нового главного шафера — своего давнего хорошего друга. Ужасно важного, до зевоты занятого и, по словам Никки, потенциально моего будущего мужа.

Я совсем не мечтала о муже. Я мечтала о вине, шёлковой пижаме и повторном просмотре «Друзей». Вместо этого я — на жарком тротуаре, в платье за три тысячи долларов, сейчас противно прилипшем к спине, тороплюсь на встречу c человеком, который даже не подозревает, что его вот-вот познакомят с проблемой по имени Кейт. Почему я это делаю? Потому что я хорошая подруга. Или дура. Тут, как всегда, тонкая грань.

— Если он не Райан Гослинг[2] с навыками массажа и дипломом пекаря, я разворачиваюсь, а ты ищи новую подружку невесты! — крикнула я и бросила трубку.

Ненавижу жару.

И когда меня торопят.

И особенно — «очень серьёзных и ужасно занятых» людей.

✦

Когда я, красная как рак и готовая отдать душу за глоток воды, в 18:29 ввалилась в кафе, первое, что услышала, было невозмутимое:

— Ты могла не спешить. Он немного опаздывает.

Я замерла. Затем медленно повернулась к Никки. Она сидела с видом человека, который абсолютно не осознаёт масштаб своей вины. В лёгком кремовом платье, длинные светлые волосы лежат волосок к волоску, большие серо-зелёные глаза невинно хлопают. Николь Дуглас была той самой девушкой, у которой даже сломанный ноготь выглядит как творческое решение.

Рядом с ней сидел Дмитрий. Классическая стрижка и костюм, русый, голубоглазый, уверенный в себе. Он был тем типом мужчин, которые даже молчат эффектно. Сейчас он сидел с таким выражением лица, будто собирался подписать контракт на миллион долларов, а не знакомить меня с моим новым партнёром по танцам.

Дмитрий занимался поставками медицинского оборудования для клиник. Умный, сдержанный и немного… пугающий, но с той самой харизмой, которая заставляет женщин верить, что за этим мраморным фасадом скрывается нежность. Он переехал в Штаты из Москвы уже много лет назад, но до сих пор не избавился от чуть грубоватого славянского акцента, за что, собственно, Никки в него и влюбилась.

«Когда он сказал мне привьет, красавица, я поняла, что всё», — как-то рассказывала она, и, услышав её ломаный русский, я чуть не подавилась просекко от смеха.

И вот ради этих двоих влюблённых, сияющих, как обложка глянцевого журнала, я мчалась сюда, как угорелая. Будто это моя свадьба, а не их.

Великолепно. Просто чёртово великолепие.

Я без сил плюхнулась на стул и откинула волосы назад, чтобы немного освежить взмокшую шею.

— Ты серьёзно? — прохрипела я, хватаясь за бутылку с водой. — Ты разогнала меня по Манхэттену, буквально поджарила, как булочку для панини, чтобы потом сказать, что можно было не торопиться?!

— Ну… я думала, он раньше будет.

— Я тоже много чего думала. Например, что ты нормальный человек.

Никки хихикнула и беззаботно махнула рукой, как будто я сейчас скажу «ладно, порядок» и расслаблюсь.

Не скажу. Не расслаблюсь.

— Так кто этот мифический шафер? — спросила я, когда холодная вода чуть остудила мою ярость.

— Один хороший друг Дмитрия и его бизнес-партнёр. Зовут Джейсон.

— Джеймс, — тут же поправил Дмитрий.

— Да, точно. Джеймс. Всегда путаю.

Меня что-то кольнуло между рёбер. Джеймс?

Я нахмурилась и уточнила:

— А фамилия?

Колокольчик на двери звякнул, знаменуя о приходе нового посетителя. Ведомая каким-то бессознательным порывом я обернулась. И — бум.

— Кроуфорд, — прошептала я.

Безупречный, словно один из элитных воинов Дейнерис[3]. Высокий, собранный, в неизменном чёрном костюме-тройке, несмотря на жару. На запястье — Patek Philippe: строгие, сдержанные, как и он сам. Спина прямая, как скальпель. Взгляд — как рентген: прошёлся по мне, застыл. Узнал.

— Да вы шутите, — одновременно произнесли мы.

Никки, не понимая, что за химическая реакция только что произошла, раскрыла в изумлении рот, но промолчала.

Джеймс спокойно подошёл к столику, поприветствовал Дмитрия, поцеловал руку Никки и сел рядом со мной. В ту же секунду меня окутал его запах: корица, чайное дерево и что-то стерильно-холодное, как будто антисептик, замешанный на сандале. Этот запах будто говорил: «Осторожно, я могу выжечь тебе сердце, держись от меня подальше».

Я ненавидела запах корицы, но, чёрт подери, как же он нравился мне, когда исходил от Кроуфорда.

И ключевое слово здесь — нравился.

Его голова повернулась в мою сторону, и наши взгляды вновь встретились. Джеймс вежливо кивнул мне:

— Здравствуй, Кейтлин.

Его голос — глубокий, с хрипотцой — прозвучал у самого уха, разлив по моему телу тепло и вызвав волну мурашек.

— Здравствуй, Эльза[4], — мило улыбнувшись, кивнула я в ответ, и мне захотелось воткнуть вилку в его идеально симметричные глаза. — Хотя нет, у Эльзы было сердце, пусть и холодное. Тебя я буду звать Железным Дровосеком[5].

Он натянуто улыбнулся, но я всё же успела уловить в карих глазах искорки смеха.

— Не стоит. Я предпочитаю Джеймс.

— А я предпочитаю Кейт.

— Знаю. Но я всё равно буду звать тебя Кейтлин.

— А я буду звать тебя Железный Дровосек.

— Это нечестно. Кейтлин — твоё полное имя.

— Как и Железный Дровосек — твоё.

Он лишь закатил глаза в ответ и отвернулся.

— Так, что происходит? — не выдержала Никки. — Вы… знакомы?

— Да, — тихо ответила я.

Я опустила взгляд и глубоко вдохнула. Потому что желание воткнуть вилку в его физиономию никуда не делось.

Спокойно, я выше этого. Заносчивый болван не стоит ни капли моего внимания. Больше не стоит.

С Джеймсом мы познакомились два года назад по чистой случайности. В одну из таких пятниц мы с Ханной, моей хорошей подругой и бывшей коллегой, решили выдохнуть после сумасшедшей недели и пошли в клуб. Просто потанцевать, выпить по коктейлю и забыть, что живём в мире дедлайнов и токсичных боссов. У Ханны тогда было важное задание: взять интервью у Тео Маршалла, молодого миллиардера и владельца сети эко-отелей. Он был из тех, кто никогда не светится в СМИ, не даёт комментариев, не мелькает в колонках. Ханна должна была сломать этот лёд, ведь на кону была её карьера.

Но кто бы мог подумать, что лёд треснет в клубе, под неоновым светом и музыку The Weeknd. Тео с другом тоже отдыхал в этом клубе. Ханна понравилась ему, и он пригласил нас за свой VIP-столик. Тогда-то я впервые и увидела Джеймса Кроуфорда.

Близкий друг Тео. Кардиохирург. Мужчина-ледышка с руками бога и выражением лица, будто его раздражает всё человечество. Семейка у него тоже не промах — владеют сетью частных клиник по всему штату Нью-Йорк. Лечат отлично, но ценник такой, что легче не болеть вообще.

Джеймс не пытался понравиться. Не строил из себя душу компании. Просто сидел и почти всё время молчал.

А дальше всё завертелось: Ханна и Тео влюбились, потом поженились, потом родился их сын — Рассел. Наш крестник. Да-да, нас с Джеймсом «связали».

Когда Ханна предложила мне стать крёстной, я, не раздумывая, согласилась. Это была честь. Но тогда я не знала, что Тео выбрал Джеймса крёстным отцом. Как вы поняли, Ханна с Тео тоже те ещё сводники.

Мы с самого начала не особо переваривали друг друга, но зато обожали Рассела. И, казалось бы, этого было достаточно, чтобы вести себя «как взрослые».

Но нет.

С каждой нашей последующей встречей Джеймс вёл себя как заносчивый придурок. Колкий, отстранённый, будто его раздражало само моё существование. Но при этом… он смотрел на меня. Всегда. Глазами, в которых было куда больше желания, чем он пытался скрыть. Я всё замечала. И не скрывала, что он мне тоже нравится. В какой-то момент я даже подумала, что между нами правда что-то может быть.

Но недавно я поняла, что не может.

Два дня назад был день рождения Рассела. Рыжеволосому ангелу исполнился год. Я пришла в новом цветастом платье, ведь малыш обожал всё яркое, с подарком и искренней любовью ко всему живому.

А ушла — с ненавистью и раскрошенной самооценкой.

Всё началось с того, что я случайно услышала разговор Джеймса и Тео:

— Кейт сегодня хороша в этом платье, да? — сказал Тео, сводник номер два после Никки.

Я лишь усмехнулась, ведь они с Ханной оба не оставляли попыток сблизить нас с Кроуфордом последний год.

— Хенсли глаз с неё не сводит весь вечер.

— Прекрати. Я тысячу раз говорил тебе, что она не в моём вкусе, — ответил Джеймс. — Я предпочитаю спокойных людей и нейтральные цвета. И девушек, — наши глаза встретились. Он знал, что я слышала их разговор. Тем не менее совсем не испугался и без стеснения добавил: — без целлюлита.

Целлюлит ?!

У меня.

Целлюлит.

Он так сказал. Он — человек, у которого вместо сердца и мозгов, вероятно, органайзер.

Вам было бы приятно услышать такое от мужчины, который вам симпатичен? Вот и мне не было приятно.

И самое смешное — у меня нет целлюлита. Ни грамма. Я потратила чёртову вечность в погоне за гладкой кожей: спорт, ограничения, вакуумный массаж, обёртывания. Никаких пончиков — ни днём, ни ночью. У меня не просто не было целлюлита — у меня были грёбаные кубики пресса.

Это стало последней каплей в довольно объёмной чаше моего терпения.

Я подошла к нему, и мы поругались прямо там, у детского торта, на глазах у Ханны и Тео — на глазах у всех гостей. Я сказала ему, что он высокомерный кретин с маленьким членом, а он, что я слишком шумная и надоедливая, как комар.

И добавил ещё кое-что, из-за чего у меня чуть не подкосились ноги:

— Ты хочешь, чтобы тебя все любили. Ты выбираешь яркие платья, громко смеёшься, флиртуешь с каждым вторым — не потому, что ты лёгкая и весёлая. А потому, что тебе одиноко, Кейтлин. Вся твоя яркость — это маска. На самом деле ты очень боишься, что, если будешь собой, никто не останется рядом.

Его карие глаза потемнели и стали почти чёрными, а в моей груди сгустилась такая же чёрная ярость.

От того, что он был прав.

Я почувствовала, как внутри что-то хрустнуло, и ударила его, после чего Ханна увела меня в дом, отпоила водой, и вскоре я уже ехала домой, пытаясь унять колотящееся сердце и жгучую обиду.

Так что да. Мы знакомы. Увы.

Вкратце рассказав Никки и Дмитрию историю нашего знакомства, я сделала заказ подошедшему официанту: латте и тирамису. Кроуфорд заказал себе только американо с корицей.

Он опять смотрел на меня. Молча. Пристально. Я чувствовала это кожей. Она горела от его тяжёлого взгляда.

У нас никогда не было середины. Только крайности. Только вынужденное перемирие из-за общего крестника. Не более.

И это с ним мне придётся разделить танец?

Да вы издеваетесь.

— Извини, Никки, но с ним я танцевать не буду. Я лучше поцелуюсь со стариком у бара, у которого из ушей торчат волосы, чем позволю этому… вот этому, — я небрежно обвела рукой силуэт Кроуфорда, — хоть пальцем меня коснуться.

Никки посмотрела на меня так, словно я только что призналась в убийстве щенков.

— Кейт… — начала она, но её перебил Джеймс.

— О, это взаимно. Я бы тоже лучше пошёл в обнимку с этим джентльменом, чем с той, кто боится даже минуты тишины. Вдруг услышит себя.

Пауза.

Я усмехнулась, в груди заскребли кошки.

— А ты боишься даже секунды близости. Вдруг почувствуешь что-то ещё, кроме отвращения к себе. Да, Джеймс?

— Ты даже понятия не имеешь, что я чувствую, Кейтлин.

— Потому что ты даже не знаешь, каково это — чувствовать.

Его взгляд стал ледяным. Мой — тоже. За столом воцарилась гробовая тишина.

Никки переглянулась с Дмитрием, затем откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди и обвела нас очень серьёзным взглядом.

— Так, ладно, а теперь отбросим формальности. Объясните по-человечески, почему вы друг друга ненавидите? От вас сейчас искры полетят. Последнее, что мне нужно — чтобы вы спалили мне свадьбу.

Я сделала глубокий вдох носом и мило улыбнулась:

— Здесь нет ненависти, Никки. Просто кое-кому не по зубам сильные женщины.

Джеймс коротко усмехнулся.

— Ещё пара таких речей — и ты сможешь сама себе выдать феминистскую премию.

— Мне надоело это. — Я швырнула на стол салфетку. — Я не буду с ним танцевать, и точка.

— А ты? — Никки перевела уничижительный взгляд на Джеймса. — Тоже не будешь?

— Мне всё равно, — ответил он, пожав плечами.

Подруга кивнула и посмотрела на меня взглядом, от которого обычно тают даже самые чёрствые сердца: сочетание щенячьей мольбы и театральной трагичности. Да, это был тот самый взгляд Кота из «Шрека» — большие глаза, надутые губы, молчаливое «ну пожа-а-алуйста».

— Господи, Никки, только не это лицо, — вздохнула я. — Ты же знаешь, что я не могу тебе отказать, когда ты так смотришь.

— Знаю, — улыбнулась она и продолжила смотреть.

Манипуляторша хренова.

Мы познакомились на первом курсе в CUNY[6]: я училась на журналистике, она — на связях с общественностью. Никки была из тех девушек, кто всегда носил в сумке запасные заколки, антисептик и батончики на случай эмоционального срыва или низкого давления. Она всегда меня спасала — от истерик, от себя самой, от банального голода. Когда я однажды осталась без жилья, потому что соседка съехала, не заплатив аренду, Никки без лишних слов пустила меня в свою квартиру и не взяла за это ни цента. А когда я стеснялась брать у неё деньги даже на метро, она переводила их на мой счёт под видом «возврата за пиццу», которой никогда не было.

Она много раз меня выручала. Никки была той самой девушкой, кто в прошлом достал нам с Ханной приглашения на благотворительный вечер, чтобы выцепить Тео Маршалла.

Мы планировали свадьбы друг другу ещё в студенческие годы — на тесной кухне, запивая сухой пирог из супермаркета дешёвым игристым вином со вкусом малины. И торжественно поклялись: если одна из нас выйдет замуж первой, вторая безоговорочно поддержит любую прихоть: организацию, платья, нервы, слёзы — что бы ни случилось.

Так и вышло. Никки была рядом со мной — даже несмотря на то, что терпеть не могла моего избранника — когда я, будучи наивной двадцатидвухлетней и безнадёжно влюблённой девчонкой тире дурой, решилась выйти замуж за того, за кого выходить не стоило. Брак с мужчиной, оказавшимся тираном, выпотрошил меня меньше чем за год, превратив мою жизнь в кошмар.

И Никки тогда тоже была рядом. Она не бросила меня, не добила фразой «я же говорила», а просто молча вытащила на поверхность, как котёнка за шкирку, и научила дышать заново. Сделала меня сильной — такой, какой я даже не подозревала, что могу быть. После этого я впервые убедилась: женская дружба существует. Не токсичная, не завистливая, не из разряда «я рядом, пока с тобой всё хорошо» — а настоящая. Крепкая, как якорь. Спасающая.

И вот теперь настал звёздный час Никки. Я дала слово — нет, торжественно поклялась. И я не могу отступить. Даже если главный шафер её жениха — Джеймс, мать его, Кроуфорд.

— Ладно, — процедила я. — Один танец. Один, Никки. И никаких совместных фото.

Никки вспыхнула, будто у неё внутри взошло солнце, а Джеймс… Джеймс просто слегка усмехнулся, будто уже заранее знал, что я не смогу отказать.

— А как вы познакомились с Джеймсом? — спросила я у Дмитрия, и в этот момент официант принёс наши заказы.

Джеймс снова еле заметно усмехнулся, бросив взгляд на мой десерт.

Я очень редко ела сладкое, но сейчас мне жизненно необходимо было повысить уровень эндорфинов — просто чтобы выжить в этой недружелюбной реальности и не прикончить кого-нибудь. Кусочек любимого десерта — это не слабость, а акт самосохранения. Сахар работает быстрее любого психолога, и шоколад, в отличие от мозгоправа, меня ещё ни разу не подводил.

Я скосила глаза в сторону Джеймса и вскинула одну бровь:

— Чего уставился, Кроуфорд? Хочешь кусочек?

— Нет, спасибо. Но лучше не налегай на сладкое: лишние килограммы, целлюлит — сама понимаешь.

— Ещё хоть слово — и твоя голова окажется прямо в этом десерте.

А лучше бы у меня между ног…

Я моргнула. Чёрт. Завал на работе и отсутствие секса уже несколько месяцев давали о себе знать усталостью и внезапными вспышками возбуждения. Особенно сейчас, когда рядом со мной сидел настоящий греческий бог — с тёмными, чуть вьющимися волосами, смуглой кожей и ледяным спокойствием убийцы чувств.

Меня влекло к нему с нашей первой встречи, но Кроуфорд оказался не из тех, кто занимается сексом без обязательств. Да любым сексом. Кажется, он им вообще не занимается. Джеймс оказался из тех, кто держит всё под контролем — даже собственное влечение. Не удивлюсь, если он окажется девственником с маленьким кривым членом. В этом случае мне хоть не так обидно будет. Потому что иначе я не понимаю, почему он не хочет меня.

Хотя, чёрт возьми, он хочет.

Я это знаю. Я видела.

Все эти взгляды, все эти доли секунд, когда он забывался и пялился на меня. Он ни разу не перешёл грань — но ни разу и не отвернулся вовремя.

И мне так хотелось разрушить эту ледяную корку, этот образ заносчивого говнюка.

С тех пор, как на мои глаза попался Джеймс Кроуфорд, я практически перестала испытывать влечение к другим мужчинам. Он был моим запретным плодом. Я жаждала только его. И в моменты секса всегда представляла его на месте других мужчин.

И меня это неимоверно бесило. До дрожи. До злости. До желания всё к чёрту разнести — лишь бы заставить его почувствовать хоть половину того, что жгло меня каждый раз, когда он был рядом.

— Мы познакомились на одном благотворительном вечере в Цюрихе, — подал голос Дмитрий, и я потрясла головой, вырываясь из собственных мыслей. — Это было… сколько лет назад, Джеймс? Лет пять?

— Шесть, — коротко ответил Кроуфорд.

— Да, точно. Я тогда ещё плохо говорил по-английски, часто застревал на нужных словах. Джеймс сидел рядом со мной на банкете и тихо подсказывал перевод, — улыбнулся Дмитрий. — Мы разговорились, позже я начал поставлять оборудование в их клиники. И так вышло, что мы стали не просто бизнес-партнёрами, а друзьями. С тех пор мы не разлей вода. Друг познаётся в беде, как говорится.

— Вот уж не знала, что мистер «Холод и Надменность» занимается благотворительностью, — буркнула я.

И снова этот взгляд — пристальный, тяжелый. Всегда — этот взгляд.

Я отвернулась, сосредоточившись на тирамису, и проглотила кусочек с демонстративным спокойствием.

Внутри же всё трещало по швам. Меня обижало его отношение ко мне, но всё равно тянуло к нему, как магнитом. Это противостояние — между отторжением и желанием — было одновременно мучительным и манящим. Я не понимала, почему Джеймс ведёт себя так со мной: то ли это банальный страх, то ли что-то глубже, что он прячет за ледяным фасадом. Пока мне не удалось его разгадать.

Я с усилием проглотила очередную ложку любимого десерта и краем глаза глянула на Джеймса. Его взгляд окатил меня так, что стало холодно, и я поёжилась.

Никки широко улыбнулась и хлопнула в ладоши, словно подводя итог.

— Отлично. Раз всё решили — мы побежали. У нас ещё куча дел. — Она подхватила сумочку и взяла Дмитрия под руку. — Не забудьте: в воскресенье в 14:00 встречаемся на теннисных кортах в River Club. Без отговорок и в кроссовках. И, ради всего святого, не опаздывайте!

Я выдавила улыбку и кивнула, хотя напрочь забыла про это чёртово воскресенье и теннис. Кто вообще устраивает игры в теннис перед свадьбой?

Ну, как оказалось, Никки.

Всё это — неотъемлемая часть сценария её идеального торжества. Она где-то вычитала, что теннис помогает снять стресс, а невесте, особенно такой тревожной, как моя подруга, жизненно необходимо сбросить напряжение, проветрить голову и вернуть ощущение контроля перед свадьбой. А ещё она хочет собрать там всех друзей и родных. Не дай бог кто-то не успеет познакомиться — на банкете потом никто не будет знать, с кем сидит. Ужас, правда?

Я запихнула в рот остаток тирамису и исподтишка глянула на Джеймса.

Играть в теннис с Кроуфордом? Это… будоражит. Надену юбку покороче и белый топ в облипку — пусть этот напыщенный засранец воочию увидит, какое идеальное у меня тело.

Тело, что навсегда останется для него запретной территорией.

✦

— Тебя подвезти? — поинтересовался Джеймс, когда мы стояли на улице.

Я чуть задержалась, чтобы покурить и поймать такси. А Кроуфорд зачем-то остался со мной.

Я не обращала на него внимания с тех пор, как Никки с Дмитрием покинули нас, и сейчас упорно смотрела прямо перед собой. Джеймс стоял рядом и тоже таращился вдаль, вдыхая клубы токсичного сигаретного дыма, который он не переносил.

Нам было совсем не по пути, мы жили на разных концах города: я обитала в районе Сохо, а Кроуфорд — в Верхнем Ист-Сайде. Зачем он строил из себя джентльмена, когда на самом деле им не являлся, оставалось для меня загадкой на протяжении двух лет.

Ехать с ним я не собиралась, несмотря на то, что в его Mercedez-Benz было в разы комфортнее, чем в душном такси. Поэтому коротко ответила:

— Нет, спасибо.

— Всё ещё не хочешь танцевать со мной? — вдруг спросил он, переведя на меня взгляд.

— Только если это будет танго на твоих костях.

Он усмехнулся:

— Ладно. Я пытался быть дружелюбным.

— Ты похоронил своё дружелюбие два дня назад под маской мудака. — Я выдохнула дым прямо ему в лицо, отчего он чуть скривился, но не отступил. — Тебя и так стало слишком много в моей жизни. Проваливай, Кроуфорд. И не попадайся мне на глаза больше, чем это необходимо.

Джеймс ничуть не расстроился, только моргнул пару раз и кивнул:

— Как пожелаешь. До свидания, Кейтлин.

Он повернулся и пошёл прочь. И всё — ни сарказма, ни укола в ответ, ни даже раздражения. Только его ровные шаги по асфальту и лёгкий запах корицы, оставшийся в воздухе.

Как он бесил меня. Запах и Кроуфорд.

Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся в машине и не уехал, а потом с яростью затушила недокуренную сигарету, села в такси и сказала адрес вслух — сама себе, чтобы убедиться, что еду домой, а не за ним.

✦

Приняв пенную ванну и усевшись в гостиной с бокалом вина, я взяла телефон и позвонила Ханне по громкой связи.

Через несколько секунд послышался немного уставший голос подруги:

— Алло?

— Привет, помешала?

— Нет-нет, всё в порядке. Только передала Рассела Тео и развалилась в джакузи. С тех пор, как он научился ходить, за его маленькими ножками просто не угнаться. — Она вздохнула. — Что-то случилось?

Я выдохнула:

— Нет. Просто хотела ещё раз извиниться за тот балаган на дне рождения. За себя и Джеймса. Мы оба повели себя как идиоты. Особенно я.

— Я не злюсь, — мягко сказала подруга. — Всё нормально. Правда.

— А Тео?

— Он тоже. Мы всё понимаем. Не понимаем только, почему ты ничего не замечаешь.

Я нахмурилась:

— Не замечаю чего?

— Ты была невероятно красива в том платье, Кейт, все мужчины пялились на тебя — Джеймс в том числе. Он приревновал. Потому что ты ему нравишься. Неужели неочевидно?

— Ханна, детка, вы видите то, чего нет. — Я сделала глоток вина. — Он взрослый мужчина, а такие не ведут себя, как ревнивые подростки. А он поступил именно так.

— Он не просто «взрослый мужчина», он влюблённый мужчина. Сама же говорила, что им от любви голову сносит напрочь, помнишь? Вот он и вспылил.

Я усмехнулась:

— Это не случай Кроуфорда. Он просто бессердечный мудак, вот и всё.

— Я так не думаю.

— Да для вас он святой только потому, что он врач! — Я резко взмахнула руками, чуть не расплескав вино. — Вот тебе ещё новость: Джеймс теперь новый главный шафер. Вместо брата Дмитрия. И нам с ним придётся танцевать вальс.

— Ты серьёзно?

— Угу. Он оказался близким другом и коллегой Дмитрия. Никки даже планировала нас свести. Я не понимаю, в Нью-Йорке закончились другие мужчины или что?

Ханна расхохоталась.

— Это точно судьба, Кейт. К тому же вы чертовски хорошо смотритесь вместе. Из вас бы вышла идеальная пара.

— Ханна, он Дева, да ещё и сентябрьская! — крикнула я. — Я, конечно, люблю зануд, но это — выше моих сил.

— Ты только не обижайся, но июньские Близнецы тоже не подарок.

— Вот именно. Мы абсолютно несовместимы и поубиваем друг друга в быту. — Я вздохнула. — Хватит об этом. Мы просто крёстные самого чудесного в мире малыша и партнёры по танцам. А через две недели и ими быть перестанем.

— А может, за эти две недели ты наконец перестанешь бежать от того, чего хочешь? Ты ведь прекрасно знаешь, что в глубине души он хороший человек, а не «бессердечный мудак», иначе давно бы к нему остыла. Будь с ним хоть немного помягче. Дай ему шанс.

Я закатила глаза.

— Ханна…

— Давай встретимся завтра в полдень в торговом центре в Хадсон-Ярдс и пройдёмся по магазинам, — тут же перебила она, зная, какую гневную тираду я могу сейчас выложить. — Я приеду с Расселом, нужно купить ему новые красные сандалии и панамку. Он теперь категорически отказывается выходить из дома в вещах, где нет красного — в кого бы это он, а? — Я расхохоталась, ведь это я привила ему любовь к алому цвету. — И завтра ты мне ещё раз в подробностях расскажешь, как Джеймс стал шафером и как сильно ты его ненавидишь тире хочешь.

Я фыркнула:

— Ладно. Твой рыжий ангелочек и шопинг — идеальное комбо, чтобы вытащить меня из дома в субботу.

— Ага. Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь.

— Только имей в виду: если ты опять начнёшь говорить, что мы с Джеймсом «идеальная пара», я задушу тебя панамкой.

— Интересно будет на это посмотреть. До завтра, Кейт.

— До встречи, мамочка. Передавай привет своим мальчикам.

Я с улыбкой завершила вызов и залпом допила вино. В голове мелькали мысли о том, что вокруг творится какая-то чертовщина, замешанная на Кроуфорде. Слова Ханны эхом отозвались в голове: «Ты ведь прекрасно знаешь, что в глубине души он хороший человек, а не „бессердечный мудак“».

Да, я действительно думала, что он хороший и порядочный человек, пока он не переступил черту и не оскорбил меня при всех, перейдя на личности. С чего я должна быть мягкой и давать шанс тому, кто не уважает меня?

Я вздохнула. Обижаться бессмысленно, держаться в стороне всё равно не выйдет — у меня попросту нет такого варианта. Джеймс — крёстный отец Рассела, один из самых близких людей для Тео и Ханны, как и я. Никки с Дмитрием слишком дороги мне, чтобы портить с ними отношения из-за наших ссор. Короче, мы буквально связаны общими друзьями и крестником. Заперты в одном мире, где приходится улыбаться и делать вид, что мы не сжигаем друг друга изнутри.

Терять друзей и, тем более, Рассела я не желаю ни при каком раскладе. Поэтому мне — нам — придётся как-то уживаться. Хотя бы ради ребёнка, который больше никогда не должен видеть, как взрослые теряют самообладание.

Надеюсь, свадьба не превратится в цирк, потому что я не уверена, кем там буду — артистом или зрителем.

Иначе Николь Дуглас нас точно прикончит.

## Глава 2


В моей квартире всегда тихо — по-настоящему, по-бездонному. Тишина поселилась внутри и превратилась в удушье.

Я снял пиджак, бросил его на спинку кресла в гостиной. Галстук сжал горло сильнее, чем положено, и я сорвал его следом. Шёлковая петля упала на пол, и я сделал глубокий вдох.

Я один. Снова. Наконец-то.

Я прошёл на кухню, не включая свет. Остановился у барного шкафа и налил виски. Сделал короткий глоток. Второй. Горло неприятно жгло — и, честно говоря, я это заслужил.

Я сел на диван в гостиной, чувствуя себя не человеком, а пустой оболочкой, изношенным кошмаром под названием «существование». Откинувшись затылком на спинку, стеклянным взглядом уставился в потолок и задумался: как я до этого докатился?

Моя жизнь всегда была одинаково стабильной: чёткий распорядок дня и унылая рутина преследовали меня по пятам, сколько я себя помню. Родители — известные врачи с безупречной репутацией — растили из нас с братом не детей, а проекты.

Мы жили в большом доме с мраморными полами, дорогими картинами и чужими голосами: нянь, репетиторов, домработниц. Нам покупали всё самое лучшее: игрушки, одежду, обучение. На нас тратили очень много денег, но не тратили главного — внимания.

Вместо сказок на ночь — короткий поцелуй в лоб, а следом — тень уходящей фигуры. Вместо тёплых объятий и слов поддержки, когда было больно — дежурное «не плачь, ты же мальчик». Вместо семейных выходных — индивидуальные занятия. Вместо слов любви — ежемесячные переводы на счёт и костюмчик от-кутюр.

Всё было отточено до автоматизма. Всё было правильно и эффективно.

Потом началась школа, где я был «трудолюбивым и способным». Взрослые часто хвалили меня, я молча кивал и со всем соглашался. Мне казалось, что если делать всё правильно и быть послушным — меня обязательно полюбят.

Потом был университет. Лекции, анатомия, экзамены. Я закапывался в книги, как в спасательный окоп, вычёркивая себя из реальности. Не пил, не гулял, не влюблялся. Не жил.

Друзей почти не было — все считали меня душным зубрилой и завидовали моим успехам. Я опережал в развитии брата и сверстников, потому что не тратил время ни на что «лишнее». Я должен был быть лучшим — другого будущего для меня просто не существовало. Медшкола, потом резидентура[7] — всё шло строго по сценарию, написанному ещё до моего рождения.

В то время мой отец Карл Кроуфорд — легенда кардиохирургии по словам медицинского сообщества — ещё иногда оперировал в Mount Sinai[8]. Несмотря на то, что у нас были свои клиники, он не отказывался от работы в других ведущих госпиталях. Mount Sinai — место, где воздух пахнет антисептиком и властью. Где кардиохирурги спасают по восемь человек в день, а ошибаются — максимум раз в жизни.

Мне было двадцать шесть, я только-только начал ассистировать в отделении общей хирургии одного из самых обычных городских госпиталей. Это были мои первые шаги в операционной: под чутким присмотром наставников, с дрожащими руками и глазами, широко раскрытыми от волнения и восторга. Тогда я учился понимать, что значит ответственность — не за себя, а за чужую жизнь.

А спустя полгода отец позвал меня в Mount Sinai.

Прекрасно помню, как впервые зашёл туда. Операционная номер три — та самая, где отец оперировал президентов, губернаторов, миллиардеров.

В тот день мы спасали сенатора штата. У него была закупорка коронарной артерии, и требовалась операция аортокоронарного шунтирования. Суть проста: пришить здоровый сосуд к сердцу в обход поражённого участка, чтобы восстановить кровоток.

Я стоял рядом с отцом, подавал инструменты раньше, чем их называли, отслеживал показатели, моментально реагировал на любое изменение в ритме.

На одном из этапов отец вдруг протянул мне иглу.

— Зашьёшь? — спросил он спокойно, без давления.

Я кивнул и наложил свой первый шов на чужое сердце — чётко, быстро, без дрожи. Как будто делал это всю жизнь.

После операции отец снял перчатки, посмотрел на меня с гордостью и улыбнулся. Потом хлопнул по плечу и сказал:

— Ты готов.

Я тогда не понял, к чему, а на следующий день меня перевели в нашу семейную клинику на Манхэттене — ту самую, с которой началась врачебная династия Кроуфордов. Её открыл мой прадед, доктор Джон Кроуфорд, в 1950-х — в те времена, когда врачи ещё курили в приёмных, а операционные проветривали вручную. Спустя десятилетия, уже под руководством деда и отца, эта клиника стала сердцем семейной империи и одним из первых аккредитованных центров для резидентуры и специализации в области кардиохирургии.

Это было место, где фамилия Кроуфорд открывала двери быстрее, чем ключ-карта. Где от меня ждали не просто успеха — а совершенства. Где я начал проводить свои первые операции под присмотром наставника. Сын звезды кардиохирургии Карла Кроуфорда и профессора медицины Шерил Кроуфорд — меня готовили к этому с детства, я просто не имел права не справиться.

Старшие врачи смотрели на меня настороженно, молча передавали инструменты и словно ждали, оступлюсь я или нет. Медсёстры называли меня «доктор Кроуфорд» с интонацией, в которой смешались почтение и недоверие. А пациенты… им было всё равно, сколько мне лет, они просто радовались, что к ним вышел сын того самого Кроуфорда.

Я работал на износ. Медицинские конференции, стены операционной, тяжёлые диагнозы, испуганные глаза, глядящие на меня, как на последнюю надежду — всё это было моей реальностью. Я жил не как хотел, а как надо. Не мне — семье.

А потом встретил Айрис…

Моя рука с виски дрогнула, едва я вспомнил о бывшей жене, и я сделал большой глоток. Вслед за крепкой жидкостью по венам потекли такие же жгучие воспоминания.

Айрис Беннет. Девушка, из-за которой впервые в жизни у меня поехала крыша — не от усталости, не от выматывающих смен — а от неё. Всё, что казалось важным до её появления, вдруг потускнело.

Мне было двадцать семь, ей — всего девятнадцать. Я оперировал её: острый эндокардит[9], экстренная госпитализация, риск на грани. Оторва, как говорили её консервативные родители — втайне от них сделала татуировку в сомнительной студии, где плевали на стерильность. Бактерии попали в кровь. Чернильное сердце стало смертельно опасным для сердца живого.

Когда её привезли, она была вся как лёд: холодная, бледная, почти не дышала. А потом приоткрыла глаза, посмотрела на меня… и улыбнулась. По-настоящему. Как будто мы были не в реанимации, а на солнечном пляже.

— Ты красивый, доктор, — прошептала она. — Теперь моя жизнь в твоих руках. Если я выживу… пригласишь меня на свидание?

Её слова ударили мне в грудь, будто мощный разряд дефибриллятора. В тот момент я почувствовал всё сразу: растерянность, трепет. Страх. А ещё — отчаянное желание спасти её. Не как очередного пациента, а как девушку, которая шутила на краю жизни. Я не мог позволить ей умереть. Просто не мог.

Я справился. Я спас её. А потом пропал окончательно. Потому что влюбился. Резко, бесповоротно, по уши.

Спустя шесть недель после операции Айрис влетела в мой кабинет без стука. Волосы заплетены кое-как, на пухлых губах — вишнёвый блеск, в васильковых глазах всё тот же вызов: «Ну что, доктор, скучали?»

Я смотрел на неё и улыбался, как идиот. Как мальчишка, который только притворяется взрослым. Внутри бушевал ураган. Сердце сжалось — не от диагноза, не от страха за чью-то жизнь — а из-за присутствия Айрис. От того, что она — живая и радостная. Что я спас её. Что она улыбается именно мне.

— Всё отлично, — выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Анализы в норме, клапан держится, воспаления нет.

— Ну и прекрасно, — пропела Айрис, затем провела указательным пальцем по краю стола и остановилась в дюйме от моей ладони. — Значит, ты правда хороший доктор.

А потом чуть склонила голову, посмотрела внимательно и спросила:

— Помнишь, что я сказала перед операцией? Если я выживу…

Я кивнул. Значит, тогда она не шутила.

— Помню.

— И?

— Ваше сердце в порядке, а вот моё теперь… под угрозой.

Не знаю, зачем я это сказал. Просто вырвалось.

Айрис улыбнулась:

— Ну так действуй, доктор. Пока я не передумала.

Я сомневался. Ей было девятнадцать. Девятнадцать! Я был старше её на восемь лет. Я был её лечащим врачом. А теперь… флиртую? Всерьёз планирую пригласить её на свидание?

Я не должен был даже думать об этом. Но, чёрт, она так смотрела на меня… не как на врача, а как на человека. На мужчину.

И всё же я сомневался, и Айрис это почувствовала.

— Чего ты боишься? — спросила она, глядя мне прямо в глаза, будто пыталась прочитать мои мысли.

— Я… — Я отвёл взгляд. — Ты слишком молода для меня, Айрис. Тебе всего девятнадцать, мне уже двадцать семь. Я не уверен, что это правильно.

Она рассмеялась — легко и весело, как будто я только что рассказал глупый анекдот, а не поставил под вопрос её взрослость.

— Ну не пятнадцать же. И вообще, мне скоро будет двадцать. А если тебя волнует, что ты слишком стар для меня, то мне плевать, сколько тебе лет. Но не плевать, кто ты. Сейчас для меня ты просто хмурый красивый тип с руками, которые могут остановить сердце и запустить его снова. И я очень хочу узнать поближе своего спасителя.

Я сдался и пригласил её в кафе на следующий день.

Я даже не знал, как вести себя на первом свидании — не было у меня таких. Я знал, как разрезать грудную клетку и восстановить сердце, но не знал, что сказать девушке, когда она подаётся вперёд, прикусывая соломинку от лимонада.

Потом были ещё встречи: вечерняя прогулка по мосту, когда я впервые взял её за руку, ужин на крыше отеля, где я не мог оторвать взгляда от открытых хрупких плеч. Первый поцелуй — нерешительный, потому что я боялся сделать что-то не так. А через месяц отношений — первая ночь. Моя квартира. Она в моей рубашке, босиком, с тем же взглядом: «Ну что, доктор, готов?»

Я был готов. К ней. К её голосу, смеху, пальцам, которые скользили по моей груди, изучая рельеф под кожей. С Айрис я забывал, кто я. Я не был доктором, наследником, примером для подражания. Я был обычным мужчиной, который влюбился в девушку до потери пульса. Хотел просто быть рядом с ней, просыпаться вместе по утрам, кормить завтраком, спорить из-за плейлиста и целовать в шею, пока она варит кофе.

Это был самый неправильный, самый опасный роман в моей жизни.

И самый настоящий.

Айрис стала для меня всем. Она была шумной, дерзкой, без фильтра, без страха, без правил — такой, каких я избегал всю жизнь. И именно поэтому я больше не мог без неё.

Я стал чаще отвлекаться. Ловить себя на мыслях о ней, даже когда в моих ладонях было сердце пациента. Не то чтобы я терял профессионализм, но появилась трещина. Где-то внутри. Там, где раньше была только дисциплина, выросла жажда. Жажда жить. С ней.

А потом обо всём узнала мать.

Она пришла ко мне домой без предупреждения. В глазах — лёд, в голосе — осуждение. Всё как обычно.

Айрис стояла на кухне в моей рубашке с кружкой кофе в руках. У матери челюсть сжалась так, что можно было услышать, как скрипят зубы.

— Это что, новая медсестра? — спросила она с ядом.

— Это Айрис. Моя девушка, — ответил я спокойно.

Мать скривила губы, смерила Айрис пренебрежительным взглядом от пят до головы.

— Надеюсь, это временно. Ты должен думать о будущем, Джеймс. Не об… увлечениях.

— Я о нём и думаю, — бросил я.

Я не послушал мать. Плюнул на правила, на репутацию, на фамильную гордость, которую та лелеяла, как реликвию. Я хотел только Айрис и всегда ставил её выше других, несмотря ни на что. Через пару дней после визита матери мы с ней улетели в Лас-Вегас и поженились. Без предупреждения, без гостей, без фанфар.

Я был счастлив. По-настоящему счастлив. Не на фотографиях, не в отчётах, не на награждениях, а глубоко внутри — там, где обычно жил только холод.

Родители Айрис приняли новость спокойно. Они видели, как я смотрел на их дочь. Я нравился им — джентльмен, доктор, серьёзный, уважаемый. Да и после того, как спас жизнь их дочери, у них не оставалось особых поводов для возражений. Они знали, что я позабочусь о ней. Что я надёжный. Что со мной Айрис будет в безопасности.

А вот моя мать пришла в настоящую ярость. Её совершенно не интересовали мои чувства, не волновало, что я счастлив. Она видела только одно: Айрис — не та. Слишком юная. Слишком дерзкая. Не из нашей среды. Не по статусу.

«Порви с ней, она не из нашего круга». «Она тянет тебя вниз». «Ты испортишь себе жизнь».

Но я не слушал. Я был глух к упрёкам, потому что впервые чувствовал себя настоящим живым человеком, а не бездушным камнем.

Айрис стала моей зависимостью. Сильнее кофеина, сильнее адреналина от сложной операции. Я ждал её сообщений, чувствовал себя потерянным, если она не отвечала. Я сходил с ума, когда она исчезала на полдня без предупреждения. Злился, потом извинялся, целовал, дарил ей дорогие подарки. Я не знал, можно ли назвать это любовью, но без Айрис всё вокруг казалось серым.

Ради неё мне пришлось стать другим — не таким, каким меня вырастили, а таким, каким она хотела меня видеть: лёгким, открытым, весёлым. Я смеялся громче, говорил больше, учил её готовить ризотто и терпел, когда она поджигала тосты. Устраивал ей сюрпризы, брал отпуска, заказывал билеты туда, куда сам бы никогда не полетел. Я слишком старался соответствовать её девизу: «Живи здесь и сейчас».

Но через несколько месяцев после брака я устал притворяться. Веселиться по графику не проще, чем спасать жизни. Улыбка превращалась в маску, смех — в привычку, а Айрис — в девушку, которой стало скучно рядом с тем, кем я был на самом деле. Угрюмым, молчаливым врачом, который не понимает глупые шутки и любит сидеть дома.

Я хотел просто… тишины. После двенадцати часов в операционной мне не нужны были коктейли и бассейны на крыше. Мне нужен был покой, чтобы выключить голову. И чтобы любимая просто молча лежала рядом, прижавшись щекой к моей груди.

Но Айрис не умела молчать. Её энергия била через край и со временем перестала вмещаться в нас двоих.

Она стала чаще исчезать. Сначала просто с подругами, потом — с друзьями, которых я не знал. Я начал ревновать. Не потому, что не доверял, а потому что боялся. Она ускользала сквозь пальцы, как дым. И я не знал, как её удержать.

Мы начали часто ссориться. Я просил, почти умолял её изменить ритм, хоть немного замедлиться. А она злилась: «Да что с тобой случилось, Джеймс? Раньше ты был совсем другим. А теперь мы даже никуда не ходим вместе, потому что ты всё время спишь!»

Я сказал ей правду. Потому что это и был я. Настоящий я. Не весёлый и не сумасшедший. Скучный.

А через неделю всё рухнуло окончательно.

Я вернулся с дежурства пораньше, не предупредив. Просто хотел сделать Айрис сюрприз, обнять её, зарыться носом в шею и сказать, что заказал столик в её любимом ресторане. Но она была не одна в квартире. Я услышал смех и знакомый мужской голос — это был мой младший брат.

Он был тем, кто всегда жил в тени, но всегда жил ярче — веселее, свободнее. Раздолбай, бунтарь, любимец женщин — моя полная противоположность. Его проказы всегда прощали, его выборы не осуждали. Родители не пытались лепить из него «великого врача», не подсовывали анатомические атласы вместо комиксов, не вешали на него груз фамилии. Ему, в отличие от меня, позволяли быть собой.

Когда я приходил с пятёркой, то слышал от матери сухое: «Молодец, так и должно быть». Когда брат приносил четвёрку, мать ему улыбалась. Я не имел права ошибаться — он имел право быть неидеальным. Его обнимали просто так, меня — за достижения. Но я всё равно любил своего брата, а он любил меня. Мы были совершенно разными, но не представляли своей жизни друг без друга, ведь провели бок о бок вместе всё своё нерадужное детство.

И вот я пришёл домой пораньше, а брат был с ней. С моей женой. Я не придал этому значения, ведь он иногда навещал нас. Но почему-то в тот день он не предупредил о своём визите.

Я с улыбкой сделал шаг в сторону кухни, но замер на месте, потому что смех стих, и я услышал совсем другие звуки.

Поцелуй.

А затем тихий шёпот брата:

— Айрис… Нам нельзя…

И её:

— Тогда просто скажи «нет».

Он не сказал.

А потом — снова поцелуй, сдавленное дыхание и звук расстёгивающейся молнии. Так я получил два ножа в спину и потерял двоих близких людей.

Развод прошёл быстро и молча. Они оба пытались объясниться, но я не желал ничего слушать — просто вычеркнул их из головы и жизни.

После развода я ушёл в работу. Буквально заперся в клинике, как в монастыре. Мне больше не нужны были свидания, не хотелось новых знакомств, не хотелось объяснять, где я работаю, как живу, почему не улыбаюсь. Не хотелось никого пускать ближе.

Я стал другим.

Раньше я говорил пациентам, что всё будет хорошо. Теперь — что мы сделаем всё возможное. Раньше запоминал имена, теперь — только диагнозы. Раньше после операций я оставался под дверью, пока близкие не придут в себя от счастья. Теперь уходил сразу, стоило убедиться, что сердце снова стучит.

Я стал резким. Немногословным. Холодным.

Мать наконец-то была довольна — теперь я стал настоящим Кроуфордом. «Я же говорила, что она сломает тебе жизнь. Нужно было слушать, меня, Джеймс. Я ведь тебе только добра желаю».

Я лишь кивнул в ответ. Потому что в этот раз она оказалась права. Айрис действительно сломала во мне что-то.

Больше я не хотел любить. Любовь стала чем-то опасным. Как инфекция. Как то самое чернильное сердце, которое когда-то чуть не убило Айрис. Ирония, правда? Я спас её сердце — а она в ответ разбила моё. С тех пор в моей груди пустота.

Я не винил Айрис. Я винил себя. Потому что с самого начала знал, что мы не подходим друг другу — ни по статусу, ни по возрасту, ни по характеру. Я врал — и ей, и себе. Притворялся другим. Потому что наивно думал, что если стану таким же, как она, тем, кого хотела она — то смогу стать счастливым.

Фатальная ошибка всех влюблённых — притворяться и строить из себя того, кем ты не являешься на самом деле. Лучше сразу показать, кто ты есть — без масок, без театра. Пусть человек увидит всё плохое, что есть в тебе: и твои шрамы, и гнев, и неуверенность в себе, которую ты прячешь за иронией. Пусть узнает, как ты ломаешься, как отворачиваешься, когда больно, и как не умеешь просить о помощи. Тогда ему нечего будет придумывать, нечего бояться. И главное — не за что тебя ненавидеть. Ведь куда страшнее полюбить иллюзию, а потом понять, что всё это время рядом был другой человек.

Постепенно боль поутихла, а тишина стала родной и привычной. Работа стала якорем, спортзал — отдушиной и местом, где можно выпустить пар. А новая квартира — убежищем.

Я поклялся самому себе: больше никогда. Никому и ничего.

Близость? Уже пробовал.

Доверие? Пустой звук.

Любовь? Больше не верю.

Моя жизнь вновь вернулась в прежнее одинокое холостяцкое русло, и я думал, что теперь так будет всегда.

Пока на горизонте не появилась она.

Кейтлин Хардвик.

Шумная, несдержанная, вечно опаздывающая катастрофа на каблуках. Она ворвалась в мою размеренную жизнь, которую я восстанавливал дюйм за дюймом, словно вирус в стерильную лабораторию.

Слишком яркая. Слишком крикливая. Слишком живая. Вся — сплошной контраст.

Каждый раз, когда я смотрю на неё, в моих глазах рябит, а болезненные воспоминания мучительно возвращаются. Её вздорный характер и мания красить губы алой помадой вызывают у меня нервный тик, а терпкий аромат табака и ванили пьянит и почти въелся под кожу.

Её появление перевернуло мой мир во второй раз. Этим Хардвик безумно злила меня… и притягивала одновременно.

Я знал, что у неё за плечами не один разрыв и что она не верит в идеальных мужчин. Что она пишет острые колонки и называет вещи своими именами. Что она никому не позволяет помыкать собой.

Я знал, что нравлюсь ей — она не скрывала этого с первого дня нашего знакомства.

И что я делал на протяжении двух лет, чтобы избавить её от навязчивой идеи переспать со мной?

Я делал ей больно. Намеренно. Снова и снова. Пытался показать ей, что мы несовместимы — абсолютные противоположности. Что не нужно связываться со мной.

Она была такой радостной и шумной на вечеринке два дня назад. Впрочем, как и всегда.

До тех пор, пока я всё не испортил. Тоже как всегда.

А ещё она была очень красивой. Да-да, как и всегда. Лёгкий льняной сарафан с красными цветами облегал её стройное тело в районе груди и талии, а струящийся подол развевался на ветру вместе с длинными шоколадными волосами. Это был день рождения Рассела, но какого чёрта на детском празднике было столько взрослых мужчин?

Партнёры Тео, всё просто. Они глазели на неё, даже не скрывая этого. Даже женатые.

Я не имел права ревновать.

Но я ревновал.

До скрипа зубов, до злобы, до мрака в голове. И вместо того, чтобы ответить взаимностью на её взгляды, я сделал то, что умею лучше всего — ранил.

Не было у неё никакого целлюлита, ведь эта женщина идеальна, как богиня. Физическое воплощение Афродиты. Кейтлин Хардвик была создана небесами с особой любовью, и она знала это. Но почему-то всё равно поверила моим словам и пришла в ярость.

Стыдно ли мне?

Да, чёрт возьми, конечно. Ведь потом я сорвался и наговорил ей ещё кучу лишнего. То, что она не должна была услышать — не тогда, не при всех.

Я так часто смотрел на неё в последнее время, что начал замечать, как за широкой улыбкой прячется усталость, а за смехом и яркими нарядами — опустошённость. Но все эти мимолётные проблески слабости быстро исчезали за бронёй из самодисциплины и хорошо продуманного образа.

И я впервые не сдержался и решил пробить эту броню.

Зря.

Я только расстроил её и возненавидел себя ещё сильнее. Ведь Кейтлин ни в чём не виновата и не должна расплачиваться за мои ошибки прошлого.

Но она будет.

Я должен держать её на расстоянии. Потому что она та, кто может снова разрушить меня, а я больше никому этого не позволю.

Зачем же судьба так упорно сводит нас вместе?

Я прожигал взглядом потолок, как будто там был ответ на мой вопрос.

Там его не было.

Я мог… Ну, не знаю, просто позвонить и извиниться за те слова. Просто поговорить с ней… по душам. Быть джентльменом, человеком, в конце концов, а не бездушным хирургом на автопилоте.

Но, как мы сегодня уже выяснили, видеть и слышать она меня больше не желает. Я своего добился.

Так почему же мне сейчас так хреново?

✦

— Тук-тук, Джей-Джей. Можно? — услышал я тонкий женский голос и резко вскинул голову.

В щель приоткрытой двери влезла темноволосая голова. Бетани. Моя младшая сестра.

— О нет… — пробормотал я, устало откинувшись в кресле. — Я совсем забыл про наши планы. Прости меня, Бу.

Я называл её так с самого детства — Бу. Как ту самую девочку из «Корпорации монстров» — её любимого мультфильма. В те времена Бет была просто пугающе на неё похожа: те же хвостики, та же розовая футболка и тот же дикий, неуправляемый нрав. Даже когда она вымахала почти мне по плечо, она всё равно оставалась моей маленькой сумасшедшей Бу.

А Джей-Джей… Тут всё просто. Когда Бетани была ещё совсем крохой, ей было трудно выговаривать «Джеймс» и она просто сократила моё имя до первых звуков — Джей-Джей. Так и прижилось.

— Я уже поняла, — усмехнулась сестра и зашла в кабинет, раздувая розовый пузырь жвачки. — Ты не брал трубку, а дома тебя не оказалось. Где же ещё тебя искать в субботу, как не здесь?

И не поспоришь. Клиника — мой дом номер два. Иногда и номер один.

Я посмотрел на сестру и вымученно улыбнулся. Она в ответ одарила меня снисходительным взглядом, но подмигнула. Не обижается. Славно.

Бетани было шестнадцать. Высокая, худощавая, с живым взглядом и бесстрашным нравом. Настоящая маленькая ведьма — умела поставить на место любого, включая меня. Но за этим стальным характером пряталась хрупкость: с рождения у неё была рестриктивная кардиомиопатия. Хроническое заболевание, при котором сердечная мышца становится жёсткой и не может нормально расслабляться между ударами, чтобы наполняться кровью. Это не лечится радикально. Только поддержка: таблетки, строгий контроль жидкости, давления, пульса. Постоянное наблюдение у кардиолога. Постоянное напоминание — жить аккуратно. И это при том, что сестра была совсем неаккуратной и неосторожной. Сколько же седых волос она нам добавила, пока росла.

Мы оберегали Бетани, как могли — может, даже чересчур. Она училась на дому, всегда была под присмотром, а я следил за её анализами так же внимательно, как за пульсом на операционном столе. Её ЭКГ, уровень натрия, давление — всё было под моим чутким контролем.

Я боялся. Боялся, что могу что-то упустить. Что могу прозевать момент, после которого уже нельзя будет ничего исправить. Бетани возмущалась, что я отношусь к ней, как к фарфоровой кукле.

А я просто не мог иначе. Ведь однажды мы чуть её не потеряли. По моей вине. Я не уследил. И больше такого не допущу.

— Раз уж ты всё равно здесь, — сказал я, поднимаясь, — пойдём, проверим, как ты там.

— Ну Джеееймс… — протянула сестра с укором. — Я ведь просто хотела провести с тобой время. Как договаривались.

— Проведёшь. Сначала обследование — потом мороженое. Условия простые.

Она закатила глаза, но уголки её губ предательски дёрнулись.

— Ладно, уговорил, зануда. Но с тебя потом двойная порция мороженого. С посыпкой и шоколадом.

Я хмыкнул. Типичная Бетани. Моя головная боль и моя радость.

✦

— С каждым разом эта порция становится всё больше и больше. Я слишком тебя балую, — пробормотал я, недовольно смотря на огромную порцию фисташкового мороженого. — А ты и пользуешься моей добротой.

— Ну а как иначе, — весело ответила сестра, загребая ложкой шоколадный топпинг. — Сегодня же день меня.

— День тебя случается как минимум раз в неделю.

Бетани важно кивнула и показала мне язык. Я усмехнулся и отхлебнул кофе.

На самом деле я не злился. Никогда на неё не злился. Я обожал сестру, а она меня, несмотря на моё вечное ворчание, на то, что я редко смеялся и часто ругался на её беспорядок в комнате. Я полюбил свою сестру с того самого момента, как она впервые заорала на моих руках, как будто была не младенцем, а актрисой в драме.

Бет с детства училась на дому. У неё было слабое здоровье, она часто болела, и мама боялась за неё, поэтому решила, что запереть её дома и окружить всем необходимым будет лучшим вариантом.

Я знал, что сестре очень одиноко. Я был на её месте. Родители и сейчас, как обычно, работали с утра до вечера, друзья у Бетани были только по переписке и жили в разных частях света. Поэтому я делал всё, чтобы скрасить её жизнь: придумывал для неё игры, таскал на всякие выставки и ярмарки, водил в кино и театры. Всё, чтобы сестра не чувствовала себя брошенной. Сколько себя помню, я был ей и братом, и другом, и нянькой. И ни разу не пожалел. Бетани была единственной, кто всегда искренне смеялась со мной. А её смех стоил всего.

Мы сидели у стеклянного ограждения на втором этаже торгового центра. Я пил кофе, сестра ела мороженое и рассказывала про какую-то новую книгу, в которой были ведьмы, влюблённые вампиры и ещё бог знает что. Я внимательно слушал её, но зачем-то краем глаза глянул в сторону магазина напротив. Какой-то бутик с нижним бельём.

И застыл.

Она стояла в центре зала. Держала в руках кружевной чёрный комплект, прикладывала его к себе, наклоняя голову в сторону.

Кейтлин Хардвик.

Гром среди ясного дня.

Я не знал, откуда она здесь. Не знал, зачем. Но в тот момент всё вокруг — мороженое, разговор, шум торгового центра — исчезло. Ничего больше не существовало. Только она.

И это чёртово кружево в её руках.

Мои пальцы вцепились в чашку. Ещё чуть-чуть — и фарфор треснет.

Кейтлин наклонилась к зеркалу, приподняв бровь, оценивая себя. Я почти слышал, как у неё в голове шевелится что-то дерзкое, колкое, притягательное. Как будто она выбирала не бельё, а новую роль. Перевоплощалась.

На ней было короткое платье с запа́хом в красную полоску. Тёмные волосы собраны в низкий пучок, а несколько прядей спадали на точёное лицо. Длинная изящная шея, острый подбородок, прямой нос, ярко-красные пухлые губы…

Чёрт, опять красные губы.

И я опять не мог от них оторваться…

— …и потом она узнаёт, что он всё это время был не человеком, а древним духом, — закончила Бет, чавкая мороженым. — Прикинь?

— Ага, — выдавил я, не отводя взгляда от роскошной брюнетки.

— Ты вообще слушаешь?

— Конечно.

— Тогда что я только что сказала?

Я не ответил. Все мысли вылетели из головы. Потому что Кейтлин подняла голову и посмотрела прямо на меня.

Она не вздрогнула, не удивилась, будто знала, что я здесь. Её губы изогнулись в ухмылке — самоуверенной, чуть ленивой, до безобразия красивой. И прежде чем я успел хоть как-то среагировать, она отвернулась и ушла вглубь магазина, скользя между вешалок, как хищница в джунглях.

Я сглотнул. Всё внутри как будто заело. Сделал глоток кофе, чтобы прийти в себя, но в чашке оказалось пусто.

— На кого ты смотришь?

Бетани обернулась и проследила за моим взглядом, но, к счастью, Кейтлин уже скрылась в примерочной. Сестра снова посмотрела на меня и вскинула брови в ожидании ответа.

— Ни на кого. Просто показалось.

— Ну конечно. Ты сейчас выглядишь как компьютер, у которого перегрелся процессор.

Я лишь скорчил гримасу, не в силах подобрать достойный ответ. Потому что в этот момент даже сам не знал, что именно почувствовал. Ухмылка Кейтлин отпечаталась в моей сетчатке и всё ещё ярко горела перед глазами.

А в голове пульсировал навязчивый вопрос: для кого она выбирала бельё?

## Глава 3


Мы с Ханной вышли из магазина, и я на секунду задержалась у витрины, чтобы ещё раз полюбоваться на манекен в точно таком же белье, какое пару минут назад купила себе. Оно было дерзким. Сексуальным. Совершенно непрактичным. Но мне было абсолютно плевать на это. Даже если его никто, кроме меня самой, на мне не увидит.

— Я хочу латте, — объявила я, когда ноги в босоножках на каблуке заныли от усталости. — Тройной.

— У тебя кофейная зависимость, — усмехнулась Ханна, затем быстро закрутила свои рыжие волосы в высокий пучок и поправила красную панамку вырубившегося от усталости Рассела. Лицо подруги по обычаю озарилось нежностью и любовью к сыну, и я не сдержала улыбки, глядя на неё.

Всего пару лет назад я даже подумать не могла, что Ханна Смит, теперь уже Маршалл — независимая одиночка и трудоголик до мозга костей, всегда выбирающая дедлайны, а не свидания — станет примерной женой и мамой.

Я не завидовала подруге, напротив, я была безумно рада за них с Тео и очень ей гордилась. Она была младше меня на два года, но порой казалась на целую жизнь мудрее. Приземлённая, собранная, с ясным взглядом на вещи — Ханна всегда точно знала, чего хочет, и никогда не теряла времени на иллюзии.

Познакомились мы шесть лет назад, когда Ханна пришла на стажировку в мужской журнал ALPHA. Я тогда уже была в штате и, конечно, по всем законам жанра, именно меня поставили её куратором. Сначала я держала дистанцию — строгая, требовательная, с каменным лицом, которое не располагало к дружбе. А она, вопреки всему, оказалась тёплой, улыбчивой, с потрясающим чувством юмора. Ханна не лезла на рожон, не пыталась понравиться, но всё равно располагала к себе. Мы сдружились быстрее, чем я успела это осознать.

А ещё что-то в ней отчаянно напоминало мне Эмили — мою младшую сестру. Те же искрящиеся глаза, та же лёгкость в движениях, такой же смех, будто на ветру звенели колокольчики.

Едва я вспомнила сестру, сердце словно кто-то сжал изнутри и стало трудно дышать. Её нет в живых уже более десяти лет, но осознавать это всё ещё слишком больно.

Невыносимо больно.

Эмили была моим самым близким и родным человеком. Моей частью, моим смыслом. Без неё всё потускнело, потеряло запах, вкус, цвет. Я научилась жить дальше, не подавая виду, что мне больно. У меня просто не было другого выхода, иначе я бы и сама сгинула в том чёртовом домишке на окраине Ньюквея, среди вечных британских дождей и туманов.

Но внутри всё так же зияла дыра. Я не отпустила Эмили. Не смогла. И, если быть честной, не хотела. Без неё я чувствовала себя как дом с выбитым окном — снаружи вроде целый, но внутри сквозит, стынет, и ничто не помогает согреться.

На время заглушить тоску помогали только работа и друзья. Последних у меня было много, но самые близкие, кому я могла довериться — это Никки и, конечно же, Ханна.

Никки была моим зеркалом. Мы были похожи, словно две волны одного и того же моря: схожие взгляды, привычки, одинаковый драйв и эмоции. А Ханна была моим тихим маяком, что ведёт сквозь шторм.

Надо будет их познакомить, что ли. К тому же Никки, как и Ханна, просто без ума от чая. Думаю, им хватит одной чайной церемонии, чтобы подружиться. Особенно если между ними поставить торт — мои подруги быстро капитулируют при виде сладкого. И это у меня ещё зависимость?

Я отвернулась в поисках ближайшей кофейни и тут же наткнулась взглядом на Джеймса.

Что, чёрт возьми, делает кардиохирург с выраженной формой социофобии в торговом центре в субботу в разгар дня?

В том же самом ТЦ, где нахожусь я.

На том же самом этаже.

В то же самое время.

Он что, преследует меня?

Судя по тому, как он пялился на меня десять минут назад — вполне возможно.

Он сидел у стеклянного ограждения. В серой футболке, соблазнительно обтягивающей спортивное тело и мускулистые плечи, чёрных брюках и с хмурым выражением лица.

Надо признать, выглядел он чертовски хорошо.

И он был не один. С ним сидела девушка в розовом джинсовом комбинезоне и с хвостом на макушке. Красивая, молодая. Слишком молодая — даже юная.

Как интересно.

— Угадай, кто тут, — прошептала я, наклоняясь к Ханне, и дёрнула подбородком вперёд.

Ханна обернулась, проследила за моим взглядом и вскинула брови:

— Господи, да ты притягиваешь его, как магнит. А кто это с ним?

— Меня саму интересует этот вопрос. Неужели свидание?

— В ТЦ?

— Ну, это же Джеймс. — Я покрутила пальцем у виска.

— Да она же ребёнок совсем, — скривилась Ханна. — Идём, поздороваемся и всё узнаем.

— Что? Прямо сейчас?

— А ты что, стесняешься?

— Нет… но как же кофе?

— Закажешь, когда сядем. Рядом с ними как раз есть свободный столик.

— Чёрт с тобой. Пошли.

Я тряхнула головой, откидывая волосы назад. Отлично. Начинается мой личный телесериал: «Гордость и пренебрежение». Сезон первый, серия вторая.

Джеймс прекрасно слышал стук моих каблуков по плитке — я видела это по его напряжённому лицу — но упорно не смотрел в нашу сторону. Это было в его стиле: весь такой ледяной, закрытый, как будто чувства и эмоции — это заболевание.

— Привет! — первой заговорила Ханна, озвучивая наше приближение.

Он поднял голову. Карамельные глаза были холодны, но сразу потеплели, увидев Ханну и спящего в коляске Рассела.

И ни на секунду не задержались на мне.

— Привет. — Джеймс улыбнулся и поднялся на ноги. — Рад вас видеть.

— Даже меня? — ухмыльнулась я, приподняв одну бровь.

Он наконец соизволил «одарить» меня своим вниманием и повернул голову. Его глаза безразлично скользнули по моему лицу и телу, будто я была не человеком, а предметом интерьера. В этом взгляде не было ненависти, ехидства или злости — только равнодушие. С таким взглядом совершают хладнокровное убийство. Таким взглядом ставят точку, даже не открыв рта. Я была досадной ошибкой в его идеально отлаженной реальности. И меня совершенно точно не рады были видеть.

Но Джеймс слишком хорошо умел держать себя в руках, и голос его звучал безупречно ровно, когда он сказал:

— Всех вас. — И тут же забыл обо мне, обернувшись к девушке, которая прожигала нас любопытными ореховыми глазами. — Это моя сестра, Бетани. Бет — это Ханна, Рассел и Кейтлин.

Я расправила плечи и улыбнулась, как будто не почувствовала шпильки в сердце, когда он опять назвал меня полным именем.

— Кейт, — поправила я и с улыбкой протянула ей руку. — Железный Дровосек вечно забывает, что меня так никто не зовёт.

— Железный Дровосек? — рассмеялась Бетани и крепко пожала мою ладонь. — Чёрт, а круто звучит, тебе подходит! — Она шутливо пихнула Джеймса в плечо. — Буду теперь звать тебя так же.

Я усмехнулась. Интересная девочка. В ней не было ни грамма брата.

— Не сквернословь. — Джеймс щёлкнул сестру по маленькому вздёрнутому носу и бросил на меня недовольный взгляд.

Я хотела сказать что-то едкое в ответ. Хотела уколоть его так, чтобы лёд в его глазах треснул и вместо него вспыхнул огонь. Но подавила импульс.

Он победил, когда остался равнодушным. И я проиграю, если сорвусь.

— Садитесь с нами, — предложила Бетани, и Джеймсу пришлось подвинуть к их столику два стула.

Когда он помогал нам сесть, костяшки его пальцев на мгновение коснулись оголённой кожи на моей спине. По позвоночнику пробежала дрожь. Я выпрямилась и деловито поправила складки на платье, будто ничего не случилось. Кроуфорд сел справа от меня с таким видом, будто его укачало.

— А вы давно знакомы с Джеймсом? — вдруг поинтересовалась Бетани, разглядывая нас с Ханной, как человек, который только что вошёл в комнату и пытается понять, кто здесь кто. — А то он никогда о вас не рассказывал.

— Пару лет, — ответила Ханна с улыбкой. — Джеймс лучший друг моего мужа, а ещё они с Кейт крёстные Рассела. — Она указала на сына.

— Ого! — Бетани уставилась на брата. — Ты не говорил, что стал крёстным отцом.

Он пожал плечами:

— Не было повода.

— Серьёзно? — Она скептически изогнула бровь, а потом перевела взгляд на меня и чуть подалась вперёд. — А вы встречались, да?

Гробовая тишина. На секунду даже шум торгового центра затих.

Я взглянула на неё внимательнее: невинное лицо, большие глаза, искренний интерес. Она, похоже, понятия не имела, что наступила на мину.

— Нет, — сказала я самым сладким голосом, на который только была способна. — Так уж вышло, что Джеймс не большой фанат положительных эмоций.

Джеймс даже не моргнул. Просто продолжал смотреть в сторону, как будто ментально телепортировался в другое место.

— Это точно, — протянула Бетани. — Джей-Джей всегда был человеком, который либо делает всё всерьёз, либо не делает вовсе.

Джей… что?

— О да, он именно такой, — согласилась я. — Только не всегда понятно, что для него «всерьёз».

Джеймс медленно повернул голову. Его взгляд больше не был безразличным — он был острым, как скальпель, которым вырезают гниль.

— Некоторые вещи не нуждаются в объяснениях, — сказал он спокойно. — Особенно очевидные.

Мне не нужно было больше ни слова. Всё уже было сказано этим взглядом: «Тебя для меня просто не существует. Смирись».

Я почувствовала, как меня словно обдали ледяной водой.

Хорошо сыграно, Джеймс. Чисто, без чувств, без эмоций — по Кроуфорду. Твой фирменный стиль.

— Вы не знаете, у них тут есть мятный чай? — вмешалась Ханна, пытаясь разрядить гнетущую атмосферу, повисшую над нашим маленьким столиком.

Джеймс тут же повернулся к ней и больше не смотрел в мою сторону. Он исключил меня из сцены, как актрису, которая испортила дубль.

Я словно в тумане взяла меню, но ничего не видела. Буквы сливались, как капли на мокром стекле. На автомате заказала латте у подошедшего официанта. Сделала глоток, когда кофе принесли, и обожгла язык. Это привело меня в чувство.

Джеймс говорил с Ханной — легко, вежливо, как с давней подругой. Даже улыбался — искренне, тепло, той улыбкой, которую я никогда не получала в свою сторону.

Бетани что-то рассказывала, оживлённо жестикулируя. Джеймс смотрел на неё, слушал, кивал. Он был со всеми, только не со мной. Я была для него настолько незначительной, что меня не стоило замечать. Как надоедливый комар.

Я не могла понять, что такого сделала ему, когда и в какой момент перестала для него существовать по-настоящему. Прокручивала в голове все наши встречи, немногочисленные разговоры, взгляды — но ничего не находила.

Не было никакого переломного момента. Потому что Джеймс всегда был таким со мной. Он отвергал меня с самого начала нашего знакомства.

Так бывает. Ты можешь быть самой красивой, умной, яркой, но для кого-то ты — всего лишь тень и всегда ею останешься. Не потому, что с тобой что-то не так, а потому, что ваши частоты просто не совпадают. Его сердце не бьётся в такт с твоим, ему неинтересна твоя энергия, твоя правда. Вы просто не подходите друг другу. И никакие усилия, никакие подначки друзей не сделают вас одним целым, как бы идеально вы ни смотрелись вместе.

Это не провал, не ошибка и не твоя вина. Это просто жизнь, которая учит отпускать то, что не для тебя. И двигаться дальше, искать тех, кто увидит в тебе свет, а не пройдёт мимо, будто тебя не существует.

Я подняла чашку, пряча лицо за ободком керамики, как за щитом. Глоток — горечь. Второй — ещё горче.

А потом Джеймс засмеялся.

И этот смех ударил по мне сильнее, чем любая обидная фраза.

Он смеялся. Искренне смеялся над шуткой Бетани.

Он умеет смеяться. Какое открытие.

— Кейт, ты в порядке? — тихо спросила Ханна, смотря на меня с тревогой.

— Конечно, — выдавила я. — Просто… кофе невкусный.

Она молча сжала мой мизинец — тихий акт поддержки, вместо тысячи слов.

Я благодарно улыбнулась и сделала глубокий вдох.

Ну чего ты расклеилась, Хардвик? Соберись. Тебе не нужно одобрение мужчины, чтобы чувствовать себя живой и полноценной. Ты сама — целый мир. Ты можешь и гвоздь вбить, и банку открыть, и цветы себе купить, когда захочешь. Ты — не чья-то тень. Ты — яркий огонь. Не позволяй никому потушить тебя.

Я вздохнула. Время вернуть себя в жизнь. И в его игру.

Хочешь поиграть в равнодушие, Кроуфорд?

Что ж, давай поиграем. Я выучила правила наизусть.

## Глава 4


Она сидела рядом.

Кейтлин.

Я слышал её голос, чувствовал движение, улавливал запах парфюма — сладкий, взрывной, с лёгкой горчинкой. Как и сама она.

Но не смотрел на неё.

Я должен был держать себя в руках. Особенно сейчас. Ведь стоило мне встретиться с ней взглядом — и весь мой хрупкий контроль рассыпа́лся в пепел.

Поэтому я игнорировал её. Говорил с Ханной, улыбался проснувшемуся Расселу, слушал Бетани и даже смеялся — делал всё, чтобы не смотреть на Кейтлин.

Всё, чтобы казаться безразличным.

Я знал, как это заденет её самолюбие. Знал, что этим попаду точно в цель. Звучит ужасно, но это была моя тактика. Моя защита. И, надо признать, это отлично работало.

Почти всё время, что они сидели с нами, Кейтлин смотрела в свою чашку, будто там было что-то ещё, кроме кофе. Она делала вид, что всё в порядке. А я делал вид, что не замечаю, как у неё подрагивают пальцы, как она сжимает губы, как сидит чуть сгорбившись. Как бросает в мою сторону колкие взгляды, наверняка пытаясь понять, почему я такой… бессердечный ублюдок.

С каждой нашей новой встречей я становился с ней всё холоднее. Жёстче. Потому что её присутствие раздирало старые шрамы — те, которые так и не зажили до конца. Я просто не мог переступить через себя, не мог снова позволить себе сблизиться с неподходящим для меня человеком. А Кейтлин Хардвик была тем самым «неподходящим для меня человеком». К ней было опасно легко привыкнуть. И ещё легче — привязаться.

Поэтому я должен был держать дистанцию. Даже если ради этого придётся делать ей больно. Даже если придётся быть грубым, отталкивающим, чертовски несправедливым. Потому что всё это — меньшее зло. Потому что если я позволю себе шаг вперёд, один-единственный — дальше не остановлюсь. А я не имею права на ещё одну ошибку.

Не сейчас.

Не с ней.

✦

Мы вышли из торгового центра под тёплый летний ветер и оранжевый закат. Город жил в своём темпе: смех, клаксоны, ароматы кофе и хот-догов, тянущиеся от уличных киосков.

Бетани и Ханна шли впереди, обсуждая, где вкуснее чизкейк — в «Хейзел» или «у Роуз». Я плёлся позади. Кейтлин чуть отстала от всех — стучала каблуками, шуршала пакетами. Она выглядела вымотанной и очень уставшей.

Ладони зачесались. Не в переносном смысле, прямо физически — так хотелось взять у неё эти сумки.

Нет, Джеймс, это не твоё дело.

Продолжай притворяться.

Продолжай свою игру.

Не обращай внимания.

Да к чёрту.

Каким бы ублюдком я ни был — а я чувствовал себя самым последним ублюдком в городе — я не мог спокойно смотреть, как хрупкая девушка идёт рядом с огромными сумками, едва переставляя ноги.

Зачем она столько набрала? Зачем напялила эти дурацкие босоножки?

Я развернулся и шагнул к ней, готовый помочь, но замер, увидев розовый глянцевый пакет с названием того магазина нижнего белья.

Agent Provocateur.

Забавное название. Кейтлин Хардвик должна быть амбассадором их бренда.

Задумавшись о чём-то, она налетела на меня. Я тут же подхватил её за локоть, чтобы она не потеряла равновесие. Аромат её волос коснулся моего носа — сладкий, с каким-то медовым шлейфом — и вскружил мне голову. Я невольно задержал дыхание, потому что в этот миг она была так близко. Опасно… близко.

С такого расстояния я заметил то, что раньше ускользало: крошечную родинку над губой, другую — у виска, и ещё одну — на обнажённом плече. Милые акценты, неуловимые детали, как будто созданные только для тех, кто подбирается слишком близко.

Как я сейчас.

— Осторожно.

— Чего ты встал посреди дороги, как истукан? — огрызнулась Кейтлин и вырвала руку. — Я из-за тебя чуть ногу не подвернула!

Как же она злилась на меня. Как испепеляла глазами. Настоящая дикая кошка.

— Прости, я… — Я снова уставился на грёбаный розовый пакет. — Решила обновить… гардероб?

Она проследила за моим взглядом, затем подняла подбородок повыше и ухмыльнулась:

— Ага. Порадовать кое-кого.

Мои челюсти непроизвольно сжались.

— Кого?

Кейтлин смерила меня взглядом — пронзающим, дерзким, но с долей усталости, которую она не успела спрятать. Затем усмехнулась, подошла ближе и прошептала на ухо:

— Не бойся, Джеймс, не тебя. Так что мой целлюлит ты не увидишь.

Похлопав меня по плечу, как маленького мальчика, которому подарили не тот набор Lego, она ушла с гордо поднятой головой, оставив после себя запах духов и ощущение, что меня щёлкнули по носу.

А я, как идиот, остался стоять. Злился. На себя. На неё. На это чёртово бельё, которое не давало мне покоя с той самой секунды, как я его увидел.

«Не тебя».

А кого?

Кого, твою мать?

КОГО?

Я прикрыл глаза, стараясь не думать о том, кто увидит её в этом белье. Кто потом снимет его с её тела.

Это. Не. Моё. Дело.

Я усмехнулся. Да, неприятно, когда женщина, которую ты старательно игнорируешь, вдруг перестаёт замечать тебя.

Один — один, Кейтлин.

Хотя нет.

Десять — ноль в её пользу.

Потому что я всё ещё стою здесь и думаю о том, кто будет срывать с неё это грёбаное бельё.

Ну, как минимум — точно не я. А как максимум… каждый второй придурок Нью-Йорка.

Браво, доктор Кроуфорд, вы официально идиот года.

— Приезжайте к нам в гости в следующие выходные, — с улыбкой предложила Ханна, усадив Рассела в детское автокресло на заднем сиденье красной Tesla. — Вместе с Бетани.

— В следующие выходные никак, — ответил я. — У нас с Кейтлин репетиция свадьбы и…

— Что?! — воскликнула Бетани, перебив меня. — Ты опять женишься втайне ото всех? Так Кейт… твоя невеста?

Господи, да за что мне всё это?

— Втайне ото всех? Опять? — переспросила Кейтлин, отходя от багажника, где она инструктировала водителя, как правильно складывать её пакеты. — Что это значит?

— Ничего, — отрезал я. — Я имел в виду свадьбу друзей, Бетани, — добавил я, бросив на сестру недовольный взгляд.

Она поняла, что ляпнула лишнего, и виновато опустила голову.

А Кейтлин всё смотрела на меня своими пронзительными голубыми глазами. Я чувствовал это всем своим естеством. На что она надеялась? Что я сейчас выложу ей все карты?

К счастью, от дальнейших расспросов меня спасла Ханна.

— Ну ладно, тогда как-нибудь в другой раз. Будем на связи.

— Конечно, — кивнул я, упорно игнорируя прожигающий взгляд любопытной брюнетки.

— До встречи, Бетани. Была рада познакомиться.

— Я тоже! — Сестра сияла, как бриллиант. Обычно её круг общения ограничивался учителями и репетиторами, так что сегодняшний день явно удался, что не могло меня не радовать. — До встречи, Ханна.

— Жду в гости. — Ханна улыбнулась и села в машину.

Кейтлин чуть задержалась, чтобы обнять Бетани на прощание.

— Пока, красотка. Надеюсь, ещё увидимся и поболтаем с тобой по душам.

Она говорила искренне, и лицо сестры вновь озарилось от счастья.

В моей груди что-то дрогнуло. Я зачем-то вспомнил, что Айрис никогда не стремилась сблизиться с Бетани. Сестра тянулась к ней и очень расстраивалась, когда видела, что Айрис каждый раз оставалась холодной и равнодушной. Она была вежливой, улыбалась и кивала в ответ, могла обменяться парой фраз, но по-настоящему ей было неинтересно — ни Бетани, ни её рассказы, ни её жизнь. И чем больше Бетани старалась, тем больнее было видеть, как её старания разбиваются о лёд безразличия. Поэтому я оградил сестру от общения с Айрис, чтобы не расстраивать её ещё больше. И сейчас, глядя, как она обнимается и смеётся с Кейтлин, я впервые понял, как сильно сестра нуждалась в подруге и просто женской компании.

Девочка одинока. Потому что у неё ужасно мнительные родители и такой же ужасный брат-параноик, которые думают, что защищают её, а на деле просто прячут от мира и даже не дают завести друзей. Реальных друзей.

— Они уехали, Джеймс, — ворвался в мою голову звонкий голос сестры. — Ты даже не попрощался с Кейт. Ведёшь себя как придурок. Чё за фигня вообще?

Закатив глаза, сестра села на переднее сиденье моей машины и пристегнула ремень.

Я моргнул. Чёрт. Я не попрощался с Кейтлин? Я даже не слышал, как она обращалась ко мне, потому что мои мысли опять витали далеко. Прочистив горло, я сел за руль, выехал с парковки и включил радио.

Несколько минут Бетани сидела, насупившись. Затем переключила станцию на какой-то бестолковый поп-ремикс.

— Почему ты игнорируешь её? — выпалила она недовольно.

Я сжал руль.

— Это не так.

— Хватит заливать. Рядом с ней у тебя глаза такие колючие и злые. Как будто она плюнула в твой кофе. Или в душу. Или и туда, и туда. Она тебя чем-то обидела?

— Нет.

— Понятно. Она тебе нравится, — заключила Бет, доставая жвачку. — И ты бесишься, потому что она не должна тебе нравиться. Погоди-погоди, а это не для неё мы выбирали подарок несколько месяцев назад?

Мать твою.

Я молча включил поворотник. Это был самый вежливый способ сказать «заткнись».

— Она чем-то похожа на Айрис, — вдруг заявила Бетани.

Я дёрнулся, чуть не пропустив поворот.

— Что?

— Кейт. Она… напомнила мне её. Но только внешне. И если ты относишься к ней так только из-за сходства с Айрис, то это полная жесть, Джеймс. И совсем не по-мужски.

Я молчал. Не потому, что нечего было сказать, а потому, что эта соплячка попала в самую точку.

Бет тем временем продолжала:

— Мне Кейт понравилась. Она весёлая. Немного колючая, как и ты, но не враждебная. С ней интересно. Айрис тоже была весёлой, но она была… глупой. Нет, даже не глупой, а пустой. И немного злой.

Я стиснул зубы и бросил на сестру предостерегающий взгляд:

— Завязывай. Я не желаю слушать о бывшей жене.

— Окей. А хочешь секрет?

Я вздохнул:

— Валяй.

— Я видела, как Кейт на тебя смотрела.

— Это не секрет. Она расчленяла меня взглядом.

— Не-а.

— И как же тогда она на меня смотрела?

— Как будто ей не всё равно, Железный Дровосек. Несмотря на то, какая ты вонючая задница.

Твою мать, эта девчонка доведёт меня до инфаркта раньше времени своим длинным языком.

— Где ты понабралась этой сентиментальной дури?

Бетани ухмыльнулась, откинулась в кресле и лениво протянула:

— Сериалы.

А затем она включила джаз. Боже, ещё хуже, чем попса.

В голове тут же всплыл образ Кейтлин.

В чёрном кружеве. Аккуратная грудь едва скрыта под полупрозрачной тканью. Узкие бёдра в тонком обрамлении. Её развязный, вызывающий взгляд, наглая полуулыбка…

Мне хотелось одновременно придушить её и сорвать с неё одежду. Хотелось вжать её лицом в стену, схватить за волосы и заставить забыть своё имя, грубо вбивая моё. А потом снова злиться. На неё. На себя. На это желание, которое приходит не по расписанию и явно не к той женщине.

Хватит. С меня хватит. Осталось пережить чёртову свадьбу и тогда я вычеркну Кейтлин Хардвик из своей жизни. Будем встречаться только на днях рождения друзей и Рассела.

Да, великолепный план, Джеймс, надёжный, как швейцарские часы.

Я по уши в дерьме.

✦

— Хорошо провели время? — спросила мама, когда мы с Бетани вошли в холл дома, где прошло моё детство.

Бетани лишь буркнула в ответ:

— Да, нормально.

— Чем занимались?

— Как обычно, болтали и ели мороженое, — неохотно ответила сестра. Затем крепко обняла меня и чмокнула в щёку. — Пока, Джей-Джей. Буду ждать от тебя звонка.

— Пока, Бу.

Я проследил за тем, как сестра молниеносно взлетает по лестнице на второй этаж, даже не взглянув на мать, и ощутил острое желание сделать то же самое, только в обратную сторону.

— Мороженое? — недовольно спросила мама. — Ты опять решил меня не слушать?

Началось…

Я тяжело вздохнул и посмотрел на мать. Она стояла в коридоре в чёрном закрытом платье и на каблуках, скрестив руки на груди.

Ей было пятьдесят семь, но выглядела она лет на десять моложе. Стройная, среднего роста, с тёмно-карими глазами и каштановыми волосами с редкой проседью, которую она всегда умело маскировала. Жёсткие черты лица, словно его грубо вырезали из камня, и тонкие чуть сжатые губы выдавали в ней человека, привыкшего держать всё под контролем и никогда не показывать слабость.

Между нами всегда было слишком много холода и непонимания, а после того случая с Айрис пропасть стала ещё глубже.

Но, как бы мне ни хотелось это признавать, мы были похожи: оба привыкли держать чувства в узде, оба старались не давать слабину. Она — строгая и сдержанная, я — чуть более мягкий, но не менее непроницаемый.

Из нас троих я больше всех был похож на мать — и внешне, и по характеру. Наверное, именно поэтому она не переносила меня и всегда держала дистанцию.

— Ну? — ворвался в голову её раздражённый голос. — Ты же знаешь, что ей нельзя сладкое. Почему снова решил сделать по-своему? Ты должен понимать, что это не просто каприз, а необходимость. Забыл, что случилось с ней в детстве? Из-за тебя, между прочим.

В горле пересохло.

Нет, я не забыл. Мне же не позволяли забыть.

Помню тот день, как сейчас.


Бетани тогда было пять, и она просто обожала шоколадки Reese’s. Но в нашем доме сладкое было большой редкостью. Нам позволяли десерты только трижды в год: торт на день рождения, яблочный пирог на день Благодарения и имбирное печенье на Рождество. Мама считала сахар злейшим врагом зубов и иммунитета, и, кажется, даже удовольствие от еды было в нашем доме под запретом.

Я знал, как Бетани любит сладкое. Знал, как загораются её глаза при одном слове «шоколад». Поэтому втайне ото всех стал хранить для неё запасы её любимых Reese’s. Хотел, чтобы у неё было хоть немного счастливых воспоминаний о детстве. Пятилетний ребёнок, мечтающий о шоколадке — разве это преступление?

Каждую субботу я давал ей одну шоколадку. Она ела её прямо в моей комнате, зажав в ладонях, будто это была самая святая драгоценность.

Но однажды я вернулся с учёбы и, поднявшись в комнату, заметил, что мой тайник открыт. Все шоколадки исчезли — а их оставалось около двадцати штук. Сердце застучало чаще, адреналин хлынул в кровь. Я тут же бросился в комнату Бетани. Она лежала на полу, вся измазанная шоколадом, вялая, почти без сознания. Повсюду валялись пустые обёртки — штук десять точно. Паника накрыла меня с головой, но я взял себя в руки, подбежал к сестре и оказал ей первую помощь: держал её, успокаивал, помогал дышать, а потом вызвал скорую и позвонил родителям.

Врачи быстро привели Бетани в чувство. Сказали, что причиной полуобморочного состояния стал резкий скачок сахара в крови, из-за которого у неё возникла слабость и головокружение, особенно на фоне врождённой патологии сердца. Это было не смертельно, но достаточно серьёзно. Слишком серьёзно, чтобы потом спать спокойно.

Когда мама узнала, что я всё это время тайком давал сестре шоколад, в ней будто взорвался давно спящий вулкан. Она пришла в ярость и не дала мне даже шанса оправдаться. Кричала, что я глупый, безответственный и что мог погубить Бетани своей «идиотской выходкой». Только отец встал на мою сторону и попытался успокоить её, но она была непреклонна.

С тех пор мать держит рацион Бетани под строгим контролем, а её взгляд на меня изменился. Остыл, стал тяжёлым. Я предал её доверие, когда наплевал на правила. И, кажется, она до сих пор меня так и не простила.

Как и я себя.


Я моргнул и тут же встретил ледяной взгляд матери. Спокойно ответил:

— Сладкое Бетани не противопоказано. Я контролирую её уровень сахара, и один десерт раз в неделю ей не навредит. Можешь быть спокойна.

Несмотря на тот страшный случай, эти моменты с шоколадками Reese’s остались для Бетани одними из самых счастливых — такими, какими я и хотел их сделать.

Со временем, когда Бетани стала старше и осознаннее, она предложила мне одну традицию: встречаться раз в неделю вне дома и вдвоём идти в кафе, где я бы угощал её мороженым или каким-нибудь «безобидным десертом». Я подумал, взвесил всё и согласился, но только с одним условием: она обещала не превышать норму, слушать меня и своё тело. Бетани кивнула, и так мы начали наши «сладкие вылазки» по субботам или воскресеньям. Для неё это были маленькие моменты свободы и радости в мире, полном запретов.

Родители знали об этом. Отец не переживал, потому что всецело доверял мне. Мать ограничить наше общение не могла, но не упускала случая напомнить мне о рисках и ответственности. И я никогда о них не забывал.

Мама сделала шаг вперёд, её голос стал жёстче:

— Не понимаю, почему ты всё делаешь наперекор мне? Постоянно перечишь, споришь. Тебя это забавляет?

Я чуть расправил плечи и приподнял голову, демонстрируя, что не боюсь конфронтации.

— Это не так, просто ты не видишь всей картины. И я не принимаю решения на эмоциях, в отличие от тебя.

— Я — твоя мать. Ваша мать, — повторила она, делая акцент, будто это звание давало ей неоспоримое право диктовать нам, как жить. — И если я что-то запрещаю, значит, это не обсуждается.

Я медленно выдохнул. Прошло не более пяти минут нашей… беседы, а я уже смертельно устал от её нотаций.

— Да, ты — мать. А я слишком долго был послушным сыном. Но, если ты не заметила, то теперь я взрослый человек, мама. И я несу ответственность за Бетани не меньше, чем ты. И люблю её — не меньше.

Её челюсть напряглась.

— Как ты можешь говорить, что любишь её, и при этом рисковать её жизнью? — процедила она.

— А как ты можешь говорить, что любишь её, и при этом продолжать контролировать всю её жизнь? — парировал я. — Держать её взаперти, как птицу в клетке?

— Это называется забота, Джеймс. Но ты, похоже, не знаешь, что это такое, раз даёшь ей мороженое и разрешаешь разгуливать по городу!

— Я забочусь о ней иначе! Я даю ей хоть каплю нормальной жизни, где она может смеяться и мечтать, а не просто выживать под твоим надзором.

— Она может умереть, если оступится, — резко бросила мама. — Ты готов жить с этим?

Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Я слишком часто задавал себе этот вопрос. И всегда приходил к одному и тому же ответу:

— Я готов жить с её выбором, если он будет по-настоящему её. А ты?

Она молчала. Воздух между нами был густым и тяжёлым, как свинец. Я ждал ответа, но мама больше не смотрела на меня, задумавшись о чём-то своём.

— Всю жизнь ты держишь её взаперти из-за страха, и я не виню тебя за это, — тихо, даже примирительно сказал я. — Но… может, хватит уже? Ей шестнадцать, мама. Она взрослая девушка, а я — не мальчишка. Доверься нам, наконец. Я — врач, я её старший брат, в конце концов. Я на связи с ней каждый день. Я знаю её лучше, чем кто бы то ни было — я знаю о ней даже больше, чем положено знать брату о сестре. Со мной она в безопасности. Но ей нужен хотя бы глоток свободы. И ей нужны друзья. Не ты, не я, не отец — а настоящие друзья и подруги.

Губы матери сжались в тонкую линию. На секунду в её глазах промелькнуло что-то — не страх, а скорее боль. Но она мигом спрятала её за гневом.

— Нет, — отчеканила она. — Этого не будет. Никаких друзей. Друзья — это риск, особенно в её случае. Её жизнь — это тонкий лёд, Джеймс. И я не позволю ей провалиться.

Я смотрел на неё и с каждой секундой понимал, как сильно мы с ней отдалились. Как давно она не видит в Бетани человека — только диагноз.

— А что тогда ты ей «позволишь»? Дышать по расписанию? Провести всю жизнь в изоляции?

— Придёт время, и у неё будет всё, что нужно, — уверенно сказала она. — Я найду ей хорошего мужа. Умного, доброго, без вредных привычек, из обеспеченной семьи. Того, кто поймёт, на что он идёт. Кто не допустит риска. Кто всегда будет рядом.

Я рассмеялся, но в этом смехе не было ни капли веселья. Мою грудь раздирало от негодования.

— Ты правда думаешь, что можно всё запланировать вот так, как операцию — и всё будет хорошо?

— А ты думаешь, что можно просто отпустить её в свободное плавание и надеяться, что всё само как-то сложится?

— Нет. Но я знаю, что если держать её под колпаком, она сломается раньше, чем ты подберёшь ей «идеального мужа».

— Ты ничего не знаешь, Джеймс. Говори, что угодно, но я не дам тебе права распоряжаться её судьбой.

— А тебе кто дал право? — сорвался я. — Твой страх? Или твоя вина?

Лицо матери побледнело. Она отшатнулась от меня, как будто я ударил её по незажившему месту.

Потому что так и было.

Бетани была незапланированным ребёнком. Ей зачали случайно, когда маме было сорок. Врачи предупреждали: возраст, высокий риск врождённых патологий. Отец тогда был против — не потому, что не хотел ребёнка, а потому, что боялся за мать и за будущего малыша. Но она не послушала. Сказала, что всё будет в порядке. Что аборт — не вариант.

Но она не рассказала отцу — точнее, рассказала, но уже после того, как Бетани появилась на свет — что на третьем месяце она подхватила какую-то вирусную инфекцию. Не сказала, потому что думала, что «пронесёт».

Но не пронесло.

В итоге Бетани родилась с рестриктивной кардиомиопатией.

Я узнал об этом в тот же день, когда сестра объелась шоколада. Отец так испугался за неё, что позволил себе выпить лишнего. Затем позвал меня в свой кабинет и рассказал обо всём. Не знаю зачем, видимо, устал держать в себе. Он признался, что вся одержимость матери контролем и гиперопекой — это её попытка искупить вину. Чтобы я был к ней помягче. Но с тех пор я уже не мог смотреть на неё иначе.

Я знал, что сейчас перегнул палку, напомнив ей об этом. Но отступать не собирался.

— Я не враг тебе, мама. Но если ты хочешь, чтобы я молча стоял в стороне и смотрел, как ты её душишь своим страхом и контролем — тогда да, считай меня врагом.

И вдруг раздался тихий голос:

— Перестаньте. Пожалуйста.

Я вскинул голову: на лестнице стояла Бетани. В спортивных штанах и старой толстовке, с растрёпанными волосами и таким серьёзным взрослым взглядом, будто она не шестнадцатилетняя девочка, а женщина, у которой уже отобрали слишком много.

— Я всё слышала. И я устала быть причиной ваших войн. Я устала выбирать между вами. Вы оба заботитесь обо мне, и я ценю это, но своей руганью вы делаете только хуже. Хватит.

А потом она посмотрела прямо на маму.

— И ещё. Мужа? Ты серьёзно? Ты правда думаешь, что можешь решать, кто будет со мной жить и спать? Мы что, в восемнадцатом веке живём?

— Бетани, детка, ты всё не так поняла…

— Моё будущее — это моё дело, мама. И я не позволю распоряжаться им за моей спиной. Даже не вздумай искать мне мужа или я нафиг сбегу из этого дома, и вы меня никогда не найдёте!

Мама снова открыла рот, будто хотела что-то сказать, но Бетани уже взбежала по лестнице и скрылась в коридоре. Я смотрел ей вслед и чувствовал болезненную горечь вперемешку с гордостью. Моя маленькая Бу повзрослела и уже умела говорить жёстче и чище, чем мы с мамой вместе взятые.

Я больше ничего не сказал. Мать тоже. Молчание повисло в воздухе, как удушливый дым после пожара.

А спустя несколько секунд хлопнула входная дверь.

— Я дома! — раздался голос отца, и в нём, как всегда, звучала уставшая доброжелательность.

Я обернулся, чувствуя облегчение от того, что кто-то наконец разбавил гнетущую атмосферу этого дома.

Отец вошёл в холл с привычной тёплой улыбкой на губах и лёгким озорством в светло-карих глазах. Высокий, худощавый, одет в серый льняной костюм. Седые волосы средней длины были небрежно закинуты назад, очки в чёрной оправе, по обычаю, съехали на кончик чуть вздёрнутого носа. Он всегда был немного рассеянным — не в операционной, конечно, а в бытовом, человеческом смысле: мог забыть, куда положил ключи, или невпопад отвечать, если был погружён в размышления. Но ум у него был острый и цепкий.

Я восхищался и гордился отцом и, если честно, всегда хотел быть хоть немного на него похожим, даже несмотря на то, что в детстве он редко бывал рядом. Он не был тем, кто строил с сыновьями шалаши или водил их на футбол, но всё равно оставался человеком, которого хотелось слушать и за кем хотелось тянуться.

— Привет, сынок. Рад тебя видеть.

— Привет, пап.

Он замер в холле с пакетом фруктов, внимательно разглядывая нас с мамой, и вскинул брови, будто почуяв напряжённую атмосферу.

— У нас тут что, очередной семейный кризис номер… сколько их там уже было?

Мама отвернулась, закатив глаза, и молча поднялась на второй этаж. Отец вздохнул, хлопнул меня по плечу, будто говоря: «Не держи на нас, стариков, зла», и улыбнулся.

Я коротко улыбнулся в ответ.

— Всё в порядке. Я уже ухожу.

Попрощавшись с отцом, я ушёл.

На улице пахло скошенной травой и чьим-то сгоревшим ужином. Воздух был тёплым, тяжёлым и липким. Я сделал глубокий вдох, чтобы хоть немного прийти в себя. Всё внутри гудело — от усталости, раздражения, тяжести разговоров, от этого дома, который высасывает меня досуха каждый раз, как я переступаю его порог.

Я провёл рукой по лицу. Хотелось одного: чтобы этот день наконец закончился. Вычеркнуть его из памяти, смять, выкинуть, как неудачный черновик.

И в этот самый момент я вдруг поймал себя на мысли, что хотел бы вернуться в то кафе на третьем этаже торгового центра. Просто сидеть за столиком, пить американо с корицей и смотреть, как Кейтлин Хардвик выбирает бельё с таким выражением, будто решает высшую математику.

Я чертыхнулся и сел в машину.

Опять Кейтлин.

Опять грёбаное бельё.

Только хуже сделал.

Но хотя бы отвлёкся.

## Глава 5


Никки, как всегда, устроила всё с размахом. Выкупила три корта, заказала диджея и кейтеринг от ресторана с мишленовской звездой. По территории сновал безупречно одетый персонал в чёрных футболках-поло с золотыми эмблемами клуба и узких белых брюках. Одни разносили стаканы с охлаждёнными коктейлями, другие — серебряные подносы с закусками.

Корты располагались чуть в стороне, отделённые сеткой и живой изгородью от тусовочной зоны, где гости в белом потягивали крепкие напитки, пахли люксовыми духами и щедро мазались солнцезащитным кремом. Всё вокруг выглядело так, словно сюда приземлился летний номер Vanity Fair[10].

— Я думала, это будет весело! — зашипела подскочившая ко мне Никки и нервно поправила свои солнцезащитные очки. — И что в итоге? Друзья и родственники Димы тусуются сами по себе. Мои — сами по себе. И никто, никто не играет в теннис!

Николь и семья Дмитрия звали его просто — Дима. А я с самого начала называла его так, как он сам представился — Дмитрий. Официально и серьёзно. Ему подходит. К тому же он был совсем не против.

— Ну почему же никто? Джеймс играет. И жених твой.

— И всё! Мы арендовали три корта, Кейт, три! Знаешь во сколько нам это обошлось?

Я пожала плечами и сделала глоток «Маргариты».

— Может, языковой барьер?

— Они все знают английский.

— Тогда, видимо, гости Дмитрия просто боятся твоих подружек, у которых подбородки задраны та-ак высоко, что они себе скоро шею свернут. Ты их видела вообще? Они напялили каблуки и даже дышать боятся на свой маникюр, а ты предлагаешь им взять в руки ракетку?

Никки фыркнула и села рядом со мной.

— Надо было ехать в клуб к Лорену, — обречённо вздохнула она. — Там бы никто не притворялся, что им весело. Я просто идиотка.

Николь весь вечер стойко пыталась сохранять образ счастливой невесты, но я заметила, как дрогнула её улыбка, когда кто-то из гостей в очередной раз переспросил имя жениха. Кажется, мысль объединить друзей и родных уже не казалась ей такой гениальной.

— Всё нормально. И ты не идиотка. — Я похлопала подругу по плечу. — Просто попроси бармена не добавлять больше в коктейли ничего, кроме водки, и тогда все быстро станут лучшими друзьями.

— Ага, или разнесут клуб к чёртовой матери. А ты чего тут одна сидишь?

Я расположилась под зонтиком недалеко от кортов, лениво потягивала коктейли и курила, наблюдая за игрой.

Никки проследила за моим взглядом и ухмыльнулась.

— А, понятно. Пялишься на красавчика доктора, который нагло украл у меня жениха.

Джеймс, как и я, держался в стороне от тусовки, почти не пил и большую часть времени проводил на корте с Дмитрием. Казалось, они соревнуются не только в теннисе, но и в том, кто дольше сможет игнорировать весь этот светский балаган.

— Я пялюсь не на него, а просто наблюдаю за игрой, — сказала я, не отрывая взгляда от улыбки Кроуфорда, когда он одержал очередную победу.

Конечно, я пялилась. Вы бы только видели, как потрясно он смотрится в белом поло и шортах. Какие крепкие у него бёдра и мощные икры, как мышцы на руках перекатываются при подаче — визуальный оргазм, честное слово.

Мы даже не поздоровались при встрече. Он снова игнорировал меня: говорил со всеми, кроме меня, играл со всеми, кроме меня. Делал вид, будто я — невидимка.

Только вот взгляд его выдавал. Слишком часто я чувствовала его на себе, когда отворачивалась. Слишком часто, чтобы поверить в равнодушие.

Я была в белом топе, коротких спандекс-шортах и юбке плиссе. Судя по тому, как на меня засматривались другие мужчины, выглядела я эффектно. Белый цвет красиво подчёркивал загар, а короткая юбка — мои длинные стройные ноги. Эти липкие взгляды быстро утомили меня, поэтому я укрылась в тени в компании коктейлей и сигарет. И наслаждалась зрелищем: два идеально сложенных мужика отбивают мячи на корте. Ну разве не идиллия?

— Может, расскажешь уже, что между вами?

— Ничего. — Я сделала очередной глоток коктейля. — Взаимное равнодушие и не более.

— Когда люди равнодушны, они не прожигают друг друга взглядами а-ля: «Я хочу тебя трахнуть, а потом убить». Или наоборот.

— Боже, Никки, что за маниакально-романтические фантазии! — Я картинно приложила руку к сердцу, и она больно стукнула меня в плечо.

— Ау! Ладно, расскажу, чтобы ты наконец от меня отстала, — взвыла я, потирая плечо. — Только пообещай, что не отгрызёшь ему голову.

Она иронично вскинула бровь:

— А будет повод?

— Я бы отгрызла.

— Ну, тогда ты не оставляешь мне выбора.

Я рассмеялась и рассказала ей о том, что произошло на дне рождения Рассела.

— Господи, если бы я только знала, что он такой придурок, я бы ни за что не согласилась с выбором Димы. — Никки злобно уставилась на Джеймса и сквозь зубы прошипела: — Вот же… гондон.

— Чего?

— Дима часто говорит это слово после звонка кому-то из партнёров, — пояснила Никки и пожала плечами. — Мне нравится. Сразу ясно, что кто-то крупно облажался.

— Гондон, — тихо повторила я, смакуя на языке незнакомое слово.

— Именно, — подмигнула Никки. — И не бойся, я не отгрызу ему голову… если он больше не даст повода.

— Надеюсь, не даст, — пробормотала я и отпила коктейль.

Некоторое время мы молчали, наблюдая, как официант собирает со столиков пустые бокалы.

— Слушай, а он вообще… был изначально приглашён? — спросила я, бросив взгляд на подающего Джеймса. — Ну, на свадьбу.

— Да. Дима звал его просто как гостя. Ещё в начале, когда только список составляли.

— И он согласился?

— Нет, сослался на завал на работе, мол, «всё лето в операционной, времени ноль».

— Это так по Кроуфорду.

— В смысле?

— Его характерный почерк, — пробормотала я, вертя в руках полупустой бокал. — Постоянно отмазывается. То он «весь в делах», то «не высыпается». Он вообще мастер в искусстве избегать: людей, эмоций, разговоров. Он даже собственный день рождения не отмечает.

— Серьёзно?

— Ага. В прошлом году ему исполнилось тридцать, и он провёл весь день на работе. Как и в позапрошлом году. По словам Тео.

На моё тридцатилетие два месяца назад он так же не соизволил прийти. Но любезно отправил подарок курьером: огромный букет алых роз, бутылку красного вина «Шатонёф-дю-Пап» и заколку в красивой шкатулке из матового стекла.

Не просто заколку — настоящее ювелирное чудо из жёлтого золота в виде созвездия Близнецов с крошечными бриллиантами в местах звёзд. Настолько тонкая, изящная работа, что казалось, её создали на небесах, а не в ювелирной мастерской.

Такую вещь не выбирают наспех. Её выбирают долго. С мыслями о той, кому она предназначена. С намерением напомнить о себе, когда не можешь быть рядом. Коснуться, не касаясь.

Он знал, что я часто собираю волосы, особенно в жару. Он знал, что я люблю золото, хотя я редко носила украшения. Он знал, что я люблю символичные вещи. Он вообще, судя по всему, много обо мне знал. И почему-то это больше пугало, чем радовало.

— И как так вышло, что самый нелюдимый человек в мире согласился на роль главного шафера?

— По чистой случайности, — пожала плечами Никки. — Позавчера на обеде Дима заскочил в ресторан недалеко от клиники Джеймса и наткнулся там на него самого. Они разговорились. Джеймс спросил, как идёт подготовка к свадьбе, и Дима ему рассказал про брата. И — о чудо — мистер «У меня завал» вдруг говорит: «А давай я».

Я медленно поставила бокал на стол.

— Подожди… Он сам вызвался?

— Угу.

— После того, как сказал, что не может прийти?

— Именно.

— Поразительно.

— Думаю, он из-за тебя согласился.

— Он даже не знал, что я там буду, Никки.

— Ну, как минимум, он знал, что там будет одинокая и о-очень горячая главная подружка невесты.

Я округлила глаза.

— Это Дмитрий так про меня сказал?

— Нет, это я крикнула по громкой связи, когда Дима позвонил мне и рассказал, что Джеймс готов стать шафером. Чтобы он точно не передумал.

Я расхохоталась.

— Тебе крупно, просто КРУПНО повезло. Обычно после таких заявлений он сбегает, как вампир от солнечного света. — Я бросила взгляд в сторону Джеймса и прищурилась. — Подозрительно это всё. Джеймс Кроуфорд добровольно появляется на подобных мероприятиях либо по очень веской причине, либо… даже не знаю, что ещё может его туда затащить, если честно.

— Не пугай меня, ладно? У нас уже нет времени искать нового шафера!

— Ладно-ладно. Возможно, ему просто захотелось… повеселиться?

Ну конечно. Скорее Земля с орбиты сойдёт.

— Мне всё равно, почему он согласился. Главное, что этот красавчик теперь с нами.

Я усмехнулась, допила остатки коктейля, а затем поднялась на ноги и двинулась к корту.

— Ты куда?

— Попробую реанимировать твой вечер и вернуть тебе жениха. Эй, парни!

Оба обернулись. Дмитрий чуть улыбнулся, а Джеймс взглянул на меня так, будто я только что вторглась в какое-то мужское святилище. Ну простите.

— Дмитрий, ты невесту давно видел? У неё сейчас нервный срыв случится. Пора бы тебе вернуться к ней, а то скоро вместо мячей в ход пойдут головы твоих родственников.

Он рассмеялся, оставил ракетку и пошёл в сторону засиявшей Никки. Джеймс остался на корте, глядя на уходящего друга, как на предателя.

— Кажется, ты остался без партнёра, Джей-Джей, — улыбнулась я, беря в руки ракетку. — Сыграешь со мной до пяти побед? Без геймов и сетов, просто: не отбил — проиграл. Проигравший выполняет любое желание победителя.

— Хочешь унизиться на глазах у всей тусовки?

— С чего ты взял, что я унижусь?

— Ты весь вечер не держала в руках ничего тяжелее «Маргариты» и сигарет. Точнее — четырёх «Маргарит».

— А ты откуда знаешь? Следил за мной?

Он усмехнулся.

— Трудно было не заметить одинокую пьющую сталкершу. Не надоело следить за мной?

— Я не следила за тобой, только за твоей упругой задницей.

— Уверена, что сможешь тягаться со мной? Дмитрий проиграл мне все партии — и он, к тому же, был абсолютно трезвый.

— Не переживай, я не пьянею от коктейлей. К тому же овчинка стоит выделки.

— Ладно. И что будет, если выиграешь ты?

— Ничего криминального. Ты отведёшь меня на ужин в какой-нибудь хороший ресторан, где честно ответишь на один мой вопрос. Любой вопрос.

Джеймс скривился. Очевидно, моё желание ему не понравилось.

Он подошёл ближе и, чуть склонив голову, спросил, глядя мне прямо в глаза:

— В чём твой план? Надеяться, что я отвлекусь на твои ноги и промахнусь? Чтобы потом выяснить, как я женился втайне ото всех? Это тебя интересует?

Я улыбнулась.

— Расслабься, милый, меня не интересует твой неудавшийся «тайный брак».

— Тогда что ты хочешь узнать?

— А ты проиграй — и узнаешь.

— И зачем мне соглашаться на это?

— Потому что ты можешь выиграть. И тогда я выполню любое твоё желание.

— Ты правда хочешь ответов? Какой бы горькой ни была правда? Это твоё желание?

— Да, Джеймс.

— Окей, это будет быстро. Но если выиграю я — а я выиграю, Кейтлин — то ты никогда ничего не узнаешь. Ты прекращаешь играть в Шерлока и оставляешь меня в покое, больше не задавая глупых вопросов. Согласна?

А дело приняло крутой оборот.

Я натянуто улыбнулась и протянула ему руку.

— Согласна.

Он кивнул и пожал мою ладонь.

— Тогда идём.

— Кто подаёт?

— Дамы вперёд.

Я взяла мяч, затем повернулась, чтобы занять свою сторону корта, и поняла, что атмосфера вокруг изменилась. Гости начали стекаться к ограде, занимая места получше, будто началось главное шоу вечера. В воздухе витал азарт. Похоже, наше пари всех заинтересовало больше, чем диджей, коктейли и тарталетки.

Дмитрий и Никки сидели за моим столиком. Он что-то шепнул ей на ухо, и она рассмеялась. А потом хлопнула в ладоши и закричала:

— Вперёд, Кейт! Покажи ему, на что способна! И бей по яйцам, если проигрываешь! — добавила подруга с самым милым лицом.

Я усмехнулась. Кто-то из гостей рассмеялся, кто-то даже начал делать ставки. Прекрасно. Как будто мне и так не хватало давления.

Я сжала ракетку крепче и посмотрела на Джеймса. Он стоял по другую сторону сетки, не сводя с меня глаз, как хищник, выжидающий, когда добыча оступится, чтобы наброситься на неё и растерзать.

Я не была профессиональным игроком в теннис, но на корте держалась уверенно. Один из моих бывших был чемпионом Большого шлема. Не суперзвезда вроде Фе́дерера[11] — никто не бросался ему под ноги и не называл богом ракетки — но два из четырёх турниров он выиграл. Этого хватило, чтобы его имя знали в теннисном мире, а эго выросло до размеров центрального корта Уимблдона. Собственно, именно поэтому мы и расстались. Но зато он научил меня играть так, будто я родилась с ракеткой в руке. И пусть он ушёл из моей жизни уже достаточно давно, его уроки остались со мной.

Моя подача была быстрой, резкой, как пощёчина. Мяч ударился о корт противника и рванул вперёд, с тихим свистом рассекая воздух. Джеймс молниеносно отбил его, даже не двинувшись с места. Да, этот чёрт не зря хвастался, что выиграл у Дмитрия всухую. Но, судя по выражению лица, я его слегка удивила. Отлично. Именно этого я и добивалась.

На фоне заиграла «Oblivion» группы Royal Blood, и её гулкий ритм добавил искр в наэлектризованный воздух.

Началась ожесточённая игра.

Он отбивал. Я отвечала. Мы двигались слаженно, будто репетировали этот матч всю жизнь. Мяч метался между нами, как шальная пуля, без цели и пощады. Мы бегали по корту, не давая друг другу ни секунды передышки. Адреналин плыл в венах, в воздухе искрилась напряжённость: каждый удар мог стать решающим, а каждый промах — провалом.

И вот это случилось — первый промах. Мой промах. Мяч коснулся земли во второй раз, и я услышала лёгкий вздох толпы.

0:1 в его пользу.

Чёрт.

Джеймс улыбнулся, и я еле сдержалась, чтобы не показать ему средний палец.

Не расстраивайся, Кейт. Мы только начали.

Я не сдавалась. Выждала момент и подала мяч так, что Джеймс не успел отбить. Опоздание в полшага стоило ему партии.

1:1.

Я посмотрела на него.

Он ухмыльнулся.

— Тебе просто повезло.

— Ага. Повезло, что ты слишком расслаблен и уверен в себе, — парировала я и подала снова.

Где-то за спиной слышались крики Никки:

— Давай, Кейт! Покажи ему!

Толпа оживилась, поднимая градус напряжения. В воздухе пахло потом, пылью корта и вызовом. Сейчас это было уже не просто игрой — это была дуэль. Слова сказаны, ставки сделаны. Осталось выяснить, кто из нас сорвёт куш.

Эта игра должна была быть лёгкой и быстрой, но дальше пошла настоящая жара. Мяч скакал между нами, как язвительная шутка. Толпа оживилась, ставки выросли вдвое. Никки уже не сидела — стояла с бокалом, орала речёвки и хлопала в ладоши.

И вдруг я услышала:

— Дже-е-е-еймс! — протянуто, с надрывом, как будто он был рок-звездой, а не кардиохирургом. — Джеймс-Джеймс-Джеймс!

— Разнеси её, доктор Кроуфорд!

— Мы тебя люби-и-им!

Это кричали те высокомерные сучки на каблуках. Они визжали при каждом его удачном ударе, как будто он не по мячу попал, а спас очередную жизнь. Джеймс делал вид, что не слышит их. Но я прекрасно видела, как дёргались уголки его губ при каждом визге «фанаток».

Я сильнее сжала ракетку. Ну что ж, посмотрим, как твоя фан-база отреагирует на поражение.

Каждое очко доставалось нелегко. Джеймс подавал агрессивно, проверяя мою реакцию, будто тестировал меня на выносливость. А я смеялась в лицо его атакам, даже когда промахивалась.

Ему нравилось, когда я бросаю вызов. Я это чувствовала. Видела, как искра мелькала в его глазах каждый раз, когда я отбивала мяч, который по всем законам физики должна была упустить.

Мы шли строго вровень — 3:3.

Он снова ударил — резко, под углом. Мяч шмякнулся об линию, почти касаясь её. Почти.

— Аут! — раздалось откуда-то сбоку. Один из гостей решил поиграть в судью.

4:3.

— Какая жалость, — поддела я, хватая ракетку поудобнее. — Ещё один такой удар — и тебе придётся угощать меня ужином. Соберись, Джей-Джей!

Он ничего не ответил, лишь усмехнулся. Устал, но сдаваться не собирался.

И это только подогревало азарт. Его решительное лицо и вызов во взгляде заводили меня так сильно, что между ног сводило от тянущей боли.

Осталось совсем чуть-чуть.

Нельзя расслабляться.

Я подала быстро. Джеймс прыгнул, отбил. Я отбила в ответ. Мы бегали, как два безумца, срываясь в сторону при каждом ударе, будто от этого зависела наша жизнь. Пот тёк по вискам, дыхание сбилось, но я не сдавала позиций. Мне нужна была эта победа, как кислород. Мне нужна была правда. И ещё нужно было хоть немного сбить с него спесь.

Очередной удар. Я отправила мяч точно в угол корта, куда Кроуфорд не успел дотянуться. Мяч дважды коснулся земли, и судья — теперь уже в лице восторженной Никки — завизжала:

— Победа!!! Кейт победила!

Толпа взорвалась аплодисментами, смехом и криками поддержки. Я улыбнулась, ощущая этот сладкий вкус триумфа. Люди подпрыгивали, свистели и радовались так, словно это был финал Уимблдона.

Никки подбежала ко мне, обхватила за талию и закружила на месте, крича:

— Дааа. Чемпионка! Моя чемпионка!

Пока я наслаждалась вкусом победы, народ резко активизировался. Будто кто-то крикнул «свободная касса!» — и уже через минуту все три корта были заняты. Игра раззадорила не только нас с Джеймсом, каждому захотелось стать чемпионом. Никки пришла в неописуемый восторг от такой движухи, а я была только рада угодить подруге.

Когда она отпустила меня, я подошла к скамейке, где стояли бутылки с водой.

И Джеймс.

Его глаза встретились с моими — тёмные, сосредоточенные. Проигравший, но не сломленный.

Я вытерла лоб тыльной стороной ладони и ухмыльнулась.

— Похоже, ты должен мне ужин. И никакой лжи.

В его взгляде не было недовольства от проигрыша, не было злости — хотя признавать поражение он не любил, особенно от меня.

Он смотрел на меня с тем самым выражением, от которого у меня срывает тормоза. Именно тем взглядом, который я обычно ловила на себе тайком. Тем взглядом, в котором были скрыты все его порочные мысли и желания. Этот взгляд заводил меня до колючих мурашек. Он распалял меня изнутри. Мы будто не в теннис играли, а разыгрывали прелюдию.

Я почувствовала, как по шее стекает капелька пота и скрывается в ложбинке между грудей. Взгляд Кроуфорда проследил этот короткий путь. Его кадык дёрнулся, но он быстро вернул внимание на моё лицо.

— Я заеду за тобой завтра в семь вечера.

— Лучше в восемь.

— Хорошо. Завтра в восемь. Поужинаем и покончим с этим.

— Покончим с чем?

— Завтра узнаешь.

Он схватил бутылку с водой и быстро ушёл в сторону раздевалок, а я так и осталась стоять, сжимая ракетку в руке. Как же он умеет бесить и портить всё предвкушение.

Солнце медленно опускалось за кроны деревьев, накрывая площадку оранжево-золотым сиянием. Пульс ещё бился в ушах — от игры или раздражения, я уже не знала. Я выиграла, но сейчас чувствовала себя не как победитель, а как девчонка, которую обвинили в читерстве.

— Кейт, ты богиня! — закричала Никки, хлопая в ладоши. — БО-ГИ-НЯ! Мы хотим фото с победительницей! Иди к нам!

— Приду через десять минут, — отозвалась я. — Сначала хочу принять душ и переодеться.

Я пошла к раздевалкам, ноги немного подгибались от усталости, но внутри всё ещё гудело от адреналина. Площадка осталась позади, а вместе с ней — крики, аплодисменты и Никки, которой не терпелось выложить фотку победительницы в сторис с хэштегом #QueenKate.

Мужские и женские раздевалки располагались в разных концах коридора: мальчики направо — девочки налево.

Я уже собиралась толкнуть дверь в женскую, но замерла.

Джеймс.

Там был Джеймс. В соседней комнате. И, возможно… голый.

Я воровато огляделась по сторонам, как школьница, задумавшая что-то неприличное. Убедившись, что вокруг никого нет, быстро подошла к мужской раздевалке и медленно приоткрыла дверь. Внутри было пусто и тихо, только из душевой комнаты с правой стороны доносилось характерное шипение воды.

Кроуфорд.

Тот самый, которого я только что размазала по корту, сейчас был один за хлипкой дверью. Я не могла пропустить такое зрелище.

Я вошла тихо, как кошка. Шум воды заглушал мои шаги. В лицо ударил запах шампуня и пара, смешанный с чем-то мужским — спортивным и яростно сексуальным.

И тогда я увидела его. И замерла на месте.

Джеймс не мылся — стоял в одном полотенце, обёрнутым вокруг крепких бёдер, опёршись руками о раковину и опустив голову. Его глаза были закрыты, спина чуть подрагивала, будто он сдерживал в себе что-то — злость или желание, не знаю. Капли воды поблёскивали на смуглой коже, медленно стекали с широких плеч по рельефной спине и пояснице, исчезая в пушистой ткани.

Я затаила дыхание, очарованная видом. Тело Джеймса выглядело так, будто его выточил скульптор-перфекционист с обсессивно-компульсивным расстройством[12] и фетишем на мускулатуру. Грудь — твёрдая и выпуклая, с тёмными сосками. Живот — сухой, с выраженными кубиками пресса. А руки… чёрт, его руки. Широкие ладони, длинные пальцы, вены, как маршруты на карте — их хотелось запомнить на ощупь.

Это было не просто тело — это была грёбаная провокация.

Мой взгляд опустился прямо к тому самому месту, где ткань уже не скрывала главного.

Да — он был возбуждён.

Я прикусила губу.

— О чём задумался, Джей-Джей?

Он вздрогнул, резко обернулся. И рявкнул:

— Что ты тут делаешь? Выйди!

Я склонила голову с невинной улыбкой, в которой крылась вся моя нечестивая сущность. И закрыла дверь на замок.

— Кейтлин, я сказал, выйди отсюда!

Кажется, он начинал паниковать. Как это мило.

Я медленно пошла к нему, давая ему возможность снова наорать на меня, остановить или уйти.

Но он не сделал ничего из этого.

Я встала прямо перед ним. Улыбнулась, провела указательным пальцем по вздымающейся груди с тёмными волосками, задержалась у верхнего края полотенца и двинулась ниже.

Джеймс тут же перехватил мою руку и сжал.

— Зачем ты это делаешь? — хрипло спросил он.

Я посмотрела ему в глаза и пожала плечами.

— У меня душа добрая. Считай это моральной помощью проигравшим.

Прежде чем он успел сказать хоть слово, я одним движением сорвала с него полотенце и еле сдержалась, чтобы не ахнуть от восторга. Чёрт возьми, это вообще законно быть настолько совершенным везде?

Его член стоял передо мной, словно вызов всему моему самообладанию — внушительный, твёрдый, невероятно соблазнительный. Он был не просто идеален, он был произведением искусства: ни слишком толстый, ни слишком тонкий, с изящными венами, бегущими по изгибу к блестящей тёмно-розовой головке.

Я почувствовала, как кровь приливает к моим щекам и между ног, а жажда взять этот идеальный член в рот с каждой секундой становится всё невыносимее.

Мои пальцы обхватили его. Он был обжигающе горячим, как раскалённое железо.

— Кейтлин… — Голос Джеймса прозвучал возбуждающе-умоляюще. — Остановись.

— Тише, доктор, — прошептала я и скользнула пальцами вниз, затем вверх, медленно, с нажимом лаская налитую плоть. — У тебя тяжёлая работа и несносные друзья. Я просто помогаю снять напряжение. Расслабься. Никто не узнает.

Его дыхание стало прерывистым, грудь вздымалась от волнения и желания. Он не шевелился, словно пойманный в ловушку, где правила диктует не разум, а тело.

Я ускорилась, двигала рукой всё увереннее, чувствуя, как он дрожит в моей ладони, как его тело подчиняется каждой моей прихоти.

Джеймс вдруг схватил меня за талию и вжал в стену. Пальцы его левой руки до боли впились в мою кожу сквозь тонкую ткань майки. Поднялись выше и сжали грудь — грубо, жадно. Я вздрогнула от наслаждения, но Джеймс тут же отдёрнул руку, будто опомнился или испугался, что зашёл слишком далеко. Я прижалась к нему теснее, не прекращая ритмичные движения рукой. Потёрлась набухшим клитором о бедро и застонала. Да я сама скоро кончу.

— Боже… — Джеймс уткнулся лицом мне в шею, вцепился в меня, как в единственную точку опоры, и тихо прошептал: — Кейт…

Я рвано выдохнула. Он правда назвал меня Кейт? Мне не послышалось?

Между моих ног страшно заныло — от тех звуков, что издавал этот мужчина, от его тяжёлого дыхания, от самого факта, что он потерял контроль из-за меня.

Пол под ногами поплыл, мысли ускользали, тело дрожало от похоти и жажды секса — того, чего оно не могло сейчас получить. Это сводило меня с ума.

Я ускорила движения рукой, другой схватила Джеймса за волосы на затылке, чуть потянула назад и заставила взглянуть на меня.

— Повтори это имя ещё раз, когда кончишь.

Его глаза потемнели, челюсти сжались. Даже в такой момент он пытался бороться со мной.

Не отрывая от него взгляда, я быстро довела его до пика. Он дёрнулся в моих руках с глухим стоном, затем закрыл глаза и затих на моём плече, тяжело дыша.

Вот же ублюдок.

Я оттолкнула его от себя, провела рукой по его животу и груди, размазывая остатки спермы со своих пальцев.

— В следующий раз, когда снова будешь играть в равнодушного доктора и делать вид, что меня не существует, вспомни, как ты не можешь совладать со своим членом в душе и бессознательно шепчешь моё имя.

Джеймс усмехнулся. Холодно, почти мстительно.

— Желания тела — это ничто. Просто биология, импульсы, реакции. — Он сделал шаг назад, поднял полотенце и накинул его на бёдра. — На твоём месте могла быть любая, Кейтлин. Просто твоя «моральная помощь» подоспела первой.

Я сделала шаг ближе. Мокрый пол скользил под подошвами, но я стояла уверенно.

— Любая? — Я потянулась к его уху, почти задевая губами мочку, чувствуя, как он замирает от моей близости. — Ты можешь говорить что угодно, Джеймс, но мы оба знаем: я — единственная в твоей голове. И твоё равнодушие этого не изменит. Именно это тебя и бесит.

Не дожидаясь ответа, я повернулась и вышла из душевой.

Шум воды остался за спиной. А вместе с ним — и Кроуфорд. Растерянный. Возбуждённый. Злой.

Вторая победа осталась за мной. И вкус у неё теперь был горький и терпкий.

Как сам грех.

## Глава 6


Ненавижу понедельники.

В конференц-зале для совещаний было людно и душно — в прямом и переносном смысле. Воздух стоял, как в лифте, застрявшем между этажами.

Коллеги — руководители отделов, фотографы, маркетологи, дизайнеры и другие ключевые фигуры — шушукались, обсуждая прошедшие выходные. Кто-то пил кофе со стеклянным взглядом, кто-то пытался изобразить бодрость, которую явно не чувствовал.

Я сидела на своём любимом месте, ближе к окну и к эвакуационному выходу — на случай, если меня затошнит от очередной вдохновляющей речи про «миссию журнала».

Эрик Линдман — единственный сын владельца ALPHA, главный редактор и редкостный говнюк — стоял во главе стола в идеально сидящем чёрном костюме и выглядел так, будто вот-вот объявит, что уезжает в Тибет искать смысл жизни. Но, судя по самодовольной улыбке, этот смысл он уже нашёл — и он явно не был связан с этим чёртовым журналом.

— Ну что ж, коллеги, — начал он, хлопнув в ладоши, — сегодня важный день. Я ухожу.

По залу прокатилась волна шока. Кто-то ахнул. Кто-то сделал вид, что ахнул. Я зевнула в кулак.

— У моего отца серьёзные проблемы со здоровьем.

Ну, теперь всё ясно: пришло время официально забрать своё наследство.

— И мне нужно быть рядом с ним.

«Чтобы поскорее отправить его к праотцам?» — чуть не вырвалось у меня.

Не думайте, что я такая уж язва. Просто уважать Эрика мне было не за что. Он и сам никого не уважал — ни женщин, ни коллег, ни читателей. Особенно читателей. Считал их стадом, которое надо пичкать рекламой и фотками полуголых знаменитостей. Так что я была только рада, что он наконец-то сваливает.

— Вместо меня редакцию возглавит Райан Крейг. Входи, Райан!

Мой глаз дёрнулся.

Крейг. Редкостный говнюк номер два после Линдмана. Старый медиаволк, вечно мрачный и холодный, как погода в Англии. До ALPHA он возглавлял Gentleman’s Standard — журнал, в котором считают, что эмоции — враг продуктивности. Обложки там чёрно-белые, а названия рубрик — что-то вроде «Без лишних слов: разговоры, которые ведут к результату» или «Никаких слабостей: фитнес как дисциплина».

Я усмехнулась про себя: Джеймс наверняка подписан на этот Gentleman’s Standard и читает его по утрам за чашечкой кофе с корицей.

Но мои весёлые мысли быстро развеялись, едва открылась дверь.

Крейг неспеша вошёл в зал. Невысокий, костлявый — нет, настоящий скелет в чёрном классическом костюме. Лицо — будто из гранита: с вечно напряжённой челюстью и глазами цвета грязной воды в луже, в которых не было ни единого пикселя радости. Жидкие волосы оттенка мышиной шерсти зачёсаны назад с явным старанием и тщетной попыткой убедить окружающих, что их у него в два раза больше.

Ходят слухи, что однажды он выгнал ассистента за опечатку в заголовке, а редактора моды — за «неправильный оттенок хаки». Он пил воду только с альпийских родников, которую всегда носил с собой, и ел исключительно органически чистые морепродукты. Веселье обходило его стороной так же стабильно, как люди обходят промоутеров с флаерами у метро.

В этот момент я поняла: всё. Конец мемам в рабочих чатах. Конец отсутствию дресс-кода по пятницам и предложениям вроде: «Давайте сделаем обложку с обнажённым пожарным».

Просто прелестные новости с самого утра.

Ненавижу понедельники!

Крейг коротко поприветствовал всех нас и занял место рядом с Эриком. В зале резко похолодело на несколько градусов. Вот она, та атмосфера, которая теперь будет чувствоваться в каждом углу офиса. Спасибо, Эрик, удружил. Теперь у нас вместо веселья будет корпоративный морок, а в комнате отдыха вместо диванов поставят гробы.

— Это ещё не всё, — продолжил Линдман. — К нам также присоединяется новый креативный директор — Мэттью Ла́удер.

Я продолжала скучающе рисовать каракули в блокноте, пытаясь хоть немного поднять себе настроение и боевой дух мыслями о Джеймсе и предстоящем ужине.

Пока не поняла, что рисую пенисы.

Твою мать.

Я тут же захлопнула блокнот и моргнула. Это всё Кроуфорд виноват.

И его идеальный член.

В моих руках…

Приди уже в себя, Хардвик!

— Боже, ты только взгляни на него, — прошептала Кортни Мэддокс, руководитель отдела «Звёзды», и ткнула меня локтем в бок. — Секс ходячий.

Я нехотя подняла голову.

В кабинет, широко улыбаясь, уверенной и лёгкой походкой вошёл высокий молодой парень. В чёрных брюках, белой рубашке с закатанными до локтя рукавами и чёрной расстёгнутой жилетке он умудрялся выглядеть одновременно аккуратно и дерзко. Каштановые, чуть вьющиеся волосы были нахально растрёпаны — что явно было частью имиджа — а глубоко посаженные голубые глаза искрились игрой и вызовом.

Красив. Сексуален. Даже слишком — чего только стоит один его томный взгляд. И явно из тех, кто знает об этом и активно этим пользуется.

Очевидный нарцисс. Не переношу таких. Но идеальный выбор для перепихона без обязательств. Жаль — я не сплю с коллегами. Принципы.

— Всем привет, рад быть в вашей команде, — сказал нарцисс, и голос у него был низкий и тёплый, приятный, как сигарета после хорошего секса. — Зовите меня Мэтт.

Ну ладно — Мэтт так Мэтт.

Его энергия мгновенно заполонила всё пространство. Он словно был вспышкой света после серой тьмы Крейга. Температура в комнате резко подпрыгнула на несколько градусов, если не выше,а женщины будто испытали коллективную овуляцию: взгляды стали голодными, а разговоры обрели пикантный флёр. Мужчины, наоборот, смотрели на новенького хмуро и с подозрением.

Яркие голубые глаза скользнули по залу, оценивая обстановку, и остановились на мне. Секунда — и что-то дрогнуло в его взгляде. Он стал пристальным. Заинтересованным.

Я выдержала его. Подняла бровь. Мэтт слегка нахмурился и отвернулся, будто опомнившись.

И что это было?

По спине пробежали мурашки. Почему-то эти глаза казались… пугающе знакомыми. Словно я уже видела их.

Но где и когда?

✦

Совещание подошло к концу. Один за другим коллеги начали подниматься со своих мест. Шуршание бумаг, звук закрывающихся блокнотов и поддельно-весёлые реплики смешались в единый гул. Очевидно, всем не терпелось покинуть конференц-зал, чтобы от души промыть кости новичкам.

Я тоже поднялась, закинула ручку в блокнот и уже развернулась, собираясь уйти.

— Кейт, подожди, — окликнул меня Эрик.

Я обернулась с натянутой улыбкой.

— Что-то не так?

— Проведи Мэтта по отделам. Покажи, как тут всё устроено.

Я моргнула.

— Прости, ты меня с кем-то перепутал. Я руководитель отдела моды, а не местная мамочка. Пусть берёт экскурсию у секретаря, если так хочет.

Мэтт едва заметно усмехнулся. Внимательный взгляд чуть потемневших голубых глаз снова метнулся ко мне, обвёл с ног до головы, оценивая мою фигуру в строгой чёрной юбке и бежевой шёлковой блузке. Но Мэтт ничего не сказал. И правильно — больше очков заработает молчанием, чем пустой бравадой.

Эрик устало выдохнул и сцепил пальцы.

— Вот именно: ты — руководитель отдела моды, Кейт. Одного из ключевых направлений в журнале. Ты отвечаешь за содержание — тексты, концепты, тренды, подбор тем. Мэтт — визуал: обложки, съёмки, общий стиль. Вы как идея и воплощение. И теперь вы работаете в связке. Плотно. Как сиамские близнецы.

Эрик сделал паузу и в этой паузе тщательно раздумывал над формулировкой, чтобы одновременно уколоть и не спровоцировать бурю.

В итоге не стал церемониться и добавил:

— И он теперь твой начальник. Так что давай, привыкай и не спорь.

Я еле сдержалась, чтобы не закатить глаза, хотя внутри у меня уже вспыхнуло — не раздражение даже, а какое-то упрямое сопротивление. Проводить экскурсию для самодовольного красавчика — последнее, чего мне сейчас хотелось. Особенно когда он смотрит на меня так, будто уже представил меня голой на белом фоне в студии.

— Ладно, — процедила я и посмотрела на Мэтта. — Только не жди, что я растекусь лужицей от твоей фирменной улыбки и запаха дорогого парфюма, начальник.

— Поживём — увидим, — мило улыбнулся он.

Я фыркнула:

— Идём, щеночек.

И вышла из кабинета.

— Ведёшь себя как стерва, — усмехнулся Мэтт за моей спиной. — Мне нравится. Продолжай.

— Ты же вроде креативный директор, а клише с «мне нравится» — из раздела «тухло и предсказуемо».

— А ты, выходит, не только стерва, но ещё и сноб. Интересно, что дальше в списке?

— Хочешь узнать? Сперва выдержи первое испытание — общение со мной без лишнего самодовольства. Слабо?

Я услышала, как он тихо хмыкнул. Поймал волну? Прекрасно. Дальше будет только веселее.

— Здесь сидит редакция отдела «Звёзды», — кивнула я, проходя мимо шумного кластера. — Если услышишь визг, не пугайся: это либо реакция на очередную новость про развод кого-то из актёров, либо Кортни Мэддокс в пух и прах разносит чью-то статью.

Мэтт шёл за мной, впитывая каждую деталь. Любопытный взгляд скользил по стенам, полкам, людям. По мне. Я чувствовала его спиной, как жар от камина — вроде приятно, но стоит отвлечься и можешь обжечься.

— Это наши дизайнеры, — указала я на несколько сосредоточенных ребят за компьютерами. — Рисуют макеты, коллажи, делают так, чтобы всё выглядело дорого, даже если это пальто из секонда за двадцать баксов. Настоящие магистры фотошопа.

— Впечатляет, — отметил Мэтт, и я вновь поймала на себе его внимательный взгляд.

Он изучал меня.

— Ты всегда такая… бодрая?

— Нет, — ответила я, не сбавляя шага. — Чаще я злая, голодная и неполиткорректная. Особенно по понедельникам.

Мы спустились в фотостудию, где ассистенты возились с оборудованием и декорациями.

— Здесь проходят съёмки. И иногда истерики. Удачи тебе в попытках уговорить моделей прийти вовремя. Это почти как дрессировать кошек, только с худшими характерами.

Мэтт снова улыбнулся — тем самым лёгким ленивым движением губ, которое опасно действует на слабонервных.

— Мне начинает нравиться это место всё больше и больше.

— Рано радуешься. Мы ещё не дошли до бухгалтерии.

Он рассмеялся:

— Жду с нетерпением.

— Слушай, я не знаю, что ты там привык делать на своих предыдущих работах, но здесь у нас не глянец, а хаос, вдохновлённый кофеином и дедлайнами. И ещё: ты можешь быть хоть гением визуала, но если предложишь обложку с девушкой в платье из мяса — я брошу в тебя степлером.

— Приму к сведению, — кивнул он. — Хотя идея с мясом могла бы сработать на Хэллоуин.

Я покачала головой, сдерживая улыбку.

— Спасибо за тёплый приём. Я уже понял, что кровь здесь льётся не по графику, а сарказм — ваш корпоративный язык.

— Именно так. Добро пожаловать в ALPHA, Мэтт. Надеюсь, ты умеешь плавать в аквариуме с пираньями.

После знакомства Лаудера со всеми отделами редакции я оставила его на кухне у кофемашины, посоветовав не трогать чужую еду из холодильника, если он дорожит своей жизнью, и пошла работать. Меня ждали рубрика, пять материалов на проверку и два фэшн-редактора с горящими глазами. Ощущение было такое, будто я пытаюсь балансировать на каблуках в ураган. Рабочий день в ALPHA — это не про офисную рутину, а скорее про выживание в джунглях с модными истеричками.

— Кейт, мы утвердили съёмку для «10 осенних пальто», но новый главный редактор хочет снимать всё в чёрно-белом. Что думаешь?

Началось.

— Исключено. Нам нужна живая, яркая осень, а не фильм про конец света.

— Но что сказать Крейгу?

— Скажите ему, что без цвета у нас получится не модный мужской журнал, а каталог музея советского минимализма. Цвета нужны, чтобы вдохновлять, а не угнетать. Нам нужен цвет, иначе вся идея осени теряется. Так ему и передайте.

Пять минут тишины.

Потом:

— Кейт, мы не можем использовать эту обложку, у модели прокол в брови. Спонсор недоволен.

— Зафотошопьте бровь или поменяйте модель. Что вы как в первый раз?

К шести часам я чувствовала себя, как платье после вечеринки — помятой и уставшей. Документы разложены, письма отвечены, тексты прочитаны. Вокруг всё ещё оживлённо гудел офис: кто-то громко разговаривал, кто-то стучал по клавишам, как сумасшедший, где-то противно скрежетал принтер.

Я сидела за своим столом, не мигая уставившись в экран, где уже час как висел пустой файл с заголовком «Тренды сезона», и крутила в руке телефон.

Джеймс.

Чёртова гора из мускулов и ледяного контроля.

С тех пор, как мы вчера… прикоснулись друг к другу чуть больше, чем стоило, он даже не смотрел на меня. Я на него тоже. Зато весь день сегодня в красках вспоминала, как ублажала его в душе, как его руки были на моих бёдрах и талии, как он сжал мою грудь, как его идеальный член скользил между моих пальцев…

О Господи.

Я прикрыла лицо ладонью и поёрзала на месте. Между ног разгорелся пожар, который невозможно было погасить. Каждое воспоминание — его прикосновения, его дыхание, его обнажённое тело рядом — заставляло меня трепетать и сжиматься одновременно. Я пыталась собраться, но внутри бурлило нечто дикое и необузданное, требующее выхода.

Мне нужен был трах.

Нет.

Мне нужен был Джеймс.

Трах с Джеймсом.

Я снова посмотрела на телефон. Ужин. Будет ли он вообще? Или Джеймс передумал? Может, это был момент слабости, и он уже жалеет, что согласился?

Я не писала ему первой. Не хотела выглядеть… ну, навязчивой. Словно мне есть дело. Но где-то глубоко на подкорке, в том самом месте, где живут интуиция и прочие неприятно честные вещи, я знала: он не кинет. Не в его стиле. Джеймс Кроуфорд может быть холодным, может быть занудным, но он не трус и не предатель. Он приедет. Вопрос в другом: чего он ждёт от этого вечера?

И чего хочу я, чёрт возьми?

Лёгкий стук в дверь прервал мои мысли.

Я подняла голову.

— Войдите.

Мэтт.

— О чём задумалась? — поинтересовался он, прислонившись к косяку.

«О члене Кроуфорда», — мысленно ответила я.

И, прочистив горло, уже вслух сказала:

— Об осенней палитре для главного разворота.

— А по твоему лицу не скажешь. Выглядишь так, будто хочешь кого-то убить. Или трахнуть. Или всё вместе.

— Какая тонкая аналитика. Ты случайно не родной брат Николь Дуглас?

— Кто такая Николь Дуглас?

— Моя подруга.

Он усмехнулся.

— Я тут подумал… Может, выпьем? Разгрузимся немного после насыщенного рабочего дня. Познакомимся поближе. Что скажешь?

— У меня планы.

Он прищурился:

— Свидание?

Я усмехнулась, не зная, как это обозначить.

— Типа того.

Мэтт кивнул, но я заметила, как уголки его губ чуть опустились.

— Ладно. В другой раз?

— Может быть.

Он ушёл, а я наконец взяла себя в руки. Собралась, уехала домой, зашла в душ — почти на автопилоте. Горячая вода стекала по коже, а мысли витали только вокруг него. Джеймса.

Что надеть? Во что играть? К чему приведёт этот ужин — к новому началу или к последнему прощанию?

И готова ли я к любому из этих вариантов?

## Глава 7


Рабочий день тянулся мучительно долго, как ночное дежурство без кофе и свежего воздуха. Я смотрел на пациентов, ставил диагнозы, отвечал на вопросы, но мыслями был в другом месте. И с другим человеком.

С Кейтлин. В душе.

И каждый раз вспоминал всё в красках: как она смотрела на меня, как касалась, как её пальцы скользили по мне — уверенно, будто знали этот маршрут наизусть.

Вчера мы потеряли контроль. Точнее, яи только я потерял контроль. Три года сексуального воздержания сыграли со мной злую шутку и ударили в голову, как бутылка дешёвого бурбона.

Кейтлин завела меня на корте так сильно, что я еле дождался конца игры. Каждый её удар сводил меня с ума. Её движения были настолько точными, гибкими и злыми, как будто ударами по мячу она выбивала из себя раздражение, а из меня — остатки здравого смысла. В тот момент я понял, что у этой женщины в руках может быть всё: и ракетка, и моя голова, и моя чёртова душа. Я сгорал от желания прямо там, на корте. Хотел подойти, схватить, прижать к сетке и сказать, что мне плевать на правила. И на игру. Я проиграл ей ещё до первого удара.

Весь день я пытался забыть об этом и сосредоточиться на работе.

Не получилось.

И это раздражало. Я не мог позволить себе снова так беспечно терять голову от девушки, которая язвит в лицо и смеётся, когда я говорю серьёзно. Не для этого я три года взращивал в себе жёсткую дисциплину. Я обещал себе держать дистанцию — и я буду держать её.

Потому что я, чёрт подери, Кроуфорд.

Из-за этого я даже подумывал отменить ужин. Несколько раз открывал диалог, писал: «Давай перенесём». Потом стирал, переписывал, стирал снова. И в итоге сдался. Потому что так не делается. Если не приду — буду трусом. А если приду — рискую снова сгореть.

Но Кейтлин победила в честной схватке, и я должен быть там. Если не ради неё — то ради себя. Чтобы наконец выяснить, что именно она так сильно хочет узнать.

✦

Без пяти восемь водитель остановил машину у её апартаментов. Я достал телефон и быстро написал сообщение:


Я на месте.


Ответ пришёл через несколько секунд:


Буду через десять минут


Я усмехнулся: ну конечно, Кейтлин и пунктуальность — понятия несовместимые. Хоть в чём-то она стабильна.

Я откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и глубоко выдохнул.

Соберись, Джеймс. Один ужин. Один. Ничего страшного не случится. Ты взрослый человек. Кардиохирург, между прочим. Видел людей с открытой грудной клеткой, спасал жизни. А тут — ужин.

И женщина, которая сводит тебя с ума одним взглядом. Подумаешь.

Я вытер взмокший лоб тыльной стороной ладони.

Просто еда. Просто разговор. Просто Кейтлин.

Да, она заводит меня, но это ничего не значит. Мы слишком разные.

Я — порядок, она — чистый хаос.

Она врывается — я выстраиваю дистанцию.

Она горит — я давно тлею.

Так что всё под контролем.

Просто ужин.

Немного флирта — возможно.

Много колкостей — наверняка.

Но ничего, что я не смог бы пережить.

Через пять минут я не выдержал. Вышел из машины, захлопнул дверь чуть сильнее, чем собирался, и сделал пару шагов по тротуару. Воздух был густой, липкий — конец августа — и в костюме было жарко, как в духовке. Пот медленно скатывался по спине, но я всё равно застегнул пиджак. Мелкая пытка, зато дисциплинирует. Иначе я сойду с ума, пока она там красит губы или выбирает туфли под цвет платья.

Что я, чёрт возьми, делаю?

Жду женщину, которая лишает меня сна, здравого смысла и самоконтроля. Жду и волнуюсь, как сопляк перед первым свиданием.

А это даже не свидание. Просто ужин.

Спустя шесть минут (даже тут опоздав на минуту из заявленных десяти) Кейтлин, наконец, появилась.

Я поднял взгляд — и замер.

На ней было длинное платье цвета шампань, струящееся по телу, словно жидкое золото. Оно подчёркивало каждый изгиб: округлые бёдра, тонкую талию, плавную линию ключиц. На ногах — босоножки на высоком каблуке, от которых её походка стала ещё более грациозной. В руках — крошечный клатч. На губах… красная помада. Она выглядела так, будто сошла с кадра старого фильма — только наглее, ярче и чертовски реальная. Эта женщина знала, как произвести эффект. И делала это с удовольствием.


Кейтлин улыбнулась, явно польщённая моей молчаливой реакцией. Слегка наклонила голову, прищурилась и вдруг… покружилась.

У меня буквально перехватило дыхание. Волосы. Она собрала их, открыв шею — свою тонкую, анатомически совершенную, с этой сумасшедше притягательной ямочкой у основания шею. Но добило меня не это.

Заколка.

Та самая, которую я подарил ей на день рождения. Я выбирал её несколько часов, мучаясь между десятком одинаковых на вид. Да, мне нравилось, когда Кейтлин собирала волосы, оголяя шею — эта часть женского тела всегда была моей Ахиллесовой пятой. Поэтому я подумал, что такая маленькая, но изящная вещь будет отличным и не слишком личным подарком.

Для неё или для себя старался, Кроуфорд?

Я мысленно усмехнулся: кажется, я с треском провалился, и Кейтлин сразу же меня раскусила.

— Понравился сюрприз? — спросила она с лукавой улыбкой, заметив, куда я так пристально смотрю. — Думаю, она отлично подходит к платью.

Я кивнул, не в силах выдавить ни слова. В горле пересохло, ладони вспотели.

— Ну, так и будешь молчать? — поддела Кейтлин. — Как тебе мой аутфит? Я старалась.

Я сглотнул. Дар речи? Нет. Его у меня больше не было. Но я заставил себя выдохнуть и собраться с силами.

— Ты опоздала, — вместо комплимента заявил я, надеясь, что голос звучит ровно.

— Всего на пять минут. Это технически не считается.

— Шесть. В операционной шесть минут могут стоить жизни.

— А на свидании — эффектного выхода, — подмигнула она. — Расслабься, доктор, мы не в операционной.

Я закатил глаза, оставив при себе язвительное: «Мы и не на свидании», и подошёл ближе, помогая ей спуститься со ступенек. Аромат её волос и кожи щекотнул мой нос. Сегодня от неё пахло не ванилью, а дыней и чем-то цитрусовым. Этот запах сбил мне дыхание — так же, как и её прикосновение, когда она, спускаясь, на секунду опёрлась на мою руку. Лёгкое, почти невесомое касание, но и его хватило, чтобы сердце пошло вразнос.

— Платье… красивое, — хрипло выдавил я.

— Спасибо. Ты тоже ничего, Кроуфорд, — усмехнулась Кейтлин. — Особенно вот тут… — шёпотом добавила она и провела ладонью по лацкану моего пиджака вниз до пояса.

По коже пробежал ток. Я тут же перехватил её шуструю руку и отчеканил:

— Кейтлин. Прекрати.

— А то что?

Её тёплая рука всё ещё была в моей. Я чуть сильнее сжал тонкие пальцы и наклонился ближе:

— А то я сдам тебя копам за непристойное поведение.

— Уу, копам? — Она склонила голову, глядя на меня снизу вверх с неприкрытым азартом. — Звучит очень возбуждающе.Только, пожалуйста, пусть меня допрашивает лично капитан Кроуфорд. В тесном кабинете. В наручниках. — Её голос понизился, и она томно прикусила губу, глядя мне прямо в глаза.

Я сжал челюсти. Боже. Каждое её слово — как горящая спичка по сухой траве. Она игралась. А я уже был на грани.

— Идём, сумасшедшая, — пробормотал я и, не отпуская её руки, открыл дверцу машины.

Она изящно опустилась на заднее сиденье. Я закрыл дверь, обошёл машину и сел рядом, не слишком далеко, но и не вплотную. Безопасная дистанция. Почти.

Кейтлин обвела салон взглядом, потом спросила:

— Почему с водителем?

— Чтобы кое-кто не распускал руки по дороге.

— Хм.

Она повернулась ко мне, её полные губы тронула кривая улыбка. Затем положила руку на моё бедро и слегка сжала.

— Ты правда думаешь, что меня это остановит?

Чёрт. Я надеялся, что остановит.

— Ради Бога, приди в себя, — зашипел я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле от возбуждения и раздражения из-за этой невыносимой женщины.

Она заливисто рассмеялась и убрала руку.

— Куда едем, доктор?

— Туда, где ты, возможно, хотя бы на время станешь адекватным человеком, — буркнул я, глядя в окно.

— О, звучит как вызов, — пропела она, а я только покачал головой, пожалев, что не закинулся виски перед отъездом.

✦

Французский ресторан, который я выбрал, прятался на углу одной из тихих улиц Верхнего Ист-Сайда: в старинном здании с колоннами, лепниной и массивными дубовыми дверьми. Заведение не бросалось в глаза, не манило неоном, не вызывало суеты — оно будто существовало вне времени, для тех, кто знал.

В воздухе витал утончённый запах: смесь дорогих духов, трюфелей, выдержанных вин и чего-то едва уловимого, похожего на табачный дым кубинских сигар. В зале царило спокойствие: фоновая музыка звучала так негромко, что больше напоминала эхо из другого мира, а гости говорили почти шёпотом — с той самой манерной неторопливостью, что свойственна только людям, уверенным в своём положении.

— О Боже, — зашептала Кейтлин, озираясь по сторонам, пока метрдотель провожал нас к столику. — Ты привёл меня в ресторан для зануд!

Я усмехнулся:

— Это мой любимый.

Она смерила меня выразительным взглядом.

— Не удивлена. Тут всё как ты: строго, молчаливо и… роскошно.

Я лишь закатил глаза в ответ.

Метрдотель остановился у небольшого круглого столика у окна с видом на вечернюю улицу, залитую мягким светом фонарей. Изящным жестом отодвинул стул для Кейтлин. Она улыбнулась и села, закинув ногу на ногу с такой небрежной грацией, которую нельзя выучить — только родиться с ней. Я коротко хмыкнул и взял меню.

— Дай угадаю: ты каждый раз заказываешь одно и то же блюдо и знаешь имя сомелье?

— Его зовут Жан-Пьер. Он сейчас принесёт нам «Шато Марго» 2015 года. Мой фаворит.

— Жан-Пьер или вино?

Улыбка скользнула по моим губам прежде, чем я успел её остановить.

Глупая шутка.

— Вино, Кейтлин. Но Жан-Пьер тоже ничего. У него хотя бы нет привычки вставлять «остроумные» реплики в каждое моё предложение.

Она прыснула и тоже взяла меню.

— Это называется диалог, Джеймс. А из еды ты выберешь… — протянула она, пробегая взглядом по блюдам, — утиную грудку с соусом из красных ягод и пармезаном?

— К твоему сведению, я многое здесь пробовал. Всё на уровне.

— Но утка самая любимая.

Я выдержал паузу, не сводя с неё глаз, после чего коротко ответил:

— Да.

Кейтлин прищурилась, сдерживая улыбку:

— Может, сегодня позволишь себе хоть капельку непредсказуемости, Джей-Джей?

— А может, сразу начнём с того, ради чего ты всё это устроила?

— Нет, я голодная. Уверена, ты опять наговоришь мне кучу неприятного и испортишь аппетит. Поэтому сначала ужин и вежливый светский разговор. А потом — всё остальное.

Я тяжело вздохнул, убрал меню в сторону, и как раз в этот момент к нашему столику подошёл Жан-Пьер с бутылкой «Шато Марго». Он мастерски открыл вино, разлил по бокалам и оставил его стоять на столе, давая напитку раскрыться.

Когда появился официант, Кейтлин сделала свой выбор: лёгкий салат с козьим сыром, орехами и медовой заправкой, а на основное — филе дорады с пряным соусом из белого вина и трав.

Я заказал утку.

— За этот особенный вечер, — обворожительно улыбнулась Кейтлин, поднимая бокал.

И я вдруг поймал себя на мысли, что этот ужин действительно может стать чем-то большим, чем просто приёмом пищи.

Но как же я ошибался.

## Глава 8


— Как так вышло, что всего к тридцати ты стал таким крутым кардиохирургом? — поинтересовалась Кейтлин, доедая второе блюдо. — Ты Шелдон Купер[13]? Или какой-то медицинский феномен?

Я усмехнулся и сделал глоток вина. Этот вопрос мне задавали слишком часто. Но у каждого «гения» — своя скучная история.

— Я вырос в семье врачей. У нас было не принято болеть, ныть или лениться. Пока другие дети учились кататься на велике, я учился держать скальпель. Отец говорил: «Ты не сможешь оперировать, пока не научишься резать бумагу скальпелем ровно по миллиметру». Я начал волонтёрить в его клинике в пятнадцать. В шестнадцать он впервые взял меня в операционную — просто посмотреть. Я стоял в углу в маске, сердце билось, как сумасшедшее. Но с тех пор знал: это моё.

— Господи, Джеймс. У тебя вообще было нормальное детство?

Я посмотрел на неё и чуть улыбнулся.

— Каждому своё. Потом была медшкола с ускоренной программой, экзамены, которые я сдавал с первого раза на максимум. А дальше — резидентура в нашей клинике под контролем отца.

— Поблажки были?

— Никаких поблажек. Он жёстко гнул меня: подъём в пять утра, дежурства по выходным, по праздникам. Даже если с ног валился — никаких «отдохни». Тщательно проверял мои конспекты, ставил в неловкое положение перед другими врачами, если я ошибался. И всё ради одного — чтобы я стал лучшим. Я спал по четыре часа, иногда прямо в коридоре больницы, но уже к двадцати семи проводил полноценные операции. В прошлом году окончил феллоушип[14] по кардиоторакальной[15] хирургии и официально перестал быть учеником. Теперь в операционной я главный, и всё, что происходит на столе, зависит только от меня. — Я пожал плечами. — Так что нет — я не Шелдон Купер и не феномен. Просто рано понял, кем хочу быть и не сворачивал с дороги. Даже когда очень хотелось.

Кейтлин улыбнулась, но в её улыбке и взгляде сквозила печаль. Словно она… жалела меня?

— Впечатляет, — сказала она чуть мягче, чем обычно. — Амбиции уровня ракеты.

— И связи, Кейтлин. Всё-таки мой отец — «король скальпеля» в Нью-Йорке.

— Надеюсь, он гордится тобой. И ты хотя бы сейчас можешь вздохнуть свободно.

Я уставился взглядом в стол.

«Нет, Кейтлин. Не могу. И вряд ли смогу когда-нибудь».

Отец моими успехами правда гордился, а вот мать… ей всё было мало. Для неё я был не просто сыном — я был старшим наследником их медицинской империи, будущим директором, который вскоре должен взять бразды правления в свои руки. Она хотела, чтобы я перестал быть «просто врачом», сменил отца и стал лицом компании — холодным, расчётливым, непоколебимым.

Я прошёл через годы учёбы, дежурств, бессонных ночей, через кровь, страх и чёртову ответственность за чужие жизни, а она хотела просто посадить меня в кресло до конца моих дней. Свести все мои усилия на нет. Выбросить их в мусорку. Сжечь на костре.

Мне действительно нравилось быть «просто врачом». Именно этим я жил и дышал, а не сухими отчётами и заседаниями. Этот груз ответственности висел надо мной, как громада, и с каждым днём я всё яснее понимал: я не хочу быть тем, кем хочет видеть меня мать. Это добавляло градуса напряжения в наши с ней и так непростые отношения.

Я моргнул и сделал глоток вина, чтобы смочить горло и хоть немного расслабиться.

— Ну а ты?

— Что я?

— Расскажи мне свой путь. Как ты стала той, кто есть сейчас.

— Моя история куда прозаичнее, — уклончиво ответила Кейтлин. — Вряд ли тебе будет интересно.

— А мне всё равно хочется её услышать.

Она посмотрела на меня цепким взглядом, будто пыталась понять, говорю ли я искренне или просто из вежливости.

А я говорил серьёзно. Мне действительно было интересно узнать, какой путь она прошла: кем была до карьеры, до успеха, до того, как стала ею — дерзкой, уверенной, непробиваемой.

А может, она всегда такой была?

— Я из Англии, — нехотя начала Кейтлин. — Из маленького прибрежного городка Ньюквей, что в регионе Корнуолл. Там красиво… если ты турист. Но жить — ад.

— Почему?

— Климат сырой и холодный, вечная слякоть. Я ненавидела каждую каплю дождя. Сам городок маленький, уютный, но бедный. Похвастаться мне нечем. Денег хронически не хватало, родители пили. Много.

Она на несколько секунд замолчала. Сделала паузу, будто ей нужно было вдохнуть и собраться с мыслями.

— Отец умер шесть лет назад. Пьяного закололи в подворотне его же собутыльники. Мать жива… формально. Сейчас это просто пустая оболочка — как призрак, который всё ещё бродит по дому, но души в нём нет. Никогда не было.

Она вздохнула. Снова сделала паузу, подбирая слова.

— Я сбежала в Америку, как только смогла. Поступила в обычный университет. Работала, где приходилось: официанткой, продавцом, даже в гостинице ночным портье. Бывало, так же, как и ты, спала всего по четыре часа и писала эссе за других, чтобы купить себе куртку.

На её губах появилась лёгкая, чуть горькая улыбка.

— А на третьем курсе увидела объявление о стажировке в ALPHA. Подумала: «Чёрт, а вдруг?» — и отправила заявку. Меня взяли. Через год Эмма, руководитель отдела моды, ушла в декрет и, на удивление, порекомендовала меня на своё место, хотя вокруг было полно более опытных кандидатов с громкими резюме. Сказала, что во мне есть стержень и тот самый волчий голод, который не купишь ни образованием, ни связями. Что у меня подходящий характер для их «кухни» — и наглости хватает, и выносливости. С Эриком, моим боссом, они тогда были на короткой ноге, и он согласился взять меня на испытательный срок. Было тяжело — безумно тяжело. Коллектив первое время меня вообще ни во что не ставил. Смотрели свысока, ждали, когда провалюсь. Но я перетерпела. Работала до изнеможения, училась на лету, ни на что не жаловалась. Помнила слова Эммы и не могла её подвести. Себя — тем более. Мне было плевать, кто и что про меня думает. У меня была цель, и я шла к ней — молча и стиснув зубы. Кстати, из декрета Эмма так и не вернулась, стала счастливой матерью двоих детей и домохозяйкой. А в офисе меня теперь все обожают и знают, что в случае чего я всегда выручу. Не имею привычки держать зла на придурков. Хотя надо бы. Иногда.

Она посмотрела на меня чуть вызывающе, будто намекая, кто именно придурок.

Я улыбнулся:

— Впечатляет. Амбиции уровня ракеты.

Она рассмеялась.

— Амбиции и упрямство — моё второе имя.

— Ты вытащила себя из трясины за волосы, как барон Мюнхгаузен, и говоришь мне, что у тебя «ничего интересного»?

Кейтлин фыркнула и едва заметно пожала плечами.

— Я не люблю об этом говорить, — сказала она чуть тише. — Это просто… фон.

— Это не фон, а твой путь. Твоя жизнь. Упрямство — отличное качество. Иногда именно оно помогает выжить в этом мире.

— Увы, не всем, — пробормотала она так тихо, что я еле услышал.

Развивать тему дальше Кейтлин не стала. Повесив на лицо улыбку, она чуть наклонила голову вбок, разглядывая меня с неподдельным интересом.

— Кстати, давно хотела узнать, как тебе удаётся держать всё под контролем? Эмоции, желания. Это врождённая сдержанность или тяжёлые годы тренировок?

И то, и другое.

— Работа оставила свой отпечаток. Если позволить эмоциям брать верх, всё развалится, и не только внутри тебя, но и вокруг. Больница — не место для истерик и срывов. Всё должно быть под контролем: и мысли, и чувства. Иначе это может стоить кому-то жизни.

— Никки говорила, что тебя приглашали на свадьбу с самого начала, но ты не согласился. Почему?

Чёрт. Так и знал, что это всплывёт.

— Просто… не люблю подобные мероприятия.

Внутри меня всё ещё тлели не самые приятные воспоминания, которые эти торжества всегда активно пробуждали.

— Тогда почему ты вдруг согласился на роль главного шафера?

Я вздохнул. Эта женщина расщепляла меня на атомы своими вопросами.

— Решил, что пора что-то менять в своей жизни. Выйти из зоны комфорта, развлечься. Ну и заодно выручить друга. Такой ответ устроит?

— Да, если это правда.

— Это правда.

Я мысленно выдохнул — наконец-то сказал вслух то, что давно сидело внутри. Я правда устал от бесконечной рутины. Каждый день одна и та же картина: операционная, стресс, решения на вес золота и никаких передышек. В такие моменты казалось, что я превратился в машину, запрограммированную только на работу. Вот и решил: хватит. Пусть эта свадьба станет моим маленьким побегом, шансом почувствовать, что я живу не только ради обязанностей. Хочу на пару дней отойти от всего, просто побыть… собой, без масок и напряжения.

— По этой же причине ты сказал мне те слова на дне рождения Рассела? Просто чтобы «развлечься»?

— Кейтлин…

— Хватит называть меня так, — не выдержала она. — Твой язык прекрасно знает сокращённый вариант моего имени, мы выяснили это вчера. Какое право ты имел оскорблять меня при всех? При детях?

Атмосфера за столом изменилась так резко, будто кто-то выключил свет и открыл окно в разгар бури. До этого момента всё было почти идиллично: звон бокалов, рассеянный смех, ленивые разговоры о пустяках, тихий джаз на фоне.

После её слов между нами повисла напряжённая тишина. Я не шелохнулся. Мой взгляд застыл на ней, пытаясь пробраться глубже — в те места, что она привыкла прятать за маской.

— Это тот вопрос, который ты хотела задать?

— Он вытекает из этого.

— Сначала задай свой вопрос.

Она усмехнулась.

— Ты прав. Давай, наконец, покончим с этим.

Я сглотнул — отчего-то её усмешка мне не понравилась.

Она продолжила:

— Мы знакомы два года, Джеймс. И ты нравишься мне, но ты это и так прекрасно знаешь. Почему ты упорно игнорируешь меня, если очевидно, что я тоже тебе небезразлична? Почему ты ведёшь себя так именно со мной? Я сделала что-то плохое? Обидела тебя чем-то?

Я поморщился и взглянул на неё. На Кейт. На женщину, которая два года не даёт мне покоя, которая сводит меня с ума каждый раз, когда рядом. И не потому, что она плохая.

А потому что всё слишком похоже.

— Нет, не обидела, просто… ты напоминаешь мне её.

Слова прозвучали глухо. Почти как приговор. Кейт не сразу поняла. Или поняла, но хотела, чтобы я сказал вслух.

— Кого?

— Айрис. Мою… бывшую жену. — Я провёл рукой по лицу и продолжил дальше: — В ту ночь, в клубе, когда я впервые увидел тебя, когда вы с Ханной танцевали… я видел не тебя, Кейт. Я видел Айрис. — Я с горечью усмехнулся. — Всё: твой голос, смех, даже твои глаза — будто кто-то взял её и перерисовал другим стилем, резче, ярче, но с тем же характером. Тогда прошло чуть больше года после развода, и я… я тогда ещё не отпустил её. И, если честно, до конца не отпустил и сейчас. Из-за тебя.

Кейтлин молчала. А я говорил дальше, без прикрас, не отрывая взгляда от её побледневшего лица:

— Ты, как и она, заставляешь меня чувствовать. Ты сбиваешь меня с курса. Не даёшь мне дышать спокойно, потому что стоит тебе заговорить — и я снова в прошлом. Не с тобой — с ней. И каждый раз, когда я смотрю на тебя, всё возвращается. Воспоминания. Ошибки. Последние месяцы, когда мы с ней жили как чужие. Развод. И я ненавижу себя за то, что ты расплачиваешься за всё это. Потому что ты не она. И не должна быть ею. Но мой мозг отказывается это принимать.

Я откинулся на спинку стула и опустил взгляд, не в силах больше выдержать выражение лица Кейтлин.

— Я не могу тебя оттолкнуть, потому что ты притягиваешь меня, как грёбаный магнит. Но и быть с тобой я не могу. Потому что ты триггер. Ты — боль, к которой я, как мазохист, возвращаюсь, чтобы снова и снова убедиться: она всё ещё жива во мне. Это никуда не годится, Кейт. Ты не заслуживаешь того, чтобы я… кто-то любил тебя за чужое лицо. Я не заслуживаю тебя. Потому что слишком слаб, чтобы разлюбить прошлое и полюбить тебя по-настоящему. Поэтому я отталкивал тебя. Чтобы ты… не питала надежд.

Я замолчал, чувствуя себя так, словно только что признался в предательстве. Но в каком-то смысле так и было.

Моё сердце бешено колотилось. Стук отдавался где-то в горле, в висках, даже в кончиках пальцев. В ушах стоял звон — мерзкий, назойливый, как будто в голову кто-то сунул включённую сирену.

Я не сразу решился посмотреть на Кейт. Слишком хорошо понимал, что увижу.

Но всё же посмотрел.

И всё внутри меня рухнуло.

Она сидела с пустым взглядом, словно оглушённая. Лицо стало мраморным, будто все эмоции сожгли её в одну секунду. Так выглядит человек, которому ты только что разорвал грудную клетку, сунул туда нож и медленно провернул.

Мы просидели в тяжёлом молчании несколько минут. Кейтлин больше не сказала ни слова, даже не взглянула на меня. Затем она встала. Медленно, бесшумно, как будто боялась разрушить эту поганую тишину. Стул отъехал назад, приглушённо скрипнув по полу, и, подхватив клатч, Кейт быстро пошла в сторону выхода.

Я наконец опомнился и сорвался за ней.

— Кейт. Кейт, подожди!

Она не обернулась, лишь ускорила шаг. Я выскочил следом, оставив за спиной удивлённые взгляды и зажужжавшие, как рой ос, разговоры.

На улице пахло мокрым асфальтом. Сырая прохлада обдала лицо, но я её не почувствовал. Я видел только, как Кейт идёт к дороге, не глядя по сторонам.

— Кейт! — окликнул я снова и подбежал ближе. — Пожалуйста, подожди.

Я дотронулся до её руки.

— Не трогай меня! — выплюнула она и резко вырвала руку, будто моё прикосновение её обожгло. — Всё ясно, Джеймс. Абсолютно ясно. Ты видел во мне бывшую, только и всего. И будешь видеть всегда. Спасибо за честность, вопросов больше нет.

Такси подъехало как по заказу. Кейт открыла дверь и села внутрь, не оглядываясь. Машина тронулась с места. А я всё стоял посреди дороги, как идиот, и чувствовал себя… отвратительно. Как предатель, как сломанный человек, который не способен ни отпустить прошлое, ни удержать настоящее. Я оттолкнул единственную женщину, что смогла разбудить во мне хоть что-то живое после предательства Айрис — и сделал это с хирургической точностью. Только без анестезии, больно и грязно.

Я стоял неподвижно, как будто асфальт под ногами затянул меня в себя. И тупо смотрел вслед такси, в котором исчезла она. Кейт. Та, которую я не достоин. Та, которой я только что своими словами выжег сердце.

Пальцы сжались в кулак, и только сейчас я понял, что руки дрожат. От злости. От бессилия. От этой чёртовой пустоты, которая снова вернулась — ещё больше. Сколько раз я говорил себе, что нужно всё держать под контролем? Что эмоции — это излишек, помеха, слабость?

И снова наступил на эти грабли.

Тупой придурок.

Кейт ушла. И вместе с ней ушло то, что хотя бы немного грело меня изнутри.

В кармане вдруг дрогнул телефон, пронзая коротким звуком оглушительную тишину.

Сердце подпрыгнуло. Кейт?

Я быстро вытащил телефон из внутреннего кармана и посмотрел на экран.

Нет. Не она.


Привет, я в Нью-Йорке

Нам нужно поговорить

Давай встретимся, Джеймс

# Примечания

1

Флэш (англ. Flash «молния, вспышка») — супергерой из вселенной DC Comics. Флэш обладает способностью развивать скорость, превышающую скорость света, и использовать сверхчеловеческие рефлексы, что нарушает некоторые законы физики.

2

Ра́йан Го́слинг — канадский актёр и музыкант.

3

Дейене́рис (также встречается написание Дейнерис) Тарга́риен — персонаж вымышленного мира, изображённого в серии книг «Песнь Льда и Огня» Джорджа Мартина и в сериале «Игра престолов». Безупречные в «Игре престолов» — элитные воины-евнухи, солдаты-рабы, которых купила Дейнерис. Известны дисциплиной и умением сражаться.

4

Эльза — это главная героиня мультфильма Disney «Холодное сердце» (Frozen), вышедшего в 2013 году.

5

«Железный Дровосек» — персонаж из сказки Л. Ф. Баума «Удивительный волшебник из страны Оз» (или просто «Волшебник страны Оз»), который стал полностью металлическим и лишился сердца.

6

City University of New York (Городской университет Нью-Йорка).

7

Резидентура в США — это обязательный этап послевузовского медицинского образования и специализированной подготовки врача, который следует за получением степени доктора медицины (MD) и предшествует самостоятельной медицинской практике. Этот этап похож на ординатуру в России, но имеет существенные различия, и его прохождение с последующей сдачей экзаменов дает право врачам работать в США.

8

Mount Sinai Hospital — один из старейших и самых уважаемых госпиталей в США (основан в 1852 году).

9

Эндокардит — это воспаление внутренней оболочки сердца, чаще всего инфекционного происхождения. Патология часто приводит к поражению клапанов сердца, развитию пороков и сердечной недостаточности. В особо тяжелых случаях возможен летальный исход.

10

Vanity Fair (с англ. — «Ярмарка тщеславия») — американский журнал, посвящённый политике, моде и другим аспектам массовой культуры.

11

Ро́джер Фе́дерер — швейцарский профессиональный теннисист, бывшая первая ракетка мира в одиночном разряде.

12

Обсессивно-компульсивное расстройство — психическое расстройство, сопровождающееся навязчивыми мыслями и действиями. Часто выражается в стремлении к абсолютному порядку и болезненном доведении всего до идеала.

13

Шелдон Купер — вымышленный персонаж, один из основных героев американского телесериала «Теория большого взрыва» (The Big Bang Theory). Шелдон был вундеркиндом с эйдетической памятью. Он гениальный физик с IQ 187, социально неуклюжий, с навязчивыми привычками, маниакальной любовью к правилам и абсолютной уверенностью в собственной правоте.

14

Феллоушип (fellowship) — это этап после резидентуры, то есть узкоспециализированное обучение. Там врачи шлифуют мастерство и углубляются в конкретную область.

15

Кардиоторакальная хирургия — это область медицины, которая занимается хирургическим лечением органов внутри грудной полости. Как правило, речь идёт о заболеваниях сердца, лёгких и других структур плевры или средостения.