Анна Нуар
Три дня после смерти. История Терезы Вальдес

От автора

Персонажи порой приходят негромко, без пафосных деклараций и навязчивых требований. Они просто садятся рядом и вдруг оказывается, что их дыхание уже давно синхронно вашему. Именно так пришла ко мне Тереза Вальдес – не с готовой историей, а с едва уловимым ощущением присутствия, застывшим взглядом и привкусом мадридской ночи на пересохших губах.

Я никогда не видела эту книгу простым романом – скорее попыткой услышать то, что осталось за пределами слов. Это было желание собрать по крупицам уцелевшие следы чужой жизни, затерявшейся в городском шуме. Здесь вы не найдете привычного разделения на героев и антигероев. Перед вами откроется лишь одна женщина и три роковых дня, которые, словно маятник, возвращают её туда, где стирается грань между выбором и неизбежностью.

Мне сложно было уловить логику в уцелевших обрывках дневника Терезы и хоть как-то сопоставить их с её рисунками, поэтому я просто разбросала их по книге. Вы сами поймёте, когда прочтёте записи, сделанные женщиной в состоянии между отчаянием и откровением.

Конечно же, я не берусь утверждать, кем на самом деле была Тереза Вальдес, но если, перевернув последнюю страницу, вы вдруг отчетливо услышите эхо ее голоса – значит, ей все-таки удалось избежать полного забвения.

Анна Нуар

Испания, весна 2025 года

* * *

05 октября 1986

Иногда мне кажется, что я жажду исчезновения. Ни покоя, ни спасения, ни прощения, а именно исчезновения, как исчезают звуки на границе сна, как растворяется утренний туман под первыми лучами солнца. Я ловлю себя на странном желании – чтобы чьи-то руки сжали моё горло и удерживали до тех пор, пока воздух не покинет тело, пока мысли не растают, пока не исчезнет всё, что зовётся мной.

Это не стремление к смерти, а зов души, уставшей от собственного существования и требующего исчезновения. Я не принадлежу себе – и, возможно, никогда не принадлежала. Моя жизнь всегда была домом без стен, в котором гостили мужчины, уверенные, что владеют хозяйкой. Но я давно оставила этот дом. Я выходила из него каждый раз, когда они думали, что завоёвывали меня. Я уходила, оставляя на подушке только аромат и тишину.

Я верила, что любовь способна спасти. Что найдётся тот, кто прижмёт ладонь к моей груди не из желания обладать, а чтобы услышать то, что спрятано за ребрами – дрожащую правду моего сердца, но каждый, кто подходил, либо пытался любить меня, либо разрушить. И быть может, между этими двумя желаниями нет особой разницы, если женщина перестаёт существовать сама для себя.

Глава 1. Символ Мадрида

Мадрид, 1986 год

В кабинете Дона Мигеля царила тишина. Тяжёлые портьеры цвета запёкшейся крови заглушали уличные звуки, пропуская лишь узкие лучи света от редких фонарей. Проникая внутрь острыми кинжалами, они вонзались в полумрак, оставляя на стенах и полу рваные световые раны. Всё в нём застыло во времени, словно музейные экспонаты франкистской эпохи, где стены были выкрашены в серо-зелёный оттенок, что покрывал бронетехнику сороковых, а на одной из стен криво висел портрет Франко в позолоченной раме. Одна из цепей давно порвалась, и теперь генералиссимус вечно смотрел вниз с немым укором.

Тереза сидела напротив него, держа в руках хрустальный бокал с коньяком. Жидкость отливала янтарём в свете лампы, оставляя на коже причудливые отблески.

– Георгий опять звонил, – тихо сказал Мигель.

Она не спеша сделала глоток, и коньяк растёкся жаром в её груди. Этот вкус был ей ненавистен – он напоминал старые кожаные перчатки, забытые во влажном погребе, но ей приходилось пить в его кабинете, потому что он не принимал отказа.

– Ваш московский друг слишком любопытен, – сказала она, ставя бокал на стол.

Дон Мигель резко ударил ладонью по столу, и рюмки звякнули в ответ. Этот стол знал больше, чем многие из тех, кто сидел за ним. Его вырубили из векового дуба в Наварре, в тридцать девятом. Столешница, отполированная до зеркального блеска, сохраняла былую гладкость, но на одном углу виднелся след от пули. Осколок памяти о бомбардировке, а под ним, если провести рукой, можно было нащупать выцарапанное: Viva la muerte[1]. Кто оставил эту надпись – стол хранил молчание.

– Он мне не друг, всего лишь вынужденный союзник для поддержания связей с Советским Союзом и интересуется нашими общими партнёрами. Особенно теми, кто стал умирать и почему-то ему кажется, что эти смерти слишком уж «случайные», – сказал Мигель, проводя рукой по надписи.

Тереза сохраняла спокойствие, это был не первый их разговор о тех, кто перестал быть нужен Мигелю в его бизнесе, хотя об интересе Георгия к ним она слышала впервые.

– И что вы ему ответили?

– Что несчастные случаи, к сожалению, происходят без нашего позволения. – прищурился Мигель. – Но ты же понимаешь, Георгий не дурак, он чувствует, что здесь что-то не так, и будет рыскать, как шакал в поисках добычи, но будет делать это осторожно, не своими руками, ведь я ему нужен, кто кроме меня сможет организовать ему теневую поставку оборудования в СССР под видом апельсинов.

Тереза поднялась и медленно обошла стол, оказавшись за его спиной, наклонилась и нежно провела вверх от кистей рук до плеч. Её прикосновения были лёгкими и небрежными одновременно, но именно они заставляли мужчин напрягаться, они были как часть старого и тщательно отточенного ритуального танца, в котором соблазн и власть были неотделимы. Кончики ногтей едва цепляли воротник, потом с короткой паузой вся ладонь опускалась на плечи, заставляя забыть всё, что было до этого.

– Ты играешь с огнём, niña[2], – прошептал он, но руки уже скользнули к её талии, сжимая и притягивая к себе. Каждый раз она разжигала в нём те чувства, которые как змеи в тесной корзине, то затихали, то бродили, отказываясь умирать.

Отвращение и вожделение сливались в месиво, она была для него ядом и лекарством, мукой и утешением. Мигель никогда не был готов её отпустить, её свобода означала конец для него, Тереза была его тенью, без которой он не мог существовать. Он говорил себе, что она опасна и нельзя терять осторожность, но всё равно тянулся к ней, потому что именно её покорность разжигала в нём то, что давно угасло. Его целью было удерживать короткий поводок, кормить дорогим вином и страхом всё потерять, пока одно с другим не смешается окончательно. На протяжении последних восьми лет это прекрасно работало, он видел, как она меняется, как ею овладевает жажда популярности, а в глазах появляются искры тщеславия.

Прижимая к себе, он схватил её за волосы, вырывая шпильки, откинул голову назад и поднес губы к её шее, точно к тому месту, где под кожей бился пульс.

– Со мной бесполезно разыгрывать этот спектакль. Ты для меня не женщина, ты монстр, которого я приручил, – прошипел он, оставляя мокрые капли на месте поцелуя. – Твой метод прекрасен. Ночь любви с тобой и всего три дня до – «несчастного случая». Это как нужно было насолить высшим силам, чтобы они так прокляли тебя.

Она застонала не от страсти, а от ярости, когда его зубы сомкнулись на ключице. Он оттолкнул её так, что она едва не потеряла равновесие.

– Ты прекрасна, querida[3], но только когда я вижу результат от твоей работы, – сказал Мигель, отстраняясь от неё.

На губах Терезы появилась усмешка, хищная, больше похожая на оскал волчицы.

– А кто сказал, что я уже начала? Я просто подумала… может, он ревнует? Говорят, вы делили не только бизнес, но и…

Резкий звонок телефона оборвал фразу. Мигель взял трубку, лицо его застыло.

– Да, я слушаю… Нет, пока ничего. Да, проверю.

Он повесил трубку и повернулся к Терезе:

– Видишь? Опять он. El muy hijo de puta[4], как будто знает, что ты здесь.

Тереза начала терять своё внешнее спокойствие, холодная дрожь пробежала по всему телу, и молния на платье чуть расползлась вниз, открыв тонкую бледную полоску кожи между лопатками. Она сама сшила это платье – из плотного кремового жаккарда, с почти неразличимым узором переплетённых нитей. Оно плотно облегало фигуру, подчёркивая талию и изгибы, но не оставляло ни шанса увидеть больше, чем позволено. Наверное, она ожидала, что он наконец переступит черту и запустит трёхдневный таймер, но он позаботился о том, чтобы этого не случилось, однажды сказав ей, что она умрёт раньше, чем истекут его три дня.

– Может, вам стоит меньше болтать с ним, – Тереза вернулась к разговору.

Мигель подскочил с кресла и схватил её за горло.

– Запомни. Если Георгий узнает твою маленькую тайну, он придёт за тобой, и тогда даже я не смогу тебя защитить. Теперь убирайся. Завтра Хуанито принесёт новый заказ, – отрезал Мигель, указывая ей на дверь.

Тереза вышла к мраморным ступеням, спуск по которым вёл прямо на аллею сада. Холодный вечерний воздух ударил ей в лицо, желая отрезвить, и она почувствовала, что, сделав ещё один шаг, потеряет сознание. Но желание скорее покинуть это место, привело её в чувства. Фонари особняка отбрасывали длинные тени, она шла, опустив голову, рассматривая, как её ноги неуверенно ступают по гравийной дорожке. Её мысли следовали за ней.

– Эти три дня – просто театр, а я его марионетка, которую он дёргает за верёвочки. Как же глупо было думать, что у меня есть шанс освободиться. А вдруг он прав? И я действительно монстр, который подчиняется своему хозяину.

Она обернулась, чтобы убедиться, что он не преследует её.

– Нет, я не монстр. Монстры не боятся и не дрожат у двери, как загнанный зверь. Не мечтают, чтобы чьи-то руки сомкнулись у них на горле, желая закончить это всё.

Рассуждая о монстрах, Тереза невольно вспомнила Хавьера, соседского мальчишку, который в детстве пугал её.

– La Llorona[5] бродит у реки. Ищет детей, чтобы заменить тех, кого сама утопила. Услышишь её плач – беги, niña, иначе она заберёт тебя вместо своего дитя, – говорил он, подбегая к ней сзади.

Тогда, в десять лет, она не могла спать неделю, прислушиваясь к каждому шороху за окном, затаив дыхание, но теперь она взрослая и понимает, что во все времена и во всех культурах люди слагали легенды, где скорбь, страх и ненависть обретали женские лица. Эти женщины, пришедшие с того света, мстили за свои страдания, но она не понимала, за что её месть. Какая её причина стоять за спинами мужчин, когда они любуются собой в зеркале, восхищаются новым костюмом, и делать вид, что её нет в отражении.

В ушах зазвенело от слабости или от нахлынувшей волной памяти, и тьма навалилась всем своим весом, так что гравий под каблуками захрустел сильнее, но звук стал доноситься более приглушенно, и каждый шаг отзывался эхом. Молния на спине снова сползала, но сил поправить её не было. Ещё шаг и ноги подкосились и мир перевернулся, окончательно забрав контроль, который она изо всех сил пыталась держать.

Тереза почувствовала скамейку раньше, чем увидела её. Упала тяжело, бесформенно, спиной ударилась о холодное кованое железо и ей показалось, что молния на её платье расползлась до самого основания. Всё произошло слишком быстро, потому что ещё мгновение назад она шла и вот уже сидит, чувствуя, как холод металла пробирается сквозь тонкую ткань платья и касается кожи. Ладони упирались в скамейку, но не чувствовали поверхность, а реальность ускользала.

В следующий миг она уже была в тёмной комнате, напоминающей подвал, где воздух сгущался липким, пропитанным неприятным, но знакомым запахом и втягивал её в беспамятство. Стены из тёмного камня покрывала плесень, над головой свисали старые бондарные инструменты, под ногами хрустели опилки, а вдоль стен стояли недоделанные бочки, стянутые ржавыми обручами. Тереза двигалась мелкими, неуверенными шагами, ноги дрожали, путаясь в древесных стружках, а впереди, на каменном полу лежало тело человека. Из темноты выступали только худые ноги с натянутой кожей, под которой проступали вены и напряжённые мышцы, застывшие в неестественной позе, будто человек в последнюю секунду отталкивался от чего-то.

Она остановилась, взгляд скользнул по икре, пока не наткнулся на белую полосу. Сначала ей показалось, что это лента, завязанная на ноге, но рассмотрев внимательнее, она поняла это – металлический обод, плотно обвивающий ногу, похожий на те, которыми были стянуты бочки, что она видела ранее. Терезу ужасало то, что он был покрыт не ржавчиной, а странной белёсой патиной и врезался в плоть так, что под ним проступала кровь и кусочки кожи.

Она огляделась – место казалось незнакомым, но каждая деталь о чём-то ей напоминала: бочки, плотно стоящие друг к другу, тяжелый запах мокрого дерева и едкий кислый душок. Может, она видела это во сне? Или в отражении зеркал в своём ателье? А этот человек… она думала о нём, спрашивая себя, сколько дней, недель, лет он пролежал здесь, пока металл не стал частью его плоти? Он звал на помощь? Кричал, пока голос не превратился в хрип? Или смирился, что никто не придет? Железо не ржавеет просто так – ему нужна влага, слёзы, пот и кровь. Сколько он отдал этому обручу, и кто приковал его? Может он сделал это сам, чтобы удержать себя и не навредить кому-то другому, спасая кого-то, обрёк себя на мучения.

Ей нужно было увидеть его лицо. Посмотреть в глаза, но она боялась, что он обернется монстром, что приходит с закатом и забирает мужчин. Мгновенно появилось жгучее желание дотронуться до него и убедиться, что он мертв или просто понять, каково это – прикоснуться к тому, что она так тщательно прятала в себе.

Она сделала шаг вперёд, следом ещё один, но ноги вдруг отяжелели, и паника охватила её, она опустила взгляд, ожидая увидеть скованные обручем ноги, но они оказались свободны, только кожа была бледная и сухая. В этот момент, чья-то рука схватила её за плечо и дёрнула назад.

– Тереза! Что ты здесь делаешь? – прохрипел мужской голос. – Дон Мигель не разрешал тебе здесь находиться. Ты же знаешь правила.

Мужчина встряхнул её, проверяя, в сознании ли она.

– Где здесь?.. В подвале?.. Мне нужно увидеть. – её голос дрогнул, распадаясь на дыхание.

– Какой подвал? Ты с ума сошла? Ты в саду на скамейке.

Она огляделась, вокруг неё действительно был сад на территории усадьбы Мигеля. Тереза попыталась подняться, но пошатнулась и рухнула обратно.

– Ну-ну, полегче, девочка, – подхватывая ее, сказал голос.

Приходя в себя, она подняла голову, перед ней стоял Мануэль – охранник Мигеля, чья работа была – стоять на воротах и курить, пропуская приезжающих гостей. Его лицо, загорелое, с глубокими морщинами, напоминало потрескавшуюся землю, но в глазах виднелось искреннее беспокойство. Он держал её бережно, почти ласково, несмотря на грубые, покрытые мозолями ладони.

– В таком виде ты и до ворот не дойдёшь, – покачал он головой.

В его карих глазах Тереза узнала то же добродушие, с которым он выбирал на рынке фрукты для своей дочки, когда она встречала его там.

– Ладно. Я уже закончил смену. Довезу тебя. Моя Кармен всегда говорит – старых дураков и больных девушек надо опекать.

В голове Терезы снова возник страх, не за себя, а за него, она понимала, что, если Мигель увидит их вместе и посчитает, что они близки, он пришлет ей его фотографию, этого нельзя было допустить, поэтому она резко выдернула руку так, что Мануэль отшатнулся, в растерянности глядя на неё.

– Со мной всё в порядке! – её голос разрезал воздух. – Я сама дойду. Иди домой. Не лезь ко мне!

Говорить с такой озлобленностью она научилась давно, иногда ей требовалось быть жестокой только для того, чтобы защитить тех, кто был ей дорог. Всех, кто хоть как-то приближался к ней по доброте, по любви или просто пытался помочь, Мигель устранял её же руками, и возразить этому она не могла. Ведь оружие не спорит с тем, кто нажимает на курок.

Она отвернулась и зашагала к воротам, где в нескольких метрах от виллы её ждала машина, загнать которую на территорию усадьбы Мигеля означало подвергнуть риску быть сожженной им. В тени деревьев стоял её чёрный Seat 132[6], сверкая хромированными деталями даже в тусклом свете фонарей. Когда она купила его, в 1984 году, он уже не был новинкой, но сохранял ауру респектабельности, присущей автомобилям испанской элиты конца 1970-х. Это была машина для тех, кто предпочитал демонстрировать не кричащее богатство, а безупречный вкус и принадлежность к кругу избранных. Водитель такого автомобиля словно говорил: «Я не просто могу себе это позволить – я знаю, что действительно стоит покупать». Среди владельцев Seat 132 чаще всего встречались потомственные аристократы, высокопоставленные чиновники старой закалки и представители интеллектуальной элиты – люди, для которых статус определялся не толщиной кошелька, а происхождением, образованием и связями.

Тереза швырнула сумку на пассажирское сиденье и грубо захлопнула дверь, но, едва коснувшись руля, почувствовала, что все напряжение и злость отпускают её, ведь только в своей машине она чувствовала себя по-настоящему свободной, потому что это был её выбор – иметь эту машину.

Она провела ладонью по приборной панели, смахивая несуществующую пыль, повернула ключ, и двигатель зарычал низким, мощным звуком. Путь от дома Мигеля до её квартиры занимал не больше тридцати минут. Тереза знала эту дорогу наизусть и могла проехать её даже с закрытыми глазами, но каждый раз всё на этом пути ей казалось чужим. Кипарисовая аллея растянулась бесконечностью, деревья смыкались над дорогой, словно пытаясь удержать. Она включила радио, и из динамиков завыла незнакомая ей мелодия, но голос певца тут же утонул в рёве мотора.

Северная магистраль встретила её тишиной. Тереза прибавила скорость, но тут же перед глазами всплыло лицо того мужчины, чью фотографию она получила первой. Именно здесь, на этом повороте, его машина вылетела с трассы. В сводках тогда писали, что причиной аварии стал мокрый асфальт и высокая скорость, водитель не справился с управлением. Это видение заставило Терезу перестроиться на другую полосу. Въезжая на Мост Королевы, она, как всегда, сбросила скорость, наблюдая через боковое стекло за бликами, танцующими на темной глади реки. Сразу за поворотом оглушила своим шумом и неоновым светом Gran Vía[7]. Афиша кинотеатра кричала розовыми буквами: «Pepi, Luci, Bom», а у кафе Маленькая ферма толпилась молодёжь в кожаных куртках с нашивками и в джинсах, выбеленных до дыр.

Вспомнив статью в прошлогодней газете про символ осени в Мадриде, Тереза резко свернула к тротуару, остановилась и вышла из машины. Подошла к автомату с жареными каштанами, который стоял у входа, сунула монету в прорезь, и механизм тут же загудел и выдал ей бумажный пакет.

– Están fríos[8], – сказал голос за спиной.

Тереза обернулась. Перед ней стоял парень с сигаретой, его взгляд указывал на кулёк в её руках. Его ботинки выглядели странно на них чёрный, серый и коричневый цвета сливались в мраморный узор.

– Каштаны. Я говорю, они холодные. Впрочем, как и всё в этом городе, – пробормотал он, туша сигарету о стенку автомата.

Она сжала пакет сильнее и, ощутив в руках безжизненность, швырнула их в урну.

– Тебе нужно что-то горячее, – незнакомец протянул стакан карахильо[9], от которого пахло корицей и апельсином. Тереза на секунду задержала взгляд, и тёплый аромат почти затянул её внутрь. Уже делая шаг вперед, чтобы взять его, она опустила руку, испугавшись сигнала мимо проезжающего грузовика.

– Насладитесь им сами. Мне пора домой, – ответила она спокойно, но холодно и вернулась к машине.

– Классная тачка! – прокричал он ей вслед, подняв стакан.

Тереза не оглядывалась, завела двигатель и, немного проехав, свернула на узкую улицу, оставив позади неон, крики и музыку. Машина замедлила ход и остановилась у неприметного переулка, всего в тридцати метрах от подъезда, но скрытого от окон её квартиры. «Здесь», – мелькнуло в голове. В тени высокого платана машина исчезала, это место знали только таксисты и ночные уборщики.

Двигатель затих.

– Спрятать машину – всё равно, что спрятать часть себя.

В Навалуэнге, в родительском доме, ей не нужно было прятаться.

Там, во дворе, стоял старенький седан отца, покрытый пылью и царапинами, но надёжный в своей неподвижности, как часть пейзажа. На его тёплом капоте дремали соседские коты, лениво перекатываясь с боку на бок, вытягиваясь в лучах солнца, а рядом, босоногие, с растрепанными волосами, Тереза и её подруга Изабель бегали по кругу, кружились, играли в прятки и громко смеялись, не заботясь о времени и мире вокруг. Только мамино строгое, но тёплое: «¡Niñas![10] Идите, а то пирог остынет!» – могло остановить этот беззаботный водоворот, напоминая, что в доме их ждёт горячий апельсиновый пирог, пахнущий ванилью и корицей.

Удары каблуков по брусчатке звучали громче, чем хотелось бы. Edificio Grassy[11] возвышался перед ней – строгий, величественный и чужой. Швейцар, дон Рафаэль, уже открыл ей дверь, заслышав знакомые шаги. Его все звали просто «дон Рафа» – не потому, что он требовал уважения, а потому, что прослужил в этом доме дольше, чем многие жильцы прожили в нём.

– Добрый вечер, сеньорита Вальдес, – произнёс он тихо, голосом, что напоминал шелест утренней газеты, которую он неизменно читал у лифта.

Тереза кивнула ему в ответ и на секунду задержалась взглядом – немного дольше, чем было нужно. Она смотрела на Рафаэля и ждала, что он уверенно ей скажет, что это сон и она сейчас проснется в доме родителей воскресным утром, а мама действительно уже ставит апельсиновый пирог на стол. Затем, не произнеся ни слова, быстро пошла к лифту, который приехал почти сразу.

– Как долго закрываются эти двери, – тихо произнесла Тереза, нажимая на кнопку своего этажа.

Рафаэль продолжал стоять у входа, не сводя с неё своих серых, похожих на рассвет в Мадриде, глаз, которые всегда глядели чуть мимо – поверх головы, читая что-то за спиной собеседника. В его молчаливом присутствии чувствовалась забота, он хотел убедиться, что с ней действительно всё в порядке.

Когда лифт начал медленно подниматься, Тереза вдруг вспомнила о молнии на спинке платья, но проведя пальцами вдоль, ощутила, что бегунок был на месте, его надежно удерживал крючок, пришитый с изнанки, это показалось ей очень странным, ведь она явно чувствовала, что молния расстегнулась.

«Никаких неожиданностей, никаких случайностей», – любила повторять донья Эсперанса, наставница, с которой они вдвоём когда-то выводили первые вытачки в полумраке мастерской, она же и научила этому приему при шитье платья с молнией.

Тереза коснулась ладонью бедра, ощутив под тонкой тканью знакомые линии своего тела. Она расправила плечи – узкие, словно выточенные из дерева рукой терпеливого скульптора, и повернулась к зеркальной стенке кабины. Её взгляд задержался на отражении, и в нём была не просто привычная проверка, а тихая игра с самой собой. Фигура по-прежнему сохраняла форму песочных часов, которую мужчины не могли забыть, а бёдра, мягко расширяясь книзу, задавали телу плавный ритм, и только ткань платья сдерживала что-то большее, чем просто движения.

Она никогда не носила комбинаций – терпеть не могла эти лишние, фальшиво целомудренные слои. «Пусть видят силуэт, – думала она, – пусть знают: скрывать нечего». Хотя это, конечно, была ложь. Под безупречным кроем скрывалось куда больше, чем она готова была показать. Шрам на внутренней стороне бедра, болезненно ноющий в дождливую погоду. Его появление на её теле врачи объяснили упавшими на неё осколками стекла во время аварии, тогда и до сих пор она не придавала значение тому, что осколков было много, а шрам остался один.

Лифт остановился, двери открылись мягко и бесшумно, в коридоре было тихо, а ковёр умело поглощал звук её шагов, возле двери своей квартиры она остановилась. Копаясь в сумке, подумала о том, что ключи почему-то всегда проваливаются на самое дно в бездонный слой скомканных чеков из ателье, обломков карандашей, клубка ниток и старого куска мела, который пачкал пальцы каждый раз, когда она что-то там искала. Нащупала флакон духов, стекло немного тёплое, затем подвинула его, и что-то негромко звякнуло – это была связка ключей. Пальцы ощутили холод металла, и на миг сознание пошатнулось, возвращая к чёрному железу под лопатками, но она сжала ключи крепко и реальность прояснилась. Среди одинаковых, фабричных ключей на связке выделялся один – старинный с потёртой бронзовой головкой в форме крылатого льва, и тут же её захлестнуло воспоминание о Риме, когда всего три месяца назад, она отвозила свадебный костюм итальянскому бизнесмену. Всё шло как обычно – она вошла в номер отеля, с улыбкой, уверенная, что всё под контролем, а через шестьдесят восемь часов и тридцать две минуты после их встречи мужчина упал с лестницы в собственном палаццо. В тот же день Тереза стояла в узком переулке у Пьяцца Навона, прислонившись к стене, покрытой трещинами и граффити, и проверяя который час, она заметила, что её часы, подаренные Мигелем, замерли на 3:15.

– Наконец-то, вы сдохли, – постучав по циферблату, сказала Тереза. Сняв часы с запястья, она уже собиралась выбросить их, но заметила ключ. Он лежал в пыли у подножия стены, и его состояние говорило о том, что он пролежал здесь века, но на солнце блестел, как новенький. Когда ключ был уже в руке, мир вокруг замер, её тень на стене повторила движение с задержкой, а из распахнутых дверей кафе на углу хлынули звуки скрипки. «Знакомая мелодия», – подумала Тереза, но не могла вспомнить, где слышала её раньше. Сжимая ключ и не поднимая головы, она посмотрела по сторонам, опасаясь, что кто-то увидит. Музыка внезапно оборвалась, Тереза подняла глаза и обнаружила, что прямо на неё смотрит уличный скрипач: тощий парень в потрёпанной шляпе с замершими над струнами пальцами.

– Это для тебя, – сказал он, указывая смычком на ключ в её руке. Голос его был звонким, как и его скрипка. – Женщина, которая рисует, передала его.

– Про какую женщину ты говоришь? – спросила Тереза на итальянском, ведь за восемь лет работы на Мигеля она выучила много языков, но музыкант уже отвернулся, и скрипка снова запела, заглушая стук её сердца.

В тот день этот ключ она повесила на кольцо, среди тех, что принадлежали Мигелю, от ателье и квартиры, и он мог в любой момент отобрать их. Позже она думала перевесить его к ключам от машины, но каждый раз забывала.

Глухой звук металла упавшей связки вернул её на этаж квартиры. Подняв её, она прошептала: «надо сделать это сейчас», сняла этот ключ и перевесила его на маленькое колечко, где висели ключи от машины. «Теперь все так, как должно быть» – подумала Тереза, пряча их в маленький карман сумки.

Дверь квартиры открылась с тихим скрипом. Внутри пахло воском для дерева и едва уловимым ароматом её духов. Тереза не стала включать свет. Темнота здесь была другой – мягкой, обволакивающей, почти уютной. Платье быстро сменилось на ночную рубашку, а кровать уже была готова принять её тело. Она легла и глубоко вздохнула, простыни пахли стиральным порошком и чем-то ещё, но у неё уже не было сил думать об этом.

* * *

20 ноября 1985

Сегодня ровно 10 лет со дня смерти Франко, Мигель одновременно уважал его и ненавидел. Иногда я представляю его, стареющего, самодовольного и полупьяного, в тени портьер, где вместо живого собеседника висит портрет мертвого диктатора, к чьей власти он прикасался только кончиками пальцев, мечтая однажды затмить. Мигель обожал этот ритуал – налить коньяк, встать перед Франсиско, как перед зеркалом, и начать монолог, полный яда и жалкого тщеславия, которое он выдавал за философию.

Он верил, что смерть Франко стала его тихой революцией и праздновал этот уход как начало собственного восхождения, словно теперь ему открылись все двери.

Он мечтал стать продолжением Франко, но в итоге стал его карикатурой, и с каждым годом его границы между богами и проститутками, героями и доносчиками, искусством и товаром размываются всё сильнее.

Глава 2. Замок и бордель

Дисклеймер автора

Следующая глава является художественным вымыслом.

Все персонажи и события в ней созданы воображением автора и не претендуют на точное соответствие историческим фактам. Любые совпадения с реальными людьми случайны.

Автор выражает глубокое уважение к памяти всех, кто пережил годы Великой Отечественной войны, и подчёркивает, что цель описания этих событий – показать внутренний мир человека на войне, а не оправдать или осудить какую-либо из сторон.

В главе упоминаются сцены насилия, утраты и моральных выборов, что может быть тяжёлым для читателей.Автор подчёркивает, что эти сцены не служат прославлению жестокости и категорически осуждает любую форму экстремизма, насилия или дискриминации.

***

Мигель продолжал стоять у окна, провожая Терезу взглядом. Его фигура, высокая и мощная, с тяжёлым подбородком и пробивающейся сединой на висках, стояла неподвижно, только лучи уличных фонарей освещали черты его лица, резкие и грубые с хищным изгибом губ. Ничто в его облике не вызывало доверия, разве что голос – низкий, размеренный, способный отдавать приказы шёпотом, без намёка на повышение тона.

В его пальцах была зажата почти догоревшая кубинская сигара из его личной коллекции, с узнаваемым клеймом Castro. Левой ладонью он невольно провёл по шраму под рёбрами, грубому и неровному, память о пуле, оставившей этот след, то и дело возвращала его в день, когда он появился.

Ленинградский фронт. Октябрь 1942

Штабной блиндаж 269-го полка, входившего в состав 250-й «Голубой дивизии» под Путролово. Холод проникал даже сквозь толстые брёвна. Мигель, тогда ещё капрал Монтес, стоял у входа, докуривая самокрутку. Рана на боку ныла, «сквозное пулевое» зафиксировали тогда в лазаретных записях.

– Капрал, – сказал лейтенант Вилар, указывая на вход. – Подполковник разрешил вам присутствовать.

В душной тесноте блиндажа сидел пленный. Лицо его, покрытое ссадинами и слоем дорожной пыли, оставалось спокойным, но его взгляд был цепким и оценивающим, таким, который бывает только у людей, привыкших в считанные секунды принимать решения на грани между жизнью и смертью. Он сидел чуть сгорбившись, но не от страха, скорее, сохраняя остатки тепла в промерзшем теле, и его руки, лежащие на коленях, время от времени продолжали сжимать невидимое оружие.

Переводчик шепнул:

– Николай Громов, 27 лет. Бывший механик. Попал в плен с трофейным «шмайссером».

Пленного долго допрашивали и, когда речь зашла о нападении на позиции, Мигель заметил, что его глаза на миг остановились на его перевязке.

– Он участвовал в том налёте, – прошептал он капитану Ортеге.

– Почему вы так решили?

– Он узнал меня. Смотрит на рану.

Мигель резко поднялся, нарушая протокол, подошёл к пленному и отдёрнул бинт, обнажив незажившую рану.

– Твоя работа? – спросил он по-испански.

Несколько секунд тишины, затем партизан ухмыльнулся:

– Ты тот, кто прятался за убитой лошадью? Жаль, патроны кончились.

Мигель Монтес родился в знатной, но обедневшей испанской семье, чьи предки когда-то служили при королевском дворе. После Гражданской войны в Испании и победы франкистов его род окончательно лишился влияния, а земля была конфискована новым режимом. Юный Мигель, воспитанный на рассказах о былом величии, жаждал восстановить статус семьи, но в новой Испании для этого не было места.

Когда Германия напала на СССР, Франко, сохраняя формальный нейтралитет, разрешил формирование «Голубой дивизии» – добровольческого подразделения для войны против большевиков. Для Мигеля это был шанс, так как война сулила не только приключения, но и возможность заслужить благосклонность режима, получить чины, связи, а главное – власть. Он верил, что героизм на фронте откроет ему дорогу в высшие круги, где он сможет вновь поднять имя Монтесов. Но война оказалась не романтичной кампанией, а кровавой мясорубкой. Под Ленинградом, в грязи и холоде, он быстро понял, что слава достаётся не храбрым, а хитрым. Его ранение в перестрелке с партизанами стало поворотным моментом, впервые он столкнулся лицом к лицу с врагом, который сражался не за ордена, а за что-то иное, этот враг – Николай Громов – теперь сидел перед ним, насмешливо напоминая о том, что война не выбирает, кто достоин власти, а кто смерти.

Путролово. 06:30 утра следующего дня

Рассвет затягивался туманом, клубившимся над болотами ленинградских топей, где даже земля дышала сыростью и смертью. Во время войны там продолжали тонуть в трясине сосны, всё те же белесые испарения поднимались от чёрной воды, скрывая следы. Здесь и летом холодно, а уж в октябре болота и вовсе казались преддверием ада, смешивая грязь, острые запахи гнилого тростника, и вечное ощущение, что под ногами не земля, а зыбкая грань между мирами. Испанцы из «Голубой дивизии» ненавидели эти места. Они привыкли к сухому кастильскому ветру и к жёсткому солнцу, а тут вечная сырость, пробирающая до костей, и небо, низкое, как крышка гроба.

Восемь солдат выстроились в линию. Винтовки прижаты к плечу. Мигель стоял вторым справа, пальцы в шершавых перчатках сжимали приклад Mauser 98k, а Николай Громов стоял у стены амбара, спиной к почерневшим от времени доскам. Холодный ветер шевелил его всклокоченные волосы, но он не дрожал. Впереди была только расстрельная команда, а позади вся его жизнь, которая оборвётся через несколько секунд. Он не просил пощады и не молился, вместо этого он запел.

– Расцветали яблони и груши…

Голос его был хрипловатым, но твёрдым. В голове всплыли образы, которые он уносил с собой в небытие: его жена Катюша. Её улыбка, когда они впервые танцевали под эту песню на деревенских посиделках и тёплые руки, обнимавшие его перед отправкой на фронт. Гоша – их сын, годовалый карапуз, который теперь навсегда останется в его памяти пухлым малышом, тыкающим пальчиком в отцовские усы. Николай Громов так и не увидит, как Гоша сделает первый шаг и не услышит, как тот назовёт его папой. Не сможет обнять Катюшу, когда она будет плакать, получив похоронку. Но он не дал им увидеть его страх.

Мигель крепче вжал приклад в плечо, а курок мягко упирался в подушечку указательного пальца, но пленный всё ещё продолжал петь, не сводя с него глаз.

– Поплыли туманы над рекой…

Его учили не дёргать, не бояться, сделать плавный выдох и лёгкое давление.

– Выходила на берег Катюша…

Палец нажал на спуск, раздался щелчок, задержка всего в 0,004 секунды, но этого было достаточно, чтобы заметить, что пение прервалось. Удар и почти четыре килограмма винтовки дёрнули назад. Приклад, несмотря на амортизатор, больно врезался в плечо. Дым затянул всё на секунду, но когда сероватая пелена рассеялась, Мигель увидел, что пуля вошла точно туда, куда он целился. Однако ни торжества, ни облегчения он не ощутил. Только тупую боль в плече и металлический привкус во рту.

* * *

Легкий ожог от догоревшей сигары вернул его в кабинет. Он ткнул остаток сигары в пепельницу и повернулся к портрету Франко с оборвавшейся в ноябре 1975 года цепью, когда по радио зачитали последний бюллетень о смерти каудильо[12]. Он не стал чинить, оставив её как напоминание, что и железные цепи рвутся.

В отражении стекла его лицо наложилось на портрет, заметив это, Мигель заговорил с ним.

– Мы с тобой похожи, Франсиско… Ты верил, что Испания – это замок, а я знал, что она – бордель, но мы оба охраняли дверь с одинаковым рвением. Ты ставил у входа гвардейцев, а я шлюх с фотографиями. Твоим ключом были приказы, а моим – компромат, но по итогу оказалось, что результат у нас одинаковый – пока одни охраняют дверь, другие проходят через окно. И замок, и бордель в итоге принадлежат тем, кто решает, кого впустить.

Где-то скрипнула дверь, Мигель обернулся, но в дверях никого не увидел.

– Они уже идут, Франсиско. Твои генералы или мои банкиры, все эти крысы, которые почуяли, что корабль тонет. Ты оставил им трон. Я – грязь, на которой он стоит.

Дверь бесшумно открылась.

– Papá?

В кабинет вошла Мария, аккуратно поправляя складки голубого платья. Она была живым воплощением отцовских противоречий, с виду хрупкая, как фарфоровая кукла, с мягкими чертами лица и привычкой опускать ресницы, делая вид, что стесняется даже собственного голоса, но те, кто знал её ближе, видели её холодноватый блеск в глазах и едва уловимую манеру взвешивать каждое слово. Она росла в тени отца, научившись извлекать выгоду из его имени, но при этом, с детской жестокостью привыкла получать всё, чего хотела.

– Ты опять не спишь… – в её голосе звучала забота, но глаза скользили по бумагам на его столе. – Доктор говорил, тебе нужен отдых.

– Дон Альварес приходил сегодня? – не оборачиваясь, спросил он.

– Да… – Мария опустила глаза, перебирая чётки с деревянными бусинами, подарок на её первое причастие, но теперь это был лишь аксессуар, придающий образу невинность.

– Принёс коробку конфет. Сказал, что Сантино очень хочет поступить в дипломатическую академию. Я обещала, что ты поговоришь с ректором. Ты же его знаешь, правда?

Её новой прихотью стал Сантино Альварес, который с самых пелёнок воспитывался для светских раутов, а не для страстей. Высокий, с безупречными чертами лица, унаследованными от матери-итальянки, он говорил на трёх языках, но не имел ни одной собственной мысли. Его смех звучал ровно столько, сколько требовалось по этикету, а ухаживания ограничивались стандартным набором комплиментов, заученных ещё в колледже. Именно это равнодушие и сводило Марию с ума. Она, привыкшая к мгновенному исполнению желаний, впервые столкнулась с тем, что нельзя купить или выпросить у отца. Сантино был как изящная безделушка за витриной – красивый, но холодный, и её детское возмущение невозможностью обладания лишь разжигало болезненную одержимость.

Его отец Дон Альварес, старый соратник Мигеля понимал, что этот брак – не более чем сделка, но отказать другу он не мог, да и выгоды для семьи были очевидны.

Мигель наконец повернулся, обратив всё своё внимание на Марию, стоявшую перед ним, немного склонив голову, изображая безупречную покорность. Только уголки её губ дрожали от сдерживаемой улыбки.

– Конечно, mi vida[13]. Я всё устрою.

Она поцеловала его в щеку и зашагала к двери. Дверь закрылась бесшумно, оставив Мигеля наедине с портретом Франко.

– Ты бы её одобрил, Франсиско, – сказал он, указывая бокалом в сторону двери и подмигивая тусклому лицу на стене. – Как и Терезу десять лет назад. Она была такая же невинная…

Коньяк забродил на языке, оставляя тяжёлое, знакомое послевкусие. Он вспомнил тот первый день, когда увидел Терезу в ателье её отца. Она стояла у манекена, подшивая подол платья, в её движениях была та же мягкая девичья грация, что сейчас у Марии.

– Невинность – это лучшая маскировка для девушки, – подумал Мигель, наблюдая, как по стенкам бокала стекают капли, затем подошёл к книжному шкафу, где между потрёпанным томиком Лорки с пометками на полях и роскошным собранием Кальдерона в кожаном переплёте он прятал снимок, вырванный из прошлого. На нём Тереза смеялась, не подозревая, что через три дня встретит его, а ещё через неделю этот снимок исчезнет со стены ателье. В тот вечер Мигель там немного задержался, не отводя глаз от её изображения, и у него появилась странная убеждённость в том, что, если он заберёт этот кусочек её жизни себе и будет хранить его близко к сердцу, то сама Тереза невольно потянется к нему.

– Ей было двадцать, столько же, сколько Марии сейчас. Разница лишь в том, что Тереза когда-то тоже носила эту невинность, но естественно, – тихо добавил он, проводя пальцем по пожелтевшему краю. – Видишь, Франсиско, в этом вся ирония. Она стояла там, в своём ателье, с булавками в зубах, с ножницами в руках, уверенная, что создаёт красоту, и каждый её стежок приковывал меня к ней. Ты ведь понимаешь, о чём я?

Он усмехнулся и продолжил:

– И самое смешное, она даже не догадывалась о том, что я готов на всё, что она была моей.

Мигель отошёл от портрета и тяжело опустился в кожаное кресло, которое сдавленно застонало под его весом. Он развалился в нём с нарочитой небрежностью, широко расставив ноги, демонстрируя свое право занимать столько пространства, сколько ему вздумается. Дрожащими от нетерпения пальцами он расстегнул воротник рубашки, освобождая вздувшиеся вены на шее. Опустившись еще глубже в кресло, он почувствовал, как возбуждение медленно разливается по телу, сжимая живот тугой пружиной.

Стакан с коньяком грохнулся на стол, и золотистая жидкость плеснула через край, оставив жирный след на полированной поверхности, но Мигель уже не видел этого, его пальцы впились в собственные колени, вгрызаясь в мышцы сквозь тонкую ткань брюк. Все его тело чувствовало, как воспоминания о ней физически прожигают его изнутри. Время не убило этого желания, лишь превратило его в тлеющий уголёк, который сейчас, под действием алкоголя и нахлынувших образов, разгорался в настоящий пожар. Его голос наполнил кабинет:

– Я вошёл в это проклятое ателье Вальдеса, когда ты, Франциско, уже хрипел на смертном одре, а элита металась между страхом и алчностью. Тогда у меня была только одна мысль – купить их всех через портных и через каждую барскую прихоть. Кто, как не они, знают все слабости элиты? Кто видел трясущиеся ляжки министров, когда они влезают в новые брюки, и слышал сплетни их шлюх перед зеркалами, когда те поправляли декольте? Я хотел этот контроль, их страхи и тщеславие, завернутые в шёлк и поданные мне на блюде.

Мигель сполз ниже, голова опустилась почти к коленям, и мир вокруг расплылся, а портрет Франко за спиной поблёк, превратившись в мутное пятно на стене, и в полумраке кабинета всплыли новые воспоминания, такие навязчивые и приторные.

– Я приносил дары своей богине и грезил, чтобы стать тем же, чем была для неё игла, стать продолжением пальцев и инструментом творения.

Он засмеялся почти безумно.

– Были мгновения, когда мне казалось, что, если я дотронусь до неё, мы оба обратимся в прах. Такая красота не может принадлежать этому миру. Она мой мираж и наказание, посланное мне за все мои грехи… и я прикоснулся, – прошептал он. – И только она рассыпалась в прах, сгорела в моих руках, а мне остались лишь ожоги.

Он поднял ладони к лицу, пытаясь нащупать невидимые шрамы, затем сделал глоток коньяка, ощущая, как алкоголь разжигает в нём смелость говорить такие вещи, которые при трезвом уме остались бы невысказанными.

– Ты бы не понял, Франсиско, велел бы расстрелять её за отказ подчиниться или запереть в монастырь за дерзкий взгляд. Как с той девушкой-снайпером, которую мы взяли в плен, когда твои фалангисты требовали её немедленного расстрела. Помнишь, что я сделал? Я приказал отвести её в свой блиндаж. Не для того, о чем подумали эти сволочи. Она три дня отказывалась говорить, пока я не поставил перед ней хлеб и банку тушенки. Видел бы ты её глаза, Франсиско… Голод сломал её быстрее любых пыток, а потом я отпустил её. Да-да, именно так. Вот чем мы отличаемся, каудильо.

Он бросил бокал в камин, стекло разлетелось на сотни осколков. Пламя вспыхнуло, отразилось в стекле рамы, и тень от портрета качнулась на стене, осуждая сказанное.

– Смейся, Франсиско. Смейся, – сказал Мигель, подходя к двери кабинета. Он обернулся на секунду, чтобы убедиться, что человек на портрете остался неподвижен. Дверь закрылась за ним, погребая ту часть жизни, что осталась среди тяжёлых портьер и выцветшего лица Франко.

Ступая на паркет, он сразу почувствовал, что подошвы его новых туфель Gucci, купленных два месяца назад за безумные деньги в бутике на Серано, чуть прилипли к идеально отполированной поверхности. Геометрический узор из тёмного дуба и светлого клёна повторял рисунок пола в холле отеля Ritz, где он впервые заметил эту комбинацию во время одних важных переговоров. Тогда он не мог оторвать взгляда от паркета, пока какой-то банкир бубнил про процентные ставки. Мигель не запомнил ни одной цифры, но чётко зафиксировал узор, сложный, дорогой и сразу притягивающий взгляд. Уже на следующий день он вызвал подрядчика, который поставлял отделочные материалы для владельца отеля, и заплатил вдвое больше, лишь бы получить точную копию. Терракотовые стены тоже были воспроизведены с точностью, но не потому, что цвет ему нравился, а потому что менеджер отеля с гордостью отметил: краска поставляется напрямую из Италии.

Мигель провёл пальцами по поверхности, ощущая лёгкую, едва заметную текстуру. Где-то под слоями этой модной краски скрывались царапины от его ногтей, которые он оставил в порыве злости, когда узнал, что оттенок на самом деле производится в Барселоне. Это случилось во время званого ужина, который он устроил, чтобы продемонстрировать новую коллекцию испанских вин. За десертом один из гостей, молодой архитектор Альваро, сын его делового партнёра, небрежно заметил, разглядывая стены:

– Интересно, дон Мигель, почему вы выбрали именно Terra Sevillana[14]? Это ведь бюджетная линейка фабрики из Барселоны. Хотя, конечно, в частном интерьере смотрится достойно.

На секунду воцарилась тишина, а вилка Мигеля застыла в воздухе, не донеся до рта кусочек торта.

– Вы ошибаетесь, юноша, – произнёс он, растянув губы в вежливую улыбку. – Это эксклюзивный состав на основе венецианского пигмента. Его привезли мне специально из Италии.

Архитектор, глупый мальчишка с модной бородкой, только пожал плечами:

– Странно. Я точно видел этот цвет в каталоге Montó[15]. У них и фактура такая же, с лёгким зерном. Впрочем, возможно, я ошибаюсь.

Остаток вечера Мигель провёл с натянутой улыбкой, подливая гостям вино, пока в голове крутилась одна-единственная мысль, что его обманули. Как только за последним гостем закрылась дверь, он вонзил ногти в свежеокрашенную стену, оставляя глубокие царапины в дорогом покрытии, а утром он устроил скандал подрядчику, но тот лишь равнодушно ответил:

– Сеньор, вы сами просили точь-в-точь, как в Ritz, а там используют Montó, у них контракт, а про Венецию… – он не договорил, но взгляд говорил достаточно: это ваши фантазии, патрон.

Мигель заплатил за повторную покраску вдвое больше, оставив цвет прежним, потому что, правда это или нет, но гости продолжали восхищаться при словах «венецианский пигмент». Царапины, скрытые под новым слоем, стали его личной тайной, напоминанием о том, что вся роскошь в его жизни – лишь тонкий слой позолоты над старыми шрамами.

Не спеша он спустился в гостиную, где французские окна от пола до потолка впускали в комнату лунный свет, смешивая его с мерцанием сотен кристаллов Swarovski на люстре, стоимость которой была аналогична цене квартиры. Для Мигеля это был не просто источник света, а символ его власти и принадлежности к тем, кто правил этим миром. В 1983 году он выкупил её на аукционе вещей парижского клуба Le Jardin Clos[16], распродаваемых после внезапной смерти владельца. Официально – это был закрытый салон для избранных, где сливки общества обсуждали политику под камерную музыку, потягивая Veuve Clicquot La Grande Dame[17], а официанты в белых перчатках разносили устриц, но за тяжёлой бархатной портьерой, скрывающей неприметную дверь, начинался другой мир.

В самом центре этого пространства располагался круглый зал с высоким куполом и той самой люстрой, изливавшей мягкий, почти храмовый свет. Вдоль основания купола тянулись ниши и альковы, скрытые за многослойными чёрными шторами с кистями из настоящего золота. Коридор за ними шёл по периметру, позволяя гостям исчезать бесследно и без последствий. Для тех, кто приходил за тайной, это было благословением, а для тех, кто предпочитал особые услаждения, предназначался самый центр зала. Там располагался театр в стиле римской порнографии, утончённые орудия услад, наказаний и ритуалов: от ренессансных стоек для фиксации тела до шёлковых канатов японского плетения, от механических кресел, изготовленных по чертежам мастеров из Вальядолида, до зеркальных платформ, на которых человеческое тело превращалось в живой объект эстетического вуайеризма. Конечно же, истинной душой этого места были не актеры, а их избранные зрители, восседавшие в бархатных ложах, скрытых за полупрозрачными экранами, откуда одни наблюдали, небрежно обхватив бокалы с шампанским, а другие, затаив дыхание, сжимали подлокотники перламутровыми ногтями.

Здесь не было случайных взглядов, каждый из присутствующих платил за право видеть и быть невидимым. Их аплодисменты звучали лишь шелестом купюр, а одобрение выражалось щелчком золотого портсигара. В этом зале наблюдение было высшей формой могущества, а выставленная напоказ страсть – всего лишь разменной монетой в игре, правила которой знали только посвященные.

Когда Мигель впервые переступил порог этого зала, его взгляд сразу же притянула к себе люстра. Замирая под её светом, он ощущал, как в груди разгорается нечто большее, чем просто восхищение. Не эстетика приковывала его внимание, а господство, которое излучал этот предмет. Каждый хрустальный камень казался ему каплей чужого стыда, а изгиб бронзовой оправы – застывшим моментом чьей-то слабости. В тот миг его охватило острое, почти физическое желание сорвать эту люстру с потолка и водрузить у себя в особняке, не как украшение, а как трофей. Чтобы гости, поднимая глаза, ощущали лёгкий укол тревоги, а жемчужный свет, падающий на их лица, напоминал о том, что то, что они пытаются скрыть, уже где-то зафиксировано и учтено.

Тогда в 1982 он предложил выкупить люстру, но хозяин клуба отказал, а спустя год тот человек внезапно скончался от сердечного приступа в одной из потайных комнат. После аукциона, когда люстру наконец доставили и установили, его гости непроизвольно поднимали взгляд, завороженные игрой света. Банкиры, знавшие, что она помнит об их поездках в Париж больше, чем положено, и политики, слышавшие, что под этой люстрой происходило то, что не укладывается в уставы ни одной партии.

Мигель поймал себя в зеркале между окнами, где отражался безупречный костюм Brioni, галстук Hermès, часы Patek Philippe – весь этот ансамбль кричал о богатстве, так громко, что почти заглушал истину, в которой за брендами и шёлком прятался тот самый капрал Монтес, который сорок лет назад дрожал от холода в окопах под Ленинградом.

Он вышел на террасу, где у ворот сидел Мануэль и курил, лениво развалившись на скамейке.

– ¡Manuel! Смена закончилась в десять. Или ты решил, что мне нужен ночной сторож? – крикнул ему Мигель.

– Простите, дон Мигель. Ваш сад напомнил мне деревню. Там тоже оливы так пахнут перед дождём… – ответил Мануэль, медленно выпуская дым.

Мигель не любил ностальгию, особенно чужую.

– Ты проводил Терезу? Она забыла отчёт.

– Да… она… еле шла. Я подумал, устала после встречи с вами. Нашёл её спящей вот здесь, на скамейке. Она что-то говорила… во сне. Про белый обруч. Это какой-то новый дизайн поясов в ателье?

Мигель слегка наклонил голову, а брови образовали дугу, выполнив жест вежливого недоумения, отточенного годами переговоров с банкирами и министрами.

– Белый обруч?.. – произнёс он размеренно, почти без интереса, затем, не меняя интонации, добавил: – Эти дешёвые сигареты убьют тебя раньше, чем мои враги.

Мануэль замялся, почесал щетинистый подбородок. Дым от сигареты вился кольцами в холодном воздухе.

– Вы правы, сеньор… Она бормотала. Про подвал что-то. Хотя откуда тут подвал, в саду? – он неуверенно указал пальцем в сторону фонаря, светившего неровно.

– Может, ей померещилось из-за темноты. Я утром заменю лампу, станет светлее, и никакие подвалы больше не привидятся.

Мигель застыл на секунду, скрывая внутреннее напряжение.

– Разумеется, Мануэль. Ты всегда внимателен к мелочам. Передавай привет Кармен, пусть приготовит пирог с миндалём, он у неё великолепный.

Он чуть повернулся, давая понять, что разговор завершён, но, отходя, добавил с лёгкой улыбкой:

– И загляни завтра к управляющему. Возьми у него пачку тех сигар, что я привёз из Женевы.

– Gracias[18], Дон Мигель! Доброй ночи! – Мануэль расплылся в благодарной улыбке и уже шарил по карманам в поисках ключей от машины.

Лишь когда шаги охранника окончательно затихли за воротами, Мигель медленно провёл ладонью по лицу. В темноте сада его пальцы едва заметно дрожали.

– Подвал… – прошептал он и подумал, что если она действительно вспомнила это место, то всё, что он так старательно прятал все эти годы, может вскоре всплыть, напомнив о себе в самый неподходящий момент.

* * *

[дата отсутствует]

Мигель, мой дорогой соучастник в этом изящном танце смерти, прислал мне новую игрушку. Ах, какое счастье! Конверт пахнет дорогим табаком и чужими секретами, а внутри – фотография моего будущего… ммм… клиента.

Кубинский мафиози. Живет в Мадриде, совсем рядом. Словно сама судьба шепчет: «Тереза, голубушка, пора браться за иголку» и ведь правда – пора. Скрою ему костюмчик, последний в его жизни. Самый элегантный и самый… смертельный.

Он даже не подозревает, что скоро станет моим любовником. Ненадолго, конечно, всего на три дня, а затем, к моему глубокому сожалению, несчастный случай оборвёт его грешную жизнь. Как же это будет прекрасно! Представляю его лицо в последний момент – с растерянностью, ужасом и осознанием. О, это слаще самого дорогого вина!

Я – палач. Жестокий. Неумолимый. И, чёрт побери, как же это весело!

P. S. Надо не забыть купить черные нитки. Ну, на всякий случай.

Глава 3. Ателье Valdés

Солнечное утро прокралось в комнату Терезы, как незваный гость – неслышно, на цыпочках. Лучи, просачиваясь сквозь полупрозрачные занавески, рисовали на полу причудливые узоры и таяли в густом ворсе ковра. Она любила ходить босиком, ощущая тепло, как песок на пляже в детстве. В её квартире не было ни клочка голого паркета или плитки, всё было застелено плотными и мягкими коврами и даже ковролином в прихожей, чтобы первые шаги с улицы сразу тонули в тепле. Через приоткрытое окно осенний сквозняк пошевелил лёгкую занавеску, и луч света ударил ей прямо в лицо, зажмурившись, она отвернулась, а затем провела ладонью по щеке, стирая остатки сна, и медленно села на кровати. В комната было настолько тихо, что даже улицы за окном, обычно шумные, затаили дыхание. Рука сама потянулась к тумбочке, нащупала сигареты, и первая затяжка обожгла горло, но вернула ощущение реальности.

Тереза медленно выдыхала табачный дым, наблюдая, как он причудливо извивается в солнечном луче, и эта привычка прочно вошла в её жизнь с того самого момента пробуждения после долгого беспамятства. Она отчетливо помнила стерильный запах больничной палаты, непривычную легкость собственного тела после месяцев неподвижности и… его, Мигеля, сидящего у кровати с дорогой пачкой сигарет в изящных пальцах. Он тогда, не дожидаясь ответа на свой вопрос, поднес зажжённую спичку к её губам, и первый едкий дым вызвал приступ кашля, но она не стала отстраняться, ощущая, как вместе с никотином в лёгкие проникает долгожданное чувство жизни.

Подойдя к зеркалу, она уперлась в него ладонями. Стекло было холодным и запотевало от её дыхания, она смотрела в отражение сквозь быстро исчезающий туман. Бледная кожа, тени под глазами и потрескавшиеся губы, в зеркале её лицо казалось чужим. Резким движением она оттолкнулась, оставив на нём смазанные отпечатки ладоней.

– Хватит, – сказала она вполголоса и направилась в ванную.

Вода хлынула из крана сначала ледяная, потом теплее. Тереза вошла под душ, не снимая ночной рубашки. Влага быстро пропитала ткань, а пар заполнил пространство, превращая ванную в парилку, она медленно стянула мокрую одежду, и та упала с глухим шлепком.

Горячие струи обжигали кожу, но она не убавляла напор. Флакон французского геля с ароматом Bois d'Orange[19] выскользнул из рук и со стуком ударился о дно ванны, а воздух сразу наполнился терпким цитрусовым ароматом с пряной нотой сандала, постепенно возвращая Терезу в приятное равновесие. Когда кожа на плечах начала розоветь от жары, она выключила кран, и тишина обрушилась на неё, глухая и звенящая. Тереза дрожала, ощущая, как с ресниц капли падают на щеки, оставляя тонкие полоски от высохших слёз.

Войдя в кухню, она без раздумий налила себе кофе и на секунду задержалась, вглядываясь в тёмную поверхность, где среди дрожащих бликов отражалось её лицо. Такое гладкое и загорелое, как в те давние дни, когда она бегала босиком по пыльным улицам своего городка. Тогда солнце оставляло на её щеках не морщины, а тёплые поцелуи, но стоило чуть повернуть чашку, и иллюзия рушилась, открывая лицо усталой женщины с бледной кожей и тенями под глазами.

Тереза, уже торопясь, застёгивала ремешок часов на тонком запястье, когда в дверь раздался резкий, требовательный звонок. Пальцы её непроизвольно замерли, челюсть сжалась в знакомом раздражении – этот навязчивый ритм, дробный и беспокойный, преследовал её уже не первый месяц. Открыв дверь, она выдавила из себя формальную улыбку, за которой скрывалось усталое раздражение. На пороге, как и ожидалось, маячила Луиса – вездесущая соседка с третьего этажа, облачённая в поношенный розовый халат, её волосы были уложены в сложную конструкцию, напоминающую причёски теледив из утренних передач.

– ¡Buenos días, Teresa![20] – просияла Луиса, как будто она видела её несколько лет назад, а не позавчера. – Я только что испекла мои знаменитые magdalenas[21] и сразу подумала, что надо угостить тебя! Ты же всё время работаешь, наверное, и не завтракаешь по-человечески!

Тереза наклонила голову, принимая тарелку. Тёплый аромат ванили и лимонной цедры пробивался сквозь ткань.

– Gracias, Luisa. Muy amable[22], – её голос был ровным, вежливым, но без тепла. Всё, как всегда.

– Ой, да что ты! – Луиса шагнула вперёд, надеясь, что её пустят. – Я вчера получила новую коллекцию французского белья, прелесть! Может, заглянешь? Вдруг подберёшь что-то для своих клиенток? Я тебе сделаю хорошую скидку!

Тереза чуть крепче сжала пальцами край тарелки.

– Благодарю, но у меня всё уже налажено с поставщиками.

– Ну конечно-конечно! – засмеялась Луиса, махнув рукой. – Кто, как не ты, лучше всех разбирается! Por cierto[23]… – она вдруг понизила голос, хотя в коридоре никого не было, – вчера видела тебя с Карлосом. Вы знакомы?

– Я не понимаю, о чём ты говоришь, – Тереза почувствовала, как леденеет кровь. – Извини, Luisa, я спешу. У меня заказ к десяти.

– Ах да, конечно! – Луиса наконец отступила, но продолжала сиять. – Понимаю-понимаю! Ну ладно, не буду задерживать. Обязательно попробуй magdalenas, они прямо из духовки, еще дышат!

Тереза кивнула, медленно прикрыла дверь и голос соседки растворился в шагах по коридору. Она привычным жестом переложила тёплую выпечку в пластиковый контейнер, который хранился на кухне для таких случаев. Щелчок крышки, и он исчез в глубине сумки, среди ключей, кошелька и помятой пачки сигарет.

Рука уже тянулась к дверной ручке, как вдруг остановилась.

– Чёрт, – выдохнула Тереза, взглянув вниз. Босые ноги. Туфли – тёмно-синие лодочки – стояли у дивана, где она их оставила прошлым вечером. Одной рукой натягивая туфлю, другой она нащупала маленький флакон духов в кармане сумки. Тереза нажала, но в ответ – только сухое и пустое шипение.

– Надо купить новые, – отметила она мысленно, прикидывая, по пути ли ей будет заглянуть в лавку на Gran Vía. Сумка уже тяжело легла на плечо, а контейнер стукнулся о бедро. Сегодня швеи в ателье снова будут лакомиться угощением от назойливой Луисы.

Она всегда шла в ателье пешком, это был её утренний ритуал, состоящий из четырех кварталов по узким улицам старого Мадрида. Это был самый короткий путь, на котором можно было хотя бы немного отдышаться, прежде чем снова нырнуть в ткани, выкройки, мерки и просьбы. Первая остановка – маленькая булочная, где официант принёс café solo[24], крепкий, как исповедальное зелье. Не потому, что хотелось, а потому, что так заведено, в бумажном стаканчике, столик у стены и снова сигарета Fortuna[25], без фильтра. Но в этот раз ей было необходимо нарушить привычный маршрут и заглянуть в лавку Álvarez & Hija[26], где последние восемь лет она покупала свои духи.

Над дверью звякнул колокольчик, и старик Матиас, не отрываясь от газеты, пробормотал:

– Buenos días, señorita Valdés.

Она поздоровалась и направилась к полке с привычным ароматом, но когда брызнула каплю на запястье и поднесла его к носу, что-то в ней отшатнулось. Запах, некогда родной, сегодня казался чужим с каким-то жёстким эхом. Эти духи появились у неё в первый день после выписки. Мигель тогда протянул изящную коробку, сказав, что она их очень любила до аварии. Тереза, конечно же, их взяла, не решаясь признаться, что не узнаёт аромат, и каждый раз, когда она пользовалась ими, ловила на себе его довольный взгляд. Он наслаждался не ароматом, а своей способностью диктовать ей даже такие мелочи. Но сегодня впервые запах вызвал у неё рвотный позыв.

– Что-то новенькое посоветуете? – спросила она, проводя пальцем вдоль ряда флаконов.

Матиас отложил газету и неспешно подошёл:

– Для вас? Хм… что-то лёгкое и сладковатое, но не приторное, – он дотянулся до верхней полки и достал узкий флакон с золотистой этикеткой. – Попробуйте Flores de Azahar[27]. Апельсиновый цвет, мед, немного ванили… Тонкий, но стойкий.

Тереза нанесла пару капель на сгиб локтя, подождала и вдохнула. Аромат оказался тёплым, мягким и напомнил ей утро в Навалуэнге, когда апельсиновые деревья цвели под окном её детской спальни.

– Беру.

Расплатившись, она убрала флакон в сумку и вышла, а новый запах лёг на кожу, обещая перемены. До ателье оставался один квартал, она прошла его, не поднимая взгляда с асфальта. Прежде чем войти, Тереза, как всегда, посмотрела сквозь прозрачные витрины, проверяя кто находится внутри, и только потом толкнула тяжёлую дверь. Она сделала паузу, ожидая приветствий от своих работников и вдыхая запах ткани, ниток и утреннего кофе, который Сантьяго, её личный секретарь, уже разносил по комнатам.

– ¡Buenos días, jefa![28] – раздалось со всех сторон.

Она протянула контейнер молодой подмастерье:

– От Луисы. Раздай в перерыве.

В дальнем углу, у раскройного стола, склонился над выкройкой её отец – дон Вальдес. Седые волосы взъерошены, на переносице очки в потёртой золотой оправе, которые он упорно отказывался менять. Его руки всегда чуть подёргивались, когда сильно нервничал.

– Papá, – она подошла и поцеловала его в лоб. – Ты снова работаешь с самого утра? Я же просила, береги себя.

Он фыркнул, но в глазах вспыхнула добрая искра:

– А кто ещё проверит ткани? Привезли вчера вечером – шёлк отвратительный. Пришлось пересматривать весь заказ сеньоры Паулы.

Сантьяго появился молниеносно, как Санчо, верный спутник Дон Кихота. Для него эта работа была спасением, потому что после восьми лет в тюрьме за убийство, совершенное в пьяной драке, мир встретил его зарешеченными взглядами и захлопнутыми дверями. Бывший заключенный, тридцать два года, шрам от ножа через всю щеку – кому такой нужен? Судьба свела его с Терезой на вокзале Чамартин, где она, случайно оставшись на ночь из-за отмененного поезда, разговорилась с ним за чашкой мутного кофе из автомата. Её удивило то, что он читал «Тень ветра» – Тереза тогда сразу приметила рваный экземпляр, торчащий из кармана рюкзака. Через два часа беседы, в которой он ни разу не попросил денег, она вдруг сказала: «Приходите завтра в ателье Вальдес». Теперь он хранил её память, будто каждая запись в блокноте была выложена из его благодарности.

– Сегодня ждём дона Рамоса к одиннадцати, а в два приедет…

– Позже, – прервав его, Тереза направилась к стеллажам. – Сначала посмотрим, что там за отвратительный шёлк.

Она провела рукой по бордовому рулону, подняла ткань к свету – нити шли неровно. Сжав край между пальцами, быстро потёрла – вместо характерного шелеста был лишь глухой звук, предательски выдающий подделку, ведь настоящий шёлк звучит иначе – звонко, с лёгким хрустом, le crisant[29].

– Это же для Маркесы!

Она отбросила ткань, сжала кулаки и выругалась сквозь зубы, почти беззвучно:

– Паула… сука!

Сантьяго уже стоял с телефоном, но Тереза остановила его резким движением.

– Нет. Я сама.

Злость охватила её, пока она набирала номер, но голос звучал ровно, холодно:

– Паула. Ваш шёлк не достоин даже мусорной корзины. Я только что слышала, как он умирает у меня в руках – ни намёка на crisant. Вы и правда думаете, что Вальдесы забыли, как звучит настоящая ткань?

С другого конца послышались оправдания, но Тереза не дала договорить:

– Никаких ошибок поставщика. Это ваше сознательное мошенничество. Через час вы лично будете здесь с заменой, и да, я проверю каждый сантиметр. Если хоть один рулон не запоёт… Вы знаете, что означает потерять наше ателье как клиента. Я не хочу слушать ваши оправдания.

В мастерской воцарилась глубокая тишина, настолько всепоглощающая, что даже привычный гул швейных машин внезапно стих, затаив дыхание. Сеньор Вальдес стоял неподвижно, его проницательный взгляд скользил по Терезе, и в глубине его глаз, обычно таких строгих и оценивающих, вспыхнула искра неподдельного одобрения, а уголки его губ дрогнули в едва уловимой улыбке, выдававшей редкое для него чувство – гордость.

Тереза Вальдес закрыла глаза на мгновение, делая глубокий вдох. В воздухе витал нежный аромат её новых духов, смешиваясь с запахом свежего льна и шелка, напоминая ей о тихих утренних часах, когда мастерская была пуста, а первые лучи солнца мягко ложились на раскроенные ткани. Когда-то до того, как Мигель запустил свои руки в их дело, ателье Вальдес было скромным семейным предприятием. Клиентами были друзья, соседи, знакомые с ближних улиц, те, кто ценил качественный крой, внимательный подход и тепло человеческих рук. Они не шили для королей и знати, не гремели на всю Испанию, но денег хватало на жизнь, на хорошие ткани и на уютные воскресные обеды в кругу близких. Теперь же их мастерская превратилась в место, куда приезжали важные персоны. Заказы сыпались один за другим, деньги текли рекой, но вместе с ними пришли спешка, нервы и бесконечные требования.

Внезапно дверь с легким скрипом распахнулась, нарушив умиротворение, и на пороге стояла Сара, на её юном лице читалась тревога, а губы были слегка прикушены от волнения. За ней, с достоинством поправляя кружевные перчатки, вошла её мать – женщина с безупречной осанкой и холодноватым взглядом. Стоило Саре увидеть Терезу, как её лицо мгновенно преобразилось, засияв радостью и облегчением, словно в этой мастерской она нашла долгожданное решение своей проблемы.

– ¡Señorita Valdés! Я… кажется, немного поправилась. Эти бесконечные банкеты…

Тереза молча подошла к висящему на манекене платью – изысканное французское кружево с тончайшим растительным узором, сотканное вручную, мягко ниспадало на итальянский шелк тёплого сливочного оттенка, который за десятилетия приобрёл благородную патину времени. Десятки жемчужин, аккуратно нашитых вдоль корсажа и рассыпанных по подолу, мерцали приглушенным блеском, словно храня память о давно отзвучавшем свадебном марше. Это платье разительно отличалось от привычных заказов. В последние годы невесты приходили с вырезками из глянцевых журналов, тыкая пальцами в фотографии голливудских знаменитостей, требуя точных копий последних модных тенденций. Но сегодня перед Терезой висела семейная реликвия, свадебное платье матери невесты, бережно сохраненное, пожелтевшее от времени, но не утратившее своего изысканного достоинства.

– Не волнуйтесь, ведь это платье от Вальдес – здесь всё предусмотрено.

Она расстегнула несколько скрытых крючков на спинке, добавляя пару лишних сантиметров.

– Видите? Два сантиметра запаса и, при необходимости, сделаем больше.

Сара восхитилась:

– Вы волшебница!

Тереза улыбнулась и вспомнила, что мать всегда говорила ей: «Настоящий мастер всегда оставляет место для человеческих слабостей».

Сара кружилась перед зеркалом, ее глаза блестели от радости.

– Я чувствую себя принцессой!

Тереза заметила, что ткань немного натянулась на бёдрах.

– Один момент, – она взяла булавку с подушечки на запястье и ловко ослабила шов на боковой складке.

– Теперь всё идеально, – прошептала она, поглаживая шёлк, тот лёг безупречно.

Лаура, одна из портних, наблюдая за примеркой, восхищённо покачала головой:

– Jefa, вы и корову смогли бы вписать в платье балерины!

В мастерской раздался дружный смех, даже мать невесты улыбнулась.

– А когда же ваша свадьба? – не отставала Лаура, пока Сара крутилась перед зеркалом.

Тереза сделала вид, что поправляет складки на подоле, но её взгляд невольно скользнул к стене, где в резных рамах висели пожелтевшие фотографии, немые свидетельства славы ателье Вальдес. Там застыли во времени их главные триумфы: дон Рикардо Дельгадо, алькальд[30] Мадрида, в безупречном смокинге, сшитом её отцом в 1978-м – первый крупный заказ после того, как Мигель взял бразды правления в свои руки, и Маркиза де лос Велес, парящая в облаке шёлка на королевском приёме 1983 года, и… Антонио де ла Крус, тореро, что появился в ателье весной 1984-го, заказав костюм для особой корриды. С первого взгляда на Терезу он потерял голову и после этого находил любые поводы вернуться – то пуговицу пришить, то подкладку сменить.

Каждую победу на арене он посвящал ей, принося красные розы, которые Тереза тайком выбрасывала, боясь взгляда Мигеля. Но это не помогло, в конце концов, она получила его фотографию, и последний заказ Антонио был выполнен безупречно, в кроваво-красных и золотых тонах. Когда Тереза принесла готовый костюм, он взял её за руку и прошептал: «Выходи за меня». Через три дня Мигель молча положил перед ней газету со снимком, где Антонио с разорванной грудью лежал на песке арены, а на нём был тот самый костюм.

– Все мои женихи там, – тихо сказала Тереза, указав взглядом на стену с фотографиями, но перед глазами всплыло уже другое воспоминание: письмо от Изабель, пришедшее шесть лет назад. Конверт из Барселоны, изящный шрифт на плотной бумаге. «Дорогая Тереза, я выхожу замуж! Приезжай, пожалуйста, мне так важно, чтобы ты была рядом…». Она тогда долго держала его в руках, вспоминая, как они с Изабель, две шестнадцатилетние девчонки, смеющиеся и полные надежд, спорили, кто первая выйдет замуж. Всё казалось таким простым, но Тереза так и не поехала, вежливо отказавшись, сослалась на работу.

Изабель теперь жила в Барселоне, замужем за стоматологом, имела троих детей. Они писали друг другу раз в год, это были аккуратные открытки на Рождество и вежливые фразы о погоде, детях, скидках в магазинах.

– Señorita Valdés? – встревоженный голос Сары вернул её в реальность.

– Простите… свадьбы всегда возвращают меня к юности, – сказала она, ощущая, как в висках стягивается боль.

Сара ещё раз повернулась к зеркалу, и жемчужные бусины на фате заиграли светом.

– Это именно то, о чём я мечтала, – прошептала она, нежно касаясь кружева.

– Вы великолепны, – отозвалась Тереза, отступая на шаг.

– Спасибо вам за всё! Надеюсь, скоро и вы примерите свадебное платье! – тихо сказала Сара, спускаясь с подиума.

Тереза согласилась и поблагодарила за заказ, не поднимая взгляда, сверяясь с заметками в блокноте.

Дверь едва успела закрыться за счастливой невестой, как тут же снова распахнулась с оглушительным стуком. На пороге появилась Паула, запыхавшаяся, с двумя помощниками, тащившими тяжёлые коробки.

– Тереза, прошу прощения, это недоразумение! – начала она на бегу, но Тереза подняла руку, пресекая поток оправданий.

– Проверьте сами, – сказала она, протягивая отрез ткани.

Паула, краснея, сжала край, и в мастерской прозвучал ясный, почти торжественный crisant.

– Вот так и должно быть, – сказала Тереза и, не глядя на неё, повернулась к Сантьяго:

– Отправь это в работу, а те… – взгляд в сторону некачественных рулонов, – пусть забирают.

Паула не ответила, но понимала, что потеряна не только сделка, а утрачено доверие, которое уже не вернуть.

Пока Тереза прощалась с одной клиенткой и общалась с другой, Хоакин Вальдес стоял у стены ателье, рассматривая старую фотографию. На ней Анхела, его жена, держит за руку пятилетнюю Терезу в немного помятом белом платье, а солнце заливает их лица, и даже он – строгий и замкнутый – тогда позволил себе улыбнуться. Одно прикосновение к стеклу возвращало туда, где всё казалось живым…

Навалуэнга, октябрь 1947 года

Поезд из Мадрида прибыл на рассвете, выплюнув единственного пассажира на пустынный перрон. Хоакин, кутаясь в поношенный пиджак, вдохнул терпкий запах овечьего навоза. В правом кармане у него были документы на имя Хосе Вальдеса, сапожника из Кастельона. Бумаги были фальшивыми, но сделанными настолько искусно, что даже отпечатки пальцев на них казались настоящими. В рюкзаке, между молотками и колодками, он спрятал единственный сувенир из прежней жизни – французскую зажигалку с гравировкой À la liberté[31].

Он вернулся после восьми лет скитаний, сначала через горы в сороковом, потом через лагеря, подполье и чужие войны и снова ступил на испанскую землю, но это была уже не та Испания, которую он знал. Страна, которую он когда-то покинул беженцем, теперь встречала его молчаливыми взглядами и подозрительным шепотом Город был тихим и пустынным, только у фонтана на главной площади старуха в чёрном набирала воду, настороженно косясь на незнакомца. Хоакин понял этот взгляд – чужаков здесь не ждали. – Где можно найти жильё? – спросил он, стараясь говорить с кастильским акцентом, как учили в Барселоне.

Старуха медленно выпрямилась, оценивая его долгим взглядом с головы до ног.

– У сеньоры Кончиты есть комната. Улица Олива, дом с синей дверью, но она не любит… – взгляд старухи задержался на его руках, слишком крепких, слишком точных, не похожих на руки сапожника, – …шумных постояльцев.

Первые недели он жил, не привлекая внимания, уходил до того, как соседи проснутся, и возвращался, когда все уже спали. Комната над харчевней обходилась дорого, но имела отдельный вход – чёрная лестница во дворе вела прямо на второй этаж. По утрам он занимал угол у рынка, раскладывая инструменты на кусок брезента. Первыми к нему тянулись нищие, они не задавали вопросов, расплачивались монетами, хлебом или сушёной фасолью.

Однажды вечером, когда он чинил подметку старику-пастуху, над ним легла тень.

– Говорят, ты из Кастельона? – гражданский гвардеец в потертом мундире внимательно следил за его движениями. – У моего шурина там мастерская была, говорит, что все сапожники друг друга знают.

Хоакин не поднял головы, продолжая свою работу, но внутри появился страх, что сейчас он поднимет голову, а к его лбу приставлен пистолет.

– Работал на фабрике Торрес. Там триста человек в цеху.

– Завтра принесу сапоги. Посмотрим, что умеет фабричный, – гвардеец ещё немного понаблюдал за его работой, а затем ушел. Хоакин выдохнул, отпуская накопившееся напряжение.

Дождь начался тяжёлыми каплями, моментально покрывая улицы мокрыми пятнами. Хоакин начал торопливо складывать инструменты, а вода всё быстрее скапливалась у ног в мутные лужи. Он уже собирался уходить, когда заметил девушку. Она тщетно пыталась накрыть корзину с бельём, уклоняясь от потоков воды.

– Позвольте, – его голос прозвучал громко на фоне ливня. Он снял брезент, которым прикрывал свой рабочий уголок и протянул ей. Невысокая девушка с тёмными волосами, выбивающимися из-под платка, на мгновение замерла.

– Вы промокнете, – сказала она, но всё же приняла укрытие.

– Кожа воды не боится, – он кивнул на свой фартук, на котором дождь оставлял лишь быстро исчезающие тёмные следы. – А вот бельё…

Она рассмеялась, и в этом смехе было неожиданное тепло, пробивающееся солнечными лучами сквозь темные тучи.

– Вы новый сапожник? – спросила она, поправляя мокрую прядь волос. – Весь город говорит о вас.

– Только плохое, надеюсь? – он нахмурился, но губы непроизвольно поднялись.

– Что вы! – она сделала шаг ближе, под навес крыши. – Дон Эмилиано хвалит вашу работу. Говорит, сравнивал ваши швы с работой мастеров из Кордовы. Они безупречны.

Плечи Хоакина напряглись, он не должен был привлекать столько внимания к себе, но в её взгляде не было недоверия, только невинная открытость, которая готова была пустить его в свой круг.

– Анхела Дорес, – представилась она, слегка склоняя голову. – Мой отец держит портновскую мастерскую на площади.

– Хосе Вальдес, – сказал он привычно, а затем, после короткой паузы, добавил: – Но друзья зовут Хоакин.

Дождь превращал улочки Навалуэнги в мутные ручейки, но под низким навесом царил особый мир, пахнущий кожей, воском и древесной смолой. Капли со звоном стучали по козырьку, создавая уютную завесу от всего остального мира.

– Вы работаете с таким нажимом. Вы сражаетесь с кожей, а не шьёте её, – сказала Анхела, дотронувшись до деревянного края стола, где осталась глубокая царапина от шила. Хоакин застыл, ведь никто раньше не замечал, что его движения выдавали его сильнее, чем слова.

– Фабричная привычка, – усмехнулся он, отворачиваясь. – Там счёт идёт на секунды.

Анхела не возразила и только покачала головой, принимая это объяснение без осуждения.

– Завтра верну брезент, – сказала она, уже шагая в дождь. – И принесу пару башмаков.

Он провожал её силуэт взглядом, пока он не растворился в серой пелене. Лишь тогда Хоакин заметил, что на столе осталась шпилька – простая, жестяная с чуть загнутым концом. Поднимая её, он ощутил на пальцах слабое тепло. На следующий день, когда Анхела появилась с брезентом, он без слов протянул шпильку. Она улыбнулась и воткнула её в волосы.

– Как узнали, что моя?

– В этом городе никто такие не носит, – ответил он, и это была правда – женщины в Навалуэнге выбирали гребни, а не такие простые, почти дерзкие вещи. Анхела рассмеялась легко и свободно, а Хоакин вдруг понял, что хочет слышать этот смех снова, Эта мысль испугала его не меньше, чем когда-то свист пуль над окопами.

* * *

Резкий звонок у входа вырвал Хоакина из воспоминаний. За стеклом мелькнула знакомая фигура старика Молинареса. Он, как всегда, был одет в клетчатый пиджак и уже нетерпеливо постукивал тростью по дверному косяку. Хоакин снял очки, протер их краем жилета и аккуратно убрал в кожаный футляр с выцветшим тиснением.

– На сегодня хватит, – пробормотал он, застёгивая верхнюю пуговицу рубашки.

– Только не проиграй, а то снова будешь ворчать весь вечер, – пошутила Тереза, ловко поймав упавшую булавку и одновременно поправляя отцу галстук. Хоакин улыбнулся, а за дверью снова раздался нетерпеливый стук тростью.

– Этот старый жулик… – начал он, вспоминая поражение за шахматной доской.

Перед уходом он поцеловал дочь в щёку, от её кожи исходил едва уловимый аромат, не резкий, к которому он привык, а что-то новое, мягкое и тёплое, но он не стал спрашивать о произошедших изменениях.

– Если заглянет этот мошенник Сантино, скажи ему, что я уехал проверять его фабрику лично, – сказал он Терезе на ходу, хватая трость с серебряным набалдашником. Это был подарок от Мигеля, из тех времён, когда они ещё делали вид, что дружат. Она знала, что «проверка фабрики» – это три часа за шахматами с Молинаресом и бутылкой хереса, и наблюдала, как отец выпрямляет спину, прежде чем открыть дверь, превращаясь из задумчивого старика в дона Вальдеса, уважаемого мастера, чьё мнение о ткани значило больше, чем заключения экспертов из Мадрида.

Дверь едва успела закрыться за ним, когда в проёме снова мелькнула тень. Без стука, ровно в четыре, вошёл Хуанито. Ему было лет четырнадцать, не больше, но держался он с неестественной для его возраста сосредоточенностью. Смуглую кожу оттеняли короткие тёмные волосы, аккуратно зачёсанные назад. Весь его внешний образ подчёркивал важность его работы, рубашка с тщательно закатанными рукавами, брюки, хотя и не первой свежести, но сидели аккуратно. Его шаги были точны, будто отмерены маятником. В руках он сжимал плотный желтоватый конверт, края которого помялись от напряжения его пальцев.

– Señorita Valdés… – голос Хуанито прозвучал тише обычного, почти шёпотом, и Тереза обернулась.

– Хуанито? – она нахмурилась. – Что ты…

И тут она вспомнила.

– Завтра Хуанито принесёт новый заказ, – слова дона Мигеля, сказанные на прощание прошлой ночью, всплыли в памяти, и в животе мгновенно потяжелело, а следом накатил холод. Хуанито, почувствовав это, шагнул ближе и осторожно вложил конверт прямо ей в руки.

– От Дона Мигеля, – прошептал он, не поднимая взгляда. – Он сказал… вы ждёте.

Тереза медленно провела языком по пересохшим губам.

– Да. Конечно.

Хуанито переминался с ноги на ногу, явно торопясь уйти.

– Мне нужно… – буркнул он и качнул головой в сторону двери.

– Иди, – коротко ответил она.

Его исчезновение было столь молниеносным, как и появление. Машинки и голоса не переставали звучать, поэтому никто не обратил внимания на визит Хуанито. Он часто приносил посылки, подарки от клиентов, вырезки и фото с пожеланиями модников, что хотели платья или костюмы «вот как здесь», без шума и афиширования.

Дверь кабинета закрылась за ней грохотом замка с массивной латунной системой, установленной после ограбления в прошлом году, внутри было холоднее, чем во всём ателье. Она дёрнула за шнур жалюзи с золотистым отливом, и полоски света упали на стол, похожие на рябь экрана старого телевизора с плохой антенной. Рука сама потянулась к сигаретам, и пламя на миг высветило её лицо в полумраке.

– Я могла бы выбросить этот конверт в пылающую печь, где бумага мгновенно свернулась бы в черный пепел, или швырнуть его в реку, чтобы течение унесло послание туда, где никто и никогда не сможет его прочесть. Но во мне есть другая часть – та, что не подчиняется логике, знает, что будет дальше, и всё равно открывает.

Тереза немного покрутила конверт в руке, исследуя на ощупь, что внутри, затем надорвала край, и фотография соскользнула на стол. Мужчина. Около сорока лет. Широкое, высеченное лицо и подбородок с лёгкой щетиной. Губы сжаты вокруг сигары, а дым застыл в полупрозрачном облаке, но взгляд… его светлые, почти прозрачные глаза смотрели прямо в камеру.

– Знакомые глаза, – промелькнуло в голове и тут же исчезло. Фон не выделялся, показывая лишь очертания венецианской арки и потрескавшиеся ступени. Тереза перевернула фото, на обороте аккуратным почерком было написано Calle del Forno, Venezia[32]. Следом за фотографией из конверта выпала записка, написанная лично Мигелем, его угловатым, но безупречно каллиграфическим почерком «Энрико Кавалли, Венеция. Торговец судовым оборудованием». Она закурила ещё одну сигарету и подошла к зеркалу, висящему в самом дальнем углу её кабинета. Она им почти не пользовалась, но в такие моменты отражение в нём было единственным слушателем, хранившим её тайны.

– Два часа назад я поправляла складки на свадебном платье, сейчас я держу фотографию Энрико Кавалли, где он улыбается, не подозревая, что ему уже вынесен приговор.

Она поднесла фотографию к зеркалу и прижала её одним краем к отражению.

– Если приложить его вот так, то создаётся ощущение, что он стоит у меня за спиной и смотрит на меня в отражение, так же как я смотрю в отражение моих клиентов.

Мысли уже начинали размываться, растворяясь в дыму, когда в кабинете раздался звонок.

– Signorina Valdés? – тонкий голос с лёгким итальянским акцентом приветствовал ее на той стороне.

– Слушаю.

– Buongiorno[33]. Говорит Анна Капеллини, личный секретарь синьора Энрико Кавалли. Он подтверждает встречу завтра в 16:00, отель «Даниэли», Венеция. Номер 309, последний этаж. Полная конфиденциальность. И синьор хотел бы, чтобы вы сняли мерки лично, костюм нужен к церемонии вручения премии San Marco per il Commercio e la Cultura[34]…

– Я в курсе, – перебила Тереза, не отрывая взгляда от глаз мужчины на фото, боясь, что он мог услышать её.

– Molto bene[35]. Ещё одно уточнение, синьор Кавалли просил, чтобы внутренний карман был вместительным. Вы понимаете, разумеется, его деликатную необходимость.

– Передайте, что я умею шить карманы, в которых прячутся даже империи.

– Благодарю. До встречи, синьора.

Связь оборвалась, Тереза положила телефонную трубку и медленно опустилась в кресло. Фотография лежала рядом, безмолвно предъявляя обвинение в зале суда. В дверь тихо постучали, и в кабинет вошёл Сантьяго с папкой, обычно невозмутимый, но сейчас он выглядел немного настороженно.

– Jefa, насчёт завтрашней поездки… – он неуверенно перелистнул несколько страниц. – Мы отправили клиенту всю информацию, но подтверждение до сих пор не пришло. Билеты куплены, бронь в «Даниэли» стоит, 16:00, всё по плану, но если встреча не подтвердится…

Тереза оторвала взгляд от бумаги и посмотрела на него.

– Всё подтверждено. Только что звонила Анна Капеллини, секретарь Кавалли. Встреча будет ровно в 16:00, номер 309, верхний этаж, как мы и договаривались.

Сантьяго удивленно произнес:

– Но… мы же не получали ответа на письмо.

– Они предпочли позвонить, – Тереза медленно перевернула фотографию на столе. – Видимо, решили, что так надежнее. Впрочем, это неважно. Главное, что всё согласовано.

Она посмотрела на него с лёгким вызовом: Ты что, сомневаешься?

– Хорошо. Тогда я подготовлю все документы на завтра.

– И не забудь приготовить мне образцы того черного бархата с микроузорами, – добавила Тереза. – И серебряные нити из сейфа. Костюм должен выдержать вспышки фотокамер.

– Конечно, jefa, – Сантьяго сделал пометку в блокноте и уже собирался уходить, но задержался. – А… вы уверены, что он действительно подтвердил «Даниэли»? Может, стоит перепроверить?

Тереза медленно подняла глаза. В ее взгляде было что-то такое, что заставило Сантьяго слегка отступить.

– Я сказала тебе, его секретарь всё подтвердила, – голос звучал мягко, но не оставляя места для возражений. – Просто подготовь всё, как мы и планировали изначально.

Сантьяго немного потоптался в дверях, затем провёл взглядом по записям и вышел, закрыв за собой дверь. Тереза снова осталась одна, глубоко вздохнула, приведя сердцебиение в нормальный ритм, и потянулась к телефону.

– Hello? Yes, it’s Teresa Valdes. Я подтверждаю своё прибытие в отель «Даниэли» завтра в три часа, – сказала она твёрдо.

Пауза.

– Да, номер 307. Всё понятно.

Ещё пауза.

– Perfect. See you tomorrow[36].

Закончив разговор, Тереза открыла серебристую дверь сейфа, встроенного в шкаф за её рабочим столом, и достала узкую бутылку Amarone della Valpolicella[37], подаренного ей одной из клиенток. Руки привычным движением обхватили горлышко, затем профессиональным жестом сняли фольгу, и штопор вошел в пробку мягко, без усилий, за годы практики она научилась открывать бутылки с изящной легкостью.

Первое ощущение – запах.

Терпкий аромат… Она закрыла глаза, вдыхая глубже. Где-то там, в этих нотах, прятался отзвук того, чего у неё никогда не будет, а именно маленького садика с плодовыми деревьями в загородном доме, мужских пальцев, обхватывающих бокал, рядом с ней и смеха детей во дворе…

Второе – вкус.

Первая капля коснулась губ. Сухое и сдержанное с бархатистыми танинами, вино, которое нужно заслужить, как любовь. Она задержала его во рту, чувствуя переход кислинки в теплое шоколадное послевкусие.

Следом за бутылкой Тереза достала из сейфа тетрадь в кожаном переплёте и, раскрыв, начала писать. Она писала о том, что всего десять лет назад она ещё стояла на воскресной мессе, ощущая солнечный свет, пробивающийся сквозь витражи церкви. Тогда она верила в справедливость мира, в то, что грехи можно искупить молитвой и добрыми делами, а теперь она была лишь проводником к смерти. Её руки оставались чистыми – она не нажимала на курок, но всегда три дня… Ровно три, как маятник, отсчитывающий последние мгновения. Она шила им костюмы для вечности, не зная, что станет их финальной нотой, будь то падение с лестницы, сердечный приступ или просто нелепый несчастный случай.

Может, это Бог так шутит над ней или дьявол испытывает её? Какая разница – она давно перестала ходить в церковь. Какие молитвы могли очистить того, кто видел эти закономерности и продолжал шить? Тереза поставила бокал, наблюдая, как последняя капля стекает по стеклу.

– Георгий… – имя проскользнуло холодным сквозняком. Она даже не знала его лица, только голос в телефонной трубке да обрывки фраз Мигеля: «московский друг», «слишком любопытен», «опасен». Этот невидимый собеседник звонил, задавал вопросы, но ни разу не показался. Почему? Что скрывал этот голос из Москвы? Может, он был всего лишь миражом, выдумкой Мигеля, чтобы держать её в страхе или он реальнее, чем кажется, как настоящий охотник, который уже выслеживает её, рассматривая фотографии и изучая маршруты передвижений. А вдруг он тоже боится? Вдруг Мигель и ему рассказывает страшилки про «испанскую портниху»? Два призрака, пугающие друг друга в темноте.

Телефонный звонок снова разорвал тишину её кабинета и, прежде чем поднять трубку, она сделала последний глоток:

– Papá?

– Тереза, почему ты все ещё в ателье?

Она взглянула на полупустую бутылку, прежде чем ответить:

– Готовлюсь к завтрашней поездке в Венецию. Перепроверяю образцы тканей.

– Тереза… – отец говорил медленно, взвешивая каждое слово. – Иди домой, отдохни, я завтра все подготовлю и отправлю к тебе?

– Хорошо, – прошептала она.

Она выключила свет и включила сигнализацию, ателье сразу погрузилось в темноту. Последний взгляд на витрину, где манекены теперь казались призраками в лунном свете, показался ей последним.

С улиц Мадрида уже веяло осенней прохладой. Она закуталась в шерстяное пальто, вдыхая знакомый коктейль запахов жареных каштанов, бензина и чьих-то духов. Шаги мерно отстукивали ритм по тротуару – раз-два, раз-два – ровно как строчки на старой швейной машинке. Она шла, машинально отсчитывая семнадцать шагов до угла с цветочным киоском, давно закрытым на ночь. Его решётка блестела под фонарем, мокрая от дождя, которого не было. Затем двадцать три шага мимо освещенной витрины круглосуточной аптеки, где за кассой ночной фармацевт в помятом халате клевал носом над медицинским справочником. И наконец сорок один шаг до знакомого подъезда с облупившейся краской на перилах.

* * *

[дата отсутствует]

Они кланяются мне и благодарят. Осыпают комплиментами, словно я не портниха, а святая. «Синьорина Тереза, ваш талант божественен! Ваши руки творят чудеса!»

Если бы они знали… Если бы только видели, что творят эти руки на самом деле. Если бы слышали, как стонет шелк под моими пальцами, как кричат ножницы, рассекая ткань и как плачет моя душа в темноте, когда никто не видит, но никто не замечает и не спрашивает: «Тереза, что скрывается за вашей улыбкой? Что прячется в тенях ателье, когда двери закрыты?»

Я шью им красоту, а они даже не догадываются, что каждое платье – это моё заклинание, каждый стежок – моя молитва и проклятие. Я уже и сама не знаю.

Глава 4. Венеция

10:30 утра. Аэропорт Мадрида

Тереза сдала чемодан у стойки Alitalia, всего один кожаный саквояж с инструментами и образцами тканей, багажная бирка была уже на ручке.

– Рейс задерживается на 40 минут, – объявили из динамиков.

12:15. На борту DC-10

Самолёт пахнет керосином и дешёвым одеколоном. Бизнес-класса нет, только красные кожаные кресла с пепельницами в подлокотниках. Итальянка у окна щёлкает жвачкой и рассматривает Терезу через очки Ray-Ban.

– Вы модельер? – указывает на её эскизник.

– Портниха, – поправляет Тереза, затягиваясь сигаретой.

15:40. Отель «Даниэли»

Лобби в золотых тонах и мраморный пол скрипит под каблуками.

– Ah, Signorina Valdés![38] – менеджер с седыми висками кланяется. – Господин Кавалли предоплатил сьют 309.

Лифт с решеткой поднимается медленно. В зеркале Тереза видит, как её пальцы сами собой проверяют булавку в лацкане пиджака.

16:15. Коридор отеля «Даниэли»

Тереза закрыла за собой дверь номера 307, поправив складки строгого жакета, направилась к номеру Кавалли. В руках она держит кожаный портфель с инструментами: сантиметровая лента, блокнот Moleskine[39], набор булавок в футляре из слоновой кости. Коридор отеля был пуст, лишь где-то вдалеке гость зашёл в свой номер, а её шаги по ковру были беззвучны. Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы понять, что её ждут. Она вошла без стука, а Энрико Кавалли стоял у окна, спиной к двери, рассматривая канал. Услышав шаги, он тут же обернулся и время на мгновение застыло. В проёме двери, залитом мягким светом из коридора, стояла она, точка равновесия в мире, где всё остальное теряло очертания. Пространство сузилось до её силуэта, уверенного и безупречно выверенного. Казалось, что она не вошла, а появилась из ниоткуда. Не спешила, не улыбалась и не бросала слов, но сама её неподвижность притягивала взгляд, обнажая в мужчине первобытную потребность видеть, запоминать и обладать.

На ней был бордовый костюм, лёгкая ткань, мягко скользившая по линиям тела, подчёркивая не столько формы, сколько уверенность, с которой эти формы были предъявлены. Юбка обтягивала бёдра, туфли сияли лаком, на каблуках – чуть выше, чем уместно, где провокация становится искусством. Тонкий шов чулок едва различался в свете, и эта деталь, почти незаметная, тревожила острее всего. Она знала силу таких мелочей, чуть просвечивающая блуза и вспышка алого цвета при шаге на подошве туфель, это была тщательно продуманная игра, где каждая деталь работала на общее впечатление.

– Простите за опоздание… Венеция сегодня не хотела меня отпускать, – её голос звучал как скрипка.

Тереза медленно обошла кресло, её пальцы скользнули по резной спинке из темного дуба, и за ней потянулся шлейф аромата новых духов. Она остановилась за его спиной, а в зеркале напротив отражалась их странная пара, где его мощная фигура в белоснежной рубашке перекликалась с её изящным силуэтом в строгом костюме.

– Знаете, синьор Кавалли… – произнесла она чуть тише, затем наклонилась, и её губы оказались в сантиметре от его уха.

– Я всегда шью костюмы так… – дыхание коснулось его кожи, – что уже первое прикосновение к нему может стать последним.

Все слова на мгновение замерли, смешиваясь с ароматом старинной мебели, и казалось, сама атмосфера номера сохраняла их в своей памяти.

– И каждый раз задумываюсь… – шёпот стал еще тише, заставляя его невольно наклониться ближе. – Каким оно захочет запомниться?

В этот момент где-то внизу, на канале, проплыла гондола и донеслись обрывки песни и плеск воды о мраморные ступени отеля, но в номере было тихо – так тихо, что он услышал шелест её блузы при вдохе.

При снятии мерок руки двигались с профессиональной точностью, но в каждом прикосновении чувствовалось нечто большее. Сантиметровая лента скользила по его плечам, обвивала грудную клетку, чуть задерживаясь на биении сердца, а холодный металл делений контрастировал с тёплым касанием.

– О… – её голос стал немного громче, когда она наклонилась, чтобы измерить длину рукава. – У вас сердце бьется так сильно. – палец случайно задел пульс на запястье. – Вы убегаете от чего-то?

Она поправила складку на его рубашке, ноготь едва коснулся кожи у ворота и в зеркале на мгновение встретились их взгляды.

– Или догоняете? – она чуть приоткрыла губы, достаточно, чтобы он снова почувствовал тёплое дыхание, затем Тереза продолжила работать, отмечая цифры в блокноте. Но между деловыми пометками возникали эти паузы, микроскопические заминки, когда взгляд скользил по линии его плеч и когда дыхание становилось чуть глубже у изгиба шеи.

– Когда понадобится примерка? – спросил он, застегивая пиджак. Его голос был ровный, но на лице мелькнуло легкое напряжение, а она даже не подняла глаз, продолжая укладывать булавки в футляр.

– В Мадриде. Через два дня. В моём ателье, – она посмотрела на него. – Там я работаю точнее всего.

Его взгляд скользнул мимо неё, затем к окну, к каналу и куда-то вдаль.

– Пунктуальность – качество вымирающее, оно почти не встречается у современных людей.

Она улыбнулась, но не ответила. Вместо этого лишь повернулась к двери, и в этот момент её шарф, лежавший на плечах, случайно упал на стул. Тереза вышла, не оборачиваясь, а в комнате остался лишь шлейф её духов. Энрико взглянул на шарф, шёлк переливался в свете настольной лампы, как будто подмигивая ему.

– Синьорина Вальдес! – его голос гулко разнесся по пустому коридору. Он спустился по мраморной лестнице, портье за стойкой даже не поднял головы от полировки бронзовой таблички.

– Вы не видели женщину… в бордовом костюме?

– Никого не было, синьор, – равнодушно ответил портье, продолжая натирать металл. В это время Тереза стояла у окна своего номера 307, задернув штору ровно настолько, чтобы видеть площадь Сан-Марко. Внизу, у главного входа в отель показалась знакомая фигура, Энрико вышел на набережную, оглядываясь и надеясь её увидеть.

– Ищем, синьор? – прошептала она, пригубив вино и оставив на бокале едва заметный след. Она наблюдала, как он стоит у воды, достал сигарету, но так и не зажёг, просто вертел её в пальцах, глядя в сторону Риальто. Затем развернулся и зашагал прочь. Тереза улыбнулась, ведь такое поведение выдавало его больше любых слов. Раздражение? Нет. Нетерпение.

– Два дня, – сказала она пустой комнате, расстегивая блузку перед зеркалом. – Пришлёт ли он розы? Или что-то личное… Вино из его погребов? Или корзину с конфетами?

Тихий стук в дверь ровно в восемь вечера, Тереза медленно оторвалась от своего отражения в зеркале и произнесла, не повышая голоса.

– Avanti[40].

Дверь открылась, и в номер вошел официант с серебряным подносом. Аромат трюфелей и свежеиспеченного хлеба мгновенно наполнил комнату.

– Ваш заказ, синьорина Вальдес.

Он расставил блюда на столике у окна: карпаччо из осьминога, ризотто в чернилах каракатицы и бокал просекко, охлажденного до идеальной температуры. Тереза откинулась на спинку кресла, поднося бокал к губам. Через два дня в Мадриде она узнает, насколько хорошо он усвоил урок, а сейчас она насладится этим ужином и маленькой победой.

Утро началось с резкого телефонного звонка ровно в восемь, и её рука потянулась к трубке.

– Да? – голос еще хрипел от сна.

– Доброе утро, синьорина Вальдес. Ваше такси прибыло, – донесся из трубки почтительный голос портье. Тереза приподнялась на локте, бросая взгляд в окно, а за стеклом Венеция тонула в утренней дымке.

– Спасибо… – начала она.

– Водитель ждёт у главного входа, – поспешил заверить портье.

– Мой рейс в 9:30, верно?

– Совершенно верно. Приятного полета, синьорина.

Когда такси тронулось, она откинулась на сиденье и закрыла глаза, стараясь ни о чём не думать. Прибыв в аэропорт, она, как всегда, взяла чёрный крепкий кофе и села в зале ожидания, закурив сигарету. Её одолевали мысли о том, будет ли всё происходить так, как обычно бывает после первой примерки. Она продолжала думать об этом и тогда, когда самолёт уже медленно выруливал на взлётную полосу. Тереза сидела у иллюминатора, разглядывая, как внизу оставались каналы Венеции, сверкающие в утреннем солнце, и представляла, что предпримет Кавалли, чтобы заполучить её внимание.

Ведь она привыкла, что подарки от клиентов всегда были нелепыми, все специально выбирали вещи, которые кричали о деньгах, но молчали о душе. Каждая безделушка становилась напоминанием, что любую благосклонность можно купить первой попавшейся безвкусицей. Одной из таких были золотые часы с бриллиантовыми цифрами – тяжёлые, грубые, явно мужские, подаренные банкиром Рамоном. Тереза даже не стала примерять их, просто сунула коробку в руки Лауре. Но спустя несколько дней та ворвалась в мастерскую, бледная, с дрожащими руками. Часы лежали на её ладони, а стрелки застыли ровно на двенадцати. В тот же вечер газеты вышли с заголовками: «Известный банкир Рамон Ортега скончался от инсульта за рулём».

В стекле иллюминатора перед глазами снова всплыл тот подвал, но его тень дополнилась деталью, клочком белой ткани в сиреневый горошек, зацепившимся за ржавый гвоздь.

– Какое несчастье… – неожиданно вырвалось у неё вслух, и она сама вздрогнула от этих слов.

– Кофе, синьорина? – раздался над ухом голос стюардессы.

– Да… Спасибо, – машинально ответила она, принимая дымящуюся чашку. Пальцы дрожали, обжигаясь о горячий стаканчик. Эти слова… Откуда они? Почему они пришли ей в голову именно сейчас? Какое несчастье… Фраза звучала с горькой усмешкой, чужим мужским голосом.

– Дамы и господа, мы начинаем снижение. Пожалуйста, вернитесь на свои места и пристегните ремни безопасности, – раздался из динамиков спокойный голос стюардессы.

Самолёт дрогнул, пробиваясь сквозь облака, и Мадрид приближался снизу, медленно просыпаясь. А уже через час она сидела в такси, которое неслось по знакомым улицам. Тереза мысленно перебирала детали предстоящей встречи с Кавалли, снова предугадывая его действия. Она вышла из машины, остановилась перед знакомым зданием и немного осмотрела его, восхищаясь, как оно изменилось за последние годы. Она даже не замечала, что на балконе над их ателье хозяин квартиры устроил целый сад с цветами и пальмами. Сбрасывая с плеч лёгкое пальто, она увидела, как утренний свет, падая из высоких окон, освещал фигуру беременной девушки, стоящей на подмостках перед зеркалом.

– Нет-нет, я не хочу, чтобы меня сейчас подкалывали! Моя бабушка говорила, что шить на беременной к несчастью! – Карла, младшая из двух помощниц, замерла рядом с булавками в руках. Её круглое детское лицо с веснушками и мягкими чертами выражало растерянность. Лаура, стоявшая чуть поодаль, наблюдала за сценой с привычным ей выражением лёгкого презрения, но, завидев Терезу, тут же подбежала к ней, приветствуя и поясняя происходящее. Карла уже битый час пытается отметить места, где необходимо ушить, но клиентка не позволяет.

– Сеньора Альварес, – мягко сказала Тереза, подходя ближе. – Мы просто отметим мелом, где нужно подправить, и никаких булавок, я обещаю.

Девушка недоверчиво посмотрела на неё, но после секундного колебания позволила провести линию мелом.

– Вы знаете, моя мама тоже верила в приметы, – вдруг заговорила Тереза, не отводя глаз от работы. – Говорила, что нельзя оставлять ножницы раскрытыми – к ссоре, а иголки нужно хранить воткнутыми в специальную подушечку, иначе… – она замолчала, не договорив.

– Иначе что? – заинтересовалась клиентка.

– Иначе можно поранить душу, – наконец ответила она, и в голосе её прозвучала такая глубокая, личная боль, что беременная девушка инстинктивно прикрыла живот руками.

Карла и Лаура стояли рядом, словно две разные судьбы одного человека. Со стороны их можно было принять за сестёр, одинаковый рост, похожие черты лица, даже волосы одного оттенка чёрного. Однако если присмотреться, различия бросались в глаза. Лаура держалась с холодноватой уверенностью, её подбородок был чуть приподнят, а взгляд скользил по фигуре клиентки с профессиональной оценкой. Карла же, напротив, казалась съёжившейся, её пальцы беспокойно перебирали край фартука, а глаза то и дело перебегали с Терезы на беременную женщину, боясь пропустить момент, когда та вдруг почувствует боль от невидимых уколов.

Они обе наблюдали, как Тереза выводит меловые линии, но видели это по-разному, Лаура – как мастер видит работу мастера, отмечая точность движений, а Карла – как ученик, зачарованный самой магией процесса.

В этот момент дверь ателье распахнулась, и на пороге появился Хуанито с привычным конвертом в руках.

– От кого? – спросила Тереза, не ожидая его визита.

Мальчик неуверенно улыбнулся:

– От сеньора Кавалли из Венеции. Наверное, уточнения по выбору ткани.

Тереза взяла конверт, сунула Хуанито несколько песо и отвернулась. Затем села в кресло и открыла конверт.

– От сеньора Кавалли, – повторила она про себя, разрывая конверт. Внутри находились два билета на концерт Мадонны в Palacio de Deportes[41]. Послезавтра. Стоимость этих билетов была больше месячной зарплаты её портних. Они выскользнули из рук Терезы, когда она пыталась их засунуть обратно, а Лаура, ловко подхватив их, замерла с преувеличенно-театральным вздохом:

– ¡Madre mía! На Мадонну? – её голос звенел сладким ядом зависти. – Должно быть, этот венецианец совсем не разбирается в музыке или разбирается в чём-то другом. Хотя, кто я такая, чтобы судить, в прошлом месяце мой Хавьер повёл меня на Mecano[42], и мы сидели аж на третьем ярусе.

Тереза медленно подняла глаза, и Лаура ловко сделала вид, что в другом конце зала её ждала внезапно брошенная работа.

– Пора пообедать, – сказал отец. – Как насчет нашего обычного?

– Нет. Сегодня я хочу в Таверну Антонии, – возразила Тереза тихо, но твердо. Отец удивился, ведь это было крошечное семейное кафе в двух кварталах от ателье. И как его дочь всегда говорила – там кормят тех, кому больше некуда пойти, потому что это место для неё существовало где-то на периферии достойного внимания мира.

– Ты уверена? – спросил он осторожно.

– Да, – ответила она, вставая. – Сегодня мне захотелось немного тишины за обедом.

В кафе пахло жареным луком и лавровым листом, а за дальним столиком дремал старик с газетой. У плиты стояла сама Антония, как и двадцать лет назад, только седина теперь пробивалась в её чёрных волосах. Отец разлил вино по бокалам и посмотрел на свою дочь, внимательно разглядывая её усталые глаза. Она медленно подносила бокал к губам, пила без спешки, но и без желания. В её движениях не было жизни, только заученная повторяемость, доведённая до автоматизма. В каждом жесте чувствовалась вялость, а взгляд потемнел. Хоакин смотрел на неё долго, с терпением, каким обладают только отцы, чьи дети уже взрослые, но ещё продолжают быть уязвимыми.

– Знаешь я хочу уехать, – вдруг сказала она, глядя в бокал. – Хочу на море. Как раньше, помнишь? Когда мы ездили с Изабель и мамой.

Эти слова сбили Хоакина с толку, а привычный облик казался чужим, где настоящая Тереса отступила вглубь, уступив место той, которую он уже и не помнил. Спонтанное решение уехать резко контрастировало со сдержанностью, которую он привык считать неотъемлемой частью её натуры.

– В прошлом году я предлагал тебе съездить, но ты отказалась, сказав, что без тебя ателье не справится, – напомнил он.

– Как только закончим заказ Энрико, то сразу едем, – ответила она, не продолжая разговор о том, что она говорила раньше. Отец вдруг по-настоящему улыбнулся, впервые за долгие месяцы.

– Тогда едем, – согласился он сразу и без колебаний. – В Аликанте еще тепло и можно поселиться у тети Розарии в Las Lanzas[43].

Тереза наблюдала, как её отец с удовольствием уплетает тапас с чоризо, обмакивая хлеб в оливковое масло. Она лишь вертела в пальцах шпажку от заказанных, но так и не попробованных креветок в чесночном соусе.

– Мне пора, нужно зайти в…, – начала она, вставая из-за стола, но продолжить фразу было нечем, поэтому она просто слегка улыбнулась и, не дожидаясь ответа, вышла на улицу. Прошла несколько кварталов, а затем свернула в сторону Парка Ретиро, не замечая ни прохожих, ни осенних красок деревьев, пока не оказалась в розарии, в этом тихом уголке, где даже в октябре витал слабый аромат увядающих цветов. Она опустилась на первую попавшуюся скамейку, достала пачку сигарет и уже поднесла одну к губам, как резкий голос остановил её:

– Не здесь, сеньорита.

Перед ней стоял старый садовник в потёртом зелёном комбинезоне, его руки в рабочих перчатках с обрезанными пальцами были все покрыты земляными наростами. Он выпрямился, опираясь на секатор, и строго посмотрел на неё.

– Розы не переносят запах табака, – сказал он, указывая инструментом на кусты. – Видите эти желтые листья? Это не от осени. Это от тех, кто думает, что дым не убийца.

– Простите, – пробормотала она, убирая пачку обратно в карман.

– Насладитесь ими, – кивнул он на розы. – Последние в этом году.

Он повернулся, чтобы уйти, но Тереза вдруг спросила:

– Вы здесь давно работаете?

Старик остановился.

– Сорок лет, – ответил он. – С той поры, когда ваш Хрустальный дворец еще не был хрустальным.

Она проследила за дрожащей рукой садовника, сжимающей секатор, и заметила, как осенний ветер тронул редкие, выцветшие волосы у висков. Смысл его слов ускользнул от неё, но переспрашивать не захотелось, в его интонации что-то подсказывало, что ответ всё равно будет не про дворец.

– Почему именно розы? – неожиданно спросила она. – Из всех цветов…

– Потому что у них есть характер, сеньорита, – ответил он – Обратите внимание на эти шипы. Чем красивее цветок, тем острее колючки и тем слаще боль, когда берёшь его в руки.

Тереза наблюдала за потрескавшимися пальцами садовника, осторожно охватившими бархатный бутон розы, и вдруг её собственные запястья пронзило странное жжение, невидимые шипы впивались под кожу. Она сжала кулаки, ощущая остроту в каждой жилке. Садовник приблизился, и его взгляд скользнул по её лицу, читая невысказанную мысль. Его молчаливый кивок подтверждал её собственные мысли, что цветы увядают, шипы остаются навсегда, и тогда, может быть, всё это время она сама была не увядающим цветком, а колючкой? Острой и цепкой, впивающейся в память тех, кто осмеливался прикоснуться. Тут же ногти вонзились в ладони, оставляя полумесяцы на влажной коже.

Размышления Терезы прервал звонкий смех. Две близняшки, лет шести, в одинаковых голубых платьицах и с бантами в волосах, резвились неподалеку. Они рассыпали крошки хлеба для голубей, но птицы едва успевали склевать, как девочки то и дело пугали их, хлопая в ладоши и заливаясь смехом.

Одна из них подбежала к розовому кусту и потянулась к цветку, но тут же отдернула руку:

– Ай! Он меня уколол!

Ее сестра рассмеялась:

– Ты же видела шипы! Надо брать вот так!

Она аккуратно обхватила стебель, избегая колючек, и сорвала розу, а Тереза сидела и наблюдала за этой сценой. Девочка, не задумываясь, нашла способ обойти опасность. Она не боялась шипов, просто знала, как их избежать, и их мир был простым и ясным. Таким, что, если цветок колется, нужно быть осторожнее, но это не повод отказываться от его красоты. Одна из близняшек случайно встретилась с ней взглядом и улыбнулась, протягивая розу:

– Вам нравится? Она пахнет так вкусно!

Тереза улыбнулась в ответ, но не взяла цветок. Девочка пожала плечами и побежала дальше, к сестре, которая уже махала ей, зазывая играть. Солнце клонилось к закату, намекая на то, что пора идти. Она встала со скамейки, ощущая тяжесть в ногах, но спокойствие в голове.

Дорога до ателье заняла у неё больше обычного, она шла медленно, оттягивая момент возвращения в привычную суету. Улицы постепенно сменяли осеннюю тишину парка на городской гул: крики уличных торговцев, смех студентов из соседнего кафе, дребезжание трамвая на повороте. В витрине цветочного магазина она на секунду поймала своё отражение и подумала о том, что необходимо немного подправить макияж перед встречей с клиентами.

Следующие два дня пролетели в напряжённой работе. Лаура, как всегда, язвительно комментировала каждый стежок, а Карла путалась под ногами, отец то и дело исчезал в подсобке, будто избегая чего-то.

Наступил назначенный для Энрико день первой примерки, Тереза стояла у витрины и была первой, кто встретил его в дверях. Чёрные очки скрывали взгляд, а тонкий шерстяной пиджак подчёркивал широкие плечи. Его молчание настораживало, в нём таилась скрытая угроза, от которой по спине Терезы пробежал холодок.

– Сеньор Кавалли. Вы пришли раньше, чем ожидалось, – она аккуратно пожала ему руку.

– Назначенная на утро встреча отменилась, и я решил не терять время, – ответил он, снимая очки. Его глаза скользнули по ней неторопливо, оценивая с сухой прямотой. – И не люблю, когда моё тратят понапрасну.

Она сдержалась, чтобы не улыбнуться, потому что для неё всё было понятно – он уже на крючке.

– Костюм в примерочной. Начнём?

Кавалли ничего не ответил и последовал за ней. Шаги гасли на мягком полу ателье, а в воздухе оставались лишь запахи ткани, пара от утюга и свежего кофе с заднего двора. Тереза сняла с вешалки костюм, черный с лёгким металлическим блеском от тончайшей серебряной нити, который появлялся только при наклоне под определённым углом.

– Переоденьтесь. Я подожду.

Материя легла по его фигуре с математической точностью, подчёркивая плечи, линию спины и изгиб локтей. Он повернулся к зеркалу и задержал взгляд на собственном отражении и как он ни старался, а скрыть восхищение собственным образом он не смог.

– Впервые за долгое время я чувствую, что мне некуда уйти, – произнес Кавалли, все ещё не отводя взгляда от зеркала.

– И негде укрыться, – сказала она, и в её голосе звучала едва уловимая интонация власти. Она плавно появилась за его спиной, и он встретил её взгляд.

– Значит, вы справились, – пробормотал он, резко опуская взгляд, но было уже поздно, она заметила, как его глаза скользнули к вырезу её блузки, и определила, к какой группе взглядов он относится. За годы работы она составила целую теорию о мужских взглядах.

Мужчина, равнодушный к женщине, смотрит сквозь неё, будто она часть интерьера. Его взгляд скользит по силуэту, не задерживаясь, цепляется за руки, только если в них важные документы, за губы, если они произносят значимые слова, но саму женщину он не видит. Тот, кто желает женщину, смотрит на неё. Его взгляд отмечает размер и пухлость губ, длину шеи, форму груди и покачивание бёдер при движении. Это взгляд собственника, который уже мысленно раздевает, но не замечает ничего, кроме собственного желания.

А тот, кто любит, смотрит в неё, в самую глубину. Он видит, как сегодня легче тени под глазами, как левая бровь чуть приподнята от усталости, как губы сжимаются в особой складке, когда она что-то умалчивает. Он может не вспомнить, во что она была одета, но навсегда запомнит, как свет падал на её ресницы в этот день.

Взгляд Кавалли явно относился ко второму типу, но с примесью чего-то тревожного. В его глазах читалось не столько вожделение, сколько намерение подчинить, раздеть душу вместе с одеждой, чтобы увидеть, как гордая Тереза станет уязвимой.

– Вы получили конверт? – спросил Энрико.

– Да. Спасибо, – ответила она со спокойствием, с каким говорят о прогнозе на выходные. Он развернулся и теперь смотрел прямо на неё, но не через стекло. Прямой взгляд, в котором уже не было того скрытого ожидания.

– Они на двоих. Вы можете пойти с кем захотите, – сказал он.

– Я знаю, – прошептала Тереза, и губы приоткрылись, как перед началом фразы, но слов больше не последовало.

– Уже решили, с кем пойдёте? – спросил он.

Тереза не сразу ответила, и её рука вновь нашла ту самую складку, которой не было, но к которой она возвращалась при ответах.

– Да. Возьму Лауру, – сказала она слишком быстро, и это выдало её сильнее, чем слова. – Она давно мечтала попасть, но билет ей не по карману.

На его лице ничего не изменилось. Он лишь прищурил глаза, сделав еле заметное движение, затем снял пиджак и бережно передал ей в руки.

– Тогда я рад, что они не пропадут.

– Спасибо, – выдохнула Тереза, почти не двигая губами.

Он уже дошёл до двери, как вдруг остановился и, обернувшись к ней, спросил:

– Когда финальная примерка?

– За три дня до премии. Значит, через неделю.

– В Венеции?

– Да, – подтвердила она. – В «Даниэли». Как в прошлый раз.

– Тогда до встречи в Венеции, – сказал он, выходя на улицу, где Мадрид встретил его послеобеденным шумом и тёплым дыханием осени.

В одном из запутанных переулков он наткнулся на крошечный винный бар с потемневшей от времени вывеской, где деревянные стойки, давно потеряли свой блеск, а низкий потолок и закопчённые бутылки с этикетками были покрыты благородной пылью. Здесь ничто не торопилось – идеальное место, чтобы исчезнуть или стать незаметным даже для самого себя.

– Un Rioja, por favor[44], – сказал он бармену и опустился на высокий табурет у окна, откуда открывался вид на уличного музыканта, безуспешно настраивавшего расстроенную гитару.

Он достал из кармана визитку – простую, без изысков. «Teresa Valdés. Alta Costura[45]». Буквы на краях были потёрты, а бумага слегка загнута. Все это говорило о том, что её долгое время носили при себе. Энрико замер, вспоминая тот вечер на церемонии в Palazzo Grassi[46]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Viva la muerte – с исп. Да здравствует смерть.

Вернуться

2

Niña – с исп. девочка, девчонка.

Вернуться

3

Querida – с исп. дорогая, возлюбленная.

Вернуться

4

El muy hijo de puta – с исп. сукин сын.

Вернуться

5

La Llorona – с исп. Плачущая женщина – легендарный персонаж латиноамериканского фольклора.

Вернуться

6

Seat 132 – отсылка к автомобилю SEAT 132, выпускавшемуся испанской компанией SEAT с 1973 по 1982 год.

Вернуться

7

Gran Vía – с исп. Большая дорога.

Вернуться

8

Están fríos – с исп. Они холодные.

Вернуться

9

Карахильо (исп. carajillo) – традиционный испанский напиток: кофе с добавлением алкоголя (обычно бренди, рома или ликёра)

Вернуться

10

¡Niñas! – с исп. Дети!

Вернуться

11

Edificio Grassy – знаковое здание в Мадриде, расположенное на Гран-Виа.

Вернуться

12

Каудильо (исп. caudillo) – в испаноязычных странах титул, обозначающий вождя, лидера или военачальника, обладающего харизмой и личной властью.

Вернуться

13

Mi vida – с исп. моя жизнь.

Вернуться

14

Terra Sevillana – поэтическое обозначение севильской земли, её природных и культурных особенностей.

Вернуться

15

Montó – испанская компания, специализирующаяся на производстве декоративных красок и отделочных материалов для интерьеров и фасадов.

Вернуться

16

Le Jardin Clos – с фр. Закрытый сад.

Вернуться

17

Veuve Clicquot La Grande Dame – престижное купажное шампанское премиум-класса от дома Veuve Clicquot, созданное в честь вдовы (фр. veuve) Николь-Барб Клико, которая в XIX веке превратила бренд в легенду.

Вернуться

18

Gracias – с исп. Спасибо.

Вернуться

19

Bois d’Orange – с фр. дерево апельсина.

Вернуться

20

¡Buenos días, Teresa! – с исп. Добрый день, Тереза.

Вернуться

21

Magdalenas – традиционные испанские кексы/маффины.

Вернуться

22

Gracias, Luisa. Muy amable – с исп. Спасибо, Луиса. Очень мило.

Вернуться

23

Por cierto – с исп. между прочим.

Вернуться

24

Café solo – с исп. чистый кофе – традиционный испанский кофейный напиток, представляющий собой крепкий чёрный кофе без молока.

Вернуться

25

Fortuna – испанская марка сигарет, принадлежащая компании Altadis.

Вернуться

26

Álvarez & Hija – с исп. Альварес и Дочь.

Вернуться

27

Flores de Azahar – с исп. цветы померанца.

Вернуться

28

¡Buenos días, jefa! – с исп. добрый день, шеф.

Вернуться

29

Le crisant – термин, используемый в старинных ателье и шёлковых мануфактурах для обозначения особого метода проверки подлинности шёлка.

Вернуться

30

Алькальд (исп. alcalde) – глава муниципалитета или мэр в Испании и ряде испаноязычных стран.

Вернуться

31

À la liberté – с фр. к свободе.

Вернуться

32

Calle del Forno, Venezia – с исп. Улица Печи, Венеция.

Вернуться

33

Buongiorno – с итал. Добрый день.

Вернуться

34

San Marco per il Commercio e la Cultura – с итал. Сан-Марко для торговли и культуры.

Вернуться

35

Molto bene – с итал. Очень хорошо.

Вернуться

36

Perfect. See you tomorrow – с англ. Отлично. До завтра!

Вернуться

37

Amarone della Valpolicella – престижное итальянское красное вино категории DOCG, производимое в регионе Вальполичелла.

Вернуться

38

Ah, Signorina Valdés! – с итал. Ах, синьора Вальдес!

Вернуться

39

Moleskine – бренд блокнотов премиум-класса, известный минималистичным дизайном.

Вернуться

40

Avanti – с итал. войдите.

Вернуться

41

Palacio de Deportes – с исп. Дворец спорта.

Вернуться

42

Mecano – испанская музыкальная группа (1981–1992, 1998–2005)

Вернуться

43

Las Lanzas – небольшая урбанизация в провинции Аликанте.

Вернуться

44

Un Rioja, por favor – с исп. Rioja, пожалуйста.

Вернуться

45

Teresa Valdés. Alta Costura – с исп. Тереса Вальдес. Высокая мода.

Вернуться

46

Palazzo Grassi – исторический дворец в Венеции, значимый объект культурного наследия и современного искусства.

Вернуться