Алексей Елисеев
Археологи против пришельцев

Глава 1. Повелитель Пива

Я стоял, прислонившись к обшарпанной стене, в эпицентре этого студенческого бедлама, который мой младший брат Михаил гордо именовал «вечеринкой». Воздух в общажной комнате можно было резать ножом и продавать как биологическое оружие – густой коктейль из запахов дешёвого пива, едкого табачного дыма и, кажется, вековой среднерусской хтони, въевшейся в сами обои. Единственная лампочка под потолком, тусклая, как глаз умирающего циклопа, бросала на всё это действо больнично-жёлтый свет, превращая лица галдящих студентов в восковые маски. Видел одну такую комнату в мужской общаге – считай, видел их все. Единый стандарт детерминизма и энтропии.

Студенческая братия гудела, как растревоженный улей. Я же, по обыкновению, держался на периферии этого праздника жизни, словно старый волк, случайно забредший на псарню. Не то чтобы их веселье меня коробило, нет. Просто я давно уже понял, что лучший собеседник для меня – это я сам. Мне не нужно толкаться локтями в толпе, чтобы почувствовать себя живым. Наоборот. В одиночестве я обретал цельность. Да и был я сильно постарше них. Годиков на десять в среднем. Михаил, в своем стремлении вешать ярлыки, называл это «синдромом сигмы». Пусть так. Мне было плевать на модные словечки. Я – крупный, молчаливый мужчина с взглядом, от которого, по словам того же Мишки, «у собеседника кариес насквозь видно». Я не искал компании, но и не бежал от неё. Я наблюдал. Анализировал. Делал выводы.

Внезапно из бурлящей массы вынырнул сам виновник торжества. Михаил, долговязый и нескладный, с вечной расслабленной ухмылочкой, приклеенной к лицу, подлетел ко мне, размахивая пластиковым стаканом. Пиво в нём пенилось так отчаянно, будто пыталось сбежать, пока его не выхлебали.

– Егорка, брат! Ты чего кислый, как лимон в заднице у сфинкса? – проорал он, перекрикивая музыку. – Вливайся! Сессию закрыли, жизнь – кайф!

Я лишь хмыкнул, отхлебнув из своей бутылки. Пиво было тёплым и отдавало металлом.

– Твоя жизнь, может, и кайф, – процедил я. – А я здесь выполняю гуманитарную миссию. Слежу, чтобы ты по пьяной лавочке не устроил самосожжение или не утопил первокурсницу в этом вашем пойле.

Он заржал, как мерин, хлопнул меня по плечу так, что бутылка едва не вылетела из рук, и снова нырнул в толпу, оставив меня наедине с мыслями. А мысли, как водится, были не из весёлых. Я окинул взглядом этот людской муравейник и ощутил приступ острой, почти физической тошноты. Вот они – будущее нации. Пьют, орут песни, совокупляются по тёмным углам, а завтра проснутся с раскалывающейся башкой и зияющей дырой в душе, осознавая, что всё тлен. Время жрёт нас всех без разбора, перемалывает в труху, как песок – древние храмы. И что останется после? Пыль. Горстка праха. А через пару миллионов лет какие-нибудь разумные слизняки раскопают руины нашей цивилизации и будут на полном серьёзе писать диссертации о культовом предназначении фаянсового унитаза. Чёрный юмор бытия во всей его красе.

И тут я её увидел.

Она сидела в углу, в той зоне полумрака, где свет лампы уже терял свою наглость и становился почтительным. Стелла. Это имя я узнал позже. Она не просто не вписывалась в эту толпу – она была ей антитезой. Словно в дешёвую бижутерию случайно затесался древний, тёмный артефакт, от одного вида которого по коже бегут мурашки. Не красавица в глянцевом понимании этого слова. Отнюдь. Лицо с резкими, словно вырубленными из гранита чертами. Глаза – два тёмных омута, два бездонных колодца.

Она о чём-то яростно спорила с парой аспирантов, размахивая руками. Я прислушался. Что-то про сравнительный анализ керамики додинастического периода Верхнего и Нижнего Египта. Её голос – низкий, грудной, с лёгкой хрипотцой – резал пьяный воздух комнаты, как скальпель хирурга. Она не говорила – она вещала. Проповедовала. Будто была жрицей давно забытого культа и сейчас открывала этим прыщавым неофитам тайны, от которых простой смертный должен был бы сойти с ума. И эта её одержимость, эта фанатичная страсть к мёртвым вещам действовала как аномалия, искажающая пространство. Я, человек, чья реальность состояла из запаха машинного масла, лязга металла и чётких физических законов, вдруг почувствовал, как внутри что-то сдвинулось. Не бабочки в животе, упаси боже. Скорее, как будто в моей выверенной системе координат что-то пошатнулось и изменилось.

Она сидела, чуть ссутулившись, в строгом чёрном свитере, словно отгораживаясь от этого веселья. Её руки – длинные, с тонкими пальцами и обкусанными ногтями – чертили в воздухе какие-то невидимые глифы. Аспиранты-оппоненты уже давно сдулись, только кивали, как китайские болванчики. Любую их попытку возразить она пресекала одним едва заметным движением брови. Я поймал себя на том, что любуюсь ей. В открытую, нагло, бесцеремонно. Отвернулся, сделал ещё глоток. Пиво окончательно превратилось в мочу бешеного ишака. Я поставил бутылку на заваленный окурками подоконник, но взгляд, будто намагниченный, снова вернулся к ней. Что за бесовское наваждение? Она же не просто не в моём вкусе – она из другой вселенной. Но врать себе – самое последнее дело. Меня тянуло к ней. Не как мужчину к женщине. Как металлическую стружку к мощному магниту.

Я решил подойти. Не чтобы познакомиться, впечатлить или затащить в постель. Нет. Это было иррациональное, почти животное желание. Так нужно было. Словно невидимый кукловод дёрнул за ниточку, и марионетка по имени «Егор» пошла вперёд. Потопчусь рядом, решил я, послушаю, о чём вещает эта верховная жрица мёртвых разбитых негритянских горшков.

Михаил, заметив мой манёвр, тут же отреагировал. Он сложил ладони рупором и заорал на всю комнату:

– Егор! На охоту вышел? Красава! Держи нас в курсе, если что!

Я лишь отмахнулся, как от назойливой мухи. Подойдя, я встал чуть поодаль, не вмешиваясь, просто слушая. Но она заметила меня мгновенно. Её взгляд метнулся ко мне, прошёлся сверху вниз и обратно. Холодный. Оценивающий.

– Ты кто? – спросила она в лоб, без всяких реверансов.

Голос её был подобен щелчку хлыста.

– Егор, – ответил я, кивнув в сторону брата, который уже пытался изобразить танец маленьких лебедей на столе. – Местный логист. По совместительству брат Миши. Притащил выпивку и обеспечил музыкальное сопровождение. А ты?

Уголок её рта дёрнулся, изображая нечто похожее на улыбку, но взгляд остался ледяным.

– Стелла. А ты, стало быть… кто? Атлант, держащий этот мир на своих плечах? Водитель? Или просто «человек с ресурсами»?

Я усмехнулся. Её сарказм был не сказать, что особо тонким, но острым.

– Можно сказать, решаю проблемы по мере их поступления. Но раз уж зашёл разговор, позволь полюбопытствовать, а в чём великий сакральный смысл копания в том, что давно сгнило и истлело? Зачем? Пыль, кости, черепки… Где в этом смысл, Стелла?

Она откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. Взгляд её стал ещё острее, словно я только что станцевал джигу на могиле её прабабки.

– Пыль и кости – это единственное, что у нас есть, чтобы понять, кто мы такие. Ты всерьёз думаешь, что твоя жизнь – это реальность? – она презрительно обвела рукой комнату. – Нет, Егор. Реальность – это тени давно павших империй, которые мы, археологи, видим в отражениях на осколках. А ты… ты просто живёшь в симуляции, которую тебе подсунули. Работа, пиво, футбол по выходным. Экзистенциальная пустота, замаскированная под «стабильность».

Я почувствовал, как внутри шевельнулся холодный гнев. Но я его подавил. Не потому, что она была права. А потому, что спорить с ней было всё равно что пытаться переспорить ураган.

– Может, и пустота. Но эта пустота, по крайней мере, честная. А ваша история, Стелла, никому не нужна. Кроме горстки таких же фанатиков, как ты. Какая, к бесам, разница, сколько лет черепку из Нубии, если мир вокруг трещит по швам и готовится рухнуть в тартарары? Ищете смысл в нубийском прахе, пока живые в соседней Ливии горят. Это не спасение. Это эскапизм.

Она рассмеялась. Короткий, сухой, лающий смех, от которого стало неуютно.

– А ты, значит, спаситель? Герой нашего времени? Расскажи, Егор, как именно ты спасаешь этот мир? Или твой предел – притащить брату пару кег дешёвого пива?

Я позволил себе кривую усмешку, заглядывая в её тёмные омуты. Эти слова били точно в цель, но я не собирался показывать, что они меня задели.

– Спасать мир – дело неблагодарное. Я просто стараюсь, чтобы на моём личном, небольшом периметре он не развалился окончательно. А пиво, знаешь ли, – это фундамент цивилизации. Без него твои хвалёные нубийцы, может, так и не слепили бы свои горшки. Так что я, можно сказать, вношу свой скромный вклад в будущие археологические раскопки.

Михаил, подслушивавший наш диалог, снова вклинился со своей неотразимой грацией бегемота в посудной лавке:

– Егорка, бро, ты сейчас задвигаешь, как препод на семинаре! Стелла, ты его не слушай, он у меня парень хороший, просто прямой, как рельса. Привык рубить правду-матку, а потом удивляется, почему у него друзей полтора человека. Зато он историческим фехтованием занимается! Представляешь, если нас в прошлое закинет, он один против орды половцев выстоит!

Я только пожал плечами. Друзья – товар штучный. На всех не хватает. Стелла медленно повернула голову к Михаилу, и мне на мгновение стало его искренне жаль. Таким взглядом можно было замораживать небольшие водоёмы.

– Михаил, если нас закинет в прошлое, я первым делом принесу тебя в жертву местным богам, чтобы умилостивить их и не слушать твои жалкие потуги на юмор. А твой брат… – она снова посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнул странный интерес. – Он бы, пожалуй, построил первую в истории человечества пивоварню и назвал бы это актом творения.

Я лишь молча качнул головой, изо всех сил сдерживая улыбку. Эта женщина была как песчаная буря. Она сметала всё на своём пути, но в этом разрушении была своя, первобытная, завораживающая красота.

И пока мы стояли посреди этого студенческого ада, споря о смысле и бессмыслице, я чувствовал, как в груди разрастается странное предчувствие. Будто эта встреча – не случайность, а первый узелок на верёвке, другой конец которой уже затянут на моей шее. К своему ужасу, я понимал, что готов сделать шаг навстречу. Просто чтобы узнать, что там, на самом дне этих тёмных омутов.

Глава 2. Западная пустыня

Я стоял, облокотившись на потёртый капот старого джипа, пропахшего ржавчиной, бензином и какой-то безысходностью. Словно он понимал, что своей смертью ему умереть не дадут, а будут ездить на нём до последнего. Утро было пасмурным, холодным и мерзким. Небо над общагой Михаила нависало серой хмарью, сквозь которую солнце пробивалось с усилием больного старика. Я, Егор Клюквин, человек, привыкший держать всё под жёстким контролем, как гаечный ключ в умелой руке, сейчас стоял на краю полной неизвестности. И ради чего? Ради женщины, которая, кажется, замечала меня только как удобную мишень для своих ядовитых шпилек.

Стелла.

Имя острое, как осколок обсидиана – в нём была и красота, и угроза уколоться до крови, если не до смерти.

После той вечеринки её образ впечатался в мою душу, как запах машинного масла в кожу. Не внешность, нет. Не о том речь. Меня зацепила её одержимость, её тёмный огонь, который она разжигала, говоря о древних тайнах и мёртвых царствах. Я, человек, чья жизнь состояла из лязга железа, запаха солярки и жёсткой приземлённости, вдруг возжелал приблизиться к её странному миру – миру пыли, костей и теней, что шепчут из-под песка. Когда Михаил, в своём привычном стиле болтуна, обмолвился об экспедиции в Западную пустыню, что на границе с Ливией, внутри меня будто замкнуло реле.

Шанс.

Не то чтобы я верил во всевозможную мистическую херню вроде судьбы, но жизнь иногда подкидывает такие совпадения, что их можно считать только либо божественным замыслом, либо проклятьем.

Михаил, само собой, ржал надо мной, как гиена над падалью, когда я попросил его замолвить за меня словечко.

– Егор, ты серьёзно? Ты же в пустыне только песчаных червей пугать будешь! Какой из тебя, к чертям свинским археолог? На базе отдыха вроде в этом году собирался отвисать во время отпуска?

– Водитель… – пояснил я.

– Ты же свою ласточку разбил два года назад! – с сомнением хмыкнул он.

Я лишь хмыкнул, глядя на его ухмыляющуюся физию с выражением превосходства, будто он был вершиной эволюции.

– Миха, я вожу так, что твои книжные орды кочевников облезли бы от зависти. И вообще, кто из нас лагерь поставит, если что? Ты со своими трактатами по монгольским степям или я с руками, которые из нужного места растут?

Он махнул рукой, всё ещё похохатывая, но свои шаткие связи в универе подключил. Немного наглого вранья про мой якобы «опыт экстремального вождения» и «навыки выживания в диких условиях» – и вот я уже в списках. Шофёр, грузчик, слесарь, «решала» всяких проблем. Ну и, самом собой, тягловая лошадь для учёных, которые, скорее всего, примут лопату за «культовый артефакт ритуального назначения». Но главное – я добился чего хотел, как и всегда, впрочем – буду рядом со Стеллой. А там посмотрим, что их этого получится. Давно меня так не увлекали девушки.

День отъезда был тяжёлым. Настоящее мужское испытание, как похмелье после трёхдневного запоя на самогоне «Тёщина слеза». Мы собрались на пустыре за городом, где экспедиция должна была стартовать. Воздух был густым от пыли и запаха раскалённого железа, идущего от машин. Три джипа, потрёпанных жизнью, как ветераны войн, о которых не пишут в учебниках, стояли в шеренгу, будто в ожидании последнего боя. Вокруг суетились аспиранты с глазами, полными книжного энтузиазма, и пара старых профессоров, чьи лица были высушены солнцем и десятилетиями бессмысленных раскопок до состояния древнего пергамента. Я прислонился к капоту своего джипа, скрестив руки на груди, и наблюдал. Мой рост и ширина плеч всегда делали меня заметным, но я не искал внимания. Я просто стоял, как утёс посреди этого хаоса, и думал: «На кой бес мне это всё? Я мог бы сейчас сидеть в гараже, ковыряться в движке, попивать пивко и не вписываться на авантюру, где меня, скорее всего, либо запечёт пустынное солнце, либо ужалит в задницу скорпион. Но нет, Егор, тебе приспичило подписаться на благо науки, как будто собственных геморроев мало.»

И тут я её заметил. Стелла вышла из одного из джипов, одетая в простую чёрную майку, обтягивающую её тонкую фигуру, и широкие штаны цвета хаки, будто сошедшие с картины о войне в пустыне. Волосы, тёмные, как безлунная ночь над Сахарой, были схвачены в хвост. Лицо её, резкое, лишённое и намёка на мягкость, казалось высеченным из базальта – чистая, холодная решимость, без капли женской суетности. Она что-то объясняла одному из профессоров, её руки снова чертили в воздухе невидимый маршрут. Я поймал себя на том, что пялюсь слишком откровенно, и тут же отвернулся, сделав вид, что изучаю протектор колеса. Но внутри всё равно зашевелилось что-то тёмное, почти атавистическое. Она была холодная, манящая, запретная. Как алтарь, на который хочешь положить всё, что у тебя есть, лишь бы прикоснуться к его тайне.

Когда погрузка закончилась, судьба, с её отвратительным чувством юмора, посадила нас в одну тачку. Я – за рулём, она – на соседнем сиденье, окружённая картами, бумагами и какими-то записями на языке, похожем на заклинания. Остальные аспиранты и профессора распределились по другим машинам. Я сюда попал. На этом мой план закончился. Что делать дальше? Пожал плечами и завёл двигатель, урчание дизельного двигателя на миг заглушило поток моих мыслей.

– Значит, ты наш рыцарь на железном коне? – начала она, не поднимая взгляда от карты, уткнувшись в неё.

– Рыцарь – это чересчур пафосно, – отрезал я, глядя на пустую, выгоревшую дорогу впереди. – Скорее, тот, кто постарается не заехать в бархан так, чтобы вы все не стали экспонатами для археологов следующего тысячелетия.

Она хмыкнула, но уголки губ дрогнули в улыбке.

– Неплохой план. Только учти, если мы застрянем, я первая вырежу на твоей могильной плите: «Здесь покоится Егор, павший жертвой собственной бравады».

– Что потом? – поинтересовался я.

– А потом раскопаю твой скелет, чтобы изучить, почему такие, как ты, вечно думают, что могут справиться со всем.

Я криво усмехнулся, не оборачиваясь. Её слова были как укусы скорпиона – мелкие, но ядовитые. Однако моя броня была выкована в куда более жёстких условиях, чем её сарказм.

– Слушай, Стелла, если ты меня раскопаешь, то найдёшь только ржавый болт вместо сердца и пару мозолей вместо души. Могильную плиту я сам себе выточу, если что. Но давай начистоту: ты правда веришь, что в этой пустыне откопаешь что-то, кроме очередной порции песка и разочарования?

Она повернулась ко мне, и её взгляд ударил, как хлыст.

– А ты правда считаешь, что твой цинизм – это и есть высшая мудрость? Я ищу ответы, Егор. Не сокровища, не признание. Ответы на вопросы, которые человечество забыло задать. Потому что, Егор, такие как ты бегут вперёд и тащат человечество за собой, не давая осмыслить пройденный путь. А ты? Зачем ты здесь? Доказать что-то самому себе? Или сбежать от своей внутренней пустыни, которая, кажется, куда больше этой?

Я сжал челюсть так, что зубы скрипнули, но не показал виду, что её слова попали в цель. Вместо этого я лишь хмыкнул, глядя на серую ленту дороги, извивающуюся впереди, как змея.

– Может, и сбежать. А может, мне просто любопытно, до какого края твой фанатизм тебя доведёт. Так что, если что, держись меня. Вдруг твой личный Ктулху и правда вылезет из-под песка, чтоб пожать тебе ручку. У меня монтировка есть…

Она рассмеялась. Коротко, резко, словно треснул надломленный валун. В этом смехе не было ни грамма тепла – только вызов, острый, как наконечник копья.

– О, Егор, если мой Ктулху выползет, я сама с ним разберусь. А ты будешь только обузой, как ржавый якорь на утлой лодчонке. Лучше молись, чтобы твой джип не сдох посреди пустыни. Потому что я не из тех, кто будет ждать, пока ты чинишь свою уязвлённую мужскую гордость.

Я промолчал, только руль стиснул покрепче. Мы ехали дальше, вглубь пустыни, где время словно застыло, как в гробнице, запечатанной навеки. Машина тряслась по выжженной земле, а я думал, что эта экспедиция, возможно, не просто бесполезная трата времени на поиски старых черепков. В воздухе висело что-то тяжёлое, почти осязаемое, как предчувствие бури. Или как тень старого проклятья, которое только и ждёт, чтобы его потревожили.

Стелла, сидящая рядом, была не просто учёной. Не просто женщиной с ядовитым языком. Она была ключом. Ключом к чему-то, что могло либо возвысить нас до небес, либо низвергнуть в бездну, из которой нет возврата. И я, чёрт меня дери, был готов рискнуть всем, лишь бы узнать, что это такое. Потому что в самой глубине моей циничной, потёртой жизнью души я понимал, что существовать без движения вперёд и риска – это просто медленное гниение в собственной шкуре. И если мне суждено сгинуть, то пусть это будет здесь, в раскалённых песках, рядом с женщиной, чьи тайны манят меня. Егор Клюквин, пока просто постарается не облажаться, а там посмотрим.

Пустыня впереди молчала и плавила воздух. Отчего-то мне казалось, что это молчание не имеет с покоем ничего общего.

Глава 3. Сердце Змея

Я стоял на краю раскопа, и воздух здесь был тяжёлым, как непролитая слеза или последнее проклятие умирающего. Песок под подошвами моих крепхих ботинок скрипел так, будто я ходил по перемолотым костям целой цивилизации. Солнце, висевшее над Западной пустыней, казалось анемичным, больным – тусклый, выцветший диск, будто некий небесный вампир уже высосал из него всю жизненную силу, оставив лишь холодный, мертвенный свет. Мы зашли далеко. Экспедиция вторглась в область, не отмеченную ни на одной археологической карте, в белое пятно. Как рассказала Стелла, недавно спутниковая съёмка показала, что в этом районе пески обнажили группу строений. Предположительно древних. Уж и не знаю почему, но навигаторы здесь точно сходили с ума. Пришлось ориентироваться по картам, спутниковым снимкам и обычному магнитному компасу. Учёные долго цокали языками вчера вечером и говорили, что существование этих руин делало все учебники по истории, годными лишь на растопку.

Циклопические чёрные монолиты, словно зубы доисторического Левиафана, торчали из песка. Каждый камень был испещрён барельефами. Нечестивая хроника, застывшая в камне: люди с головами ящеров, звёздные карты, от вида которых вестибулярный аппарат бился в истерике, и омерзительные сцены жертвоприношений, где толпы поклонялись чему-то безымянному, чему лучше бы вечно спать в могиле. Атмосфера здесь давила на плечи, как гранитная плита. Казалось, даже время здесь свернулось в узел и застыло в первобытном ужасе.

Я закончил свою возню с джипами – моя собственная маленькая молитва богам внутреннего сгорания и дизельного топлива. Проверил масло, подтянул пару гаек, чтобы эта ржавая рухлядь не решила преставиться посреди пустыни. Руки были в грязи и смазке – привычное состояние, мой якорь в реальности. Крупный, молчаливый, я всегда был аватаром здравого смысла в этом театре абсурда. Человек дела. Мне не нужна была ни компания, ни похвала. Но со Стеллой всё иначе… эта женщина тянула меня к себе, как чёрная дыра. Дело было не в красоте, хотя её лицо цепляло взгляд. Нет. Меня гипнотизировала её одержимость, этот фанатичный, почти безумный огонь в её взгляде, когда она говорила о своих мёртвых тайнах.

Взяв флягу с водой, я спустился в раскоп, к небольшой камере, которую её аспиранты-землеройки расчистили пару часов назад. Песок осыпался под ногами, а тени от нечестивых камней ложились на землю, как когтистые лапы. Внутри, в полумраке, пахнущем пылью и жарой, стояла Стелла. Её фигура – тонкая, но упругая, как тетива натянутого лука – склонилась над каменным пьедесталом. Под её изящными пальцами пианистки был не золотой идол и не инкрустированный кубок, а нечто одновременно отвратительное и завораживающее. Чёрный камень неправильной формы, цвета застывшей ночи, испещрённый жилками, похожими на капилляры, по которым, казалось, течёт сама энтропия. Даже в тусклом свете казалось, что он дышит, пульсирует в нечеловеческом ритме. От одного его вида по спине пробежал холодок, какой бывает, когда заглядываешь в открытую могилу.

– Это «Сердце Апопа»!, – произнесла она, заметив меня. – Невероятно…

Её низкий, с хрипотцой голос прозвучал в тишине гробницы, как заклинание.

– Какая ещё попа? – я прищурился, разглядывая упругий зад склонившейся девушки. – Стелла, я тебе воды принёс. Будешь?

Она тяжело вздохнула, бросив на меня взгляд, полный привычного раздражения, но в его глубине я уловил тень улыбки.

– Апоп. В египетской мифологии – Изначальный Змей. Воплощённый Хаос. Вечный враг миропорядка и бога солнца Ра. Его миссия – поглотить свет и ввергнуть всё сущее в первозданную тьму. Он – собирательный образ всех врагов бытия.

Я хмыкнул, скрестив руки на груди. Камень, прямо сказать, не впечатлял.

– По мне, так это не на сердце похоже. Скорее, на окаменевшую раковую опухоль…

Она едва заметно качнула головой, её губы сжались в тонкую линию, но она продолжила, проигнорировав мой выпад. Она была в своём мире.

– Он не целый. Здесь отсутствует примерно четверть. Но даже в таком виде… это переворот. Конец всей известной нам истории.

Я обвёл взглядом камеру. Тесное, душное пространство. В углу лежала небольшая горка песка, будто кто-то в спешке пытался что-то засыпать. Инстинкт, отточенный годами недоверия к миру, дёрнул меня подойти. Я смахнул песок ладонью, и под ним обнаружился ещё один осколок этого проклятого камня. Такой же угольно-чёрный, с такими же зловещими ртутными прожилками. Пока я его разглядывал, Стелла продолжала вещать, её голос наполнял гробницу, как эхо из другого мира.

– Апоп обитает в Дуате, в подземном мире. Каждую ночь, когда Ра плывёт по подземному Нилу на своей ладье, Апоп пытается его остановить, выпивая всю воду из реки. Но Ра и его защитники каждый раз побеждают змея, заставляя его изрыгнуть воду обратно.

– В Нил? – уточнил я, поднимая холодный, тяжёлый осколок. Он был неприятно-липким на ощупь.

– Да, – коротко бросила она, поглощённая своей лекцией.

– То есть, технически, вся великая египетская цивилизация была построена на рвотных массах гигантского космо-червя? – я ухмыльнулся, глядя на неё искоса. – Забавно. Уверен, на истфаке в методичках об этом не пишут.

Она закатила глаза, но я заметил, как дрогнул уголок её губ.

– Эх, Егор… Ни капли романтики.

– Отчего же? Ты, я, Западная пустыня, попа… Очень даже романтично, – я пожал плечами, внутренне наслаждаясь её бессильной злостью, – Продолжай, пожалуйста, мне дико всё это интересно.

Она не могла не рассказывать, это было сильнее её.

– Есть и другая, еретическая версия мифа, – добавила она, и её голос стал глубже, мрачнее. – Где Апоп – не разрушитель, а демиург. Тот, кто создал Вселенную из Хаоса.

– Хм… Ну, смотри, Стелла. Кажется, я нашёл недостающую часть пазла твоего апокалипсиса, – я подошёл к ней, протягивая осколок.

Её глаза расширились.

– Егор, ты дурак? – вспылила она. – Эти камни археологическая ценность! Их нельзя трогать без перчаток. Понимаешь?

– Ой, да ладно тебе, – хмыкнул я. – Это ж камни. Чего им сделается?

Я поднёс кусок к тому, что был её пьедестале, чтобы примерить. В этот момент острая, как скальпель, грань камня полоснула по моему пальцу. Резкая, злая боль. Я только стиснул зубы. Капля тёмной крови сорвалась с пальца и упала на стык двух частей.

И тут произошло нечто. Камень зашипел. Осколки с неестественной скоростью втянулись друг в друга, срастаясь на моих глазах. Стыка не осталось. Теперь на древнем, покрытом бурыми пятнами засохшей крови пьедестале лежал целый, монолитный, пульсирующий артефакт. Живой.

Стелла замерла. Её лицо преобразилось, на нём отразился священный ужас вперемешку с экстазом безумной жрицы, дождавшейся своего бога.

– Егор… ты… ты видишь?! Это… невероятно! Символы… они изменились! Они старше первых династий! Они говорят о Вратах… о тех, кто был до богов… о крови, что открывает путь! Это… это перевернёт всё!

Я сунул порезанный палец в рот, чувствуя солоноватый вкус собственной крови, и криво ухмыльнулся.

– Надеюсь, у этих твоих «тех, кто был до» была прививка от столбняка…

И тут камень запульсировал ярче, издав низкий, вибрирующий звук, похожий на удар в гигантский бронзовый гонг. Звук, который прошёл не через уши, а сквозь кости. Стелла, потрясённая до глубины души, покачнулась, едва не упав, взяла меня за руку.

– Землетрясение! Держись! – инстинктивно рявкнул я и рванулся вперёд, хватая её за руку.

Но это не помогло. Ещё один толчок бросил нас на странный артефакт. Мои пальцы коснулись её бархатистой кожи и гладкой, солоно бы живой поверхности камня одновременно.

Мир взорвался.

Инвертированный свет, слепящая тьма ударила по глазам. Меня охватило омерзительное ощущение деконструкции, будто моё тело протаскивали сквозь мясорубку реальности. Время рвалось, как ветхая тряпка. В ноздри ударил густой коктейль из запахов меди, гниющей органики, озона и чего-то невыразимо сладкого, как запах разложения. Ультразвуковой визг скреб по внутренней стороне черепа, смешиваясь с грохотом первобытных барабанов и леденящими душу завываниями, доносящимися отовсюду и ниоткуда.

Но ничто не длиться вечно. Верно? Мы рухнули на горячий песок. Я вскочил и огляжелся. Это был не наш лагерь и не раскоп. Над нами, пронзая больное, фиолетовое небо, возвышались зловещие чёрные пирамиды неправильной, неевклидовой геометрии. Вокруг ютились кривые глинобитные хижины, а между ними двигались фигуры нагих людей. Их кожа была серой, покрытой ритуальными шрамами, а взгляды – пустыми, как глазницы черепов. Воздух был тяжёлым, как расплавленный свинец.

Я лежал на песке, чувствуя, как липкий пот струится по спине, и пытался заставить мозг работать. Рядом, тяжело дыша, на коленях сидела Стелла. Её лицо, обычно такое непроницаемое, было искажено смесью животного страха и благоговения. Камень… Сердце этого, попа всё ещё был в её руках, он тускло пульсировал тёмным, как сердце проклятого бога, только что пробудившегося от эонов сна.

– Ну что, Стелла, – прохрипел я, сарказм – мой последний бастион – ещё держался. – Это и есть твой «прорыв в археологии»? Или мы просто вляпались в твой любимый миф про блюющих змеев и хтонических битв?

Она медленно повернула ко мне голову. Взгляд был острым, как и прежде, но теперь в его глубине плескался первобытный ужас.

– Егор, заткнись. Хотя бы на минуту. Ты понимаешь… где мы? Это не просто находка. Это Врата. Мы… мы пересекли грань! Это реальность, о которой писали в запретных текстах!

Я хмыкнул, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, и снова огляделся. Чёрные пирамиды внушали иррациональный, животный страх.

– О да, грань. Я пересёк её, когда согласился везти научный цирк в задницу мира. А теперь мы в кошмаре, где местные аборигены, похоже, практикуют нудизм и поклоняются плохой архитектуре. Кстати, если твой Апоп – демиург, то это он создал… вот это всё? Своеобразное у него чувство прекрасного…

Она стиснула зубы, её взгляд снова упал на камень. Пальцы, тонкие и нервные, сжали его так, будто это был единственный якорь в этом море безумия.

– Ты не понимаешь. Это не миф. Это ключ. Твоя кровь, Егор. Она… она активировала его. Открыла путь. Ты… ты можешь быть частью этого.

Я невесело хмыкнул.

– Частью чего? Культа смерти? Блюющего змея? Или я просто универсальный донор для активации всякой демонической хрени? Знаешь, Стелла, если моя кровь – это билет в ад, я требую вернуть деньги. А пока давай подумаем, как нам вернуться в лагерь к ужину и не стать закуской для вон тех голых ребят, которые уже смотрят на нас, как на шведский стол.

Она не ответила, но я видел, как напряглось её тело. Мы сидели на песке, окружённые тенями древнего, как само время, ужаса. И я думал: «Вот и всё, Егор. Ты хотел приключений? Ты хотел коснуться её мира? Ну вот, теперь хоть затрогайся.»

Но где-то глубоко, под толстым слоем цинизма и животного страха, шевельнулась тварь похуже – жгучее, нездоровое любопытство. Потому что если это конец, то, по крайней мере, он будет интересным. И если мне суждено сгинуть, то пусть это будет здесь, рядом с ней. Рядом с женщиной, которая притягивает, как магнит.

Глава 4. Язык Змея

Я стоял на раскалённом песке, ощущая это даже через подошвы ботинок. Пот и пыль смешивались в мерзкую, липкую корку, от которой хотелось содрать себя кожу. Над головой нависали чёрные пирамиды – шпили нечеловеческой архитектуры, словно вырванные из ткани кошмара и застывшие в этом пекле. Их острые, как лезвия, грани рассекали фиолетовое небо, будто хирургический скальпель, вскрывающий гноящуюся рану реальности. Вокруг ютились глинобитные лачуги, кривые, убогие, будто слепленные из глины дрожащими руками помрачившегося умом старца. Между этими хибарами бродили нагие фигуры, их кожа лоснилась от пота, а взгляды были пустыми, как у скотины. Воздух обволакивал, давил на грудь, пропитанный вонью гниющей органики и приторно-сладким смрадом, от которого внутренности скручивало в узел.

Я покосился на Стеллу. Её лицо, обычно холодное, словно выточенное из гранита, теперь искажала гремучая смесь животного ужаса и почти религиозного экстаза. В руках она всё ещё сжимала этот треклятый артефакт, так называемое «Сердце Апопа». Её тонкие пальцы подрагивали, хотя она изо всех сил старалась это скрыть, цепляясь за личину непреклонной жрицы науки, познавшей тайну веков.

– Что за шабаш нудистов-оккультистов? – прохрипел я, силясь сарказмом заглушить леденящий страх, что полз по позвоночнику, как змея по шее.

Голос мой звучал так, будто я глотал битое стекло всю ночь напролёт.

– Невероятно! – выдохнула она, почти шёпотом, но с таким придыханием, что прозвучало, как заклинание.

Её взгляд, жадный, почти одержимый, пожирал чёрные громады пирамид.

– Это…

– Что именно «это»? – я сощурился, заранее готовясь к очередной научной проповеди о древностях.

– Мы не просто переместились через пространство. Мы прорвались сквозь время! – её голос дрогнул от возбуждения, а палец, указывающий на пирамиды, заметно трясся. – Это переворачивает всё, что нам известно о додинастическом Египте! Это не та земля фараонов, что описана в хрониках. Это нечто… иное.

Я хмыкнул, смахивая липкий пот со лба. Мозг гудел, как старый трансформатор перед взрывом, а в груди ворочалось тяжёлое, как надгробие, предчувствие. Я, Егор Клюквин, человек-утёс, адепт холодного, трезвого рассудка до мозга костей, вляпался в такую хтонь, что ни один дешёвый ужастик или бредовый опус о попаданцах не мог бы её вообразить. Но пирамиды стояли передо мной, реальные, как боль от удара молотом. И эти голые дикари, пялящиеся на нас с безжизненной тоской, – тоже не плод воображения.

– Ставлю сто к одному, что на том камне была какая-то заморская дурь, – буркнул я, цепляясь за последнюю соломинку рациональности, как утопающий за щепку. – Мы под кайфом, не иначе. Скоро отпустит, и я очнусь в своей палатке с похмельем и парой килограмм песка в трусах.

Стелла резко повернулась ко мне, её взгляд острый, как лезвие обсидианового клинка, полоснул по моему лицу.

– Ты видишь эти чёрные пирамиды, Клюквин? – отчеканила она, будто допрашивая.

– Вижу… – неохотно проворчал я, озираясь.

– А нагих дикарей с копьями и набедренными повязками из дублёной кожи? Замечаешь?

– Замечаю. И вон двое громил, судя по всему, местный патрульно-жреческий отряд, уже прут к нам. Вымахали, как холодильники. Интересно, а здесь у них нет милого обычая поджаривать на костре за то, что баба в штанах разгуливает?

– Клюквин, с ума по одиночке сходят! Мы же с тобой одно и тоже видим…

Но развития этой гениальной мысли не последовало. Двое стражей, смуглые, с грубыми физиономиями, будто вырезанными из грубого песчаника, и холодным, змеиным взглядом, подошли к нам быстрее, чем я успел выдумать ещё одну колкость. Их доспехи из грубо обработанной кожи пестрели символами, схожими с извивающимися гадюками. Один из них рявкнул что-то на гортанном, шипящем наречии, от которого волосы на затылке вставали дыбом, как наэлектризованные.

– Нихт ферштейн, мужики, – мотнул я головой, изображая непонимание, в слабой надежде, что юмор разрядит обстановку. – Шпрехин зи доич?

Ответом стал молниеносный удар древком копья в солнечное сплетение. Воздух вырвало из легких ударом древка. Пока я давился, пытаясь вдохнуть, железные пальцы впились в руку. Когда я очухался, то обнаружил, что меня волокут за руку с такой силой, что кости, кажется, трещали под стальной хваткой. Оглянувшись, понял, что нас тащат к одной из чёрных пирамид – к храму, от которого разило могильным холодом, хоть вокруг и пылало зноем пустынное пекло. Сопротивляться я не стал. Не из-за трусости – я просто трезво оценивал шансы. Два острых копья против пары кулаков – расклад не в мою пользу. Стелла тоже молчала, её губы сжались в тонкую, почти бескровную черту, а взгляд пылал сдержанной яростью.

Внутри храма нас встретил вязкий полумрак. Свет сочился сквозь узкие щели в стенах, будто кровавые раны, ложась на отполированный камень пола багровыми полосами. Вонь тут была невыносимой – густой коктейль из застоявшегося пота, запекшейся крови и чего-то неуловимо гнилостного, от чего внутренности скукоживались в комок ужаса. Нас швырнули на колени перед лысым жрецом, чья голова блестела, как отполированный валун. Его лицо, иссохшее, морщинистое, напоминало сморщенное яблоко, брошенное на солнце, а взгляд был таким тяжёлым, что я невольно склонил голову, будто под невидимым прессом. Он приблизился, и когда его ледяные, сухие, как пергамент, пальцы коснулись моего лба, волна тошноты и острой, игольчатой боли пронзила череп. Я краем глаза заметил, как Стелла рядом содрогнулась, её лицо побледнело, но она лишь стиснула челюсти, не издав ни звука.

А затем нахлынуло. Не озарение. Не знание. Проклятие. Словно чёрный, бурлящий поток, чужой, шипящий язык хлынул в мой разум, обжигая, как кислота, каждый его изгиб. Я начал различать их речь – оскорбления, приказы, зловещие упоминания о «жертве для Великого Змея», о «чужаках, что несут запах Иного Мира». Мозг раскалывался от перегрузки, но я понимал каждое сиплое слово. Судя по напряжённому, почти каменному выражению лица Стеллы, она проходила через тот же самый круг ада. Жрец начал допрос, его голос то сипел, то гудел низко, как утробный рык из бездны, каждое слово сочилось угрозой, словно яд со жала.

– Ты… из какого клана? – прошипел он, буравя меня тяжёлым взглядом. – Твоя кровь воняет чужим небом и холодным металлом.

Я хмыкнул, несмотря на пульсирующую боль в висках. Похоже, что мой мрачный, как могильная плита, юмор оставался единственным щитом в этом безумии.

– Клана? А ну да… Я Дункан Маклауд из клана «Гаражных Кооперативов». А ты, святой отец, прости за любопытство, где такие шикарные стрелки делаешь? У нас на районе за такой гомосячий макияж и юбочку могут не понять и канделябром по фасаду приложить.

Его лицо исказила гримаса ярости, скулы напряглись, глаза сузились. Я понял, что заигрался, ещё до того, как два стража рванулись ко мне. Первый удар, резкий и короткий, вломился в рёбра, вышибая воздух из лёгких. Второй, хлёсткий, впечатался в челюсть, взрываясь в голове цветной вспышкой боли. Но я лишь сплюнул сгусток крови на чёрный, отшлифованный веками пол и выдавил кривую ухмылку, глядя прямо в лицо жрецу.

– Это у вас такой фирменный «welcome»? Или просто не вкатывают шуточки про мейкап?

Стелла, всё ещё стоявшая на коленях рядом, метнула в меня взгляд, полный раздражения, но в нём мелькнула тень тревоги.

– Егор, ты можешь на минуту перестать быть полным кретином? Мы в храме, окружённые фанатиками, которые, похоже, намерены скормить нас своему пресмыкающемуся божеству, а ты разбрасываешься своими сортирными шуточками. Может, подумаешь, как нам остаться в живых, вместо того чтобы изображать из себя стендап-комика?

Я вытер кровь с разбитой губы тыльной стороной ладони. Рёбра ныли, как после встречи с асфальтовым катком, но я не смог удержаться от саркастической ухмылки, кривой, как старый серп.

– Слышь, Стелла, это ведь ты же из нас двоих специалист по древним шизикам и их культовым цацкам. Так вот и поработала бы мозгами, как выкручиваться, раз сама нас сюда втянула.

Её взгляд полыхнул раздражением, губы сжались ещё сильнее, но ответить она не успела. Жрец снова заговорил, его голос скрежетал, как гранит о ржавую цепь.

– Ваши языки остры, как клыки пустынных гиен, но кровь ваша ничтожна. Великий Змей решит вашу участь. А пока заткните свои рты, или храмовые псы растерзают ваши кости ещё до заката.

Я хмыкнул, но на этот раз решил придержать язык за зубами. Не из-за страха, нет. Хотя кого я обманываю? Из-за него тоже. Но в тоне жреца было нечто такое, от чего по хребту пополз холод, несмотря на адскую жару. Я покосился на Стеллу, на её лицо, застывшее в напряжённой маске, и внутри меня что-то противно сжалось, будто кулак сдавил сердце.

Вот и всё, Егорка. Ты жаждал её мира, её тайн. Ну, держи, расписывайся. Только это не пыльные романтические раскопки в стиле Индианы Джонса, а первозданная тьма, что воняет кровью и безумием. И ты сам вырыл себе эту яму, когда коснулся того проклятого булыжника.

Но где-то в самой глубине, под коркой цинизма, страха и ноющей боли, тлела крохотная искра азарта. Если это конец, то он, точно не будет серым и унылым, как моя прошлая жизнь в гараже. И рядом с этой женщиной, чья решимость не гаснет даже перед ликом смерти, я был готов встретить любую бездну. Пусть даже она зовётся Великим Змеем. Пусть даже она смотрит на меня из теней этого храма, как на очередную жертву. Я, Егор Клюквин, не из тех, кто уходит в тьму с хныканьем.

И всё же, пока мы стояли на коленях, а запах смерти сгущался вокруг, как туман над болотом, меня грызла мысль. Что, если это не конец, а только начало? Что, если Стелла права, и за этим кошмаром кроется нечто большее, чем просто гибель? Что-то, ради чего стоит биться, даже если цена – моя никчёмная шкура? Я стиснул челюсти, чувствуя привкус боли железа во рту, и понял, что отступать поздно. Мост назад сожжён. Возврата к тёплому гальюну и интернету больше не будет.

Глава 5. Рабство

Я очнулся на холодном, голом камне, в зловонном бараке. Воздух здесь был густым, как суп из отчаяния, пропитанным вонью пота, грязи и сдавленного ужаса. Тело ломило, будто его пропустили через промышленный пресс – каждая мышца стонала, каждый нерв пульсировал болью, а во рту стоял привкус пыли, смешанной с металлической кровью. Вокруг валялись измождённые тела, некоторые постанывали, как раненые звери в ловушке, другие просто уставились в пустоту мутным, безжизненным взглядом. Одежду мою конфисковали, оставив вместо неё какую-то драную тряпицу, что должна была сойти за набедренную повязку. Я попытался завязать эту дрянь по-человечески, но ничего не получилось, так что я просто обмотал её вокруг бёдер, как мог. Получилось что-то вроде мини-юбочки, годной только на то, чтобы не звенеть бубенцами у всех на виду. Наверняка выглядел как посмешище, но ржать над собой было не с чего. Я, Егор Клюквин, мужик, привыкший держать свою судьбу за горло, оказался в загоне, где даже крестьянин постеснялся бы держать свиней. Выходило, что мы в рабстве у этих допотопных шизиков.

Лёжа на камне, я пялился в низкий потолок, покрытый копотью и сеткой трещин, будто на карту своей сломаной судьбы. Пытался втолковать себе, что вся хрень, происходящая вокруг – чистой воды мираж, бред воспалённого ума. Может я подхватил малярию или ещё какую-нибудь эболу и меня попросту так штырит? Удар по черепу от того жреца с подведёнными глазами вышел чересчур увесистым, или, может, в лагере наелись тухлятины, и теперь мозг выдаёт такой вот изысканный бэд-трип.

«Сейчас дверь влетит нараспашку, – твердил я себе, – ввалится Мишка с холодной бутылкой пива, хлопнет по плечу и заржёт: „Егорка, братан, ты чего, так перебрал вчера?“» Я щипал себя за руку, до боли, до синеющих отметин, но ничего не менялось. Боль была острой, настоящей, как удар монтировкой по колену. Я перебирал в уме версии, пытаясь впихнуть этот кошмар в рамки логики. «Может, кто-то подбросил какую-то дрянь в флягу? Или это съёмки какого-то реалити-шоу с спецэффектами на уровне голливудского блокбастера?» Но чем дольше я копался в мыслях, тем яснее понимал: это не подстава, не розыгрыш. Вонь, боль, свинцовая тяжесть в груди – всё реально, до последней песчинки, что впивалась в кожу.

Дверь барака с грохотом распахнулась, и в проём ввалился надсмотрщик – громила размером с самца гориллы, с кожей, потемневшей от солнца до цвета старого асфальта, и плетью в руках, что извивалась, как живая гадюка. Его лицо было как будто вырублено топором из камня, лишённым всякого намёка на душу, а взгляд – пустым, как у акулы, учуявшей кровь. Он рявкнул:

– Подъём, черви! – на шипящем, змеином наречии, что, к моему ужасу, я понимал, будто оно всегда было в моей голове.

Первый удар плетью хлестнул по спине, как раскалённая проволока – жгучая, режущая боль заставила меня вскочить быстрее, чем я успел моргнуть. Но разум всё ещё цеплялся за обрывки надежды. Спецэффекты. Просто крутые спецэффекты. Сейчас режиссёр гаркнет «Снято!», и мы все поедем по домам. Я стиснул зубы, сжал кулаки до хруста и потащился за толпой измождённых рабов, чувствуя, как камушки под босыми ногами колют ступни.

Нас вытолкали под палящее солнце, что жгло кожу, будто раскалённый лист железа, приложенный к телу. Песок под ногами был горячим, как угли в мангале, обжигающим до волдырей, а рваные тряпки, что выдали вместо башмаков, не спасали. Меня впрягли в работу – тащить глыбы песчаника, тяжёлые, как гробы с телами великанов, для какой-то стройки у чёрных пирамид. Плечи пылали от напряжения, пот заливал лицо, слепил, тек в рот солёной дрянью, а каждый шаг отдавался болью в натёртых до кости ступнях. Я пытался заговорить со стражами – сначала на родном русском, потом на корявом английском: «Я турист, мужики! Паспорт! Посольство! Давайте разберёмся!» Но в ответ получал лишь тычки древками копий и насмешки на этом их гадючьем сленге, что теперь, будь оно проклято, я разбирал без словаря. «Чужеземный пёс бредит», – цедили они, под хриплый смех. Я сжимал кулаки, до боли в ладонях, но не лез в драку. Их копья и плети говорили красноречивее любых моих аргументов.

Сквозь толпу рабов, разделённых на мужские и женские цепи, я выцепил взглядом Стеллу. Она была поодаль, с другими женщинами, лицо её побелело, как меловая пыль, но взгляд оставался ясным, твёрдым, но был уже почти смирившимся. Она смотрела на этот ад не с паникой, а с какой-то мрачной, упрямой решимостью, будто уже вписала его в свою личную космогонию. И это меня взбесило до чёртиков. Она что, реально верит во всю эту хтонь? Злость забурлила внутри, как кипящая смола в котле. Она правда думает, что мы в каком-то доисторическом гадюшнике? Так не бывает! Да она просто тронутая на голову со своими артефактами и пыльными свитками! Я, чувствуя, как злость смешивается с усталостью, только усилием воли удержался, чтобы не заорать на неё через толпу.

К закату, когда солнце начало скатывааться за горизонт, заливая чёрные пирамиды кровавым оттенком, нас начали загонять обратно в барак. Я, ощущая, как каждая мышца вопит от боли, будто меня весь день месили в боксёрском ринге, протолкался через толпу к женской колонне и пошёл рядом со Стеллой. Она оказалась рядом, её дыхание было тяжёлым, прерывистым, но взгляд потух. Я повернулся к ней, не скрывая раздражения, спросил:

– Ну что, профессорша, на седьмом небе? Вот он, твой мир древних загадок. Песок в в заднице застрял. Может, скажешь, что за шуточки? Что нам подмешали в воду? Или это такой фетиш – стать рабыней в декорациях для дешёвого ужастика? Если так, я хочу знать стоп-слово…

Она посмотрела на меня, губы её сжались в тонкую, бескровную нить, а голос прозвучал холодно.

– Егор, ной сколько влезет, но это не иллюзия. Не шоу, не трип. Это время, которого не должно быть, но оно здесь, реальное, как твоя боль. И, между прочим, ты сам потянулся к камню. Сам пролил кровь. Так что, если хочется кого-то обвинить, начни с себя. Я тебе говорила, что артефакты руками трогать нельзя.

Я хмыкнул, смахивая пот с лица грязной, саднящей ладонью.

– Я прям, как герой саги. Пролил кровушку, распахнул Врата, а теперь волочу булыжники для какого-то змеиного идола. А ты, Стелла, что? Уже строчишь план диссертации об этом каторжном рае? Или метишь в жрицы, раз тебе так по кайфу этот адский карнавал?

Её взгляд обжёг меня, но в нём я увидел только усталость и поражение. Она отвернулась, произнесла:

– Я не знаю, Клюквин. Не знаю, зачем мы здесь. Но если это реальность, то в ней кроется смысл. И я его выцарапаю. А ты… ты пока просто держись.

Я не ответил, только стиснул челюсти до хруста и отвернулся, шагнул под низкий, почерневший от копоти потолок барака. Её слова кольнули, как игла, но я не подал виду. Внутри ворочались мысли, тяжёлые, как те глыбы песчаника, что я таскал с рассвета до заката. К чему весь этот цирк? Усталость смешивалась с глухой злостью. Я, автослесарь, блин, что привык чинить движки и не давать жизни себя ломать, теперь стал червём под плетью какого-то древнего шизика. А Стелла, из-за которой я вообще ввязался в эту хрень, смотрит на весь этот мрак, как на чертовски ценный экспонат. Может, она права, и в этом аду есть какой-то подтекст? Но, бес меня возьми, я на такое не подписывался!

Пока тьма барака сгущалась вокруг, как чернила, пролитые на пергамент судьбы, я чувствовал, что если этот ад – конец пути, то я не сдамся без драки. Не ради себя – ради того, чтобы увидеть, куда заведёт её одержимость. Потому что, как ни крути, её внутренний огонь, всё ещё тянул меня. Даже здесь, в самом сердце древнего мрака. Как бы там ни было, но Стелла права, пока надо выживать. Шаг за шагом, мгновенье за мгновением, удар за ударом. И будь что будет, но я протопчу себе тропку из этой бездны, не будь я Егор Клюквин.

Я рухнул на холодный камень барака, чувствуя, как боль в натруженных мышцах пульсирует в такт сердцебиению. Вокруг сгущалась тьма, густая, почти осязаемая, пропитанная вонью пота и отчаяния. Барак был как склеп – низкий потолок, покрытый сажей, нависал над нами, словно крышка гроба, а стоны и шорохи измождённых тел звучали как шепот призраков. Моя спина саднила от ударов плети, ноги, натёртые до кровавых мозолей, горели, словно их окунули в кипящее масло. Тряпка, что заменяла мне одежду, липла к телу, пропитанная потом. Я лежал, глядя в никуда, и пытался держать разум в узде, не давая ему скатиться в панику. Держаться на плаву – это было всё, что я умел. Не лезть в толпу, не гнуться под чужими приказами, а просто делать своё дело, шаг за шагом, удар за ударом. Но сейчас даже эта привычная броня трещала по швам.

Покоя не дали и сейчас, выгнав нас всех на ужин.

Стелла сидела неподалёку, её фигура, тонкая, но непреклонная, выделялась в полумраке. Её лицо, бледное, как луна в пустыне, было напряжено. Она сидела, подтянув колени к груди, и смотрела куда-то вдаль, будто могла разглядеть через стены барака чёрные пирамиды и найти в них ответ. Её пальцы, длинные и нервные, машинально чертили что-то на камне – может, символы, может, планы. Она всегда была такой: отстранённой, погружённой в свой мир древних загадок, но сейчас это бесило меня ещё сильнее. Как можно верить в этот бред? Как можно искать смысл в плетях и песчанике, когда всё вокруг кричит о смерти?

Я кашлянул, сплюнув на пол комок пыли, и повернулся к ней.

– Слушай, Стелла, а ты уверена, что это не твой секретный план? Может, ты с самого начала мечтала стать звездой местного каторжного шоу? Знаешь, типа «Последний герой», только без камер и с настоящими кнутами? Потому что, честно, я бы предпочёл что-нибудь менее аутентичное. Ну там, диван, пиво, финал Лиги чемпионов.

Она медленно повернула голову ко мне, её взгляд был острым, как осколок обсидиана, но в уголках губ мелькнула тень раздражённой усмешки.

– Егор, твой юмор – это как плеть, только ещё больнее. Ты можешь хоть на минуту перестать видеть во всём дешёвую постановку? Это не шоу. Это не игра. Мы здесь, и это реальнее, чем твой диван или Лига чемпионов. И если ты хочешь выжить, может, стоит начать думать не о пиве, а о том, как нам выбраться?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.