Татьяна Буденкова
Женская верность

Глава 1. Вечер в пятиэтажке

Окна панельной пятиэтажки светили в вечерний сумрак летнего вечера неярким жёлтым светом. В кухне с голубыми панелями и полосатыми самоткаными половиками вели неспешную беседу три не молодые женщины, три вдовы: сестры Устинья и Акулина, да их соседка, жившая этажом ниже, Портнягина Татьяна. Гостья сидела на стуле с высокой деревянной спинкой, прямо, ничуть не сутулясь, складки широкой чёрной юбки опустились почти до пола, строгая тёмная кофта и белый платок, закрывающий лоб – делали её образ почти зловещим. В слабо освещённой кухне, она пристально присмотрелась к Устиньи:

–Надолго вернулась? – в голосе Татьяны прозвучало что-то такое, отчего Устинья явно заволновалась и принялась защищаться:

–А куды ж мне его девать? Сын он мне. Понятно, с ним тяжко, а бросить душа не позволяет. Надысь чёртиков ловил и себе по карманам распихивал. – Она расправила на коленях складки платья и продолжила: – Так и то сказать: коль не Томкин фортель, може Илюшка бы нЕ пил. На какой верхатуре работал! Он же монтажник – высотник! А так, можно сказать, сгубила баба мужика.

Правильные черты лица, голубые глаза, платок, закрывающий ещё не поседевшие русые волосы, а лицо, всё испещрённое морщинами, будто каждый прожитый день оставлял чёрточку, а прошедший год глубокую борозду на душе и на лице. И только статная фигура, которую ни тяжёлый труд, ни время не смогли окончательно уничтожить, напоминала о былой юности и красоте.

Устинья уже много лет жила вместе со своей сестрой Акулиной, вначале в дощатом бараке, потом барак снесли и сёстрам на двоих дали однокомнатную квартиру. Всем полученным жизненным благам обе были несказанно рады. Особенное удовольствие доставлял балкон. «Валхон», как его называла Акулина, использовался для хранения солений и варенья, а также всяких старых вещей, выбросить которые было жаль.

Акулина – маленькая, худенькая, черноволосая женщина в синем шерстяном, хорошо отглаженном платье. Капроновый белый платок аккуратно завязан кончиками назад. Единственную свою дочь она похоронила ещё перед войной, и семья сестры давно стала её семьей.

Квартира соседки Татьяны располагалась под квартирой сестёр. А переселили её туда из того же барака. У Татьяны два сына. Оба Леониды. В документах значится, что рождены Лёньки в один и тот же день и месяц, только с разницей в восемь лет. История старая и тёмная, да и изменить уже ничего нельзя.

Это был один из многих вечеров, которые вдовы коротали вместе. Прошлое вспоминали редко. Чаще обсуждали события минувшего дня. У Устиньи от всего её потомства остались две дочери – Надежда Тихоновна и Елена Тихоновна, да сын Илюшка. О нём и зашёл разговор. Допившийся до белой горячки, жил один в двухкомнатной квартире и, чтоб мужик совсем не погиб, мать находилась при нём. Чего ей это стоило – знает одно материнское сердце.

–Уж говорено, переговорено, поберегла бы себя. А то Илюшенька – свет в окне! Он что – дитё малое беспомощное? И не Томка ему водку в глотку льёт. Про девок и не вспоминаешь! – Акулина присела на край большого деревянного сундука, обитого кованым железом. Когда сундук отмыкали ключом с вензелями, он издавал мелодичный звон.

Темнота, сгущаясь за окном, вползая в кухню, смешивалась со слабым светом лампы, образуя причудливые тени. Постепенно разговор перешёл на стоимость мойвы, потом на соседа Николая.

–Здоровенный детина. Дом – полная чаша. Правда, детей бог не дал. А пьёт не менее мово Илюшки, – вздохнула Устинья.

– Уже неделю не просыхает! – сердито заметила Татьяна.

– Пьёт-то он пьёт, но чтоб где валялся, или при его силе драку устроил – в этом замечен не был, – заступилась за соседа Акулина.

–Вчера сижу на лавочке возле подъезда, смотрю, идёт красавчик, еле ноги переставляет. Опять, говорю, назюзюкался, а он мне: «Не пьют, баба Таня, одни телеграфные столбы. У них чашечки вверх донышками».

В квадрате окна стали проглядывать первые звёзды. А в самом уголке засветился тонкий серп луны. Гул машин, шум шагов, голоса людей на улице постепенно затихли. В вечерней тишине каждая думала о своём. Акулина перебирала в памяти знакомых и соседей. Выходило, чуть не каждый второй к бутылке прикладывался. Вон и бабоньки потянулись туда же. Мысль перебил негромкий стук в дверь. Акулина встала, посмотрелась в зеркало, которое висело прямо над сундуком и было таким старым, что амальгама с обратной стороны местами осыпалась, однако видно было ещё хорошо. Потом проверила, не помялось ли платье, поправила непослушный завиток, выбивающийся из-под платка, и только потом заспешила открывать. Будто ждала очень важного для себя человека. Но в дверях стоял ещё один сосед, в сером вязаном свитере, высокий и русоволосый:

–Фёдоровна, ну… – Не находя слов, он развёл руками.

–Проходи уж.

Устинья и Татьяна, поздоровавшись с вечерним гостем, перешли в комнату. Он же зашёл в кухню и устроился возле стола, где только что сидела Устинья.

Акулина достала яйцо, ложечку, солонку, маленькую рюмку толстого старинного стекла и пол литровую бутылку, плотно заткнутую свернутой газетой. Налила рюмку доверху, поставила перед гостем. Он аккуратно взял яйцо, ложечкой разбил верхний край, слегка подсолил и выпил его. Потом взял рюмку, перелил её содержимое в пустую скорлупку и медленно, как будто это был не крепкий самогон, а всё то же куриное яйцо, проглотил содержимое. Немного посидел, потом сказал, что жена сегодня работает во вторую смену, но он никуда не пойдёт, разве что ещё одну рюмашку пропустит.

«Вроде и не пьяница, но кто ж его знает, задавит мужика этот змей или нет?» – подумала Акулина, молча наливая самогону в ту же рюмку. Достала ещё одно яйцо и всё повторилось. Когда сосед ушёл, женщины вернулись в кухню. Вечер продолжался своим чередом.

–Не было мужика и это не мужик, – определила его качество Татьяна.

–Так где ж на всех хороших наберёшься?!– то ли спросила, то ли ответила Устинья.

–А мой, какой-никакой, лишь бы вернулся! Хучь последние годочки вместе прожить. – Акулина достала трёхлитровую банку самодельного кваса, налила Устинье.

–А тебе чаю навести? – обратилась к Татьяне. Та никогда не пила квас.

–Нет, вечерять домой пойду.

Акулина все-таки налила полстакана. Татьяна отпила глоток и поставила стакан на место.

–Сколько лет прошло, а ты знай своё… Был бы жив, приехал бы или написал. Война-то тридцать лет назад кончилась.

–И сколько ты жила с ним – всего ничего?! Тепереча уж о смерти пора думать, а ты всё туда же: возвернётся, возвернётся!!! – передразнила Устинья сестру. Акулина только плечами пожала:

–У каждого своя жисть. Твоя тоже не сладкая оказалась.

И продолжила уже для Татьяны:

–Перед самой войной Тихон всю свою семью: Устинью и весь их выводок, из наших подмосковных мест привез сюда, в Красноярск. А до этого, покель жили в деревне, ездил он в Москву на заработки. Грамотный был, умом бог не обидел. Приедет оттуда, смастерит Устинье брюхо и опять в Москву. А она с малыми детьми и швец, и жнец, и на дуде игрец. И огород на ней, и дом, и хозяйство, и дети мал мала меньше. Село наше Покровское Ухоловского района Рязанской области хучь от Москвы и недалекО, а бедность тогда образовалась страшная.

–Да ить покель землю наделами делили, сколько человек в семье, столько и паёв, жили не плохо. Кто не ленился, жаловаться было грех. – Вспомнив молодость, Устинья вся подобралась и даже лицо посветлело. – А за Тихона я очень выйти хотела. Из сверстников самый приглядный жених. Грамотный потому как попёнок. Волоса чёрные, вьются. Чего уж там, женщины его вниманием не обходили. А только муж он был мой, и детей его я рожала. Не он – может, нас и никого уж в живых не бЫло. – Она говорила, а сама будто всматривалась куда-то далеко-далеко, в своё прошлое. – Вернулся однажды, да и говорит, что был в таком месте, где хлеба мы все наедимся досыта, работа легче, а в колхозе ждать особо нечего. Что у него на уме было, не знаю, только спешил он очень. Говорил, что в деревне нас оставить не может, потому как погибнем мы без него. Я тогда не особо в его слова вслушивалась, страх брал. Шутка ли, удумал ехать в Сибирь с малыми детьми и старой матерью. Ну и опять же, Кулинка тогда встала на его сторону. – Она посмотрела на сестру и чуть улыбнулась. Лучики морщинок разбежались от глаз.

–Помнишь, как сродная сестра твово Тихона – Мария, хотела ехать вместе с вами? Да была по ту пору замужем. Вот мужик её и отговорил. Куды, говорит, ты с больной-то ногой? – кивнув в сторону Татьяны, Акулина добавила: – Мария ещё в детстве ногу в бане ошпарила, выболела нога и стала тоньше и короче другой. За энто её в деревне Колченожкой прозвали.

–Колчножка-то, Колченожка, а замуж трижды выходила, – вставила Устинья.

–Ну, уж ты напраслину не возводи. Она що ль виновата, что пришлось троих мужей похоронить?

–А её никто и не виноватит. Помнишь, как после войны Илюшка приноровился в женское общежитие захаживать, да Ивану хвалился, какие девки там пригожие, а только суждено им век одиноким куковать? Да и помоложе Колченожки. Так что, хучь и отказывалась она, но всё одно пользовалась своим умением. – Устинья хотела добавить, что привораживала Мария мужиков, но Акулина перебила:

–Всё одно переехала. Пусть и после войны, и вдовая. Да и не только об себе она думала. Приёмыш-то вот вон в какого мужика вымахал.

–Приехала-то вдовой, да недолго вдовой побыла, – усмехнулась Устинья.

–Будет вам. Чего за Марию взялись? Не все же, как вы! Свои мужья – свет в окошке, хоть там давно ночь кромешная. – Татьяна чуть усмехнулась уголками губ, и только во взгляде ничего не изменилось.

–Сама-то на мужиков волком смотришь, а туда же! Ты-то чего столько лет как сыч одна?

–Будет тебе, Устишка, будет! – одёрнула сестру Акулина.

–Ладно. Пора на покой. Закрой за мной. Спокойной ночи. – И Татьяна пошла к выходу. Через тонкую дверь было слышно, как она спустилась на этаж ниже. Щёлкнул дверной замок, и в подъезде всё затихло.

Глава 2. Акулина

В ночной тишине, лёжа на пуховой перине, которая ещё помнила её первую ночь с Тимофеем и делила с ней долгие вдовьи годы, Акулина вспоминала прошлое. В окно всё так же заглядывали звёзды, тихо посапывала уснувшая Устинья. А Акулина, закрыв глаза, мечтала, как раздастся негромкий стук в дверь и вдруг вернётся Тимофей. Она не представляла подробности этого момента, она переживала чувства, почти осязаемо, почти зримо… И сердце сжалось от боли, на мгновенье замерло и застучало часто- часто. Лежать стало невтерпёж.

Она встала, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить сестру, открыла скрипучую дверку шифоньера, достала картонную коробку, наполненную пузырьками с лекарствами, и, привычно выбрав корвалол, пошла на кухню. Постелила возле батареи старую плюшевую жакетку, прилегла на ней, накрывшись шерстяным платком, и закрыла глаза. Исходившее от радиатора тепло постепенно расслабляло, и острая боль ушла, уступив место привычной, с которой Акулина жила уже тридцать лет с того дня, когда получила казённое письмо, что её муж, Тимофей Винокуров, пропал без вести в боях под Москвой.

В годы, на которые пришлась её молодость, рязанские деревни хватили горького до слёз. Акулина была в семье самой младшей, и потому выпало ей лихо с самого детства. А началось лихо с того, что землю стали делить не по едокам, а по душам. Душами признавались только мужчины и мальчики, если в семье рождались дочери, то один отцовский пай не мог всех прокормить, и семья обрекалась на голод. Объясняли это тем, что женщины не в силах обработать землю. Чтоб спастись от голодной смерти, оставалось одно – в Москву, на заработки. Но тут молодое советское государство организовало колхозы, куда добровольно принудительно должны были войти все деревенские жители. Тех, кто был против колхозной жизни, отправляли во всем известные – места не столь отдалённые. Паспорта колхозникам выдавать не полагалось. А без документов – куда податься? Вот и выходило: не привязан, да визжишь.

Подошёл срок Акулине готовить себе приданое: вышитую рубаху, вышитую панёву, передник, самотканый пояс, цветастый платок, душегрейку, полотенца из отбелённого льна, вышитые красными и чёрными нитками по краям и обвязанные кружевами. Всё добро складывали в сундук. Обитый полосками железа в клеточку и раскрашенный в красный и зелёный цвета, сундук издавал мелодичный звон, когда ключ с вензелями отмыкал его.

Весенние работы закончились, но дел хватало и на подворье. На рассвете, с первыми петухами надо было затопить печь, заварить свинье пойло, напоить корову, выгнать её в стадо, сварить семье прокорм на день – обычно кашу или постные щи, потому что мяса от забитой по осени скотины хватало только до половины зимы. Потом надо было натаскать воды для полива огорода и других хозяйственных нужд. Таскали воду на коромысле с реки. Своего колодца не было. И только когда вечерние сумерки спускались на деревню и вернувшееся стадо разбредалось по стойлам, когда струи молока переставали бить в подойник, а куры утихомиривались на насесте, парни и девушки направлялись за околицу.

Там Акулина встретила статного красавца Тимофея. Самые красивые деревенские девушки оказывали ему знаки внимания. Самые завидные семьи были не против такого зятя, хотя все в деревне знали, что Тимофей – сирота и на руках у него младший брат.

Невысокая, тоненькая, как тростинка, голубоглазая, с чистой белой кожей и румянцем во всю щёку, с выбивающимися из-под платка чёрными, слегка вьющимися волосами, Акулина только украдкой поглядывала на Тимофея. Лет ей было ещё мало, да и не шла она ни в какое сравнение со статными, пышногрудыми девушками, семьи которых жили куда в большем достатке. Деревенская молва уже наметила парню невесту. И Акулина бежала вечерами за околицу с замиранием сердца, всякий раз ожидая, что вот сегодня Тимофей пойдёт провожать намеченную деревней избранницу, а там и сватов пошлёт. Только он вечер за вечером уходил с посиделок один и не оказывал особого внимания ни одной из девушек.

Щёки Акулины с каждым днём горели всё сильнее, и тёплый летний вечер не мог остудить жар, который светился в её глазах. Сама того не замечая, она всё чаще и дольше смотрела на Тимофея. Акулина наблюдала веселье старших подруг, и лишь изредка вступала в разговор или подпевала затянутую кем-то песню. А когда все расходились по домам, мечтала, что вот дойдут до её ворот, и все пойдут дальше, а Тимофей останется рядом с ней. От этих мыслей кружилась голова, и Акулина почти не замечала, что творится рядом.

Сумерки становились всё гуще. Темнота растекалась в ветках яблонь у домов, погружая деревню в ночную дрёму. Летние ночи коротки. Встаёт деревенский житель с рассветом и работает до заката. И молодёжь, утомлённая за день, кто парочкой, кто небольшой компанией расходилась по домам.

Акулина встала со ствола старой берёзы, когда-то поваленной ветром, отряхнула подол, проверила, не помялся ли он, пока сидела и, поправив кончики платка на голове, направилась к дому. Пройдя сосем немного, оглянулась, поискала глазами Тимофея и не нашла. В вечерней темноте виднелись только очертания светлых девичьих нарядов. Голосов почти не было слышно. Дневная усталость давала о себе знать, но молодость, всему наперекор, всё же звучала тихим девичьим смехом.

Возле ворот своего дома Акулина остановилась. Девчата и парни один за другим исчезали в ночи. Она повернулась к калитке и скорее почувствовала, чем увидела: кто-то стоит в нескольких шагах от неё.

–Неи пугайся, это я…

Сразу оборвалось и куда-то покатилось сердце. И не то, чтобы она испугалась, а просто мечта неожиданно превратившись в явь, сделала ворота её дома, соседский забор, и всё-всё вокруг неправдашным, ненастоящим. Ей казалось, что это не она, а кто-то другой на её месте. И виделось, и слышалось всё будто бы со стороны.

–Это я, Тимоха. – Парень решил, что она испугалась, не разглядев его в темноте, шагнул вперёд и оказался почти рядом с ней. Если бы Акулина подняла голову, то, наверное, коснулась бы своим лбом его губ. Она чувствовала его дыхание и, кажется слышала, как подол платья, отдуваемый лёгким ветерком, задевает его сапоги… И молчала, молчала секунду, минуту… Не помнит сколько…

–Ты не думай, я не в обиду и не для насмешки.

Стоять так дольше было невозможно, и Тимофей отошёл к воротам. Темнота скрывала выражение его лица и глаз. Но голос… Ноги Акулины совсем онемели. Счастье тёплой волной накрыло её с головой.

–Вставать скоро… – Она зачем-то развязала и снова завязала платок.

–Ладно… Не против, если я завтра при всех подойду и провожу тебя? – Вглядываясь в темень, Тимофей пытался разглядеть её лицо. Тишину летней ночи нарушали лишь куры, устроившиеся на насесте.

–Не согласная, значит? – Его голос дрогнул.

–Нет, я… Я… – От волнения голос Акулины пропал. – Я киваю…

–Что ж, вставать и мне на заре. Тогда до завтра.

Она ещё раз кивнула и прошла мимо Тимофея в калитку.

Говорят, что Бог любит троицу. Так вот эта ночь была первой из трёх самых счастливых в её жизни. Вторая – ночь перед свадьбой. Ожидание счастья. Заботы родительского дома уже позади, а своих ещё нет. И самое большое счастье – ночь после рождения дочери. Когда после всех дневных волнений и болей они с Тимофеем, положив между собой махонький свёрток, старались затаить дыхание, чтобы не разбудить их доченьку. Как коса из трёх прядей, сплелась её жизнь из этих трёх ночей. Сплелась и завязалась в тугой узел. Но в тот летний вечер для Акулины всё только начиналось.

После свадьбы молодые жили у Тимофея. Но родительский дом он решил оставить младшему брату, а для своей семьи построить новый.

Посадили большое поле картошки. Заняли под неё весь надел и огород возле дома. Чтоб урожай был хорошим, под каждый корень во время посадки положили навозу. Всё лето Акулина таскала на коромысле воду, поливала, окучивала – и осенью накопали знатный урожай. Было чем кормить скотину и самим кормиться. Ухоженная и сытая корова давала хороший надой. Молоко почти всё продавали, собирая деньги на приобретение стройматериалов для дома.

Устинья в это время уже имела четверых детей, мал мала меньше. Жила очень голодно и Тимофей, видя, как переживает Акулина, велел ей каждое утро кувшин молока относить сестре.

Прошла зима. Жили дружно. Брат у Тимофея был работящий, старался во всю, зная, что когда молодые построят себе дом, у него останется родительский. Был Тимофей старше Акулины и в первые же недели совместной жизни обсудил с ней, что дитё им пока заводить рано. Вот построят дом, тогда и рОдят. Акулина согласилась, видя тяжёлую, беспросветную жизнь вечно беременной старшей сестры. Однако по молодости лет и тёмному неведению молодой жены Тимофей сам оберегал её, оберегал любя…

Череду воспоминаний прервали шаги в подъезде. Кто-то из припозднившихся соседей возвращался домой.

Акулина посильнее натянула на голову шерстяной платок. Волна непонятного беспокойства пробежала по её телу. Она встала, вернулась в комнату. Устинья дышала тихо, почти бесшумно, подложив под щёку сложенные лодочкой ладони.

Взгляд Акулины упал на кровать: те же подушки, та же перина и одеяло то же. Вещи хранили память тех ночей. Она неслышно подошла к кровати, откинула угол одеяла, разгладила и поправила подушку у стены. Это место Тимофея. Сама она спала с краю, чтобы вставая первой по хозяйству, зря не тревожить мужа. А позднее рядом расположилась люлька их маленькой дочери. Тихо-тихо прилегла на край и накрылась с головой. Ночь за окном текла медленно. Жизнь прошла быстро.

Акулина лежала и всей душой верила (и не было в мире силы, которая могла бы её разуверить), что Тимофей вернётся.

А воспоминания наплывали и наплывали, хотя за все эти годы не было ни одного дня, часа, минуты или секунды, чтобы она его не помнила. Так и жила в вечном ожидании. И кто знает, было это её болью или спасеньем от боли?

Осенью картошку продавать не стали, а, перебрав и просушив, спустили в подпол, рассчитывая весной продать дороже. Так оно и вышло. Ещё и Устинье не одно ведро унесли. На деньги собранные от продажи молока и картошки, закупили необходимый материал и летом начали строительство. Вывели стены, поставили стропила, закрыли крышу. Но досок чтобы настелить пол не хватило, и деньги тоже кончились. Поэтому пол остался земляной. И всё равно Акулина была несказанно счастлива. Оба мечтали, что подкопят денег и достроят свой дом! В это время выяснилось, что Акулина понесла. Свою беременную жену Тимофей старательно оберегал, и всё было нормально. Они планировали, что на будущий год достроят дом и переедут туда жить.

Подошёл срок, и у них родилась дочь. Миновала третья счастливая ночь Акулины. Девочка росла розовощёкой и весёлой. Вот уже и детские волосики можно собрать в небольшие косички и Акулина вплетает в них атласные ленты. Однако человек предполагает, а Бог располагает. Тимофея призвали на срочную службу. Часть их стояла недалеко, и, выспросив разрешение, он изредка, отмахав не одну версту, прибегал в деревню, чтобы помочь Акулине. Нравы в деревне строгие и, чтобы не жить в одном доме с молодым и холостым деверем и не наделать по деревне разговоров, она перешла жить в недостроенный дом.

Непокрытый ли земляной пол виной или так на роду написано, только девочка заболела.

С рассветом Акулина стояла у крыльца правления. Наконец появился председатель.

– Егор Савыч, дите болеет, мне бы подводу, али лошаденку. В райцентр к доктору надо. Помоги, не откажи солдатке.

Председатель снял картуз, почесал голову:

–Ты свою сопливую самодельшену катать по райцентру будешь. А тут в хозяйстве дел невпроворот. Нет подводы и лошади нет.

–Егор Савыч, горит ребёнок, боюсь не сдюжит.

Председатель поднялся на крыльцо правления, глянул сверху на Акулину:

–И не стой над душой. Сказано, нет, значит – нет!

Оставив дочку на Устинью, Акулина сбивая ноги в кровь, пешком бежала в райцентр. Там был медпункт. Условившись, что врач приедет на попутной подводе, не отдыхая, тем же ходом бросилась назад. Врач приехал на следующий день, выписал лекарства. Сказал, что дело серьёзное, и он на днях наведается с какой-нибудь попуткой. Акулина собрала все свои сбережения и вместе с врачом вернулась в райцентр. Купила выписанные лекарства и опять пешком бежала домой. Третий, четвёртый, пятый день… Жар не спадал. Потное, малиновое от высокой температуры личико дочери таяло на глазах. Приехавший врач выписал другие лекарства и сказал, что достать их, наверное, она не сможет. Но Акулина всё-таки купила эти таблетки!

Тимофей получил письмо жены, написанное печатными буквами. Акулина окончила только два класса приходской школы. Жена писала, что дочь болеет, лекарства не помогают: «Как быть? Присоветуй!» И столько было боли в каждой неровной букве, в каждой кривой строчке! Но командир и слушать не стал. Не мужичье это дело с детскими соплями валандаться. Только не было для Тимофея такой мировой проблемы, которая бы стала ему дороже этих двух людей – жены и маленькой дочки. На попутке, на подводе, пешком, добравшись до райцентра, побежал в медпункт. Врач сказал, что теперь как Бог даст.

–Где взяла твоя Акулина таблетки, которые я выписал без всякой надежды, что их можно достать, не знаю…

Не дослушав врача, Тимофей выскочил во двор. Поняв, что надеяться на попутный транспорт не приходится, зашагал по просёлку, прося об одном: «Спаси и помилуй». Еды у него с собой никакой не было, денег тоже и, чувствуя, что шаг его становится всё мельче, Тимофей поднял лицо к небу: «Господи, попутку бы, али подводу…»

Пыльная просёлочная дорога бесконечной лентой уходила к горизонту. Тимофей всё шагал и шагал. И когда добрая половина пути была уже позади, а солнце перевалило за полдень, за спиной послышался скрип деревянных колёс и стук лошадиных копыт об утрамбованный просёлок. Не веря своим ушам, не оглядываясь на приближающиеся звуки, Тимофей посторонился на обочину. Телега, запряжённая тощей клячей, обогнала его и, проехав несколько метров, остановилась.

–Тимоха, що ли?

Тимофей смотрел в знакомое лицо деревенского соседа и не верил своим глазам.

–Садись, що ли!

Мужик поёрзал на подводе, будто стараясь уступить ему место. Тимофей устроился с краю, и конские копыта опять застучали о просёлок. Какое-то время ехали молча.

–Тебя отпустили али как? – к Тимофею повернулось загорелое до черноты, всё изрезанное морщинами, лицо возницы.

–Али как. – Тимофей посмотрел на мужика и вдруг понял, что ничего он у него про своих не спросит. И вообще, ему самое главное успеть добраться, а там он их защитит. Он им поможет. Да, конечно, одна Кулинка, а уж вместе-то они справятся. От чего защитит, с чем справится, до чего добраться – он и сам не знал.

–Я третьего дня из деревни, ну тады у вас по хозяйству Устишка справлялась. Знать, твоя неотлучно при девке. Да, ты особливо не убивайся. Может, ещё обойдётся. Ну, а ежели воля божья, то ваше дело молодое, так что и не будешь знать, куды от энтих детишек деваться.

Тимофей не отвечал. Он мысленно погонял лошадь: «Пошла, милая, пошла-а-а…»

Начинало вечереть, когда, громыхая на ухабах и колдобинах, телега въехала в деревню. Тимофей соскочил на онемевшие ноги, натянул поглубже пилотку, кивнул вознице и, почти бегом направился к своему дому.

Во дворе никого не было. Стадо ещё не вернулось, и загон для коровы был пуст. Две курицы, ухватив одного червяка, тащили его в разные стороны. Ноги подкосились. Тяжёлое предчувствие навалилось на плечи чёрным мохнатым комом. Он медленно опустился на ступеньки крыльца, прислушиваясь в тщетной надежде услышать детский топоток или смех, или хотя бы плач, но в доме стояла тишина.

Тимофей поднялся, одёрнул гимнастёрку, двумя руками поправил пилотку и открыл дверь.

В переднем углу, возле иконы горела лампада. На дощатом столе стоял гранёный стакан воды, прикрытый ломтиком хлеба. Легкий запах ладана кружил в избе, выбиваясь наружу. Этот едва уловимый запах и придавил его к ступеням крыльца.

Рядом со столом, на табурете сидела маленькая, сгорбленная фигура. На скрипнувшую дверь она повернулась, подняла голову, и Тимофей увидел бледное, без единой кровинки лицо. В сумраке комнаты глаза казались синими до черноты. Чёрная юбка складками стекала на земляной пол, тёмный платок, обрамлявший это лицо, завершал картину. Лицо дрогнуло, исказилось и слёзы одна за другой покатились по щекам, догоняя друг друга и солёными каплями падая с подбородка.

Тимофей гладил её голову, плечи и чувствовал, как бьётся под руками в беззвучных рыданиях самое дорогое и теперь единственное существо. Ком сдавил горло.

Разделённое горе легче. Оно никуда не делось, но жизнь продолжалась. Окинув мужа взглядом, Акулина увидела покрытое слоем дорожной пыли лицо. Значит, пешком не один десяток вёрст отмахал. Да и котомки за плечами не было.

–Счас, печь затоплю, воды в чугуне согрею – умоешься. А уж баню завтра истопим. Тебе назад-то когда?

–Я свою пайку старшине отдал. Так он меня на эти дни прикрыл. Будто у него на работах я. Так что с рассветом назад. Только… – Язык не поворачивался сказать, что вот только на могилку к дочери сходит.

–Ну, что ж, с утра и сходим. Может, что по-своему поправишь.

Акулина смотрела на мужа и понимала, что ни вчера, ни сегодня маковой росинки у него во рту не было. Пайку отдал старшине, а деньги откуда у солдата? И этот покрытый дорожной пылью, пропахший солдатским потом, голодный и предельно уставший человек – её защита, её надежда, её жизнь и любовь.

Она засуетилась у стола. Поставила чугунок с картошкой в мундире, в чашку положила квашеной капусты, солёных огурцов, развернула белёное холстяное полотенце, вышитое по краям красным и чёрным крестом, отрезала от каравая пласт хлеба.

От одного вида еды у Тимофея в животе громко заурчало. Голод с новой силой напомнил о себе. Однако он поднялся с лавки и попросил: «Слей на руки».

Акулина перекинула через плечо полотенце, опустила в ведро ковш, и они вышли во двор. Холодная вода смывала дорожную пыль, принося облегчение душе и телу. Боль утраты смешивалась с ощущением домашнего тепла и заботы.

Акулина собрала его вещи.

–На-ко вот портки чистые, казённую одёжу в порядок произведу. Больно грязна. А то до завтра не успеет высохнуть.

–Ты-то вечерять будешь? – Тимофею жаль было терять каждую минуту. И Акулина так же дорожила этим временем.

–Я в доме простирну, покель ты ешь.

Вернулось стадо. Акулина подоила корову, поставила перед Тимофеем крынку тёплого парного молока. Не переливая в кружку, Тимофей пил, Акулина стояла рядом, и он ощущал возле своего плеча её дыхание и хотел только одного – чтоб мгновенье это продолжалось вечно.

Ночь наступила тёмная, безветренная. На небе ни звёздочки. Всё тучами заволокло. Дождя тоже не было. Тучи тянулись от горизонта до горизонта, чёрные, высокие. Намаявшись за последние дни, прижавшись друг к другу так, что и водой не разольёшь, оба уснули.

Акулина проснулась первая. Перевернула другой стороной одежду тимофея, сушившуюся на натопленной печи. Напоила корову и выгнала в стадо. Когда вернулась в дом, Тимофей стоял уже одетый.

–Пора, а то признают дезертиром.

–С кладбища-то зайдём ещё домой? – Всё понимая, Акулина всей душой ещё пыталась отдалить минуту расставания.

–Нет, вишь солнце уже высоко, а идти сама знаешь сколько.

Акулина подошла к висевшему на стене зеркалу в прямоугольной деревянной рамке, сняла прикрывающую его тряпицу. Провела гребёнкой по волосам, повязала на голову вчерашний платок, и они вышли из дома. Шли рядом, прикасаясь друг к другу руками.

На маленьком холмике ещё не просохла утренняя роса, и суглинок казался розоватым в лучах восходящего солнца. Акулина стояла, скрестив на груди руки, и не мигая смотрела на мужа, склонившегося над могилкой дочери, на соседние кресты и могильные холмики, так, будто старалась запомнить на всю жизнь и это место, и это утро. Взгляд заволокла пелена и сквозь эту пелену она увидела, как Тимофей развязал собранную ею котомку, достал нож, отойдя немного в сторону, нарезал пласты дерна, аккуратно обложив им могилку дочери. Потом одёрнул гимнастёрку, снял пилотку, перекрестился: «Прости отца своего, не смог тебя уберечь». Акулина моргнула, пелена солёными каплями покатилась по щекам. Тимофей развернулся и зашагал прочь, стараясь скрыть от жены нахлынувшие слёзы.

Акулина шла следом. За погостом они сравнялись.

–Я тебя провожу чуток.

На развилке, между дорогами на погост и деревенскую околицу, Тимофей остановился, взял её за плечи, поцёловал в щёку, лоб, нос, (платок давно сбился), крепко прижал к своей груди.

–Иди назад, я вслед погляжу. А то буду душой болеть, как ты дошла. И жди, я скоро вернусь. Уж к половине срока подходит. Дослужу и вернусь.

Это была весна сорокового года.

Акулина вернулась домой. Постояла немного на крыльце и пошла к Устинье.

–Устишка, пусти ко мне Лёнку пожить. И тебе на один рот менее и мне легше. А с Илюшкой водиться она к тебе будет прибегать. Да когда и ко мне его заберёт ничего особого.

Когда Устинья родила свою пёрвую дочь – по рязански Лёнку, потом по паспорту Елену Тихоновну, Акулина была ещё не замужем и Лёнку вынянчила она. Привязанность между ними была особая.

–Ну, що ж. Приданое её не велико. Бог с вами.

Устинья понимала, как тяжело Акулине одной в осиротевшем доме. Да и с дочерью она не расставалась. Дома стояли рядом.

Каждое утро, как только Акулина, подоив корову и процедив молоко, выгоняла её в стадо, Лёнка с крынкой молока бежала домой. А там её уже ждали: Наська – позже по паспорту Анастасия, по жизни Надежда Тихоновна, Ванька и самый маленький – Илюшка. Был Илюшка непоседлив и шкодлив. Отличался не только неспокойным нравом, но и зелёными, как омут, и прозрачными, как чистая вода, глазами. А ещё был он вихраст и кривоног. Ему, как самому малому, выделялась самая большая доля молока. Остальное делилось между Наськой и Ванькой поровну. Своя тёлка была ещё молода и молока и молока не давала.

Жилось семье голодно и холодно. Устинья с раннего утра уходила на работы в колхоз. Как она потом говорила, работала за «палочки». Тихону, хоть и выписали паспорт, но с тем условием, что Устинья отработает положенные ему трудодни. Определялся объём работы, который засчитывался за один трудодень, и в ведомости напротив фамилии ставилась палочка. После сбора урожая подсчитывали, у кого сколько трудодней, потом правление колхоза определяло, сколько и чего будут на них выдавать. Поэтому работала Устинья от зари до зари, думая, чем будет кормить свой «выводок» зимой. Акулине надо было работать только за себя, потому что Тимофей был призван на срочную службу в Красную Армию. Добросовестная и трудолюбивая, к осени она заработала даже больше трудодней, чем ей полагалось.

Местная ребятня, та, что постарше, помогала родителям по хозяйству. Таскали воду для полива, пололи, окучивали… Но деревенское детство и деревенское лето без речки не бывает. И детвора в жаркий полдень плескалась в водный струях до посинения и грелась на горячем песке у разведённого костерка.

Как умудрился непоседливый Илюшка поранить свой зелёный глаз, не видел никто. И теперь уже Устинья шагала в райцентр, неся на плечах своего младшенького.

В больницу его не положили. Работников лечить негде. Но лекарства прописали. И Акулина и Устинья, и даже маленькая Лёнка, старались, как могли. Постепенно острая боль прошла, но глаз стал уменьшаться и вовсе закрылся. Врачи Устиньи объяснили, что, может быть, и можно было что-то сделать, но надо было сразу ехать в Москву и там проходить курс лечения. Устинья погоревала, да только куда бы она остальных дела, уехав с Ильёй в Москву? Да и на какие деньги в Москву-то ехать? Так и остался у Илюшки один прозрачный, как родниковая вода, и зелёный, как омут, глаз.

Вскоре вернулся в деревню из дальней поездки Тихон Васильевич. Стал рассказывать, что был в Сибири и люди там живут не в пример лучше. В городе в магазине можно покупать хлеб и белый, и чёрный. На стройке платят зарплату. И денег хватает, чтоб есть досыта, так что берут всё больше белый хлеб, а он – что наши булки.

Как-то вечером, уже затемно, когда корова сонно пережёвывала в стойле сено, а куры угомонились на насесте, в дом Акулины прибежала встревоженная Устинья.

–Мой-то совсем ополоумел! Говорит – сторговался с председателем. Выдаст он на меня ему докУмент. Собирай, говорит, табор, едем. А куда ж я?! Четверо малых, да мать совсем обезножила. Зрение – на вытянутую руку не видит. Опять же дом, какой-никакой огород бросить, тёлку зарезать. Страх. Боюсь, поперемрём все по дороге, али там на чужбине. Сибирь! Помнишь, когда раскулачивали, наших деревенских туда ссылали. В хорошее место на верную погибель не пошлют. А туда всех нас волоком волочит. О… о…ой! – запричитала Устинья.

Акулина смотрела на Устинью, на её большой живот от того, что ест она почитай одну траву. То постные щи из крапивы, то огурец, то ещё какую зелень. Чтоб насытить утробу, такой пищи надо много съесть. Работа тяжёлая, а толку от такой еды мало. Худые ноги с потрескавшимися в кровь пятками и такие же худые натруженные руки. Хоть и взяла Акулина Лёнку к себе, но одна она всю их семью не спасёт.

– Не знаю, что тебе присоветовать. Дом покель не продавай. Уж ежели хужей, чем тут, будет – ворочайся. Тишка же твой приехал. Значит, и вы не пропадёте в дороге. За домом я присмотрю. Всё одно ты его не переспоришь.

Акулина замолчала. А Устинья, как-то враз успокоившись, рассудила:

–Да уж хужей-то навряд ли будет. Вишь, говорит, хлеба сколь хочешь и не чета нашему.

–Мать оставьте покель на меня. Куды тебе с такой оравой…

–Ну, що ж? Советуешь сбираться?

–Да уж не тяни, покель пачпорт дают. Тишка твой, хоть и баламут, а пачпорт на тебя выпросил. Виданное ли дело? Как энто он председателя уговорил?

–Да ить деньгами. Сколь привёз, на дорогу оставил, а остальное ввалил.

–Сбирайся. Да не тяни, покель председатель не передумал. А то и деньги пропьёт и пачпорт не даст. Да как до места доберётесь – отпиши. Я тебе конвертов с адрестом дам. Для Тимохи готовила, ему пишу. Тебе адрест напишу, а обратный и письмо, кого попросишь. В городе люди грамотные.

В своё время Устинья проучилась в церковноприходской школе чуть более двух месяцев. Так что теперь буквы помнила, да не все.

Сказать, что испытывала Устинья, она и сама не могла. Тут она родилась, выросла. Тут был её дом, и ничего другого она не знала. Но тут была и тяжёлая работа с рассвета до заката, полуголодное существование. И ждала её здесь, если повезёт дожить, безрадостная старость.

Была Устинья среднего роста, русоволоса и голубоглаза. Черты лица правильные – хоть картину пиши. Терпеливая и сильная душой и телом. В тревоге и раздумье смотрела она на свою младшую сестру:

–Картошка посажена. И свой, и наш огород – куды тебе!

–Может кого найму. Картошкой и рассчитаюсь. Всё лучшей, чем под снег уйдёт.

–Страх берёт – еду незнамо куда. Детей с собой тащу. Мать, почитай беспомощную, покидаю. Тебя закабаляю – не каждый мужик выдюжит. – Устинья сидела за столом прямо, положив перед собой натруженные руки.

–Чего воду в ступе толочь? Не рви душу ни себе, ни мне. – Акулина аккуратно вороньим крылом обмела припечек и повернулась к сестре. -Хучь и мне боязно, но ты подумай, что акромя тяжёлой работы в проголодь и тебя, и детей тут ждёт? А Тихон твой вернулся – с лица сытый, да и денег привёз.

Хлопнула калитка, и по крыльцу прошлёпали босые ноги. В приоткрывшуюся дверь просунулась русая голова крепыша Ивана.

–Мамань, за тобой послали.

–Заходи, не стой в дверях. – Акулина отрезала ломоть хлеба, налила кружку молока. – Садись, повечеряй.

Иван чинно, как будто не был всегда готов выпить хоть целую крынку молока, подошёл к столу, сел на лавку рядом с матерью и принялся есть. И хлеб, и молоко исчезли в мгновенье ока. Иван посмотрел на мать: всё ли так?

–Пойдём, малой. И вправду заждались теперь.

Устинья встала, повернулась к образам, привычным жестом перекрестилась и направилась к выходу. У дверей остановилась:

–Дай тебе Бог счастья, доли и доброго здоровья, – окинула взглядом сестру, немудрёное убранство горницы, поджала губы и, поправив платок на голове, вышла, пропустив вперёд Ивана.

Устинья шла домой и вдруг неожиданно для себя почувствовала, как шёлком стелется трава под её босыми ступнями, как тянет лёгкий запах берёзового дыма, от топившихся бань, подняла голову и увидела какое бескрайнее небо над головой, каким пожаром горит закат!

За суетой и волнением, в подготовке к отъезду пролетела неделя. Мать переселили к Акулине и устроили на печи – там теплее. Днём Акулина помогал ей перебираться на завалинку, а если было пасмурно, то на лавку к окну. Тёлку прирезали и продали. Соседи смотрели на них, как на ополоумевших. Середь лета, когда скотина на вольной траве бока наедает, семья, которая перебивается с хлеба на квас, вдруг зарезала тёлку.

Настал день отъезда. Утро выдалось туманное. Во дворе дома Устиньи громоздились тюки, в которые упаковали подушки, тёплую одёжу, какая была, чугуны и весь остальной домашний скарб. Мальчишки, умытые и одетые во всё чистое, устроились на завалинке как воробьи на насесте. Лёнка и Наська на правах старших помогали матери. Акулина вынесла табуретку и поставила у ворот, посадив на неё Прасковью. Она сидела, поставив перед собой выструганный из талины костыль, опираясь на него узловатыми, тёмно-коричневыми от загара руками, и тихо про себя молилась, иногда тяжело вздыхая и произнося вслух отдельные слова. И невозможно было понять: печалится она или надеется на лучшую долю для дочери и внуков.

Тихон подогнал ко двору испрошенную накануне у председателя подводу. Началась погрузка. Сам он укладывал тюки, а Устинья с дочерьми, бестолково суетясь, то что-то поправляли на подводе, то пытались помочь Тихону. Наконец, всё уложили. Тихон присел на корточки рядом с тёщей:

–Не тревожься, мать! Пройдёт каких две-три недели и получишь от нас весточку. А там устроимся и за тобой приеду. Ещё поживём!

–Бог в помощь! Детей берегите пуще глаза свово . А я що ж, я подожду. Только бы не очень долго, а то кабы не помереть. – Прасковья зажала между колен костыль, обхватила ладонями голову зятя и поцеловала в кудрявую макушку.

–Присядем на дорожку. – Тихон устроился рядом с сыновьями. Акулина тем временем обошла дом, надворные постройки и тоже присела рядом. Устинья с дочерьми устроились на краю телеги, лицом ко всем.

–Пора! – Тихон помог Илюшке забраться на самый верх тюков, и семья Родкиных тронулась в дальний путь.

Прасковья попыталась встать, но ноги подкосились, и она опустилась назад. Акулина стояла рядом и смотрела в след громыхающей телеге долго, пока та не скрылась из вида. Потом помогла матери подняться и тихонько повела её в свой дом.

Глава 3. Сибирь

Поняв, что даже в общем вагоне, он свою семью не увезёт, Тихон с кем-то договорился, и их заперли в товарный вагон. С такими тюками и такими деньгами надеяться больше не на что. Было в вагоне то холодно, то невыносимо жарко. Семейство, привыкшее путь к полуголодной, но вольной деревенской жизни, дорогу переносило тяжело. Тихон, чтобы хоть как-то облегчить им этот долгий путь, когда на какой-нибудь станции открывалась дверь, бегал за кипятком. Но как он ни старался, от трясучего состояния, от непривычного замкнутого пространства, когда и по нужде деться некуда, все измучились и ослабли.

Рассчитывали, что ехать придётся дней семь. Но это Тихон ехал пассажирским поездом семь дней от Москвы до Красноярска, а грузовой вагон долгими часами и днями стоял, то на каких-то маленьких станциях, то в тупиках незнакомых городов. В углу, на охапке соломы, подложив под голову мешок с одеждой, расстелив добытый из другого мешка зипун, устроилась Устинья. Справа и от неё спали Лёнка и Наська, слева – Иван и Илюшка. Тихон сидел возле дощатой стены и сквозь щель вдыхал прохладный ночной воздух. Стараясь не потревожить спящих, Устинья вытащила из-под мальчишек прижатый подол юбки, и на четвереньках, чтобы не упасть (поезд громыхал и мотался на стыках), подползла к Тихону.

–Маленько уж осталось. Сдюжим. – Тихон обнял её за плечи, погладил по голове.

–Понесла я, Тихон. – Тяжёлая усталость, беременность и голодный желудок, неопределённость и неизвестность будущего, измученные дети – всё было против неё.

Тихон молчал. Устинья смотрела сухими глазами в темноту ночи. Да и откуда было взяться слезам, когда поезд, бог весть почему, уже вторые сутки то медленно полз, то мчался без остановки, не пойми куда? Когда вода кончилась, то особо не беспокоились, ожидая очередной станции. Тогда все притихнув, прятались в тёмном углу, пока Тихон бегал за кипятком. Но уже переехали Урал. Станции тут были редко, а поезд, как говорил Тихон, нагонял расписание.

Устинья, не дождавшись ответа (что тут скажешь?), поползла назад. Ни злости, ни обиды у неё не было. Жена она его. Вышла по доброй воле. Доля её женская такая. От голода и тряски, тошнота подкатила к горлу. Устинья прикрыла разметавшихся во сне мальчишек, натянула на колени юбку и, обхватив их руками, потеряла счёт времени. Потрескавшиеся губы беззвучно шептали: «Господи, дай мне силы».

Всё когда-нибудь кончается. Наконец, отгромыхав по стрелкам, надёргавшись и накатавшись взад-вперёд, вагон остановился. Громкий, эхом разносящийся в утреннем тумане голос командовал: тридцать четвёртому перейти на пятый, а машинисту Фёдорову подойти к станционному диспетчеру. Голос то замолкал, то вновь куда-то посылал вагоны, составы, машинистов…

Устинья в щёлку между вагонными переборками рассматривала кусочек новой жизни.

Тихон тряпицей отёр с лица дорожную пыль, пучком соломы почистил сапоги. Устинья, достав их волос гребёнку, причесала его кудрявую шевелюру. Чуть отодвинули в сторону тяжёлую дверину, и, через образовавшийся проём, Тихон спрыгнул на землю. Огляделся. Ранее утро. Народу – никого. Наказав Устинье с детьми «сидеть и никуды», пошёл искать подводу. Ехать от станции надо было далече. В городе на Енисее строили завод, который из леса, коему здесь нет числа, будет делать на всю страну бумагу. Посёлок строителей так и назывался – Бумстрой. Тихону обещали комнату в строящемся бараке. Вокзал, куда прибыла семья Родкиных расположился на левом берегу Енисея, а посёлок Бумстой – на правом. Соединялись обо берега понтонным мостом. Добежав до центрального вокзала, Тихон, к своей радости, увидел даже не подводу, а грузовик, на подножке которого стоял вихрастый рыжеватый здоровяк.

–Далеко ль отсель?

–А вот счас ящики погрузят и на Бумстрой. Тебе-то чего? – здоровяк улыбнулся весело и добродушно.

–Туда же мне.

–Дык чего? Счас вагон разгрузят. Помогай. Быстрей уедем.

–Семья при мне. Мальцов четверо и жена. Я заплачу. Подбрось.

–На стройку?

–Туды.

В это время к машине подбежал невысокий, кругленький человек и размахивая какими-то бумажками закричал: «Чего тут валандаешься? Давай к подтоварнику на грузовую!»

–Бу сделано!

Здоровяк шутливо козырнул и кивнул Тихону: «Садись. Твои-то где?»

–Надо быть в том вагоне, где твои ящики.

–Зовут-то как?

–Тихон. Тихон Васильевич Родкин.

– Иван Пронин. – И он протянул Тихону сильную, цепкую руку.

Подъехали к вагону. Следом подошли четверо мужиков. Влезли в вагон, оглядели груз и велели Ивану, откинув задний борт, подъехать как можно ближе. Перебросили из вагона на машину доски, и выгрузка началась.

Всё это время Устинья стояла в стороне. Остальное семейство располагалось рядом с ней. Тихон с удивлением, словно в первый раз, увидел в редеющем утреннем тумане за спиной уставшей и измученной жены, двух девушек – подростков, стоявших чуть отстранившись друг от друга. На тёмном фоне вагона чётко проступал контур уже сформировавшихся линий Елены и ещё детские очертания Анастасии. Обе русоволосы, голубоглазы и кудрявы. «Кудрями в меня»,– подумал Тихон. Иван, сидя на корточках, что-то рассматривал на земле, а вездесущий Илюшка крутился под ногами у мужиков и мешал разгрузке.

Наконец, всё было перегружено в машину. И только в углу вагона на соломе остались тюки приехавшего семейства.

Шофёр легко перемахнув через борт полуторки, кивнул Тихону: «Подавай».

Устинья засуетилась помогать, но Тихон, глянув ей в лицо, легонько отстранил: « Садись в кабину, да малого забери», – кивнул на Илью. Тюки перебросили в кузов и уложили в свободном от ящиков углу. Тихон с дочерьми и Иваном устроились поверх. И только шебутной Илья никак не хотел лезть в кабину. Упирался и ревел так, что все невольно рассмеялись над его страхами.

–Що ж! Лёнка Наськой пусть садятся в кабину, а мы с тобой, – кивнула на пацанов Устинья.

Илья в тот же момент оказался рядом с отцом и, вцепившись тонкими загорелыми ручонками в отцову штанину, примолк. Иван устроился между родителями, и полуторка тронулась.

Солнце к этому времени поднялось, туман рассеялся, и Устинья могла рассмотреть деревянные и кирпичные дома, мимо которых они проезжали, людей спешащих по своим делам и одетых совсем не так, как у них в Покровском. Проехали магазин, на ступенях которого стояла баба, держа в руках сетку, битком набитую продуктами. Баба щурилась на солнце и незлобно с кем-то переругивалась. Машина проехала. А Устинья всё думала: да ежели бы ей такую сетку, разве бы она стояла? Опрометью бы домой бежала.

Машина подъехала к реке. У Устиньи захватило дух. Такая мощь плескалась и перекатывалась гребешками волн! Город и река находились в котловине, склоны которой покрывал лес. Дуновение ветерка приносило то дурманящий, напоенный травами, то незнакомый, тревожный и совсем не лесной запах.

Иван и Илья, крепко держась за отца, хлопая слезящимися от встречного ветра глазами, смотрели по сторонам.

Устиньи было страшно и радостно одновременно. Любовь к мужу горячей, непобедимой волной захлестнула её.

–Тиша…

Он открыл глаза, прижал ближе сидевшего между ними Ивана, протянул руку и обнял её за плечи.

Машина встала в очереди на понтонный мост. Все задремали в ожидании. Но вот что-то лязгнуло, и машина медленно поехала. Ехать было боязно. Устинья чувствовала, как от страха ёкает сердце, глянула на Тихона – а в его глазах искрились смешинки. Совсем как в молодости. Ох, не зря она пошла за него, не зря! Вона, где они теперь. И Тихон всё знает и ничего-то не боится. Устинья гордилась своим мужем. Страх за будущее и детей отступил. Новые впечатления на время оттеснили мысли о матери, доме и Акулине.

А машина, переехав мост, запетляла по незнакомым улицам. И не упомнить промелькнувших мимо домов и поворотов той дороги! Наконец остановились. Поднявшись на ноги, Устинья из кузова машины осмотрелась: среди бескрайнего песчаного поля ровными линейками стояли новенькие бараки. Тот, возле которого они остановились, был ещё не закончен. На краю крыши сидели мужики и стучали топорами. Метрах в десяти от входа в барак расположился небольшой дощатый белёный извёсткой сарайчик, имеющий два раздельных входа. Устинья поняла – это по нужде. Но вот зачем рядом новенький, такой же белёный ящик с крышкой, Устинья узнала много позже.

Шофёр высунулся из кабины:

–Скидывай, Тихон, вещички. Тут ещё не заселённые комнаты есть. Пусть жена с детьми тут подождут, а я тебя до кадров доброшу, да под разгрузку.

Вещи сгрузили, Тихон пересел в кабину и машина, фыркнув, уехала.

Устинья сидела на тюках. Лёнка и Наська спрятались в тени постройки, присев на завалинку . Иван, степенно ступая и осторожно выглядывая из-за косяка, пошёл исследовать коридор постройки. И только непоседливый Илюшка уже успел обежать вокруг барака и с криком: «Маманя, тут насквозь диря!» – зашлёпал босыми ногами, обгоняя Ивана.

Ждать пришлось долго. Девчонки прикорнули на узлах. Иван устроился в тени на завалинке, и только Илюшка то и дело прибегал с очередной новостью: «Мамань, там такая труба железная с ручкой, но не колодез. Вода из неё холодная бежить и вкусная, страсть!»

В руках Илюшка держал за крышку распечатанную консервную банку, полную холодной и, правда, очень вкусной водой.

Развязав мешок, Устинья достала два ведра и отправила девчонок по воду. Когда Тихон вернулся, семья, умытая и причёсанная Устиньиной гребёнкой, сидела на завалинке.

–Наша двадцать третья! – Голос его звучал уверенно, а в глазах блестел тот же огонёк, что и у Илюшки, когда он принёс банку с водой.

Замка на двери не было, но с обратной стороны двери был прибит жёлезный крючок. С эти крючком, без замка семья Родкиных пережила в этом бараке много разных – счастливых и страшных дней.

Измученные долгой дорогой и неизвестностью, все были рады обретённому пристанищу.

Утро следующего дня началось со странного гудящего звука.

–Это заводской гудок, – пояснил Тихон, – пора на работу. – Он умылся, съел сваренную с вечера картошку в мундирах и вышел. Устинья, провожая мужа, направилась следом. Часов ни у кого не было, и этот гудок одновременно поднимал весь рабочий люд Бумстроя.

О-о-о!!! Да тут никак три, а может и все пять таких как наша, деревень! – Столько народу шло и шло мимо неё. – Куды же столь?

–На работу, тётка. Не боись, обвыкнешь. – Незнакомый мужик ответил на её невольный вопрос.

Весь день Устинья разбирала привезённый скарб. Ребятишки насобирали деревянных обломков от ящиков, каких-то палок и просто щепок – истопили печь, сварили картоху, накипятили воды.

Лёнка и Наська превратились в Елену и Надежду. Почему Надежду? Та только плечами пожала.

–Ты же Анастасия по докУментам.

–Мамань, ну то ж в Рязани, а тут пусть так зовут, – определилась младшая.

–Школа рядом. Учатся я все. Так что с сентября Иван и Илюшка в школу, а мы в ремесленное – учиться какому-нибудь делу. Там одёжу дают бесплатно. Кормят. А потом и на работу направляют. Мы с Надькой уже записались. – Елена поставила на печь утюг. За деревянную ручку подняла его крышку и насыпала нагребённых из печи углей. Достала своё единственное, сшитое Акулиной платье и на одеяле, разостланном на полу, принялась его гладить.

Устинья днём выяснила, что воду из колонки берут бесплатно, и сколько хочешь. Знай, таскай домой вёдрами. А большой деревянный дом через дорогу – это магазин. Товару там прорва. Всё продают за деньги и сколько хочешь. А люди ничего не хватают, так что к закрытию хлеб остаётся нераспроданным.

Вечером, когда Тихон вернулся, дома был полный порядок. Кровать собрана и заправлена. На стене прибита вешалка, на ней развешаны зимние одёжки и сверху прикрыты натянутой на верёвку цветастой занавеской. Для детей из оставшихся вещей сложена аккуратная лежанка, прикрытая сверху стёганным лоскутным одеялом. У стены возвышались привезённые подушки. Новый крашеный пол намыт до блеска. На стопленной печи укутан чугунок с картошкой.

–Накось! – Тихон протянул Устинье зелёную денежную бумажку. – Аванс. Бери, да иди в магазин за хлебом. Да соли прихвати. Я покель умоюсь. Как придёшь, вечерять будем. А завтра, я договорился, стол и табуретки на всех справим. С получки рассчитаюсь.

Слов у Устиньи не было. Она молча взяла деньги и пошла в тот самый магазин. Там долго прикидывала: взять только чёрный хлеб или ещё и булку белого прихватить? Наконец, взяла три булки чёрного хлеба и одну белого – с кипятком попьют.

В этот вечер впервые за много лет семья ела досыта хлеба, а потом пили кипяток, вприкуску с белым хлебом.

Засыпая, Устинья шептала: «Надо Кулинке с матерью завтра отписать».

–Отпишем, отпишем. Приду вечером с работы и отпишем.

Глава 4. Покровское

Ранее деревенское утро ещё только наступало. Сквозь ночные облака проглядывало светлеющее небо. А на востоке вспыхнул алый мазок восхода. Воздух был прохладен, и даже роса ещё не выпала. Но Акулина уже проснулась. В доме стоял серый предрассветный сумрак. Мать спала тихо, как ребёнок. Отсыпалась за всю свою трудную жизнь.

Наступила пора окучивать картошку. Письма от Устиньи ещё не было. Тимофей же отписал, что до части добрался благополучно и сильно по дому скучает, и вспоминает её каждый вечер перед сном. И снится она ему каждую ночь, и рад он этому очень. Ещё Тимофей просил продать его выходные портки и нанять работника, потому как столько картохи выкопать ей будет не под силу, а уж в подпол спустить – тяжельше некуда. А весной к посадке, може, на недельку помочь он и обернётся, ежели часть никуда не угонят. А осенью заканчивается срок его службы, и на тот год картоху он сам выкопает.

В деревне Покровское в алых рассветах и закатах догорало лето сорокового года.

Акулина справилась по хозяйству. Выгнала корову. Поставила на стол кринку молока для матери, взяла тяпку и направилась к Устиньиному дому. Решила начать с её огорода. С собой у неё было приготовлено три варёных картофелины, огурёц, да молоко в бутылке зелёного стекла, заткнутое тряпицей. Работала Акулина не разгибаясь. Так тоска меньше душу ела, да и всяким мыслям отбой был. Ну и работы, в самом деле – конца краю не видать. Когда задеревеневшую спину невозможно стало разогнуть, а старая кофта намокла от пота, хоть выжимай, а солнце разошлось во всю и пекло нещадно, Акулина присела на крыльцо Устиньиного дома, развязала свою котомку и приготовилась есть. Но от жары и усталости есть не хотелось. Казалось, конца краю этой картошке не будет. Но если не поесть, то и сил на работу не хватит. Помощи ждать не откель. Рассиживаться долго тоже нельзя. И маленькая тоненькая женская фигурка встала к очередному картофельному ряду.

Когда солнце поднялось в зенит, Акулина закинула тяпку на плечо и пошла к своему дому. Надо было проведать мать, да натаскать воды для полива огорода.

Прасковья сидела на завалинке и, не отрываясь, смотрела на дорогу. Видела она плохо, поэтому добиралась до места на ощупь, так что больше прислушивалась, но всё равно взгляд её был направлен на деревенский просёлок.

–Ты хучь поела? Сколь раз тебе говорить, что они только добрались! А там покель устроятся, покель назад письмо дойдёт. Чего ты себе душу рвёшь? Ослабнешь, куды я тебя потащу?

Никуда Акулина её тащить не собиралась. Сама переживала не меньше за Устинью и ребятишек. Тоска по дочери, разлука с Тимофеем заставляли её сердце то комом встревать в горле, то биться так, что дух перехватывало. Но мать было жаль. Нельзя было показать вид, что тоже переживает. Вот она и придумала, что, как Тихон обещал, Прасковью скоро заберут с собой, а на дальнюю дорогу нужны силы. На самом же деле Акулина для себя решила, что дух вон, а уж хотя бы картохой она запасётся. Ежели Устинья со своим выводком вернуться, то хоть с голоду не помрут. Ну, а ежели Бог даст, устроятся на новом месте, то вот Тимоха из армии придёт и будут решать, как там дальше жить. Тут оставаться али к Устишке ехать.

Наконец, долгожданное письмо было получено. Акулина прочитав его первый раз, от волнения ничего толком не поняла. Прасковья, вытирая слёзы ладошками, просила:

–Сызнова читай. Старая я – ничего-то не понимаю.

И Акулина читала ещё раз и ещё раз…

Письмо было написано рукой Тихона и говорилось в нём, что обустроились хорошо, все живы – здоровы, но сильно о них беспокоятся. Ещё Тихон советовал продать всё, хоть бы и подешевле, но побыстрее и ехать к ним. Что жизнь тут не в пример легче.

Акулина как-то сразу успокоилась:

–Ему что? Хучь бы всё побросай. Вот ужо картоху выкопаем, весной продадим, Тимоха возвернётся, а там жисть покажет.

Но одному Богу было известно, что покажет жизнь.

Лето прошло в трудах и заботах о двух домах и старой матери. Кроме двух дочерей, вырастила Прасковья сына, который ещё до отъезда Устиньи в Сибирь, отправился в Москву на заработки, да так и пропал. Не было от него ни слуху ни духу. Родственники, которые сумели ещё раньше перебраться в столицу от голодной деревенской жизни, в ответ на письмо Акулины отписал, что однажды случайно видели его, но сам он к ним не приезжал и где он, и что с ним, не знают. Мать плакала и молилась о сыне.

Брата Прасковьи – Георгия судьба занесла на Украину, в город Сталино. Писал он редко, однако родню свою не забывал и в каждом письме советовал ехать к нему. Писал, что город, в котором он обосновался, шахтёрский. За работу платят хорошие деньги, а ещё уважение и почёт, которого в деревне, сколь не трудись, не заработаешь. Теперь Георгию стали приходить письма не только из родной деревни Покровское, но и из далекого Сибирского города Красноярска.

Наступила осень. Пришла пора капать картошку. Лишних рук в это время в деревне нет. И Акулина с рассвета до заката одна капала её родимую. Вилами подкапывала корень, обирала клубни в ведро и ссыпала в кучи, которые потом перетаскивала под навес. Картоху следовало просушить, перебрать и только потом опустить в подпол. К концу дня спина болела так, что Акулина, не разгибаясь, добиралась до бани, воду в которую натаскивала с утра, подтапливала её и тем спасалась, смывая солёный пот и разгибая спину в водяном пару.

Эх, спина – спинушка! Наверно, и ты память имеешь. Как-то через много лет в городской бане, где вода течёт, не переставая, и парная всегда наготове, зашла Акулина попариться, а спина – то и напомнила ей картофельное поле в Покровском. Никогда по жизни спина её не мучила, но и в парную она более не ходила.

Той осенью в Покровском уже приближались заморозки. А картофельному полю всё не было конца. Ежели продолжать копать, то можно поморозить уже вырытую, потому что хоть и лежит она под навесом, прикрытая кулями, но в подпол не опущена. А чуть прихватит – будет гнить и сластить, куда такую весной? Поэтому решила Акулина опустить картошку в подпол, а там как Бог даст. Будет на то его воля, продолжит копать, нет – спасёт, что сможет. Только вот как это сделать маленькой, тоненькой женщине? Обычная работа: один картошку в ведро насыпает и на верёвке опускает в подпол, второй внизу ведро принимает и высыпает. Потом всё повторяется снова. Но если Акулина ведро насыпает, то кто его в подполе принимает? Если она внизу, кто сверху нагрузит? Попробовала найти в деревне помощника – у всех осенью своих забот полон рот. Так и пришлось: насыпать, опускать, самой слезать, высыпать, вылезать… и всё опять.

Тимофею служить оставалось год. Акулина получала солдатские письма, долго и старательно выводила ответ печатными буквами и ждала, ждала, ждала…

С первым снегом пришла новая напасть. Каждый месяц в определённые дни Акулину скручивала нестерпимая боль в низу живота. Тимофей в письме отписал, чтобы она, какие есть, скопленные деньги взяла и ехала к врачам в Москву. Акулина понимала, что потеряв дочь, Тимофей вдвойне болеет душой за неё и переживает, что не может ей ничем помочь. Любовь, Любовь… Когда двое любят друг друга и эти двое муж и жена – роднее людей не бывает. Письма Тимофея Акулина хранила всю жизнь. А пока, голубоглазая и черноволосая, с непослушными кудряшками, выбивающимися из-под платка, тоненькая женщина с мешком картохи на плечах шагала в райцентр, на приём к врачу. Мать оставила на соседку, расплатившись той же картохой. В больнице дали направление на анализы, велели сдать и через десять дней приходить на приём. Но и через десять дней ей ничего не сказали. Мол, иди и не отлынивай от колхозной работы. Все анализы у тебя в норме. Мать советовала своё. Ни одного ребёнка она не рожала в больнице. У всех женщин в деревне роды принимала повитуха Наталья.

–Ну, що те лекари понимают? Наталья-то по женской части не одну бабу спасла, – убеждала Прасковья дочь.

Пришло письмо от Тимофея, где он писал, что если письмо придёт, когда она будет в Москве на лечении, то пусть сразу по возвращении отпишет, как и что, чтоб душой ему не болеть, а то каждую ночь сниться она ему и сниться.

Акулина посчитала деньги и рассудила, что в случае чего оставит полу ослепшую мать одну и без копейки. А боли становились всё сильнее. Уже и в простые дни ни ведро воды поднять, ни что другое. И Акулина решилась: «Схожу к Наталье, а уж там на край видать будет».

Наталья велела приходить вечером: «Баньку истоплю, не пужайся, худого не сделаю. Смогу – помогу, нет – поезжай в Москву».

Вечером в тёплой бане за неспешным разговором, вроде как о жизни, да деревенской работе, Наталья, уложив Акулину на полок, спокойно и внимательно ощупала живот.

–Ну, что девка, загиб матки у тебя. Шибко тяжело и много поднимала. Я так из нашего с тобой разговора скумекала, да и руки мои мне тоже говорят. Лечение я тебе скажу. Будешь соблюдать – обойдётся, нет – боль может и отойдёт через какое-то время, а детей тогда тебе не видать. Каждый вечер и каждое утро ложишься ровнёхонько на лавку, подгибаешь колени и начинаешь руками низ живота отводить вверх. Я тебе сейчас покажу, ну и на первых порах, покель сама не научишься, ко мне походишь. Да тяжести пока не подымай, а там, глядишь, и всё образуется.

Целую неделю Акулина утром и вечером бегала к Наталье. Боли мало помалу стали отступать, и Наталья, убедившись, что Акулина сама знает, что и как, велела ей лечение продолжить самой.

–А когда пройдёт, но придётся что непосильное тащить, помни: ложись ровнёхонько и руками отводи живот снизу вверх.

Расчёт деньгами Наталья не взяла. Отнесла ей Акулина два десятка куриных яиц.

Глава 5. Житьё городское

Первое городское лето для семьи Родкиных пролетело, как один день. Иван, крепко сбитый, немногословный, хоть и было ему мало лет, прибавив себе немного годков, устроился на стройку. Вихрастый, задиристый Илюшка определился в ФЗУ, а специальность выбрал такую, что сам себе завидовал – монтажник-высотник. Правда, на пути к этой мечте, пришлось ему преодолеть два препятствия. Одно миновало само собой: лет ему было мало, но к окончанию ФЗУ, он уже мог работать хоть и неполный рабочий день. А там и восемнадцать не за горами. А вот как он справился со вторым препятствием, Илья никогда никому не рассказывал, и вообще не любил говорить на эту тему. При поступлении надо было проходить медицинскую комиссию, направили его к врачу, название которого Устинья так и не научилась выговаривать, окулисту. После этих походов появился у Илюшки новый глаз. Стеклянный протез выглядел точь в точь, как живой. Вся семья была рада. Однако с таким зрением на этой специальности учиться было нельзя, но Бог весть, как это ему удалось, только Илья учился. А ещё его сильно привлекали чудесные огни сварки. И он после занятий наладился бегать на строительство комбината, а там и понятия не имели, что этот ловкий и сметливый мальчишка одноглазый. И до того там примелькался, что постепенно ему стали позволять то что-нибудь поддержать, то поднести. А к Новому году он уже сам держал электроды в руках. Со временем Илья вырос в прекрасного специалиста. Проводил сварочные работы на большой высоте. И не то, чтобы начальство не знало о его проблеме. Но по документам Илья был здоров. Инвалидом по зрению не числился. И пенсию, как положено одноглазому, не получал. А раз по бумажкам всё в порядке, и работник отличный, так о чём разговор?

Была у Ильи ещё одна страсть, кроме работы: он очень любил читать. Записался в библиотеку, приносил домой книги, а вот читать в одной комнате, когда все в одно время ложатся спать и выключают свет, было негде. И Илья приспособился читать под одеялом с фонариком. Как такую нагрузку выдерживал его единственный глаз, кто знает? Но читал он много, всю жизнь и даже очков не имел. Наверное, сильное желание и стремление, могут победить многое. Устинья говорила, что это у него из вредности всё получается. Задиристый, стремительный, резкий. Страшно и больно поломала его жизнь.

В свободные от работы вечера Иван и Илья прогуливались по Бумстрою. Так назывался барачный посёлок строителей целлюлозно-бумажного комбината. Это были длинные насыпные строения, где между двумя рядами досок засыпался шлак или то, что в момент строительства находилось под рукой, оставлялись проёмы для окон. Потом барак внутри разгораживался на отдельные комнаты разной величины, которые выделялись строителям и работникам целлюлозного комбината. В каждой комнате была печка и подпол. Строились бараки как временные. Идея для нового пустого места – хорошая. Всё-таки не землянка, да и материал доступный, соорудить просто и быстро, а люди всё прибывают – стройка! Но кто не знает, что нет ничего более постоянного, чем временное? Бараки эти снесли, а людей переселили в благоустроенное жильё только к началу семидесятых годов. То есть простояли они почти четверть века. Однако специфический быт этого жилья оставил свой отпечаток на всех, кто с ним соприкоснулся. Не только взрослые люди, но и дети, даже те, кто приезжал туда в гости ненадолго, заражались на всю жизнь царившей там атмосферой коллективизма и взаимопомощи. Белые, красные, судимые, несудимые, татары, русские, пьющие и не пьющие – образовали стойкий конгломерат. Общий быт и невозможность сохранить хоть что-нибудь в тайне, научили людей принимать друг друга такими, какими они были. Хорошо это или плохо? Когда смотришь на чужую жизнь со стороны – то и видишь всё со своей точки зрения. Для того чтобы понять, надо самому почувствовать. Да, было трудно. По-своему трудно. Но, сотни раз повторенная в наше время фраза, кому легко теперь? У каждого человека только одна жизнь. И не дано нам выбирать время своего рождения. Поэтому, в какое бы время не родился человек, он все равно стремится жить в радости, а не в горести.

Дощатые перегородки в комнатах обивали сухой штукатуркой. Поэтому, если стукнуть кулаком в стену, привлекая внимание, то можно прокричать всё, что хочешь сказать соседке. Приезжали на стройку самые разные люди. Но охотников «за туманом и за запахом тайги» в бараках не находилось. Люди жили повидавшие жизнь, многое пережившие, а потому каждый барак превращался в своеобразный клан, где никого не осуждали, всё про всех знали и помогали последним рублём, молчанием и кулаком, если надо.

Устинья со своим выводком поселилась в двадцать третьей комнате. По правую сторону жила семья Таврызовых. Высокая статная татарка с когда-то красивым лицом и маленький, щуплый, черноволосый и всегда пьяный её муж. Дети их уже выросли и, обзаведясь семьями, получили комнаты в других бараках.

По левую сторону жила одинокая женщина Татьяна Портнягина, а при ней два сына. Оба Леониды. Напротив жил тот самый шофер, который привез их с вокзала. Жена его, красавица Людмила, работала кондуктором в автобусе. Было у Людмилы голубое шифоновое платье с рисунком из бело-розовых веток сирени. Покрашенные в белый цвет волосы завиты в мелкую кудряшку – перманент. Не каждой такая причёска была по карману. Только причёска её зависти у дочерей Устиньи не вызывала, потому что и Елена, и Надежда от природы были русоволосы и кудрявы. А вот как умела ходить Людмила, как разговаривала, как держалась – на зависть!

Время двигалось к осени. Но вечера были ещё светлыми и тёплыми. Над трубами барака вился дымок. Топили печи. Электроплитки редко кто имел. Да и что сваришь на одной слабенькой конфорке на большую семью! Поэтому вечерами даже летом подтапливали дровами печи, разогревали ужин и готовили еду на завтра.

Семья Устиньи собралась на ужин. Дощатый прямоугольный стол, покрашенный коричневой краской, чисто вымыт и уже накрыт. Посреди стола стояла большая алюминиевая чаша, до краёв наполненная бордовыми от свеклы, помидор и красного перца наваристыми щами. По краям стола лежали шесть ложек, две из которых деревянные остальные алюминиевые.

Во главе стола сидел Тихон. Слева Иван и Илья, справа Лена и Надя. С другого конца стола сидела Устинья. Ужинали всегда вместе, примерно в одно и тоже время, когда вся семья была в сборе. Устинья и Тихон ели деревянными ложками. У Тихона была своя – расписная, а Устинья никак не могла привыкнуть к алюминиевым ложкам, обжигалась, да и что зачерпнёшь в такую мелкую? Ели все из одной чашки, черпая каждый своей ложкой и подставляя кусочек хлеба, чтоб не капало. После щей пили чай с хлебом и сахаром. В гранёные стеклянные стаканы наливали заварку, доливали кипятка. Тихон брал кусок сахара, клал на ладонь и рукояткой ножа раскалывал на мелкие кусочки, деля на всех. Поужинав, он поворачивался к образам, которые висели на вышитом красным и чёрным крестиком полотенце в переднем углу, крестился, благодарил господа. Семья в это время тоже вставала и ждала, когда отец повернётся и кивнёт. Это значило – ужин окончен, можно расходиться. Молодёжь, перешучиваясь между собой, спешила на волю. Устинья собирала со стола, мыла посуду, вытаскивала ведро на помойку, которая вместе с уборной располагалась напротив входа в барак. По другую сторону этого санитарно-гигиенического комплекса располагался другой барак. Тем временем на одном конце барака собирались мужики: играли в карты, рассуждали за жизнь, доставали потайные заначки и бежали за самогоночкой или техническим спиртом. По тихой распивали, крякали, занюхивая одним на всех огурцом или коркой хлеба, и уже громче вели свои нескончаемые разговоры. Чуть позже, окончив домашние дела, на другом конце барака собирались женщины. Надев чистое платье и повязав на голову свежий платок, рассаживались на завалинке, негромко переговаривались, оглядывая молодёжь, расходившуюся кто на танцы, кто в кино, а кто просто пофорсить.

В этот день соседка Людка, красавица-кондукторша, работала в утреннею смену и, значит, давно должна была вернуться домой. Но её все не было. И Иван уже дважды выглядывал на крыльцо в надежде, что она пришла, да и заговорилась с бабами. Женщины, видя настроение Ивана, негромко обсуждали, что ждёт Людку. И хотя боязно было за неё, все решили, что поделом. Какой мужик – работящий, видный, не пьющий, а она вертихвостка! Весь барак, кроме Ивана, знал или догадывался, что она гуляет с шоферами. Но до сих пор ей как-то удавалось выкручиваться перед ним. Однако сегодня, когда смена уже четыре часа, как кончилась, все с тревогой ждали её возвращения. Только странное дело, жалели не обманутого Ивана, а Людку, которой, знамо дело, быть битой. Уже почти совсем стемнело, когда, тряхнув белокурыми кудрями и бросив всем: «Здасте», Людка впорхнула в тускло освещённый коридор барака. На завалинке воцарилась тишина.

Устинья же в отличии от других прислушивалась не к звукам ожидаемого скандала, а к уличным шагам и возгласам. Лёнка с Наськой где-то гуляют. Девки, кабы чего не стряслось! Иван с Илюшкой – те редкий вечер без приключений обходились. Мелкий, по сравнению с Иваном, Илюшка при поддержке брата умудрялся почти каждый вечер найти повод для драки. Даже собственный способ имел. Назывался он на Бумстрое «на калган». То есть бил своей головой противника снизу в челюсть резко, иногда с разбега. Устоять было невозможно, ну а тех, кто всё же устоял, укладывал Иван. Куды ж деться, брат – надоть подмогнуть!

Женщины на завалинке сидели, молча ожидая, когда начнётся скандал. И только кто-то из них проговорил: «Вот умудряется», как по длинному барачному коридору послышалось торопливое постукивание каблучков. Из полумрака коридора выскочила Людка и, повернув ко всем обиженное лицо с ярко подкрашенными и сложенными капризным бантиком губками, передёрнула плечами: «Гадости, одни гадости в голове… Я работаю день и ночь… Валька заболела, на работу не вышла, я вторую смену трясусь, а он… Да чтоб я объяснялась, будто виноватая какая – ни за что!» Говорить она начала не сразу, а только услыхав, как за спиной резко хлопнула дверь и по коридору заухали тяжёлые Ивановы шаги. Каждое слово выговаривала громко, обиженно, со слезой в голосе. Тряхнула кудрями и направилась за угол барака. В дверях показался Иван. Он просто не мог не слышать её тираду. Сунул руки в карманы. Постоял немного на крыльце. Кто-то из баб, глядя на его несчастное лицо, окликнул: «Вань, ну ить работала баба. Чего скандалить? Куда ж она, на ночь глядя?»

–Знамо дело, работала. Переволновался я. Вот хвоста бабе и подкрутил.

–Вам бы только баб забижать. Иди уж, покель недалеко ушла. А то темнеет, какой дурак наскочит. Вон за угол повернула.

Ободрённый Иван, и сам поверивший во весь этот спектакль, кинулся следом.

Женщины только переглянулись: «Это ж надо…». И стали подниматься с завалинки. Пора на отдых. Ещё не успели разойтись, как показался Иван. Обняв Люду за плечи, он что-то тихонько говорил ей в ухо. Наступившая темень скрыла выражение их лиц. Ещё некоторое время слышалось хлопанье дверей, негромкие голоса и другие ночные шорохи. Потом всё стихло. В бараке готовились ко сну.

Устинья, закрыв глаза, прислушивалась к наступившей тишине, дожидалась, когда вернётся её «выводок». Тихон тоже не спал. И тихонько положив руку ей на живот, спросил: «Как думаешь – девка али парень?» Устинья повернулась лицом к мужу. Провела ладонью по кудрявым волосам, по щеке: «А кто ж разберёт? Ежели б сказать мог… Дитё наше».

В коридоре раздались торопливые шаги. В дверь тихонько поскреблись. На ночь изнутри закрывались на крючок. Устинья встала: «Ты, щоль, Лёнка?»

–Мы, мамань, мы…

Устинья откинула крючок, и в дверь вошли сначала Лёнка с Наськой, а следом Иван и Илья.

–Покель не загонишь, сами не воротятся, – пробасил Иван.

Через полчаса все спали. Утром ждал новый рабочий день.

Осень прошла незаметно. Семья жила дружно. Все вместе и каждый по-своему были счастливы. Беременность Устиньи уже стала заметной. Но она, привыкшая к тяжёлой деревенской работе, таскала воду с колонки, рано утром или поздно вечером ходила на работу – мыть в конторе полы. Жили очень скромно, экономя каждую копейку, рассчитывая перевезти к себе бабушку Прасковью и Акулину с Тимофеем. Но Акулина писала, что пока Тимофей не отслужит, она с места не тронется. Всё-таки у них дом новый, и осталось то только полы положить. Вот вернётся он домой, пусть сам решает: ехать им или оставаться в Покровском. А она – как он решит. А ещё писала, что скучает по ним очень, особливо вечерами. А перед сном ведут с матерью долгие разговоры, вспоминая Лёнку, Наську, Ивана, Илюшку, Устинью и Тихона. И Устинья, перебирая перед сном в памяти строчки письма сестры, прижавшись лицом к мужниной спине, затаив дыхание бесшумно глотала слёзы от того, что не в силах помочь сестре и матери, от того, что скучала по ним очень. Оставалось только ждать…

–Устинья, может мне Тимохе написать? – Тихон потрогал руками мокрые щёки жены.

–Да ить, пиши не пиши – куда Акулине с вещами и слепой матерью, да с деньгами от продажи домов и картошки? А дорога-то не близкая. Пущай уж ждут, пока Тимоха возвернётся. Лишь бы Бог дал матери дожить. Хучь бы мне её белым хлебом с повидлом, что ребята берут, перед смертью досыта накормить. Какой у нас там хлеб – и сам знаешь, а повидлов и в глаза не видывали, – говорила Устинья полушёпотом. Только в одной комнате всё одно было слышно всем.

–Мамань, мы для бабушки Прасковьи стул со спинкой приглядели. На табуретке-то ей уж поди не усидеть будет. – Иван зашевелился, поворачиваясь с боку на бок.

–Куды одеяло-то поволок? Куды? – заругался Илюшка.

–Спите, раскудахтались. – Тихон теплее укрыл жену. – Тоже спи. – Обнял её, устроился поудобнее и засопел ровным сонным дыханием.

А утром за окном выпал снег. Первый в их жизни сибирский снег. Походил к концу 1940 год.

В конце декабря весь барак засуетился приятными хлопотами. Кто-то собирался в дружные компании. Осуждали у кого комната поболее, где Новый Год будут встречать? С кого солёная капуста, с кого картошка, сколько булок хлеба покупать и бутылок казённой водки? Тихон и Устинья встречали Новый Год дома со всей семьёй. Так было у них заведено. Решили, что купят кусок мяса и натушат картошку и капусту, а казённую водку покупать не будут, потому как, хоть Иван и Илья уже работали, но позволить сыновьям в своём присутствии пить горькую Тихон не мог. Это как бы послабление им от него. Поэтому Устинья купила дрожжей, сахара, вскипятила воды, остудила её в ведре, добавила туда сахар, дрожжи и поставила бродить. А как-то покупая хлеб, увидела за стеклом витрины сушёные вишни. Посчитала в кармане монетки, подумала-подумала, да и купила сто граммов. Дома их сполоснула, распарила в кипятке и высыпала в бражку.

Перед самым Новым Годом сосед Иван, Людкин муж, привёз и выгрузил возле барака десяток ёлочек – налетай народ! Себе занёс отдельную красавицу. Устроил её на табуретке, против окна, а Людка из конфетных фантиков навешала на неё бантики, да бумажные снежинки вырезала, е ещё повесила на неё свои бусы, а на макушку Иван повесил картонную красную звезду.

Родкины тоже взяли ёлочку. Но ни конфетных фантиков, ни бус у них не было, а нарядить ох как хотелось! Выход нашёл Илюшка. Купили в аптеке немного ваты, набросали на ветки – будто снег. В бараке понравилось всем.

И только соседка Татьяна оставалась безучастной ко всей этой суете. В комнате её было по-прежнему тихо и чисто. Старший сын ходил в школу, младший был при ней. Весь день Татьяна была дома. Редко куда отлучалась и то по крайней надобности. Вечером уходила на работу – наводить порядок в кабинетах начальства. И хотя была она грамотная, никакой другой работы не искала. Говорила, что одна-одинешенька и детей оставить не с кем, хотя ни в ясли, ни в сад устроить младшего даже не пыталась. Да и если выходила вечером на завалинку возле барака, то больше молчала. В бараке её недолюбливали, но принимали такой, как есть.

Как Устинья поладила со своей странной соседкой – знали только они. Но было между ними понимание без слов. Иногда долгими зимними вечерами Татьяна приходила в комнату Родкиных и, опершись на костыль, с которым не расставалась, хотя не хромала, молча сидела возле печи, лишь изредка бросая отдельные негромкие фразы. Как-то само собой сложилось так, что Татьяну и её сыновей здесь стали воспринимать как членов семьи. Хотя ребята были ещё более нелюдимы, чем мать. А потом м вовсе она, как вдова, устроила их в интернат. Но каждый выходной, а иногда и на неделе мальчишки ночевали дома. Татьяна обстирывала, штопала их одежду. Даже когда оба мальчишки находились дома, в этой маленькой комнатке неизменно сохранялась чистота и тишина. Это обстоятельство часто становилось в укор Илюшке и Ивану. А ещё было у Татьяны умение лечить людей. И видеть каждого насквозь. Мало кто мог спокойно вынести взгляд её зеленовато-серых глаз из-под опущенного низко на лоб платка. Глянет на человека – и как рентгеном прошьёт. Усмехнётся одними губами, а глаза всё такие же жёсткие, спокойные и внимательные. Без лукавинки, без улыбки, без злости, без зависти – просто всё видящие глаза. Но никогда лишку она не говорила.

В конце января Устинья родила дочь. Пробыв на больничном положенные две недели, снова вышла на работу. На то время, когда Устинья уходила мыть полы, с ребёнком оставались либо Елена, либо Надежда.

Зима с лютыми морозами и длинными вечерами подходила к концу. По письмам выходило, Тимофей не против переехать в Сибирь, но согласен с Акулиной, что следует дождаться, пока он дослужит. Осталось каких-то полгода. Вернётся в деревню выправит паспорта Акулине и Прасковье, продаст дома, распродаст хозяйство, а по осени, не дожидаясь морозов, перевезёт Акулину и тёщу в Красноярск. На том и порешили.

Жизнь текла своим чередом. За зимой пришла весна. Елена и Иван работали, Надежда и Илья учились. И казалось, ничто не предвещает беды. Этой весной Надежда окончила школу и всё думала, как жить дальше: то ли продолжить учиться, то ли пойти работать? Работать было предпочтительнее. Во-первых, потому что сразу начала бы зарабатывать деньги. Можно купить новое платье, а можно фетровые полусапожки. О-о-о! Полусапожки! Они оказались тем аргументом, который и решил всю дальнейшую судьбу Надежды. Дело в том, что в морозные и снежные сибирские зимы в туфельках не походишь. А полусапожки, элегантные по форме, сделанные и белого фетра, из нутрии с полым каблуком, то есть можно обувать прямо на туфли. Войдёшь в помещение, разуешься и щеголяй в туфельках. Да и по улице не в валенках, а на каблучках бежишь! Вещь не дешёвая. Так что – работать! Оставалось решить кем и где?

Прибавивший себе годков Иван уже работал и деньги приносил в семью.

Беда пришла, откуда не ждали. Война! А у Устиньи муж, два сына, деверь – Акулинин муж в армии служит, да невесть где обретающийся брат.

Тихона вместе с другими мужиками забрали на третий день. А ещё через месяц пришла повестка Ивану. Устинья ревела в голос. Падала сыну в ноги, умоляя отнести в военкомат метрики, где указано, что лет ему только семнадцать. Но Иван, силой поднимая мать с пола, только тряс русой головой: « Не, маманя, не могу. Пойми же, не могу… Вон, Васёк, скелет скелетом, ну хучь и старее меня, а по силе разве он мне ровня? Не рви мне душу. Всё одно пойду».

В стену постучала Татьяна:

–Устишка, что орёшь?

–Ваньку в армию беру-у-у ть!

Татьяна вошла в комнату Родкиных. Устинья сидела на краю кровати. На руках у неё плакала маленькая дочь. Иван стоял у порога, навалившись на косяк.

Татьяна обошла Ивана, встала напротив. Спокойным, чуть недовольным голосом попросила: «Глянь на меня, руку дай».

Положила его ладонь на свою, прикрыла сверху другой ладонью, как-то сгорбилась, ссутулилась, будто какую тяжесть поднимала. Несколько мгновений смотрела на него, молча, исподлобья. Потом закрыла глаза, отпустила его руку, ещё ниже на лоб надвинула платок, постояла немного и повернулась к Устинье. Ребёнок плакать перестал, мирно посапывая у материнской груди.

– Не вой, как по покойнику. Вернётся живым и телом не повреждён. Лучше об ней пекись, – и указала пальцем на спящую девочку.

– Да ить четверых вырастила. Даст Бог, и эту подыму.

–На Бога надейся да сама не плошай. У меня Леонид уходит. Уже и котомку собрала. Второму пока повестки нет, годами молод, – и повернула голову к Ивану, который так и стоял на прежнем месте: «Дурь-то молодецкую из головы повыкень. Тогда и врагу навредишь и себя сбережёшь. Да матери, хоть коротенькие писульки, чаще отсылай. Потому как её тут тяжелее, чем теде там придётся». С тем и шагнула за порог.

Проводы решили устроить совместные: Ивану и Леониду. Когда посчитали всех гостей: Таврыз с Таврызихой, что жили с права от Родкиных, Пронины Иван и Людка, что жили напротив, Прокоп с Прокопихой, с другого конца барака, да самих восемь человек, стало ясно – за один стол, что приобрёл Тихон, все не поместятся. Принесли ещё один от Татьяны и попытались расставить собранные по соседству табуретки, места всё равно не хватало. Выход нашла Людка. Велела принести две широкие доски, из которых по обе стороны столов соорудили лавочки.

Высокая статная татарка – Таврызиха одела удивительной красоты монисто, собранное из мелких монеток, в каждой из которых было отверстие. Все эти монетки мелодично позвякивали у неё на груди. Низкорослый, кривоногий, с тонкими раздувающимися ноздрями Таврыз, вопреки своему обычному состоянию, пил мало и оставался весь вечер трезвый. Только выражение глаз у него становилось всё злее и злее. С белым билетом его в армию не брали. Болезнь свою он тщательно скрывал, но когда подослал в военкоматовскую комиссию знакомого мужика, чтобы тот прошёл вместо него, то ничего не вышло. За столом, накрытым белой простынёй, сидел участковый врач, который знал и Таврыза в лицо, и болезнь его. Таврызиха всё грустнела, с нескрываемой тревогой ожидая очередных вечерних побоев мужа.

Людка жалась к своему Ивану, украдкой заглядывая в глаза. Ему пока дали отсрочку. Хоть стройку и приостановили, но сделанное следовало законсервировать, а кое-то и продолжать строить. Ну-ка, Иван возьмёт паспорт и рванёт на фронт. С него станется. А тут такой пример! Родкин-то Ванька малолетка, а туда же!

Прокоп особенно не расстраивался. Они с молодой женой даже детишками ещё не обзавелись. И если в ближайшее время война не закончится, думал он, то и на его век хватит. Да и не особенно-то он туда стремился! Стрелок он был отменный и знал, как мгновенно обрывается жизнь. Прокоп и его жена походили друг на друга, как брат с сестрой. Оба маленькие, полненькие, черноволосые, узкоглазые. А еще он замечательно играл а гармошке. Да так по вечерам брал всех за душу, что вездесущий Илюшка стал у него потихоньку учиться.

Елена, взяв младшую сестрёнку на руки, ушла в комнату Прониных. Там было тихо, а ей пора было спать.

И только Надежда, превратившаяся из нескладной девочки в юную девушку: пышногрудую, голубоглазую, с копной русых кудрей на голове, всё пыталась растормошить застолье.

Устинья, сложив на коленях руки, мучительно пыталась удержать застрявшие комом в горле слёзы – не вздохнуть, не выдохнуть. Непьющая совсем, на этот раз проглотила несколько глотков красного вина, но и это не помогло. Душа замерла и никак отходить не хотела. Думала о сыне, который идёт на страшное побоище, о муже, которого и проводить-то толком не успела. Забрали срочно, почитай прямо с работы. Отпусти только за документами домой, переодели прямо в военкомате. На том вокзале, куда привёз их Тихон, погрузили в товарные вагоны и в тот же день, сформировав состав, отправили на фронт.

Татьяна дважды выходила из-за стола, зачем-то ходила к себе в комнату. Сидела на самом краю лавки, и невозможно было понять, что у неё на душе. Только ещё ниже опустила платок на глаза.

Иван и Леонид явно тяготились своим положением и особым вниманием. Поэтому когда Илья сказал: «Мамань, ребятам бы к друзьям, хоть на чуток…», – никто не возразил.

На следующий день в таком же товарном вагоне, что и Тихон, Иван и Леонид отправились на фронт.

А через неделю получила Устинья два письма от мужа. Письма пришли одно за другим. Первое Тихон отправил с какой-то станции, пока добирался до места назначения, а второе уже из части по месту прибытия.

–Теперь бы Ванюшка весточку черканул, – мечтала вслух Устинья.

– Дело военное, не на танцульках, знать возможности нет, – как мог успокаивал мать Илюшка.

Наконец почтальон принёс сразу два письма!!!

–Ах, батюшки! Энто ж надо! Два письма, а я и прочесть не могу! Хучь бы кто из девок быстрее явился! – волновалась Устинья. – Одно, никак от Кулинки. Буквы её рукой выведены, а вот второе уж и не признаю. Должно быть Ванюшкино.

Наконец в дверях показалась Надюшка:

– Никак случилось что?

–Да вот, накось, читай, – и подала дочери два конверта.

И точно, одно письмо было от Акулины. Другое из города Сталино, от Георгия, где он писал, что без толку обивает военкоматовские пороги. У шахтёров бронь, их не призывают. Остаётся одно, «копать» уголёк так, чтобы в нём не было недостатка, а фрицу жарко стало, и чтоб жарился он на том угле.

–Кулинкино-то, Кулинкино – читай, не тяни за душу, – торопила Устинья дочь.

Акулина сообщала, что всех бездетных мобилизовали на трудовой фронт. Деться некуда. Придётся мать оставлять одну. И она решилась просить помощи у соседки, чтоб та приглядывала за ней да за коровой, которая ходила стельная первым телком, да курей кормила. В расчёт договорились, что будет забирать куриные яйца и молоко, после как корова отелится

Ни от мужа, ни от сына писем Устинья не получила. И поздним осенним вечером одна тысяча девятьсот сорок первого года, стоя на коленях, долго молилась перед старыми образами о спасении сына и мужа, да просила весточку от них, чтоб хоть чуть унять наболевшую душу.

Глава 6. Солдаты трудового фронта

Утренний туман белыми пластами стлался над деревенской улицей, заползал во дворы, клочьями повисал на ветках яблонь. Акулина оглянулась на спящую мать. Молоко для неё оставлено в кринке на столе. Пойло корове сварено. В общем, всё, что можно предусмотреть и сделать перед уходом, она по возможности предусмотрела и сделала.

Мать, которая пока луна из окна не ушла, всё ворочалась и норовила о чём-нибудь спросить, теперь спала чутким тревожным сном.

В стойле ворохнулась корова. Стадо ещё не выгоняли. Еле слышный шорох на крыльце и тяжёлая поступь босых ног в сенях заставили Акулину бесшумной тенью метнуться к дверям. На пороге стояла соседка. Женщина грузная, тяжёлая. Ноги её, похожие на две синюшных бесформенных чурки, с потрескавшимися в кровь пятками и чёрными то ли от грязи, то ли от запекшейся крови ногтями тяжело переступали по половицам.

Акулина прикрыла ладонью свой рот и жестом показала во двор. Соседка кивнула, и так же грузно, переваливаясь с ноги на ногу, стала спускаться с крыльца. Долее тянуть было некуда. Перекрестившись на образа, ещё раз глянула на мать, поправила на столе угол полотенца, под которым был оставлен для неё хлеб, хотела вздохнуть, но сама себя оборвала: «Чегой-то я? Как навовсе прощаюсь. Итить пора». И стараясь не шуметь (пусть мать поспит), вышла во двор.

–Ты, Наталья, хучь из утра, когда корову выгонять, да вечером, как подоишь, приглядывай за ней, – кивнула в сторону дома Акулина.

–Энто уж как говорено было. Не сумлевайся. А днём когда и малой забежит посмотреть, как она.

Наталья грузно переступила с ноги на ногу: «Хучь и тяжело тебе, Кулинка, а моя жисть знай тяжельше. Этой ночью Антип опять дома не ночевал. А ить пятерых мне настрогал. Да похоже ещё один прибавится. А он знай своё, по бабам шастает».

–Тю-ю! Какие «бабы»? У нас такая на всю деревню одна. Все деревенские мужики к ней шастають! Не один твой. Глядь, один огородами сигает, а другой уже на приступке. Ты особливо душой не болей. Кому он нужон при таком-то выводке? Думай об детях. В них вся твоя дальнейшая жисть. Ну и покель оставайся тут, а мне пора…

Акулина повернулась к дому, перекрестилась, поправила на голове платок и открыла калитку. Прямо перед ней переминался с ноги на ногу щуплый русоволосый мужичок, в мятой ситцевой рубахе до кален, которую он старательно разглаживал на груди заскорузлыми пальцами.

– Пришёл домой с рыбалки, а дома одни мальцы. Дак итить твою в кандебобер, куды бы, думаю, Наталье моей уйтить? Може, у тебя? Хучь и рань ещё, да ить ты вроде как сегодня собиралась уходить…

– Не мово ума это дело, но ужо и прекратил бы ты, Антип, энту рыбку ловить. – Акулина вышла за ворота, оставив Антипа и Наталью самих решать склизкие рыбьи вопросы.

– Чего энто ты, Наталья, подбоченилась-то? Чего? Там на крыльце окуньки. Вот ушицу сварганим.

Мужичок вошёл в ограду, обошёл Наталью, принявшую воинственную позу, и, не дав ей слова сказать, обхватил со спины.

– Намёрзся за ночь – страсть. Погрела б мужа-то свово.

– У-у-у, горюшко моё! – Наталья боднула мужа головой, вздохнула, и оба, о чём-то негромко переговариваясь, направились к своему дому.

Вдоль деревни навстречу им двигалось деревенское стадо.

– Ой, вихром тебя скати, корову-то Кулинкину не выгнали!

– Ты иди, Наталья, иди, я щас, я мигом…

Наталья с подозрением посмотрела на мужа.

– Да ты чего, чего… Корову Кулинкину выгоню и догоню тебя. Иди, знай себе иди…

Антип шустрым живчиком кинулся назад.

Всё тем же тяжёлым шагом Наталья шла к своему дому: « А вдруг и впрямь окуньки на крыльце? Чего бы зря болобонил? Ить дойду и увижу».

Уже подходя к дому, через редкие жерди старой ограды Наталья, вытянув шею, старалась разглядеть окуньков.

– Ни окуньков, ни мокрого места от них, – сама себе вслух пожаловалась, вошла в дом и принялась шуровать почти прогоревшую печь, которую затопила перед уходом к Кулинке.

В чугунке уже успела свариться картоха, когда Антип вернулся домой. Каку ни в чём не бывало погремел рукомойником и уселся за стол: «Ну, мать, чем Бог послал…»

– Окуньки-то твои где? Окуньки?

–Да ить на крыльце… Куды ж ты их дела?

– Не видала я никаких окуньков. Не было их и не было…

По щекам Натальи катились мелкие слезинки. Она размазывала их ладонью, но те упрямо продолжали катиться одна за другой.

– Вот ить напасть, котов на деревне развелось, что комарья по лесу. Куды ж им, окунькам, было деться? Могёт, сама забыла, куда подевала, положила и забыла, а потом найдёшь и будешь себя костерить: вот дура я, дура! Ну, а уж ежели какой кот изловчился, то тогда поминай как звали тех окуньков. Энто ж надо – ночь из-за них мытарился, мытарился, а ты нет, чтобы убрать, дак оставила котам на прокорм. Где ж теперь их сыщещь?

Наталья от такого поворота и сама не знала, как уж и лучше: притвориться, что поверила али уж решиться на что другое?

«Куды ж я с этим выводком, куды? Да и ноги мои страх!» – мысли её как-то незаметно, сами собой стали выискивать в словах Антипа что-нибудь такое, чтоб самой поверилось.

А деревенский день уже разгорался. И в сельсовете Антипа уже ждала повестка. Хоть и был он признан ограниченно годным, (однако, это не помешало его жене рожать каждый год по ребёнку), подошла нужда и нём.

Что ждало Наталью с пятерыми мал мала меньше, да шестым, которому ещё предстояло родиться, никому не был ведомо. И слава Богу.

К закату того же дня Акулина добралась до места назначения. Предписано было явиться со своей лопатой и запасом продовольствия на неделю. Дорога шла через Фёдоровку, через Выселки, а собирали всех в Михайловке. Акулина направилась к сельсовету, в окнах которого теплился еле заметный огонёк. У крыльца остановилась. Приглядевшись, в темноте нашла щепку, соскребла с обуви налипшую за дорогу грязь, для лучшего вида потёрла пучком травы, одёрнула юбку, поправила на голове платок и осторожно, стараясь не шуметь, приоткрыла дверь.

В полутёмной комнате на сбитых наспех нарах спали женщины, а двое так и вовсе в простенке на полу на охапке соломы. К окну был придвинут, судя по виду, бывший председательский стол. На нём еле теплилась керосиновая лампа, на слабый свет которой и пришла Акулина.

– Не топчись зазря. Подымут затемно. Устраивайся, как сможешь, да узелок под голову положи. А там, кто завтра уйдёт домой на побывку, тебе место будет.

Крупная рыжеволосая женщина, заправив под платок выбившиеся пряди, вздохнув, пожевала губами, устроилась поудобнее и уже в следующую минуту спала так, будто и не говорила ничего.

И тут Акулина под общее посапывание и причмокивание поняла, что нет сил не то, что соломки подстелить, а хоть падай, где стоишь. Села на пол с краю, возле спящих на соломе. Разулась, поверх обувки положила узелок, вместо подушки, скрутилась в маленький комочек и, прижавшись спиной к одной из спящих, попыталась уснуть. Голова казалась непомерно тяжёлой, гудели натруженные ноги, а сон всё не брал. Перед глазами всплывали картины прошедшего дня. Но самое главное, что не давало покою её душе – это мысль о том, что где-то совсем недалеко воюет её Тимофей. «Може, Бог даст свидеться». С этой мыслью, сон, наконец, накрыл маленькую фигурку. Ночь продолжалась, солдаты трудового фронта спали.

Ещё деревенские петухи не прокричали, и над речкой серой ватой стлался туман, когда в комнату, чуть скрипнув дверью, вошёл сержант.

–Девоньки, подъём! – было в этих коротких, негромко сказанных словах что-то такое, что женщины на нарах зашевелились и, перебрасываясь редкими словами, будто и не спали тяжёлым усталым сном, стали торопливо одеваться.

– Собирайтесь. Новенькая, подь сюда!

Акулина уже успевшая обуться, подошла к столу, возле которого на единственном стуле сидел сержант.

– Дай-ка гляну твою обувку.

– Да ты не стесняйся! Он нам тут и за отца родного, и за начальство строгое, и за попа, токмо вот мужа никому заместить не желает, – всё та же рыжая баба легонько подтолкнула Акулину к столу.

– Болоболка ты, Марья. Однако баба справная, – говоря всё это, сержант наклонившись, внимательно рассматривал обувку Акулины.

– У нас тут сухие, да не стёртые ноги – самое главное. С кровавыми мозолями – много траншею не нароешь. Да и с простудой свалишься – тоже не работник.

Удовлетворившись осмотром обувки Акулины, поднял глаза: « С лопатой?»

– Как председатель велел. – Акулина протянула перед собой черенок лопаты, которую на ночь оставляла у дверной притолоки.

Сержант поводил натруженной ладонью по черенку: «Годится».

Отполированный за картофельную копку черенок хорошо запомнил Акулинины руки.

– Идёшь в ряд вместо убывшей. На месте всё сама увидишь.

–Становись!

Акулина вздрогнула и не сразу поняла, в чём дело. Но женщины быстро выстроились, как потом выяснилось, в том порядке, как работали. Одна из них потянула её за рукав: « Сюды тебе».

Сержант молча, серьёзно оглядывая каждую, обошёл строй.

Предупреждаю – немец рядом. Так что кому по нужде приспичит – никакого самовольства. Бегать, куда указано. Обед сегодня будет. Обещали солдатскую кухню прислать.

Женщины негромко переговариваясь, направились к выходу.

Сразу за оградой последнего деревенского дома Акулина увидела извилистую траншею, которая одним концом упиралась в берёзовый колок, а другим вплотную подходила к какой-то старой деревянной сараюшке. Перед траншеей возвышался земляной вал. Подойдя ближе, Акулина увидела, что траншея местами совсем мелкая, а местами её с головой скроет. Вдруг сквозь серое марево тумана на мокрую землю траншеи упал луч восходящего солнца. В берёзовом колке звонко защебетала какая-то птаха. И тут же, перекрывая звуки раннего утра, что-то жутко ухнуло, потом ещё, ещё…

Кто-то громко взвизгнул. Двое кинулись к сержанту: «Убьют тута, как бог свят, убьют!» Остальные молча спрыгнули в траншею.

–Поясняю для новеньких, – сержант сделал паузу, пережидая взрыв, – сюда снаряды не долетают. Но на случай какого шального сидеть в окопе и не высовываться во всё время обстрела. Ясно?

Акулина стояла, как вкопанная. Где-то там, под этими страшными взрывами, под пулями, в такой же холодной и мокрой траншее был сейчас её Тимофей.

– Господи, спаси и помилуй раба твоего Тимофея, Господи спаси и помилуй…

Акулина молча, спустилась в траншею и начала копать. Мокрая земля тяжелыми комьями липла к лопате.

«Землица! Сколько её Тимофей перепахал! Она должна помочь, спасти его в страшную минуту». – Мысли Акулины постепенно стали успокаиваться, и она, продолжая выкидывать на бруствер тяжелые комья мокрой земли, повернула голову к соседке: «В рост надо рыть. Може, наших мужиков спасаем. Да хучь и чужих. Може, и наших кто побережёт».

Но соседка не очень-то махала лопатой.

– Не жалься, Мотька! Не вернуться мужики живыми, от святого духа родишь?

Соседка по другую руку от Акулины воткнула лопату в землю и, отдыхая, облокотилась на черенок подбородком.

– Бабоньки, бабоньки, перекур объявлю всем. Вместях отдыхать будем, – сержант стоял крайним и вместе со всеми орудовал лопатой. И только тут Акулина заметила, что у него в том месте на галифе, где должно быть колено, расползалось бурое пятно. Она распрямилась, выгнула занемевшие шею глубоко и плечи, глубоко вздохнула и, как у себя на картошке, продолжала копать. Пот заливал глаза. Спины она уже не чувствовала. А сержант всё не объявлял перекур.

–Иван Фёдорович, очумел що ли? Побойся бога.

–Бабоньки, рядом долбють! Слышь – автоматные очереди доносятся? Негде будут мужикам зацепиться. Войдут немцы в деревню. Попробуй их оттуль выкурить!

Какое-то время все копали молча. Потом услыхали какое-то чавканье по просёлку.

–Перекур! Девоньки, милые, кухня солдатская, и запах, чуете, каша – в ней вся сила наша. Женщины выбрались из траншеи, кто головным платком, кто подолом вытирая потное лицо.

Возница, пожилой солдат, по форме которого ни одна разведка мира не определила бы, к какому роду войск он принадлежит – таким разнокалиберным было его обмундирование – остановил лошадь и прокричал: «Подходить со своей посудой и по одному разу».

Все засуетились, доставая из котомок чашки да ложки. Акулина тоже встала в очередь. Есть хотелось так, что, казалось, живот к спине подвело.

Раздав всем по черпаку каши, возница собрался уезжать.

–Бабы, а начальство-то наше где? Не емши останется. В рощу-то ему бежать не с чего, вроде, – Акулина посмотрела по сторонам.

–Есть чего ему в роще делать! Раненый он, щоб повязку поправить, надо портки сымать. Вот он от нас и хоронится.

Мотька облизала ложку. Положила в чашку. Подошла к вознице: «На двоих».

–Кому ж энто? Не слепой покель. Всех отоварил, – возница стал пристраивать черпак, собираясь уехать.

– Не слепой, да глупый. Солдат тут нами командует. Раненый он. Ложь, говорю, на двоих.

– Так бы и сказали! – в чашку шлёпнулись две порции каши. И по дорожной грязи опять зачавкали колёса полевой кухни.

К исходу дня все копали молча. Сил не было не на что.

–Всё, бабоньки, айда домой.

–Счас бы в баньку, – Акулина помнила, как после копки картошки банька её спасала.

– Кто ж нам её приготовил?

– Нас вон какая орава. Уж по ведру воды принесём. Баня парит, баня правит, – Акулина шла, заложив руку за спину, чуть ссутулившись. Да и другим товаркам было не лучше.

Как-то все засуетились. Сами не заметили, как и воду натаскали, и дров добыли, и натопили. И, как положено, берёзовый веничек в ушате замочен был.

–так, бабоньки, первым идёт Иван Фёдорович, – хоть никто и думал возражать, но Марья воинственно окинула всех взглядом.

– Покель он в бане, портки бы его простирнуть, на печь сушить положить, а то от крови да мокрой земли совсем заскорузли, – Акулина достала сменную рубаху, примерилась и оторвала подол. – Боязно мне, но, може, кто посмелее – повязку ему поменяет, а я покель портки на речке простирну, – и Акулина протянула оторванный подол.

– Давай, ужо, – Мотька вздохнула, глянула на дверь баньки и, немного приоткрыв, крикнула в дверь:

–Иван Фёдорович, ты, как помоешься, сразу не одевайся, а так накинься чем. Взойду, рану перевяжу.

–Да ежели есть какая тряпица, то я сам…

– Не тяни, сам всех до свету подымишь. Мне сподручней.

В эту ночь уснули не сразу. И негромкий шелест женских разговоров висел в бывшем правлении до тех пор, пока все не помылись. Но усталость взяла своё. Ещё луна не успела подняться над деревней, как сонное дыхание заполнило комнату.

Утро следующего дня было таким же серым и туманным, как и все предыдущие. Накрапывал дождь. К будущим окопам подошли молча. Было видно, что работа в этом месте подходит к концу.

–Девоньки, могёт, докапаем, да хучь на денёк-другой домой отпустят? – молодая, красивая девка Настасья с тоской смотрела на свои ноги в остатках размокшей старой пары ботинок.

–Чегой-то тихо. – Мотька покрутила головой, будто стараясь чего-то услышать. Все уже привыкли к близкой канонаде, начинавшейся с рассветом каждое утро.

–Всё, бабоньки, заканчиваем здесь и передислокация.

– Никак опять отступаем?

– Нет, забавы ради убиваемся тут!

– Разговорчики, живо все в траншею!

– Акулина привычно махала лопатой, стараясь размять спину, руки и ноги. Краем глаза, распрямляясь, поглядывала на товарок. Но что-то в привычной картине было не так. Акулина распрямилась, окинула всех взглядом и увидела: новенькая, только вчера пришедшая молодая женщина машет почти пустой лопатой. Подхватит небольшой комок земли, не спеша выбросит наверх и опять то же.

–Это що же? Никак самая хитрая выискалась? – Марья уже пробиралась по траншее к новенькой.

–А чего пупы надрывать? Всё одно немцы тута будуть! – взвизгнула новенькая.

–Опреж немцев нашим мужикам тута биться! Може, мужей, да братьев своих от смерти спасаем. Дура! – Марья со злости плюнула.

– А нету у меня ни мужа, ни брата. А тапереча, думаю, апосля такой работы уже и дитёв не видать, – и, бросив лопату, вылезла на бруствер.

– Дура и есть дурра. Под суд захотела? Мобилизованная ты. И значит судить тебя будут по законам военного времени, – Иван Фёдорович говорил спокойно.

– А мне всё одно, кака власть. Никуды не пойду. Коровам хвосты крутить, да дитёв рожать, хучь при какой власти – бабья участь.

– Да у немцев в Германии своих баб пруд пруди. А тебя, дуру, используют, да опосля пристрелят. Не ты первая, плохо, что и не последняя, выискалась. Думаешь, умнее других? Накось – выкусь ! – и Мотька сунула ей в лицо фигу.

–Прекратить разговорчики! Уходить нам отселяя до обеда, ежели хотите солдатской ухней попользоваться. Потому как ждать нас она будет за Выселками сразу после полудня. Там и новую дислокацию получим, – говоря всё это, Иван Фёдорович продолжал орудовать лопатой.

К ночи этого же дня уставшие и вымотавшиеся до предела, промокшие и продрогшие женщины добрались до нового места дислокации.

Разместились в пустом, видать, давно заброшенном доме. Но рады были и старой развалихе с печкой.

– Всем разуваться и ушить обувь. А то тут к утру форменный лазарет будет, – Иван Фёдорович сидел на корточках у входа. И было видно, что не уйдёт, пока все обувку на просушку не поставят. Опасался он не зря – женщины просто валились с ног от усталости.

– Ты глянь-ка, глянь, а матушки мои… – Марья стояла возле новенькой и не понять – то ли с сочувствием, то ли с раздражением рассматривала её ноги. Зрелище и впрямь было аховым. Не ступни, а сплошной кровавый мозоль.

Та сидела на полу, молча обхватив руками колени.

–У –у –у! И за что ж меня бог покарал вами – бабами… – Иван Фёдорович присел рядом с ней.

– И чего ты молчала? За время-то до того не допустили бы.

– Скажешь вам чего! Токмо и слышишь: дура, да пристрелють. Всё одно сочли бы, нарочно, мол.

– Ну, энтого уже не переделаешь. Значит, завтра остаёшься за хозяйку. Баня, порядок в хате, кипяток. Опять же, ежели картохи у местных раздобудешь – сваришь. Всё. Отбой, бабоньки.

Дни, как вода из горсти, утекали одинаково тяжёлые. Шли медленно, а проходили быстро. Траншеи, окопы, землянки… Сколько их выкопала Акулина, давно уже считать перестала.

Глава 7. Между жизнью и смертью

В сентябре тысяча девятьсот сорок первого года в Красноярске население в большинстве своём состояло из женщин. Мужчин, за редким исключением, забрали на фронт. Но уже по первому снегу, к середине октября, стали прибывать составы с укреплёнными на платформах станками и другим оборудованием эвакуированных с запада заводов. Их сопровождали специалисты, имеющие бронь, а с ними их семьи. Холодной и промозглой сибирской осенью вопрос с жильём стоял, что называется, ребром. И без того плотно заселённые коммунальные квартиры, уплотнили, да никто и не возражал. Потеснились, как смогли. Те, кто не устроился на квартиру – выкопали себе землянки. И на берегу Енисея вырос «Копай – городок». Постепенно землянки стали обрастать верхними надстройками, хлипкими и холодными, но кто-то рассчитывал сразу после войны вернуться в родные места, кто-то надеялся получить жильё тут. Однако просуществовал этот «Копай – городок» более десятка лет.

Прибывающие составы разгружали и прямо с колёс, под открытым небом начинался монтаж оборудования на площадках, которым со временем предстояло стать мощными заводами. Крышу и стены возводили потом, вокруг уже работающих станков. Росли и расширялись действующие заводы. Так завод «Красмаш» ориентированный на выпуск драг, паровых котлов и экскаваторов для золотых приисков уже в ноябре отправил на фронт первый эшелон пушек. К этому времени в этот завод вот таким «походным» способом влились эвакуированные из западных районов страны Коломенский завод №4 им. К.Е.Ворошилова, частично Ленинградские заводы "Арсенал" и "Большевик", Калужские и Сталинградские заводы. И это теперь писать красиво и браво, а тогда… Завод «Красмаш» коренные красноярцы ещё более тридцати лет после окончания войны называли «Ворошиловским».

…А тогда девчонок из ФЗУ (фабрично-заводского училища) срочно направили на вновь прибывший завод, где им ускоренными темпами пришлось освоить профессию станочниц.

–Эй, малец, ты чего?! Что ты делаешь? Стой, тебе говорю!

– И не «малец» я, а Надежда. Надежда Родкина. – Перед Надеждой стоял крупный усатый мужчина в ватнике и верхонках. Он с сомнением осмотрел её, и, не скрывая раздражения, спросил:

–И откуда ты такая взялась? Ребятня, понимаешь, порядка никакого! Территория военного объекта… без забора! Вот и результат!

–Из училища я… мы, – и она кивнула в сторону. А там возле токарного станка, стоя на цыпочках, работала точно такая же фигурка.

–Эй, парень!

–Сестра это мая, не парень, никакая мы не ребятня! Мы тут работаем! А вы кто?

–Дед Пыхто… – уже менее сердито проговорил незнакомец. – С сегодняшнего дня я ваш мастер – Петр Андреевич. Сказали, что ребята работают дисциплинированные, хо-ро-шие! Вот же, шутники. Эх!

–И чем же это мы плохи? – сердито спросила вторая фигура, наконец остановив станок.

«Совсем девчонка», – подумал старый мастер, рассматривая льняные кудряшки, выбивающиеся из-под косынки.

–Так. Во-первых, волоса убрать! Чтоб никаких кудряшек! Станок – это вам ни финтифлюшки! Это… Станок… Тебя-то как зовут? – ну куда тут деться? Эти девчонки точили детали к прицелам пушек 61-К на станках, установленных под открытым небом. Прямо над их головами сварщики варили каркас будущего цеха. Фронту нужно было оружие сегодня, сейчас, нет – ещё вчера. Он прищурился, посмотрел вверх, на мигающие огоньки сварки.

–Елена, меня зовут. Надька – сестра моя. А там, – она показала пальцем наверх, будто хотела на Господа Бога указать, – а там, – ещё раз повторила она, явно нервничая, – наш брат – Илюшка, крышу для этого цеха варит! А батя и старший брат – на фронте. Им пушки нужны. Понял?!

Пётр Андреевич опустился на корточки, примерился взглядом к станкам, к девчонкам. Ему было не до сантиментов. Ко всем его заботам добавилась ещё одна, не менее важная. Он прикидывал, какой высоты надо сделать ящики, чтобы работницы не вытягивались на цыпочках у работающего станка. И уже к концу рабочего дня принёс сколоченные из досок, два небольших ящичка, стоя на которых Лёнка и Наська ещё не один год точили детали к прицелам знаменитых теперь «Катюш».

Как-то после очередного рабочего дня Устинья зашла в ясли за младшей дочкой. Передавая завёрнутую в толстое стёганое одеяло девочку, нянечка сказала, что она сегодня плохо кушала, а к вечеру ей показалось, что у неё начинается жар. Сердце Устиньи ёкнуло так, что она присела прямо с ребёнком на руках.

–Ну что вы, мамочка. Утром вызовите врача. У вас, поди, не первый, – как-то между делом заметила нянечка и направилась за другим ребёнком. Но сердце Устиньи заныло тягучей нехорошей болью.

Дома развернула ребёнка. Прислонилась губами к детскому лобику:

–Горячая девонька моя, – постучала в стену, – Татьяна! – никого. Татьяна была на работе.

Елена и Надежда вернулись после окончания второй смены, около часу ночи. Уставшие и промёрзшие, обе прижались к истопленной печи. Устинья, молча, ходила по комнате, баюкая на руках младшенькую.

– Мам, давай я покачаю, а ты вздремни. Утром Надька сбегает, врача на дом вызовет, а я с ней останусь.

Устинья передала свёрток старшей дочери. Но даже навалившаяся за день усталость не заставила уснуть.

–Ложись. Всё одно не сплю.

Всю ночь Устинья то ложилась на кровать, укладывая рядом заболевшего ребёнка, то расхаживала по комнате, качая на руках плачущую дочку. А утром, раным-ранёхонько, чтобы не опоздать на работу, побежала в поликлинику. Входная дверь была ещё заперта, в ожидании, пока подойдут врачи, пытаясь согреться, Устинья притопывала на крыльце. И тут дверная створка чуть приоткрылась, в образовавшуюся щель высунулась седая борода сторожа:

–Ты чего, птица ранняя?

–Дитё заболело. Врача надо вызвать. Да на работу не опоздать. Сам знаешь, не поздоровится, – и захлопала себя по бокам для сугрева.

–Заходи. Всё одно открывать. Счас уже подходить зачнут. Доктора загодя приходят. А регистраторша, женщина одинокая, та и приходит рано и уходит позже некуда.

Увидев первую входившую женщину, Устинья бросилась к ней: «Дохтур, милая, за ради Христа, ребёночек у меня всю ночь горит. Помоги».

–Успокойтесь, женщина. У всех либо жар, либо что другое. Вот подойдёт регистратор, заполнит карту. Вы первая. К вам первым и пойду на вызов.

Хлопнула входная дверь.

–Вот и она.

Сторож подтолкнул Устинью к только что вошедшей женщине.

Та, расстегнув пальто и скинув на плечи шаль, кивнула: «Говорите».

Устинья продиктовала адрес. Сказала, что с младшей дочерью её старшая сестра, но после обеда она постарается сама отпроситься.

–Всё, мамаша, идите, не волнуйтесь, врач придёт.

На работе Устинья бросилась к начальнику смены: «Миленький, родименький, отпусти с обеда. Дитё малое грудное горить всё. Оставила со старшей дочерью. Да той самой со второй смены итить. Врача вызвала. Може, за лекарством в аптеку сбегать. Али больничный выпишет».

–Отпусти, Семёныч, – вступилась сменщица. – Я за неё эту смену отработаю.

– Ох уж мне эти бабоньки! То понос, то золотуха! Беда с вами. Ладно, уж! Иди. Но чтоб завтра как штык. Сама знаешь, время военное.

Устинья мотнула головой: «Завтрева, завтрева…»

На третьи сутки участковый врач после очередного обхода сказала Устинье, что если в течение следующих суток температура не спадёт, то придётся ребёнка в больницу положить.

Вернувшаяся поздно вечером Татьяна принесла травяной отвар и наговоренной воды.

–На-ка вот, чайной ложечкой губки ей смачивай. А счас давай умоем.

В жарко натопленной комнате девочку распеленали. Татьяна, склонившись над малышкой, и положив свою руку ей на лоб, шептала одной ей ведомые слова заговора. Окончив, окропила принесённой водицей лоб, ручки и ножки ребёнка. Казалось, девочке стало легче. Она успокоилась и вроде задремала. Татьяна надвинула ещё ниже свой платок и взглядом показала Елене: выйди.

–Устишка, пошла я. Нужно, так стукнешь.

–Ты-то куды? – увидев, что Елена накинула душегрейку, спросила Устинья.

–На двор я, мам. Уж заодно с тёткой Таней выйду, чтоб тепло не выпускать.

На крыльце становились.

–Не жилец она. Ты, Елена, присматривай. Мать не пугай. Всё в руках Божьих. Может, Бог даст, я ошиблась.

И Татьяна, как-то ссутулившись, что совсем не было похоже на неё, пошла вокруг барака.

Казалось, девочке стало легче, и она дремала в забытьи. Устинья тоже прикорнула рядом. Илья был на работе. Надежда тоже работала.

Утром, ещё затемно, Устинья встала.

–Ты тут приглядывай, а я схожу водицы принесу, да дров нарублю. Надо печь подтопить. А то кабы не охолонула наша девка.

Елена, молча, кивнула и стала расчёсывать волосы. Устинья, накинув фуфайку, тихонько, чтоб не звякнуть дужкой, взяла ведро и вышла за дверь. Елена присела на край родительской кровати, где на подушке, казалось, дремала младшая сестра.

«Может, тётка Таня ошиблась. Сама сказала, всё в руках Божьих. Поспит, проснётся, да пойдёт на поправку». – Придерживая дыхание, чтоб не потревожить сестрёнку, Елена склонилась над ней. Капельки пота на детском личике высохли. И даже жар на щеках поблек. Дыхание перестало быть прерывистым. Казалось, болезнь отступает. Тихонько скрипнула дверь. Устинья принесла воды. Елена приложила палец к губам. Мол, всё в порядке, тише, спит. Устинья кивнула и жестом показала, что пошла рубить дрова. Дверь снова чуть слышно скрипнула, закрываясь. Елена сидела рядом с сестрой. Вдруг неожиданно и резко защемило сердце, в какую-то долю секунды ей показалось, что оно куда-то провалилось, дыхание перехватило. Елена, хватая воздух ртом, кинулась к двери позвать мать, но уже в следующее мгновение сердце тяжело и гулко забухало в груди. Елена метнулась назад, к сестре. Детские щёчки уже не горели. Елена прикоснулась к маленькой ручке – та была тёплой и безвольной. Дыхание девочки стало чуть заметным. Елена, которая и сама не знала, верит ли в Бога, кинулась к образам. Все молитвы, которым учили её с детства, вылетели из головы.

–Господи, спаси мою сестру, Господи, Господи…

Она снова вернулась к девочке. Щёчки ребёнка бледнели на глазах. Что-то неуловимо изменилось в детском личике. Ребёнок умер. Елена сползла с края кровати на пол и, стоя на коленях, не в силах была поверить в случившееся.

В длинном барачном коридоре послышались шаги. Устинья возвращалась с дровами. Переступив порог, тихо, стараясь не шуметь, опустила дрова у печи. Повернулась к Елене: «Що?» Медленно сделала несколько шагов, отделявших её от кровати, где лежала дочка. Наклонилась над ребёнком. Поняла всё сразу. Но материнская душа не хотела верить: «Жар спал, уснула…». Устинья кинулась назад к печи, припала холодными руками к горячей кастрюле, чтоб согреть их. Сбросила с себя на пол фуфайку. Вернулась к кровати, бережно развернула бездыханное тельце.

–Матерь Божья, дай мне силы перенести то, что не пожелаю самому злому врагу, – пережить смерть дитя свово.

Стоя на коленях у кровати, Устинья то ли тихонько выла от душевной боли, то ли молилась за новопреставленную дочь свою. Елена, размазывая слёзы по щекам, запеленала сестру, будто опасаясь, что та замёрзнет.

–Врач обещалась сегодня после обеда зайти. Может, мне сейчас в поликлинику сходить? – Елена посмотрела на мать.

–Ну що ж, иди. – Устинья сидела рядом с ребёнком, не в силах принять случившееся, но предстоящие заботы требовали внимания…

Четвертинку бумаги врач выписала, не выходя из комнаты. Передала Елене.

–Печать в регистратуре поставишь. По этой справке место на кладбище выделят. Там сторож. Больничный закрою завтрашним днём. Больше не могу.

День стоял морозный. Снежные сугробы искрились и переливались блестящими искорками. Кладбище находилось на горе, которую местные называли Лысой. Да и в самом деле, не было на ней ни одного кустика, зато летом у подножия буйно цвела черёмуха.

Пока добрели туда по снегу, Устинья и Елена взмокли от пота. Сторож, выпивший мужик, и бумажку смотреть не стал.

–Готовых могил нет. Рыть их седни не кому. Земля промёрзла – сами не осилите. – И пошёл вперёд.

Устинья и Елена пошли следом. Поднявшись на пригорок, сторож указал место: «Вот здеся. Решайтесь, как там. А я в сторожку». И поковылял назад.

–Думай, не думай, надо долбить. Взад – назад ходить у нас силов не хватит. Да и кто нам в помочь? – Устинья ногой разгребла снег.

–Да ведь нет ни лопат, ни кирки.

–Спросим у сторожа, должны быть. А уж потом ему помянуть поднесём.

Под снежным покрывалом земля ещё не успела окончательно промёрзнуть. Но копать всё равно было невозможно. Долбили, откалывая комья, до самого вечера. Уже стало смеркаться, а могилка была всё ещё мелковата.

–Надо возвращаться. Уж, какая есть. И так затемно придём. А Наське и Илюшке в ночь на работу. Заканчивай, – и Устинья осмотрелась по сторонам.

Начинала мести позёмка, снег колючими иглами бил в лицо, сыпался за воротник. Белое, метущееся поле окружал мрак. Стемнело так быстро, что обе не заметили как. Месяц ещё не взошёл. И только далеко внизу мерцали огоньки Бумстроя. Подхватив лопату и кирку, осмотрелись. Но сторожка просто исчезла в этой бело-чёрной круговерти. Страх холодной струйкой пробежал между лопаток.

–Клади инстрУмент в могилку. Завтрева отдадим. Куды им тут деться! Да пошли отсель. Не место живым ночью среди мёртвых.

–Куда идти-то?

–Всё одно дорогу замело. На свет и пойдём. С Божьей помощью доберёмся.

И они побрели по снегу.

В дверях барака столкнулись с Илюшкой.

–Куды ты? – замёрзшие губы слушались плохо.

–Искать вас. Ночь, темень. Мороз.

В комнате, кроме Надежды, возле маленького гробика, установленного на двух табуретках, сидела Татьяна. Увидев вошедших, она встала: «Надька, стукни Прониным. Пусть Людка Елену к себе заберёт, а то кабы ещё беды не нажить. А ты, Устишька, пошли ко мне.

Людмила развесила покрытую ледяной коркой одежду Елены над только что протопившейся печкой, напоила её горячим чаем в прикуску с сахаром, дала свои тёплые вязаные носки. В комнате Родкиных печку не топили.

Татьяна, развесив на просушку одежду Устиньи, напоила её отваром трав. Допив приготовленное питьё, Устинья направилась к дверям.

–Послезавтрева мне на работу. Завтра и похороним.

–Не рви себе душу. Думай об живых. Тебе ещё троих сберечь надо, да двоих дождаться.

–Дитё моё, малое… – Голос Устиньи прервался.

–Пойдём, на крыльце постоим. – И накинув плюшевую жакетку, Татьяна открыла дверь.

Морозный воздух ударил в лицо. Дышать стало легче. Устинья подняла глаза к небу: «Царь небесный, Господь – Батюшка, прими дитё моё, уготовь ей светлое место и вечный покой, душе безвинной».

Илья и Надежда ушли на работу. Елену подменила подруга, и она спала на родительской кровати прерывистым, тревожным сном. Устинья так и просидела всю ночь рядом с детским гробиком. Лишь под самое утро сон ненадолго сморил её. За полночь ушла к себе Татьяна. Ей тоже с утра на работу.

На следующий день, дождавшись возвращения Надежды и Ильи, решили, что Надежда останется дома, а Илья, Устинья и Елена пойдут на кладбище. Поочерёдно подошли к гробу, попрощались с маленькой покойницей… и Илья заколотил крышку. Лёгонький гробик Устинья на руках вынесла из барака, поставила на санки. Илья обвязал его верёвкой, и они направились к Лысой горе. Ветер становился всё сильнее, забивая снежным крошевом глаза. Двигались медленно, согнувшись почти пополам, иногда поворачиваясь спиной к ветру, чтобы перевести дыхание. И казалось, эта жуткая холодная круговерть поглотала и их самих, и весь свет. И идти им так до скончания дней.

Время шло. Надежда, как это принято, следом вымыла пол. Принесла дров. Растопила печь. Холодная выстывшая комната стала наполняться теплом. Сварила кастрюлю картошки. Обжарила на сале лук и заправила её. В комнате запахло едой, стало тепло и уютно. В другой кастрюле поставила воду для киселя. На стене мерно тикали ходики. По Надеждиным прикидкам, уже давно бы пора матери, Ленке и Илюшке вернуться. Она заварила кисель и отставила кастрюлю на край плиты. Часы тикали и тикали, но никто не возвращался. За окном стемнело. Порывы ветра хлестали так, что жалобно вздрагивали оконные стёкла. Прижавшись лицом к холодном стеклу, Надежда звала: «Мама, Леночка, Илюшенька, ну где же вы? Ма-ма-а-а…». Слёзы катились из глаз мелкие, холодные, как капли пара осевшие на холодном оконном стекле.

На гору уже не заходили, а заползали. Увидев странную процессию, сторож пошёл им навстречу.

–Покойный-то где?

–Вот. – Устинья ближе подтянула санки. Сняла перекинутую через плечо котомку, достала магазинную пол литру и завёрнутое в белую тряпицу сало с хлебом.

–Помяни, чем Бог послал, дочь мою.

–Опосля. Это уж как положено, – сторож распихал по карманам бутылку, сало и хлеб.

–Идём, а то сами-то уже не найдёте. Замело здесь всё.

Засыпали могилку смёрзшимися комьями.

–Весной растает, придёте и всё поправите. Тогда уж и крест поставите. А пока вот запоминайте место. – И сторож обвёл рукой в верхонке мятущееся снежное марево.

Дорога назад ничуть не отличалась от вчерашней. Только у Ильи сильно мёрз стеклянный глаз, и он изловчился надеть шапку так, чтобы она закрывала стынувшую стекляшку.

У входа в барак навстречу кинулась Надежда:

–Мамочка, мама…

–Настыли мы. Пойдём скорее! – Илья подтолкнул вперёд мать, сестёр и, гремя заледеневшей одеждой, пошёл следом.

В комнате разделись, накрыли на стол, Устинья стукнула в стену.

–Татьяна!

–Иду.

Помянули, выпив по стакану киселя. Посидели молча. Хотелось только одного, чтобы этот тяжёлый день быстрее кончился.

–Пойду я. – Татьяна перекрестилась на образа и вышла.

–Давайте спать. Из утра на работу. – Устинья, чтобы дольше сохранить тепло от натопленной печи, наполовину прикрыла печную вьюшку.

–Мамань, може, в баню завтра? – Илюшка выжидательно замолчал.

Жизнь с повседневными заботами брала своё.

Один задругим, одинаковые, как две капли воды, проходили дни. Утром на работу – затемно. Вечером с работы – затемно. Или наоборот.

Письма от Ивана приходили не часто и не особо длинные. Читали их по много раз и помнили наизусть.

«Здравствуйте, маманя, сёстры Елена и Анастасия, а также брат Илья. Письмо ваше получил. Илья, береги мать, не давай тосковать. Из нашей части едет в командировку специалист. Пока он тут был, его завод переехал к вам. Я дал ему адрес и мыло, и две банки тушенки. Будет возможность, занесёт.

Остаюсь ваш сын и брат Иван».

Иногда писем не было очень долго. Иногда приходили по два сразу, хоть и написанные в разное время, содержанием мало отличаясь друг от друга.

«Здравствуйте, маманя, сёстры Елена и Анастасия, а также брат Илья. Я жив, покель не ранен. Здоров. Чего и вам желаю. Остаюсь вашим сын и брат Иван».

От Тихона последнее письмо Устинья получила из-под Москвы. В нём он писал, что благодарит Бога, что успел перевезти семью подалее от этих мест. Насмотрелся всякого. Чтоб Кулинка при первой же возможности бросала всё и ехала к ним. Жизнь сохранить, а там как-нибудь обживутся. Писал, что часть их теперь переформируют, и потому пока писать ему некуда. На днях получит новый номер полевой почты и сразу отпишет им. Ещё писал, чтоб дочери не ленились, а подробнее писали всё, что мать им диктует.

Только обещанного письма с новым номером полевой почты Устинья так и не дождалась. Отписали по старому адресу. Пришёл ответ, что часть расформировали и более подробную информацию по данному запросу представить не могут.

Ожидание становилось невыносимым. Устинья всё чаще вставала по утрам с опухшими от слёз глазами.

–Мамань, заживо-то не хорони, – сердился Илья.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.