# Наследники чужих судеб

Ольга Геннадьевна Володарская

Оля вернулась в городок, с которым связаны ее лучшие детские воспоминания, спустя двадцать пять лет. Он был ее тезкой и казался самым спокойным местом на земле. Именно в Ольгино она умчалась, чтобы пережить личную драму, перезагрузиться. Поселилась в доме бабушки, старинном, некогда таком уютном, не догадываясь о скелетах, которые он хранил в своих шкафах…

Не успев обжиться, Оля узнала, что в доме когда-то было совершено убийство. Но этого мало: в спокойном на первый взгляд городке Ольгино во времена ее детства орудовал маньяк по прозвищу Гамлет. Если верить криминальной хронике и местной ясновидящей, он тоже вернулся спустя двадцать пять лет!

Романы Ольги Володарской – остросоциальные детективы, в которых автор препарирует все стороны жизни современного общества, ничего не скрывая и ни о чем не умалчивая. Ее книги написаны так увлекательно, что оторваться просто невозможно. Яркий сочный язык и блестящий авторский стиль создают неповторимую атмосферу.

> © Володарская О., 2025

> © Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

> И он уже не тот, что был вначале:
> Чужие судьбы, став его судьбой,
> Призвав, его уводят за собой…

> Райнер Мария Рильке


## Часть первая

### Глава 1

Она не узнавала городок, в котором проводила в детстве все лето, но не была уже четверть века. Он похорошел, осовременился, стал опрятным, уютным. На месте деревянных бараков – пусть такие же однотипные, но симпатичные трехэтажные дома с балконами. Там, где была стихийная свалка, теперь баскетбольная площадка и тренажеры. Появились тротуары и прогулочные зоны. Есть кондитерские и кофейни.

– Жить можно, – подвела итог Оля и въехала на мост, разделяющий городок на две части: новую и старую.

Старая именовалась Сейминкой, по названию реки, на которой стояло село Ольгино, ставшее при Хрущеве городом. В ней преобладала дореволюционная застройка: большой мельзавод, торговые палаты, конторские помещения, церковь с полузаброшенным кладбищем, особняк купца первой гильдии Егорова и двухэтажные дома на каменных подклетах, принадлежавшие его приближенным. Эти прекрасно сохранившиеся строения тонули в зелени, Сейминка как была живописной, так и осталась. И она изменилась меньше, чем микрорайон. Разве что церковь было не узнать! При коммунистах в ней вязали веники, а в перестройку и это делать перестали и храм начал стремительно ветшать. Оля запомнила его полуразрушенным, но готовым к реставрации. И вот спустя двадцать пять лет Рождественская церковь, возведенная Егоровым на берегу Сейминки, приобрела первозданный вид. Облагородилось и кладбище: его обнесли новым забором, убрали бурелом и кирпичное крошево, выровняли покосившиеся кресты, выложили дорожки. Оля не удивилась бы, узнав, что на нем снова стали хоронить, поскольку погост не выглядел заброшенным.

Проехав мимо него, она свернула на проспект Ленина. В каждом населенном пункте такой есть. В Ольгино тоже. По большим праздникам его перекрывали, чтобы устраивать массовые гулянья на Новый год и Масленицу, Парады Победы. В День города, что отмечался в июне, Оля в числе коренных ольгинцев рвалась на проспект. А все из-за одного аттракциона: катания на телегах. В них запрягали лошадок из конюшни при совхозе, в повозку загружали детей (сидели друг на друге, но не жаловались), и они под присмотром кучеров объезжали бывшие владения Егорова. Было тесно, жарко, кто-то постоянно сваливался с телеги, кто-то запрыгивал, скрипели колеса, воняло конским навозом, потом, перегаром от извозчика, но лучшего аттракциона Оля припомнить не могла.

…Машину, за рулем которой Оля проехала четыреста километров, затрясло. Потом она начала надрывно кашлять, но не заглохла, а продолжила движение, пусть и рывками.

– Потерпи, моя хорошая, – попросила ее Оля и ласково погладила приборную доску. – Остался какой-то километр, давай дотянем…

Эта колымага стояла в гараже больше семи лет и уже тогда была старенькой. Минивэн, на котором отец ездил на охоту, остался не у дел, когда его хозяин перебрался жить во Вьетнам. Сначала на зимовку подался, потом решил задержаться на год, но в итоге остался на ПМЖ. Там он женился на местной, родил сыновей, и у Оли в далеком Нячанге теперь есть мачеха и младшие братья. Всех их она видела только на фото, но не потому, что отец не хотел их знакомить. Звал дочь в гости, и не раз, но та все никак не могла собраться. То дела, заботы, то в Нячанге не сезон, а хочется еще и отдохнуть на славу, то денег нет. Отец прислал бы, Оля не сомневалась, но она не умела просить, да и как без подарков ехать?

Минивэн дотянул до нужного места. Заглох аккурат возле высоких деревянных ворот. Они чуть покосились, облупились, но по-прежнему выглядели внушительно. Глядя на них когда-то, Оля представляла себя в русской народной сказке. В черно-белых фильмах Александра Роу за такими воротами и высокими заборами жили купчихи. В избах крепких, рубленых, с резными наличниками и петушками на острых крышах. Их дом был почти таким же. К нему имелась кирпичная пристройка, а мансарду украшала спутниковая тарелка. Без нее телевизор только два канала показывал, а бабушка любила смотреть мексиканские сериалы и «Песню года». Но, по ее словам, когда-то дом выглядел именно так, как в черно-белых сказках Александра Роу. И построил его купец Егоров для одного из своих помощников, который являлся Олиным прапрадедом.

Она вышла из машины, потянулась. Кости захрустели, а голова чуть закружилась. Шесть часов ехала без остановок. Даже без «зеленой» обошлась.

– Эй, ты чего делаешь? – услышала она визгливый голос, когда принялась трясти ворота, которые не открывались, хоть Оля и отперла замок. – А ну прекрати ломать чужое имущество, а то полицию вызову!

– Здравствуйте, тетя Вера. – Этот голос тут же вспомнился, хоть Оля не слышала его двадцать пять лет. – Полицию не надо, свои.

Она обернулась и увидела крохотную старушку в шали, обмотанной вокруг головы. Она жила через дорогу и, очевидно, узрела Олю в окно.

– Ты кто? – спросила та и сделала несколько шагов навстречу нарушительнице спокойствия. – Сначала подкатила на большой машине, пыль подняла, навоняла выхлопными газами, собак кашлем мотора взбаламутила, теперь ворота ломает.

– Оля, внучка Анны Никифоровны.

– Внучка? – не поверила баба Вера и, сильно задрав голову, заглянула ей в лицо. – Которая из Москвы?

– Совершенно верно.

– Тебя не узнать.

– Выросла.

– Постарела. Тебе сколько? Сорок?

– Тридцать два.

– Выглядишь старше. – Она поджала сухие губы. – А мать твоя жива? – Оля кивнула. – Давно вас не видно было. Думала уже, что никто не приедет. Но хорошо хоть ты… – Баба Вера подошла к воротам, наклонилась и повернула щеколду, которую Оля не заметила. Ворота тут же поддались. – Дом протопи, чтоб просох, наполнился жизнью. Печка ее дает. Правильно Никифоровна сделала, что не сломала ее. Я, дура, сына послушалась, на газовое отопление перешла…

– Спасибо, тетя Вера. Увидимся еще.

Но старушка не думала отставать, поковыляла следом за Олей.

– В бане крыша подтекает, но мыться в ней можно. Там даже душевая кабина есть. На кухне плитка электрическая, холодильник рабочий (только рубильник включи, не забудь). В подполе полно запасов. Ставни на окнах заперты, но ты маслом помажь крючки, они откроются. В общем, дом готов к проживанию. Протопить его, прибрать, и будет лакшери виладж вилла!

Оля мысленно хохотнула, услышав последние слова. Бабульки нонеча не то, что давеча, продвинутые. Не только новости и сериалы по телевизору смотрят, но и молодежные передачи. Возможно, даже тиктокеров знают… В отличие от Оли. Она только старые фильмы включала, и то на компьютере, потому что ее телевизор безнадежно устарел. Она любила сказки, любые, и советские черно-белые, и французские по мотивам комиксов, и голливудские, начиная с саг о хоббитах и кончая космическими приключениями рыцарей-джедаев.

– Тут осторожнее ступай. – Тетя Вера схватила Олю за локоть, не дав ей поставить ногу на порог. – Доски подгнили, гвозди поржавели.

Она уже и сама это видела. И ощущала запах сырости, затхлости, немного гнильцы. Зайдя в дом, в котором прожила бесконечное количество счастливых минут, не узнала и его. Тот, прежний, был наполнен теплом, ароматом полыни, что отгоняла моль, укропа, свежего и сушащегося, сдобы, вынутой из печи, герани, цветущей на подоконниках. Он был светел, приветлив и… Огромен! Пять комнат, кухня, пристройка, сени, мансарда… В свой первый приезд Оля в доме заблудилась, но ей тогда было всего три. Теперь тридцать два, и она вымахала настолько, что чуть ли не упирается в потолок. Люстру в «зале» точно заденет. Но, несмотря на все это, Оля, едва переступив порог, почувствовала себя дома.

– Сын с вами живет? – спросила она у тети Веры, с трудом распахнув окно в кухне.

– Борька? – Будто у нее другой был. – Почему со мной? С женой. – Оля помнила его прыщавым парнем с голосом, похожим на материнский, от которого шарахались все ольгинские девчонки. – А ты с какой целью интересуешься?

– Нанять его хотела для мелкого ремонта.

– Не советую. Руки у Борьки из задницы растут. Лучше Ванюшку позови, он хоть и глупенький, но мастеровой. Главное, правильную задачу перед ним поставить.

– Ванюшку? – переспросила Оля.

– Ты знаешь его. В «косом» доме живет.

«Косым» назывался дом, который чуть осел, когда Сейминка небывало разлилась и подтопила фундамент. В нем жила женщина по имени Марфа. Без мужа, но с тремя детьми. Все они появились на свет как будто по волшебству. Марфа ни с кем из мужчин замечена не была, но трижды рожала. Дети ее были друг на друга похожи внешне, но отличались и по уму, и по характеру. Старший был тупым и жестоким, его в семнадцать убили в драке. Средняя дочка выросла умницей, вышла замуж и уехала из Ольгино навсегда. С матерью остался Ванюшка. Пакет, как его называли в городе. Отстающий в развитии мальчик везде бегал с полиэтиленовыми мешками. Он набирал в них воздух. Зачем? Знал только он.

– Ты его совсем дурным помнишь, – будто прочитала ее мысли тетя Вера. – Он выправился немного с тех пор. Все благодаря Михалванычу.

– Это еще кто?

– Сейчас он директор нашей сейминской школы. А приехал к нам молодым специалистом и сразу взял класс ЗПРов. – Оля знала, что эта аббревиатура означает «задержка психического развития». – Настоял на том, чтоб Ванюшку мать в школу отдала. Она не хотела, говорила, зачем дурачку грамота, но Михалваныч до роно дошел, и Ваньку-Пакета отправили в десять лет в первый класс. Теперь он и читает, и считает, и говорит более или менее внятно.

– Может, он и воздух перестал в сумки набирать?

– Врать не буду, не перестал. Но хотя бы не носится с пакетами по улице, а то сбили его как-то машиной, прихрамывает теперь.

Оля понимала, что, если тетю Веру не остановить, она продолжит вываливать на нее все городские новости за последние два десятка лет. Пришлось напомнить о дальней дороге, которую она преодолела за рулем не совсем исправной машины. Старушка обиженно поджала губы, но кивнула и зашагала к выходу. У двери приостановилась, обернулась и спросила:

– Знаешь, что бабка твоя на старом кладбище похоронена?

– Нет.

– Новый мэр распорядился церковный погост облагородить и продавать места на нем богачам. Самое дешевое сто тысяч стоит. Это у забора. А есть и по миллиону, там сам губернатор своего отца похоронил. По соседству со склепом купца Егорова.

– А какое моя бабушка имела отношение к богачам?

– Скопила она с пенсии как раз сто тысяч и купила на них себе место рядом с могилой родителей. Так что легко найдешь ее.

С этими словами тетя Вера покинула дом. Оставшись наконец одна, Оля обошла кухню, чтобы остановиться у печки и прильнуть к ней. С детства она любила обниматься с Манюшкой. Именно так ласково называла бабушка печь. Она разговаривала с ней во время готовки, поглаживала, затапливая, благодарила, когда вынимала из шестка пироги или котелки с картошкой, кашей, топленым молоком. Манюшка была душой избы, поэтому в ней сейчас так неуютно. Оля знала, как все исправить.

– Сейчас я затоплю тебя, Манюшка, – сказала она печке и погладила по прохладной лежанке. Сколько ночей она провела на ней, сторожа домового. Ставила для него блюдце с молоком, дожидаясь момента, когда тот появится, но не выдерживала и засыпала… А утром находила блюдце пустым!

Хорошо, что бабушка научила ее растапливать печь. Не просто городскую – столичную девчонку. Любой навык может в жизни пригодиться, говорила она. И Оля согласно кивала. Она обожала и бабушку, и Манюшку, поэтому уже в шесть лет справлялась с довольно сложным процессом. Оставалось надеяться, что навык не утрачен.

Найдя дрова в подпечнике, Оля взялась за растопку. Пока делала это, вспоминала…

* * *

Отец Оли Геннадий был коренным москвичом, но из простой семьи. Его родители в шестидесятых годах двадцатого века приехали в столицу, чтобы работать на стройке, да так и остались, получив, как молодая семья, сначала отдельную комнату в общежитии, потом квартиру. Гена прописку получил при рождении, что, по мнению отца с матерью, давало ему привилегии. Не лимитчик, как они, а коренной москвич, считай элита. И все же они одобрили невесту Гены. Пусть провинциалка, зато умница (выпускница МГУ), красавица и, что немаловажно, девственница. И это в двадцать четыре, когда на ее ровесницах пробы негде ставить!

Поженились быстро, сняли комнату в коммуналке, зажили не весело, но дружно. Молодая супруга писала диссертацию, Геннадий ее во всем поддерживал и очень гордился благоверной. Сам он умом не блистал, зато руками неплохо зарабатывал: восстанавливал машины после аварий. Ребенка родили только через три года и под большим давлением со стороны родителей Гены. Для того чтобы молодых мотивировать, квартиру им купили.

В декрете мама маялась. Ей хотелось вернуться на свою кафедру, заняться преподаванием, а также получить еще одно образование. Пеленки и бутылочки со смесями – это не ее. Материнство как будто тоже. Не сказать, что она не любила дочь, любила как могла, сдержанно, чуть отстраненно, и совершенно точно хорошо о ней заботилась. Отец же наоборот: купал в обожании, однако мало чем помогал супруге в уходе за малышкой. А так как дед с бабушкой много работали, чтобы выплатить кредит, что взяли на покупку жилья для детей, то Олю отдали в ясли в год. А в три впервые отвезли на все лето в городок Ольгино, поручив заботу о ней бабушке Анне Никифоровне.

Как же Оле было с ней хорошо! Милая, спокойная женщина, всю жизнь проработавшая в детской поликлинике медсестрой, она умела и развеселить, и успокоить, и увлечь, и накормить. Оля с трех лет и начала себя помнить, потому что столько событий за лето происходило, что эмоций выше крыши. Бабушка Аня ее и кур кормить научила, и сорняки дергать, и веником париться, и щавель собирать, и пироги из него печь. Во всем Оля ей помогала и чувствовала себя взрослой. Это матери не нравилось:

– Ты зачем ребенка в свою копию превращаешь? – сердито выговаривала она матери по приезде в Ольгино в конце августа. – Она ведет себя как деревенская бабушка. Да и выглядит… – Мама срывала с Оли платок, подвязанный под подбородком, стягивала с ее ног калоши. – Хорошо еще, что не окает.

Бабушка возражала, но мягко. Дочь свою она очень любила, но немного ее побаивалась.

– Лучше бы читать Олю учила, – продолжала та. – Четыре года осенью будет, а ребенок половины букв не знает.

– Рано, дочка.

– Я в ее возрасте уже по слогам умела читать.

– То ты… Вундеркинд. А Олька – обычное дите. Ей в книжках только картинки интересны.

– Тогда пусть рисованием занимается, а не за курами ходит. Деревенские навыки ей ни к чему. – Это мама на будущее говорила, чтобы на следующее лето бабушка знала, чем внучку занимать.

И та старалась ее развивать, но Оле больше хотелось наслаждаться прелестями деревенской жизни. Огород, речка, лес, куда они с бабушкой по грибы ходили, болота, где она с ребятней с улицы ловила головастиков, старое кладбище, по которому с ними же бродила в поисках древних могил, – вот что увлекательно. Настоящие приключения, а не те, что описаны в книгах! В современную часть Ольгино девочка тоже не рвалась, она была похожа на микрорайон, в котором жила ее семья. Только в Москве дома выше, дороги шире, машин больше, люди друг с другом на улице не здороваются и ходят гораздо быстрее. И все же Оля в то лето научилась читать и изрисовала весь альбом, чтобы избавить бабушку от нравоучений собственной дочери.

Еще два лета, а с ними и года, миновало. Оля стала готовиться к школе. Мама не хотела отпускать ее из-за этого в Ольгино, но пришлось: в Москве за ней присматривать было некому, все работали, а в загородный лагерь девочка наотрез отказалась ехать. Сказала:

– Отправите – сбегу! – И упрямо поджала губы.

Мать поверила в серьезность ее намерений и сдалась:

– Ладно, отвезу я тебя в Ольгино, но с условием: все книги, что я тебе дам с собой, ты обязана будешь прочитать.

Оля с этим согласилась, хотя так и не полюбила чтение.

…То лето было особенным! Не только беззаботным, богатым на приключения, жарким настолько, что ребятня с утра до вечера бултыхалась в реке, температура которой не поднималась выше восемнадцати, но и подарившим Оле тетю.

Она знала, что у мамы есть младшая сестра Алена. Родились они с разницей в полтора года и были внешне похожи как близнецы. Но, как все говорили, в том числе бабушка, только на фото. В жизни они отличались друг от друга кардинально и плохо ладили. Когда старшая уехала в Москву, Алена выдохнула. Больше некому ее поучать и, что еще хуже, контролировать. Мягкая мать давала ей свободу, зато сестра житья не давала: не пускала гулять вечерами, заставляла учить уроки, мини-юбки в печку бросала, а саму Алену, если та красилась ярко, окунала в бочку с водой. Тиранила, в общем. С позиции не только старшей, но и сильной. В отличие от Алены сестра и по физкультуре пятерку имела, причем заслуженную. Она требовала от младшей малого: получить хотя бы среднее образование. Поэтому не дала уйти после девятого класса в ПТУ, как и после десятого сбежать с «женихом» в Крым.

Но Алена все же уехала туда, пусть и по окончании школы (получила-таки аттестат). В числе таких же выпускников на месяц, чтобы собирать урожай фруктов. Все по истечении срока домой вернулись, кроме Алены. Та осталась, влюбившись в Крым и… крымского татарина по имени Эскандер. За него Алена мечтала выйти замуж, да не приняла ее семья. Пришлось другого себе искать, потому что одной выживать в чужом краю тяжело. В двадцать Алена стала женой взрослого, серьезного, хорошо обеспеченного владельца гостиницы и ресторана при ней. Все считали, что ей повезло. Даже сестра, хотя именно ей Алена стеснялась признаться в том, что ее «молодой» разменял шестой десяток.

– Тебе именно такой и нужен, – без доли сомнений говорила она. – Мужчина, который заменит отца, но не папочку. – Сестры росли в неполной семье. – И твой супруг, я уверена, будет не баловать, а наставлять!

И не ошиблась… К большому Алениному разо-чарованию. Она именно о папочке мечтала и надеялась «перевоспитать» строгого мужа-отца. Но где там! Тот брал молодуху не для того, чтобы наряжать ее как куклу и выводить в свет всем на зависть. Мужчине нужны были наследники. Здоровые и красивые, как их мать. Их он готов был баловать. А женушка пусть будет рада тому, что живет в красивом доме, хорошо питается, не напрягается и иногда развлекается: морские прогулки и походы в горы – лучшее времяпрепровождение для людей любого возраста. Это и увлекательно, и для здоровья полезно.

Алена сбежала от мужа вскоре после ситцевой свадьбы. С таким же, как она, молодым, красивым и бедным. Уехала в Гурзуф, считавшийся местной Ибицей, устроилась вместе с любимым на работу в ночной клуб. Но и с ним не задержалась надолго.

– Прыгает из койки в койку, – негодовала старшая сестра. – Без капли стеснения, угрызений совести и сомнений в правильности своих поступков. И в кого она такая уродилась?

Старушка тяжело вздыхала. Она знала – в кого. О ее бабушке Ефросинье в Ольгино когда-то легенды ходили. Не по времени раскрепощенная, красивая, дерзкая, она сводила мужчин с ума. Даже купец-миллионщик Егоров, хозяин этих земель, перед ней не устоял. Он же замуж ее выдал, когда наигрался, приданое ей справил. Да только не жилось Фросе спокойно, тянуло налево. Даже глубоко беременной бегала к любовнику своему, кузнецу. От него, возможно, и родила дочку. А когда муж в Гражданскую погиб, перестала свою сущность скрывать. К молодой и прекрасной вдовице кто только не захаживал. А вот кузнец перестал. Он замуж Фросю звал, да она только фыркала:

– Ишь чего удумал! Чтоб я еще раз на себя хомут повесила? Да ни за какие коврижки!

И все же пошла она под венец второй раз. Не смогла отказать влюбленному в нее красному комиссару. Мужчина при власти, при кормушке (голодали тогда в их краях), при возможностях. Фросе стало тесно в Ольгино, хотелось в город, и муж обещал сделать все для того, чтобы его перевели. Но этого не случилось. Комиссар, узнав об измене жены, пришел в бешенство и устроил стрельбу. Сначала он палил по Фросе, а когда попал ей в шею, пустил пулю себе в висок. Умер на месте. В отличие от благоверной. Та выжила, но осталась инвалидом: не могла держать шею, и голова заваливалась то набок, то вперед. Однако это не мешало Ефросинье вести бурную личную жизнь. Мужички как ходили к ней, так и продолжали это делать. Она еще не каждого пускала на свое ложе, выбирала тех, кто покрепче, покрасивее. В сорок семь слегла, но без мужской ласки не осталась. Ею Фросю одаривал местный фельдшер. Придет давление померить, укол поставить, да и останется на ночь. Благо не женат был в свои двадцать семь, мог себе позволить.

Умерла Ефросинья четыре года спустя от сердечной недостаточности. Как поговаривали, во время секса, но фельдшер уверял, что обнаружил ее мертвой, когда явился с медосмотром. К тому времени он создал семью и клялся в том, что его шуры-муры с покойной в прошлом. Никто ему не поверил, кроме супруги. Не могла юная барышня допустить мысль о том, что ее муж бегает от нее к лежачей кривошеей старухе.

…Обо всем этом Оля узнала много позже, когда стала взрослой. А в то распрекрасное лето она познакомилась с теткой, о которой очень мало слышала.

– Алена живет в Крыму, – говорила о младшей своей дочери бабушка. – Работает в детском лагере «Артек». Меня постоянно в гости зовет, да я не еду.

– Почему?

– Боюсь дороги, новых мест… Я ж не была нигде, кроме Энска. – Там она училась на медсестру. – Даже в Москве. И моря не видела никогда, поэтому его тоже боюсь. Вдруг волной меня унесет, и что тогда, я ж плавать не умею?!

– Какая ты, баба, трусиха, – хмыкала девочка. – А я бы поехала в Крым. Тем более Алена в «Артеке» работает! Почему она нас с мамой не зовет?

– Поругались они с твоей мамой несколько лет назад. Не общаются. – Баба тяжело вздыхала и меняла тему разговора.

И вот в один прекрасный день Олю с друзьями прогнал с речки дождик и она, вся мокрая и до колен испачканная грязью, прибежала домой, а там… Писаная красавица! Шикарная, как из журнала, да не российского, а зарубежного. Она сидит на диване, скрестив по-турецки ноги, курит длинную, пахнущую чем-то мятным сигарету и разговаривает по телефону. Не городскому, а мобильному! Оля такого в Ольгино ни у кого не видела, хотя говорили, что у мэра, директора мясокомбината и смотрящего за городом они имеются.

– В вашей дыре связь ни к черту! – кричит она и отбрасывает телефон. – Никак до Ольгино прогресс не дойдет? – Красавица встает, потягивается и смотрит на Олю. – Ты кто?

– Это твоя племянница, – отвечает за нее бабушка, выходя из кухни. В руках у нее блюдо с ягодным пирогом, на голове новый платок, на кофте – брошка. Ее только по случаю достают.

– Совсем на сестру не похожа, – замечает та. – Но это и хорошо, у той вечно рожа недовольная, а эта, сразу видно, хохотушка…

– Это точно. Сколько ни говорим ей: «Смех без причины – признак дурачины», – все равно ржет постоянно.

– Правильно делает. – Красавица подмигнула девочке. – Меня Аленой зовут. А тебя?

– Я же тебе говорила, – опять вмешалась бабушка. – Оля она. – И только сейчас заметила, в каком виде внучка ввалилась в дом. – А ну марш ноги мыть! Я убиралась полдня, а она с черными пятками на дорожки…

Когда девочка привела себя в порядок и переоделась в сухое, они сели пить чай с пирогом. С аппетитом его поедая, Алена рассказывала о своей долгой дороге. Смешно и увлекательно. Оля хохотала над ее рассказом, и никто бы не сказал, что это без причины. Бабушка тоже смеялась и любовно смотрела на блудную дочь. Та вернулась в Ольгино навсегда!

С теткой девочка подружилась сразу. Немного похожая на ее маму внешне, она была полной ее противоположностью: озорной, веселой, легкой. Она не читала нотаций, не делала замечаний, не заставляла вести себя подобающе и не затыкала Оле рот. Общалась как с подружкой. Но при этом оберегала: на глубину не пускала, неспелые яблоки отбирала, на переходе оживленной дороги держала за руку. «Вот бы она была моей мамой!» – регулярно ловила себя на этой мысли Оля и стыдилась ее.

Когда в ее жизни появилась Алена, друзья перестали для девочки существовать. Она ходила за теткой хвостом и была на седьмом небе от счастья, если та отправлялась с ней куда-то. Оля даже в микрорайон готова была с ней ездить на вонючем рейсовом автобусе (от запаха бензина ее рвало), но обожала другое: походы на затон. Топать до него – не меньше часа. Доехать не на чем, разве что на велике, но их у барышень не было. Правда, иногда их подбрасывали пацаны, сажая к себе на рамы. Олина мама ни за что бы не села на велик деревенского подростка, а Алена запросто.

Как рассказывала бабушка, при купце Егорове затон был широк, полноводен и прекрасен. Сама не застала, но от матери слышала. По нему ходили пароходы, грузовые и прогулочные, здесь были оборудованы пляжи, построен речной вокзал и торговые павильоны. При советской власти затон остался крупной водной артерией, но обезличился. Местные купались уже на диких пляжах, а прогулочные кораблики стали ходить все реже. В перестройку же затон загадили. Мясокомбинат стал спускать в него отходы. Вода в нем потемнела, стала вонять, берега заросли, заболотились. Алена рассказывала, как плакала, видя, во что превращается любимый водоем. Думала, конец ему, но нет. За десять лет, что затон отдыхал от сброса, он самоочистился. Прежним не стал, но уже не вонял, и вода в нем избавилась от мути. Жители микрорайона со временем об этом месте позабыли, им легче до самой Оки добраться, а сейминцы вернулись на берега затона. В числе их были и братья Зорины, Димон и Мишаня. С ними Алена с Олей познакомились на пляже. Старший был на мотоцикле с люлькой и предложил подбросить их до дома.

– А он не застрянет? – поинтересовалась тетка, скептически глянув на старый неповоротливый «Урал». – Дорога вся в рытвинах и вязких лужах.

– Да это танк, а не мотоцикл! – заверил ее Дима. – Везде пройдет.

Не прошел. Застряли в первой же яме. Дима предложил Алене пойти за помощью.

– А как же я? – всполошилась Оля.

– Сидите в люльке, ждите. Мы скоро. – И ушли.

– Димон это специально сделал, – досадливо пробурчал Миша. Он был постарше и уже окончил второй класс. – Чтоб с твоей сестрой наедине остаться.

– Она моя тетя.

– Вы похожи.

– Правда? – обрадовалась Оля. Это значит, что она тоже красивая!

– Обе косоглазые, лопоухие.

– Сам ты… косоглазый! – разозлилась она. – А у нас миндалевидный разрез.

– Китайский.

– Древнеегипетский. У сфинкса такие глаза. А еще у Нефертити.

– У какой еще Тити? – захихикал Мишаня.

– Дурак! – Она ткнула его кулаком в плечо. С виду такой приятный мальчик, светло-русый, большеглазый, смуглый, с темной родинкой на одной щеке и ямочкой на другой. – А лопоухость у женщины, между прочим, в Японии считается атрибутом красоты!

– А я и не говорил, что вы некрасивые, – возразил он. – Твоей тетке сколько лет?

– Возрастом дам интересоваться – дурной тон, – назидательно проговорила Оля. – Но она явно младше твоего брата. Ему сколько? Двадцать?

– Больше. Целых двадцать три. И, как говорит наша бабушка, Димону жениться пора. Как думаешь, тетка твоя согласится за него выйти?

– Вряд ли. – Она подумала о том, что Димон хоть и симпатичный, но слишком молодой для брака. И ничего у него нет, кроме старого мотоцикла.

– И хорошо, – облегченно выдохнул Мишаня. – А то свои дети появятся, он со мной возиться перестанет. Знаешь, как я его люблю? Больше, чем отца родного! Брат меня, можно сказать, и воспитывает.

– Батю в тюрягу посадили, что ли? – дерзко спросила Оля.

– Почему посадили? – опешил тот. – Нет, он у нас нормальный. На мясокомбинате наладчиком работает. В две смены пашет. Не до меня ему. А мамка с сестрой нянчится младшей. Поэтому я под присмотром Димона. Он со мной на спорт ходит, дневник проверяет. А когда я окно разбил в учительской, брат за меня у директора краснел, не родители… – Его милое личико помрачнело. – А тебя как хоть зовут? – спросил вдруг он. Оказалось, он пропустил мимо ушей ее имя. Пришлось еще раз назваться. – Ольга из Ольгино? – снова улыбнулся Миша. – Прикольно.

– Вообще-то я из Москвы.

– Врешь.

– Это еще почему?

– Чтобы выпендриться.

– Перед тобой, что ли? – возмутилась Оля. – Много о себе не думай, свистулька!

– Как ты его! – раздался из-за деревьев смех Димона. – Брат на самом деле присвистывает, когда говорит.

– Потому что у меня молочные зубы выпали, а новые все не растут! – воскликнул Мишаня. Волнуясь, он говорил еще менее разборчиво, и это забавляло всех, кроме него. – Да пошли вы! – И, выпрыгнув из люльки, зашагал прочь.

Они нагнали его через двадцать минут. Нашлись ребята, что помогли вытолкать мотоцикл, и Дима погнал его по раскисшей дороге уже более аккуратно. Алена обнимала его сзади, что-то шептала на ухо. Оля сидела одна в люльке с недовольной физиономией (точно как у матери), а подпрыгивая на кочках, голосила. Ей не нравилось, что тетка все внимание уделяет Димону, а остальное ее не волновало. Когда Мишаня, с которым они поравнялись, отказался садиться на мотоцикл, она и бровью не повела. Не хочет – и не надо. Плевать на него! Лучше бы они вообще не знакомились с братьями, а топали домой пешком. Вдвоем им так замечательно!

Но, к великому сожалению Оли, тот вечер был началом конца. Алена отправила ее спать, а сама уехала с Димоном. Вернулась только вечером следующего дня. Довольная, возбужденная… Влюбленная!

– Какой же Димон классный! – выдыхала она, падая на кровать. Одежда грязноватая, волосы в беспорядке, а тело налитое, лицо сияющее.

– Ты хочешь за него замуж?

– Нет, конечно. Ни за него, ни за кого-то другого. Я птица вольная.

– А он ищет жену.

– Знаю. – Алена вскакивает и начинает раздеваться. Племянницу она не стесняется. Что в наготе постыдного? – Но мысли о браке ему навязывают родственники. Уверена, что смогу его наставить на путь истинный!

На этом разговор заканчивается, и они перемещаются в баню. Бабушка как раз сегодня ее затопила, и можно не только помыться, но и попариться.

То был последний вечер, который тетка и племянница провели вдвоем. Утром Алена упорхнула из дома, чтобы проводить время с Димоном. Без нее путь на затон Оле был заказан. А когда она пришла на речку, обиженные друзья ее игнорировали. Спустя полторы недели она отправилась в Москву. Да не как обычно, с мамой на поезде, а на машине с соседом. Он вез на своем грузовике ворованную на мельзаводе муку на продажу и согласился за небольшую денежку взять с собой семилетнюю девочку.

Оля первое время очень скучала по тетке и бабушке, по милому сердцу городку, по дому с садом-огородом, по курам, собакам, козе Зойке. Она много плакала и просилась назад. Но началась учеба, уроки, занятия в музыкалке, появились новые друзья-одноклассники и любимая классная руководительница, мама наконец разрешила завести морскую свинку, забота о которой легла на плечи девочки. Жизнь наполнилась новыми событиями, и Оля стала вспоминать об Ольгино все реже. Мама этому порадовалась:

– Этим летом мы всей семьей поедем на море, – сказала она. – Хватит с тебя деревенских каникул.

– В Крым? – обрадовалась Оля. Алена так много рассказывала об этом полуострове и заразила племянницу своей любовью к нему.

– Нет, в Адлер. Я встала в очередь на путевку в санаторий. Обещали дать.

– А как же бабушка? Она будет меня ждать…

– Соскучится – приедет.

– Нет! Она боится дороги и новых мест. Мы к ней должны будем съездить хотя бы на неделю.

– Посмотрим, – буркнула мама и уткнулась в очередную книжку.

Тот разговор состоялся в феврале. Вскоре после него мама уехала в длительную командировку. Оля впервые осталась вдвоем с отцом.

– Наконец мы сможем с тобой делать то, что хотим! – радостно воскликнул тот и…

На три дня ушел в загул. Не алкогольный, он почти не пил, а самый настоящий – отец загулял. Оказалось, у него была любовница, с которой он встречался в рабочее время, потому что вечерами, как примерный муж и отец, возвращался домой. Жену он по-прежнему обожал, но с ней было так сложно!

Оля отца не выдала, но разочаровалась в нем и перестала к нему льнуть. Тот решил, что девочка взрослеет, и сэкономленную нежность отдавал все той же любовнице. Когда они поехали семьей в Адлер, он постоянно куда-то убегал. Как оказалось, к ней. Пока они жили в санатории, она обитала в частном секторе. Отец снял для нее домик в десяти минутах ходьбы и при любой возможности мчался к ней. Мама этого не замечала. Ее отдых состоял из утренних заплывов, дневных процедур, вечерних променадов и посиделок на балконе с книжкой.

– Мы поедем в Ольгино? – спросила у нее дочь, садясь в самолет. Любовница отца летела тем же рейсом, хотя туда ехала поездом.

– Нет, – скупо ответила мать.

– Почему?

– Нечего нам там делать. Бабушка переехала.

– Быть такого не может!

– То есть я вру? – приподняла бровь она. Лицо суровое, тело напряженное.

– Куда она переехала? – не дрогнула Оля. Она и к матери изменила отношение, узнав об изменах отца. Такая умная, проницательная, важная, а не видит, что под ее носом творится. – И что с домом?

– Стоит запертым. Куры забиты, коза продана, собаки отданы. Моя мать уехала в Крым вместе с младшей дочкой.

– Тогда почему мы были не там?! – вскричала Оля. – Не с ними?

– Нас не звали.

– Ты поругалась еще и с бабой?

– Я люблю свою мать, но она выбрала не меня, а Алену. Коль так, пусть живет с ней.


Отец ушел из семьи, когда Оле исполнилось девять.

– Дурак, – сказала ему супруга. – И чего тебе не жилось?

Оказалось, она все знала о его изменах, но закрывала на них глаза.

– Ты так его любила? – много позже, когда Оля уже сама была замужем и у нее начались первые проблемы в отношениях, спросила она у матери.

– Я любила себя в браке, – ответила та.

– Не понимаю.

– Была как будто в домике. – И возвела над головой остроконечную крышу из ладоней. В детстве все так делали, когда хотели спрятаться или защититься. – Одинокая профессорша – это не то что замужняя. У первой озлобленность и недотрах. – Маме ее ученая степень не мешала крепко выражаться. – Вторая живет полной жизнью, отдаваясь не только науке, но и семье. Муж-добытчик, умница-дочка, свекры, ждущие нас на даче каждые выходные, – всем этим в нашей научной среде можно хвастаться! Я этого не делала, но давала понять, что это у меня есть. А еще карьера, которой семья не мешает, а только помогает. Особенно – ее глава. Муж и денежку в дом принесет, и за дочкой присмотрит, и от бытовых проблем избавит… Золотой, получается!

– Но гулящий!

– Плевать. Изменяют почти все, но с умом. А папаша твой идиотом оказался. Хотя чего я от него, пэтэушника, ждала? – В этом мать была неизменна: она всегда указывала отцу на то, что он не получил хорошего образования. – В свою защиту могу сказать, что брак сохранить я пыталась. Даже пробовала забеременеть. Секс меня никогда особо не интересовал, но тут я стала активной и не настаивала на защите. Увы, беременность не наступила, мы с твоим отцом развелись.

– Он уже вступил в третий брак, а ты все одна. Почему? – Оля все надеялась услышать слова о том, что достойнее бывшего мужа не нашла, но увы:

– Отпала надобность что-то доказывать окружающим. Но не сразу…

Первое время после развода мама искала себе достойную пару. Без истерик, какого-то напряга, но и без особого воодушевления. Она ходила на свидания с теми, кто хотя бы не раздражал. Желающих было море, и она выбирала. К сорока мама вошла в свою лучшую пору. Всегда красивая, но теперь еще и созревшая, как дорогое вино, стильная, расслабленная, она будоражила мужчин. Особенно молодых. Студенты за ней ходили толпами, но их она не воспринимала. Встречалась только с ровесниками (возрастные джентльмены ее тоже не привлекали), но никого не пустила дальше прихожей.

Мытарства закончились, когда научную работу мамы опубликовали мировые издания. Она стала звездой! Оле тогда исполнилось двенадцать, и она впервые столкнулась с журналистами. Они караулили ее у подъезда и пытались узнать, как она относится к славе своей мамы. Девочка не могла связно ответить, и ее назвали умственно отсталой. «На детях гениев природа отдыхает!» – писала пресса. Оля плакала. Мама злилась. И чтобы избавить и себя, и дочь от повышенного внимания, заключила контракт с американским университетом. Она бы читала в нем лекции, а Оля сопровождала мать. Но папа не подписал разрешение на выезд, и девочка осталась в Москве. А мама улетела.

Жила Оля у дедушки с бабушкой. Она к ним хорошо относилась, но не любила. Как и они ее. Два года, что мать отсутствовала, прошли ровно. Вспомнить нечего!

Из Америки мама вернулась другой. Во-первых, лысой. Напуганной дочери объяснила, что устала тратить время на укладку и лучше так. Рака нет, все нормально. К кришнаитам не примкнула. Просто так удобнее. Во-вторых, богатой. На лекциях мать заработала нормально, поэтому купила дом на Рублевке, а остальное положила в банк. Те деньги прогорели в 2008-м, поскольку были переведены в рубли. Дом остался, но на его содержание уходило слишком много, и мама его сдала эстрадной певице, ставшей популярной благодаря одной песне.

– На тебе, оказывается, природа действительно отдохнула, – отметила мама, вникнув в жизнь дочери. – Ты не блещешь ни умом, ни талантами.

– Может, я в отца? – возражала Оля.

– Интеллект дети наследует от матерей, а ты им не выделилась.

– Но я и не тупая!

– Если это повод для гордости… Наслаждайся!

Оля тогда взяла себя в руки и перестала лениться. Она смогла хорошо окончить школу, поступить в институт. Но на третьем курсе произошло судьбоносное знакомство… Оля встретила своего злого гения!

Он был аспирантом. Старше всего на шесть лет, но как будто на века. Оля видела в Петре мудрого наставника, личность настолько цельную, глубокую и зрелую, что ей можно поклоняться. Он приехал из Польши. Говорил по-русски хорошо, но с шепелявым акцентом. Поэтому Олина мама не воспринимала всерьез слова, что он говорил.

– Что ни ляпнет, все невпопад, – хохотала она, не понимая, что ее дочь уже завязла в нем. – Надеюсь, ты его всерьез не рассматриваешь?

Что надежда не оправдалась, она поняла, когда Оля поставила ее перед фактом:

– Мы ждем ребенка и собираемся пожениться!

Спустя шесть месяцев в семье произошло пополнение. Оля родила Адама.

Против этого были все… Без исключения! Петр, узнав, что у ребенка, скорее всего, синдром Дауна, просил Олю сделать аборт. С ним соглашались остальные. Если есть вероятность родить больного ребенка, лучше этого избежать. Особенно в двадцать! Впереди столько беременностей…

Но Оля любила свое чадо, несмотря ни на что. Будь у него тяжелая физическая патология, она бы подумала. Но ребеночек гармонично развивался, только был не таким, как все… Солнечным!

Первым от них сбежал Петр. Вернулся в Польшу, где ему и место родственники нашли, и новую жену. Потом устранилась мать. Имея доход от сдачи дома, она уехала на Урал. Там, как она считала, произойдет следующий научный бум. Отец, и так почти не помогающий, улетел во Вьетнам. Его родители не желали нянчиться даже со здоровым правнуком, не говоря уже об особенном. Они для себя будто и не жили, а только для сына и членов его семьи. Сколько же можно?