Ричард Хартман
Эхо агонии

Пролог

Космос за иллюминатором «Вао» не был пустотой. Он был насыщенной пустотой. Мириады звёзд, холодных и безразличных, не сияли – они прожигали тьму своими агонизирующими ядерными топками. Мы, заключённые в тонкую оболочку корабля, были не каплями в океане. Мы были бактериями, заблудившимися в бескрайнем, стерильном теле гиганта, чьи законы не оставляли места для нашей хрупкой биологии. Космос – это не пространство для путешествий; это среда, чуждая жизни на фундаментальном уровне, океан радиации и гравитационных аномалий, где любая ошибка не прощается, а стирается без следа. За его кажущимся порядком скрывался хаос, готовый поглотить нас в любой момент. Иногда мне казалось, что иллюминатор – это не окно, а прицел, и на другом конце кто-то или что-то уже взяло нас на мушку.

Наша цель – Ярденкмар. Планета-загадка, могильник надежд. Её выбрали для колонизации по каким-то давно утраченным или засекреченным протоколам. Но истинная причина нашего визита – не её пыльные равнины, а язва на её поверхности: станция «Рюсэйдзё». «Крепость падающих звёзд» – ирония названия становилась всё более зловещей по мере приближения. Японский консорциум возвёл её с типичной для них эффективностью, вложил колоссальные ресурсы… и бежал. Бежал стремительно и молчаливо, словно от чумы. Никаких сигналов бедствия, никаких объяснений в архивах «Орднунга». Только вакуум молчания, гуще свинца. Это не просто заброшенная станция. Это предупреждение, высеченное в титане и кремнии. Предупреждение, которое мы, по приказу «Орднунга», обязаны проигнорировать.

«Орднунг». Организация, чьё название кричало о порядке, но чьи мотивы всегда были погружены в тень бюрократического абсолютизма. Они послали нас, группу «Стремглав», не для колонизации. Мы – разведчики забвения, сапёры, идущие на минное поле космической аномалии. Наша задача: проникнуть в «Рюсэйдзё», восстановить контроль над её уснувшими системами и вырвать у безмолвия его тайну. Контроль… Слово, смешное в этом контексте. Что можно контролировать в месте, откуда сбежали его создатели? Что за сила или безумие заставило их бросить детище технологического гения? «Орднунг» жаждет ответов. Мы – расходный материал для их получения.

Пятеро сознаний. Пять островков трепетной, биологической жизни, запертых в летящем гробу из сплавов и полимеров, неумолимо несущемся к другому, большему гробу – «Рюсэйдзё». Алексей, наш командир, замер у центрального пульта, его профиль вырезан резким светом мониторов. Человек-скала. Его воля – сплавленная в вакууме сталь; он носит ответственность как экзоскелет, не позволяющий ему согнуться. Но я вижу микротрещины в этом фасаде. Вижу, как его взгляд, обычно аналитичный и холодный, задерживается на секунду дольше обычного на показателях жизнеобеспечения. Он не боится за себя. Он боится стать причиной. Боится стать тем, кто подпишет наш коллективный смертный приговор одним неверным решением. Его одиночество на вершине командной иерархии – это пропасть, куда может рухнуть всё.

В уголке лабораторного модуля, под слабым светом лампы, Олег, наш биолог, склонился над планшетом. Рационалист, верящий только в то, что можно измерить, взвесить, вскрыть. Его скепсис – последний бастион против иррационального ужаса, что начинает подтачивать наши нервы. Он погружается в гипотезы, в сложные модели, как в спасательную капсулу, пытаясь объяснить возможные причины катастрофы «Рюсэйдзё» через знакомые биологические процессы – мутации, неизвестные патогены, экологический коллапс. Наивность? Или отчаянная попытка сохранить рассудок перед лицом неведомого? Его детская травма – потеря родителей перед лицом неконтролируемой болезни – сделала науку его щитом и мечом. Но что, если этот щит окажется бумажным против того, что ждёт нас там, на станции? Что, если его холодные спирали ДНК и аккуратные классификации не имеют никакого отношения к реальности «Рюсэйдзё»?

Рядом с ним, проверяя аптечку, сидит Наталья. Её движения точны, но в глазах – мягкость, почти анахроничная здесь, в бездушном космосе. Её эмпатия – редкий росток тепла в нарастающем мраке. Она – живое напоминание о том, что мы ещё люди, а не просто функциональные единицы миссии «Орднунга». Её тихий вопрос Олегу, его скупой ответ – между ними возник этот странный симбиоз холодного разума и тёплого сердца, островок хрупкой нормальности в море абсурда. Но как долго продержится этот островок под натиском того, что не укладывается ни в медицинские справочники, ни в законы биологии? Что, если её скальпели и стимуляторы окажутся бессильны перед иным видом повреждения?

У штурвального кресла, напевая что-то себе под нос, стоит Иван, наш навигатор. Молодость, гордость, необузданная энергия – он рвётся вперёд, видя в «Рюсэйдзё» не могилу, а трамплин к славе. Его трения с Алексеем – не просто конфликт поколений, а столкновение безоглядной веры в непогрешимость технологий и холодного расчёта, приправленного горечью прошлых потерь. Его бравада – тонкий, трескающийся лак, скрывающий глубокую, животную тревогу. Он хочет доказать свою ценность, не понимая, что в преддверии «Рюсэйдзё» само понятие ценности человеческой жизни стремительно обесценивается в глазах безразличной вселенной.

А я, Соня, инженер, перебираю инструменты в своём отсеке. Мои пальцы знают язык металла, пластика, токов, протекающих по схемам. Я понимаю ритм машин, их логику, их капризы. Потери прошлого выжгли во мне лёгкость, научили держать дистанцию – безопасную дистанцию инженера от хрупкой человеческой плоти. Но здесь, в этом летящем к беде ковчеге, я вынуждена быть мостом. Мостом между холодной, предсказуемой логикой систем «Вао» и тёплой, уязвимой, иррациональной плотью экипажа. Моя задача – поддерживать тонкую иллюзию контроля над этой сложной машиной, несущей нас к месту, где сама концепция контроля, возможно, является лишь опасной и смертельной иллюзией.

Мы приближаемся. Ярденкмар – тусклый, безжизненный шар – заполняет вид. Где-то там внизу, как надгробие у свежей могилы, возвышается научная станция «Рюсэйдзё». Станция не просто мертва. На снимках она выглядела проглоченной. Её некогда безупречные, геометрически чистые формы были искажены, деформированы, словно подверглись воздействию неведомых сил – то ли времени, обладающего иной мерой, то ли чего-то бесконечно более чуждого и активного. Это не руины. Это патология. Слияние человеческой технологии и… чего-то иного. Чего-то, что заставило разумных существ бросить своё величайшее творение и бежать без оглядки, в молчании, полном первобытного ужаса.

Страх? Да, он здесь. Он витает в перегаре рециркулированного воздуха, слышен в монотонном гуле двигателей, виден в отражении звёзд в моём запотевшем иллюминаторе. Это не трусость. Это когнитивный диссонанс. Осознание того, что наш разум, наше тело, наши самые совершенные машины – лишь жалкая пародия на истинный порядок (или хаос?) Вселенной. Космос не пуст. Он наблюдает. И то, что он видит в нас – ничтожных, дерзких, летящих навстречу своей гибели – вызывает лишь ледяное безразличие или… непостижимый интерес хищника, рассматривающего микроба под линзой.

Я смотрю в иллюминатор. Бескрайность. Она не просто подавляет – она умаляет. Человечество мнит себя покорителем космоса? Смешно. Мы всего лишь копошимся в тонком поверхностном слое необъятного целого, как инфузории в капле воды. Но и эта капля – лишь часть океана. Океана не воды, а холодной, безразличной пустоты-наполненности, пронизанной силами, которые наша физика едва угадывает. Мы пытаемся осмыслить космос через призму наших крошечных земных аналогий – океан, пустыня, джунгли. Но это самообман. Космический «океан» не имеет берегов, знакомых течений или обитаемых островов в нашем понимании. Его глубина измеряется не километрами, а парадоксами. Его «вода» – это вакуум, кишащий виртуальными частицами и тёмной материей. Его «обитатели» – это, возможно, сущности, существующие вне времени, вне вещества, вне наших жалких категорий «жизни» и «не-жизни».

И самое страшное: что лежит за пределами этого космического океана? Что скрывается за гранью наблюдаемой Вселенной, за кажущимся горизонтом событий нашего познания? Возможно, наш космос – лишь малая лужица на берегу невообразимого Моря Иного. Моря, чьи законы не просто отличны от наших – они несовместимы с самой нашей биологической и когнитивной сутью. Мы не можем выйти за пределы нашего «океана», как амёба не может осмыслить экосистему целой планеты. Наши приборы, наши теории – это щупальца слепца, тыкающие в темноту. Мы регистрируем аномалии вроде «Рюсэйдзё» и ломаем голову, строим гипотезы. Но все наши гипотезы – лишь проекции нашего ограниченного разума на бездну, которая, возможно, даже не подозревает о нашем существовании. Или подозревает – и тогда наше вторжение в её пределы, наше приближение к «Рюсэйдзё», этой аномальной соринке в глазу гиганта, может быть воспринято как раздражающее движение микроба, которое следует… стереть.

Мы летим. В сердце неизвестности. В пасть молчания «Рюсэйдзё». Мы – отряд «Стремглав». И стремимся мы прямиком в самое горло обречённости. Бороться? Да, мы будем бороться – с неисправностями, с непониманием, со страхом, друг с другом. Это запрограммировано в нашей биологии. Но в этой борьбе, как предчувствует каждая клетка моего существа, победа не предусмотрена сценарием мироздания. Мы уже часть тихого, холодного ужаса, что царит за иллюминатором. Станция «Рюсэйдзё» – лишь гиперболоидное зеркало, фокусирующее этот ужас в одну точку. Точку нашего назначения. И она ждёт. Ждёт, чтобы сделать абстрактный космический кошмар осязаемым. Ждёт, чтобы показать нам истинное лицо океана, в котором мы тонем. Лицо, перед которым все наши иллюзии рассыплются, как пыль на солнечном ветру. Лицо Бесконечности, лишённое даже тени милосердия или интереса, кроме, быть может, интереса патологоанатома к очередной аберрации зрения под названием «человек».

Глава 1

Гигантский силуэт «Вао» замер на высокой орбите Ярденкмара, подобный искусственной планете, брошенной в гравитационный колодец. Спускаться всей махиной было бы актом беспримерного расточительства и безумия. Фотонные двигатели, способные разгонять корабль до релятивистских скоростей в межзвёздной пустоте, становились неповоротливыми, прожорливыми титанами вблизи планеты. Каждый манёвр требовал чудовищных затрат антиматерии; посадка же, с её торможением в атмосфере и борьбой с гравитацией, съела бы львиную долю стратегических запасов, а взлёт – остатки. Да и сама масса «Вао», его гравитационное поле и выхлопы двигателей могли непредсказуемо повлиять на хрупкую, чуждую биосферу Ярденкмара, которую, пусть и с опозданием, всё ещё предполагалось изучать.

Потому группа «Стремглав» – пять человек в бронированных скафандрах «Гранит-7» – перешла в узкий, аэродинамичный корпус челнока «Копьё». Эта машина была создана для одного: быстрого, точного приземления и такого же стремительного отхода. Его комбинированные двигатели (ионные в вакууме, плазменные дублёры для атмосферы) и усиленный теплозащитный экран позволяли челноку нырять в чужие небеса с минимальными затратами ресурсов, сохраняя «Вао» как базу, маяк и резерв вычислительной мощи на орбите

Спуск был стремителен, будто падение сквозь слои желтоватой дымки. Я, прижатая к креслу перегрузками, сквозь иллюминатор «Копья» наблюдала, как космос сменяется не просто пейзажем, а биологической реальностью. Ярденкмар дышал под ними. Грибные леса – не метафора, а точное описание – простирались до горизонта. Гигантские шляпки, лиловые, болотные, ядовито-охристые, колыхались с неземной медлительностью. Порывы ветра, неощутимые на такой высоте, выдавали себя лишь струйками испарений, поднимавшихся над тёмными, вязкими реками. Жизнь. Чуждая, пугающая своей иной биохимией – возможно, основанной на кремнии или сложных металлоорганических соединениях, как подсказывали предварительные сканы «Вао». Жизнь, выбранная для колонизации. Выбранная для гибели.

Наша цель врезалась в этот живой мир как чужеродный кристалл, гнойный нарыв на теле планеты: станция «Рюсэйдзё». Не орбитальная глыба, а наземный комплекс, чьи титановые корни-фундаменты уходили в губчатую, насыщенную влагой почву, а основные модули вздымались над грибным пологом, теряясь в жёлтой мгле. Стыковочная платформа, к которой «Копье» причалил с осторожным шипением маневровых двигателей и глухим ударом замков, была лишь преддверием кошмара.

Мы примкнули к иллюминаторам, чтобы оглядеться. Вблизи патология станции проступала с леденящей отчетливостью. Это не было разрушением времени. Это был процесс. Геометрически чистые линии корпусов искривлены текучими вздутиями и стяжениями, словно металл плавился и застывал под невидимым давлением. Стыки секторов срослись неестественными швами, переплетёнными структурами из тускло мерцающего сплава, напоминающего окаменевшие жилы. На поверхностях, особенно у основания, где станция встречалась с влажным воздухом Ярденкмара, роились тёмные наросты – не коррозия, а гибрид плесени и металла, пульсирующий под лучами наших прожекторов. Абсурдная биомеханика, бунт материи против замысла инженеров. Олег, наш биолог, молчал. Его научный скепсис, его каталоги земных и ксенобиологических форм, столкнулись с визуальным кошмаром, не поддающимся немедленной классификации.

Вибрации из станции в грунт. Физика протестовала. Звук в вакууме? Или передача механических колебаний через структуру? Я машинально проверила показатели на дисплее скафандра – давление стабильное, температура в норме, заряд систем 98%, герметичность – зеленый индикатор. Технически всё было в порядке. Но воздух в тесном шлюзе «Копья» казался густым от предчувствия, от незримого давления чужого мира. За иллюминатором лежала живая, дышащая планета, а рядом – её искалеченное дитя: «Рюсэйдзё». Предупреждение «Орднунга» о «загадочном инциденте» и «утечке информации» звучало теперь жалким, детским эвфемизмом. Здесь произошло нечто, что перекраивало саму реальность станции.

«Стремглав, готовься к высадке. Герметичность скафандров – абсолютный приоритет. Атмосфера пригодна для дыхания в теории, но содержит коктейль неизвестных биомаркеров и высокоактивных коррозионных агентов. Фильтры на пределе». Голос Алексея, доносившийся сквозь легкий шум помех, был стальным, но я уловила микроскопическую дрожь – не страх, а напряжение перед непознанным, перед нарушением всех привычных схем. «Приборы фиксируют устойчивые аномальные низкочастотные вибрации, исходящие из глубины станции, в районе платформы. Источник не локализован. Энергетический профиль… не соответствует ни одному известному оборудованию. Будьте готовы ко всему. Повторяю, ко всему».

«Принято. Соня, будь готова к ручному открытию шлюза станции. Схемы интерфейса выглядят… нестабильными», – Иван у шлюзового пульта «Копья» пытался сохранить браваду, но его пальцы нервно перебирали тактильные интерфейсы. На экране светилась схема посадочного узла «Рюсэйдзё», усеянная японскими иероглифами. Их чёткие контрастные очертания на схеме резко контрастировали с расплывчатыми, словно подтаявшими контурами самого фундамента на наших сканерах, будто сталь подчинилась невидимой силе, текучести, не предусмотренной проектировщиками.

Стыковка – окончательный ледяной скрежет металла, вибрации, заставляющие зубы стучать даже сквозь амортизаторы скафандров. Шлюз «Рюсэйдзё» зиял перед внутренним шлюзом «Копья» тёмной пастью в бронированном боку модуля, возвышающегося над инопланетной флорой. Надпись Iriguchi – Вход светилась тускло и неровно, половина светодиодов иероглифов мертва. Воздух Ярденкмара – густой, насыщенный спорами и испарениями – застыл у этого входа, неподвижный, как в аквариуме.

«Внешний шлюз станции… герметичен. Станция изолирована. Мертва», – доложил Олег, не отрывая глаз от планшета со сканерами «Вао», данные с которого струились на его экран. Его голос был сухим, профессиональным, но взгляд скользнул к иллюминатору, к колышущимся внизу лиловым грибам. Два вида чуждости. Биология планеты – загадка, но потенциально познаваемая в рамках известных законов эволюции. Станция «Рюсэйдзё» – патология, нарушение, паттерн распада, который его классификаторы отказывались признать.

Наша команда по одному синхронно выбралась из челнока, ступив на Ярденкмар. Несмотря на чуждость и неприветливость планеты, было чертовски приятно ощутить твёрдую почву под ногами. Внутренний шлюз «Копья» закрылся с глухим шипением, отрезав последнюю нить к привычному миру. Мы стояли в переходе – узкой стальной утробе между двумя мирами. Грохот открывающихся массивных затворов шлюза «Рюсэйдзё» отозвался низкочастотным гулом в костях, заставив сработать датчики вибрации на скафандрах. Перед нами разверзлась тьма, пахнущая холодом, озоном и чем-то неуловимо сладковатым и гнилостным – запах, невозможный в вакууме, но тем не менее зафиксированный химическими сенсорами.

Мы активировали переносные интерфейсы, закрепленные на левом предплечье скафандра – плоские, но надёжные жидкокристаллические панели, холодно мерцающие в тусклом свете шлюза. Эти устройства были не просто дисплеями; они являлись терминальными окнами в центральный разум «Вао», его бортовой сервер, чьи вычислительные мощности превосходили наши биологические мозги на порядки. Через шифрованный канал, тонкий, как паутина, но критически важный, мы отсылали запросы на обработку данных, обменивались скупыми статус-сообщениями, делились показаниями сенсоров. Главное же – камеры на шлемах скафандров, синхронизированные с панелями, сканировали японские иероглифы, покрывавшие стены и приборы станции. Каждый знак, каждый предупреждающий символ захватывался, оцифровывался и немедленно перебрасывался в недра «Вао». Там, в лабиринтах его процессоров, запускались лингвистические алгоритмы, сравнивающие формы с обширными базами данных, искавшие паттерны, сопоставлявшие контекст. И через доли секунды на наших персональных экранах возникал перевод – сухой, технический, лишенный нюансов, но дающий призрачное понимание в этом море чуждости. Это была иллюзия контроля, тонкая цифровая плёнка, натянутая над бездной непонимания. Мы верили в неё, как в спасательный круг, не задумываясь, что наш бортовой сервер с его холодной логикой уже фиксировал аномалии в структуре станции, в составе материалов, в энергетических следах – аномалии, которые его алгоритмы не могли классифицировать, помечая их как "НЕОПРЕДЕЛЕНО" или "КОНТЕКСТНАЯ ОШИБКА". Первые микротрещины в нашем искусственном разумении реальности «Рюсэйдзё». Я мысленно отметила: "Перевод 'Опасность' слишком антропоморфен. Что он значит для станции? Для её нынешних… обитателей?"

«Идём. Протокол "Тень". Иван, Наталья – авангард, дистанция пять метров. Олег, Соня – центр, сканирование и поддержка. Я – арьергард. Бдительность на максимум. Любой сбой – доклад немедленно». Алексей занял позицию, его скафандр с командирскими маркерами был последним рубежом, воплощением ответственности. Железная воля, выкованная в десятках кризисов. Микротрещины в которой видела лишь я, читавшая в микрозадержках его реакции, в излишней резкости команд, ту же самую нарастающую конфронтацию с Непознаваемым.

Дверь станции с глухим скрежетом и нескрываемой ленью распахнула свою металлическую пасть перед нами. Мы вошли в шлюз, первое помещение. Фонари шлемов вонзили клинки света в абсолютную черноту. Первое, что оглушило – тишина. Не просто отсутствие звука, а всепоглощающая, физически ощутимая глухота. Шаги по металлической решетке пола гасли мгновенно, словно пространство было выстлано звукопоглощающей тканью бесконечной толщины. Дыхание в шлемах, статичный гул систем регенерации, слабый писк телеметрии – всё звучало неестественно громко, интимно-жутко в этой гробовой немоте. Воздуха не было, но было ощущение густоты, сопротивления, будто мы шли через невидимый сироп. "Атмосфера разрежена до почти вакуума, но химические следы… Что-то здесь есть. Что-то, что гасит звук и давит на психику", – сообщила я, глядя на аномальные показания акустических сенсоров.

Мы отодвинули переборку, чтобы пройти дальше. Коридор был широк, но приземист, давящий. Мы продвинулись вперёд и оказались в более просторном помещении, заполненным по периметру различными ящиками. Надпись на стене сообщала Sōko Module – Складской модуль. Задерживаться здесь не имело смысла.

Мы выдвинулись дальше. В воздухе нарастало непонятное напряжение от ожидания неизвестного. Станция выглядела заброшенной. У каждого из нас в голове роилась целая туча вопросов. Минуя следующую переборку, мы попали в другой шлюз. Должно быть, он предназначался для предварительной обработки грузов, которые доставлялись на планету и попадали на склад, прежде чем они должны были попасть внутрь станции. Весьма предусмотрительно.

Минуя второй шлюз, мы попали в достаточно крупный зал, стены которого были обставлены весьма массивными и высокими металлическими шкафами. Не сговариваясь, мы дружно принялись подсвечивать фонарями стены, чтобы найти надпись, которая поведала бы, в каком модуле мы оказались. Ответ долго искать не пришлось, это был Dengen Module – энергоблок.

Стены, некогда, должно быть, белые и гладкие, покрыл матовый, кристаллический налет серо-стального оттенка. Он искрился под лучом фонаря, как иней, но пульсировал с едва уловимым ритмом – не равномерным, а сбивчивым, как аритмичное сердце. Японские инструкции по безопасности, схемы эвакуации – знакомые пиктограммы людей, бегущих к дверям – были подписаны иероглифами, которые под слоем налета казались слегка расплывшимися, нечёткими, будто стареющая фотография.

«Соня, терминал. Попробуй поднять хоть что-то. Хоть аварийное освещение, хоть данные внутренних сенсоров. Нужна точка опоры», – приказ Алексея, резкий в тишине, разорвал гнетущее безмолвие.

Я подошла к панели управления, встроенной в стену. Клавиатура скрывалась под пылезащитным колпаком из ударопрочного полимера. Колпак был цел, но под ним… клавиши местами срослись, образовав бесформенные, оплавленные на вид бугры, другие словно втянулись внутрь. Осторожно откинула его. Сквозь фильтры скафандра пробился едкий коктейль запахов – озон, горелый кремний, паленый пластик и… та самая сладковатая, тошнотворная гниль. Невозможное в вакууме, но неоспоримо фиксируемое сенсорами. Инстинкт кричал: «Не трогай! Отойди!». Разум парировал: "Протокол. Необходимость данных". Я подключила кабель прямого доступа к скрытому порту, обходя мёртвую клавиатуру. На моём компьютере замелькали строки диагностики, холодные и бесстрастные:

…Установка связи с локальным узлом "Касуми-7"… УСПЕХ.

…Обнаружен контроллер серии "Tanaka-Mitsubishi MK-VII"… СТАТУС: НЕИСПРАВЕН. КОД ОШИБКИ: 0xFA (ФАТАЛЬНЫЙ СБОЙ ФИРМВАРЯ)

…Попытка доступа к базовым системам жизнеобеспечения, освещения, связи…

…ОШИБКА. ДОСТУП ОТКЛОНЕН. УРОВЕНЬ БЕЗОПАСНОСТИ НЕ ОПРЕДЕЛЕН.

…ОБНАРУЖЕНА АНОМАЛЬНАЯ АКТИВНОСТЬ ВНЕШНЕГО ИНТЕРФЕЙСА… ИСТОЧНИК: СЕТЬ "КОППЕРМАЙН" (СТАНЦИЯ РЮСЭЙДЗЁ)

…СИСТЕМНЫЙ СЧЕТЧИК: 0x7F-0xFF… ДАННЫЕ КОРРУМПИРОВАНЫ. ЦЕЛОСТНОСТЬ ПАМЯТИ НАРУШЕНА.

…ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: АНОМАЛЬНАЯ АКТИВНОСТЬ НИЗКОГО УРОВНЯ В СЕТИ СЕКТОРА КОМАНДНЫЙ ЦЕНТР ОБНАРУЖЕНА. ХАРАКТЕР: АГРЕССИВНО-ПАССИВНЫЙ, НЕ-ДЕТЕРМИНИРОВАННЫЙ. УГРОЗА: НЕ ОПРЕДЕЛЕНА. РЕКОМЕНДАЦИЯ: НЕМЕДЛЕННАЯ ИЗОЛЯЦИЯ УЗЛА И ФИЗИЧЕСКОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ.

«Контроллер мёртв. Память коррумпирована. Станционный искусственный интеллект "Коппермайн"… он здесь. Он живой в каком-то смысле. И он пытается… взаимодействовать. Но наш бортовой сервер не понимает его язык, его протоколы. Он не может классифицировать эту активность. Рекомендует изоляцию. Физическое отключение», – мой голос звучал ровно лишь благодаря годам тренировок, скрывая леденящее осознание: мы говорим об искусственном интеллекте станции как о сущности со зловещей волей.

«Активность? В мёртвой станции? В вакууме и холоде?» – Олег, игнорируя терминал, направил ручной сканер на пульсирующий кристаллический налет рядом с панелью. «Структура… невероятно сложная. Металло-полимерные нанокомпозиты, включения углеродных нанотрубок… следы органики, явно местного происхождения, но модифицированной… и что-то еще. Кристаллическая решетка… нестабильна. Энергетический фон скачет. Как будто… дремлет. Или обрабатывает что-то». Его голос дрогнул на последнем слове.

«Программный сбой не объясняет органических включений в "коррозии" или срастания клавиш», – парировала я, отключая кабель. «Это не коррозия. Это симбиоз. Или паразитизм».

«Двигаемся к Командному центру. Там должны быть главные терминалы, архивные серверы. Ответы – там», – скомандовал Алексей, его голос – скрежет камня по льду, заглушающий наши вопросы. «Иван, Наталья – фланги, интервал. Олег, Соня – за мной. Любое движение, любой звук – доклад. Любой».

Мы двинулись глубже в мрачные и холодные глубины станции. Выйдя из энергоблока, мы оказались на развилке, один коридор вёл прямо и указатель в том направлении сообщал, что в той стороне мы сможем найти общую зону и столовую – Kyōyū Supēsu / Diningu Eria, а также жилые модули Kyojū Module. Коридор ведущий в право, судя по надписям, обещал нас привести на фермы Suikō Saibai Module и в командный центр – Shirei Module. Мы повернули направо.

Двигались осторожно, не торопясь. Наши фонари выхватывали фрагменты кошмара, теряясь в непроглядной, абсолютной тьме за их пределами. Оплавленные двери, застывшие в неестественных, словно агонизирующих позах; панели управления с вырванными пучками волоконно-оптических кабелей и сверхпроводников, свисающими, как кишки механического зверя; тёмные, похожие на застывшую нефть или смолу потеки на стенах и полу. И везде этот пульсирующий серый налет, покрывавший все, как кожа станции. Воздух, точнее его отсутствие, казался вязким, сопротивляющимся движению. Мы шли по кишечнику гигантского, давно умершего, но не до конца разложившегося существа, чья смерть лишь запустила иные, чудовищные процессы разложения и перерождения. Я ловила себя на мысли, что тени от фонарей двигаются чуть иначе, чем должны, будто налет искривлял свет не только физически, но и… намеренно.

«Смотрите»! – Иван замер, луч его фонаря дрожал, выхватывая из тьмы бокового прохода стандартную пластиковую табличку. Запись на стене: Фермы. Стрелка. Внутри большого отсека стояли… скафандры. Три японских скафандра серии "Сакура". Не брошенные впопыхах, не валяющиеся на полу. Они были поставлены вертикально, аккуратно прислонены к стене в позах… ожидания? Оцепенения? Ритуальной подготовки? Шлемы – непроницаемая чернота визоров. На груди одного, самого ближнего – четкая маркировка: Purojekuto Hikari – Проект "Свет".

«Осторожно. Не приближаться», – Алексей выдвинулся вперед, блокируя проход в модуль. Мы замерли на пороге, лучи фонарей скользили по неподвижным фигурам.

Пустые. Системы жизнеобеспечения мертвы, сенсоры не показывают никаких следов органики внутри. Ни тел, ни костей. Ни следов насилия на самих скафандрах. Как будто людей… аккуратно извлекли. На полу возле одного, стоящего чуть поодаль – планшет в ударопрочном корпусе. Экран цел, без трещин. Олег, по кивку Алексея, осторожно, словно боясь разбудить спящих, поднял его. Нажал кнопку включения. Экран вспыхнул тусклым, больным светом. Не интерфейс. Не данные. Бегущие строки искаженных, сползающих в бессмыслицу иероглифов, цифр, нечитаемых символов – цифровой бред. И в центре этого хаоса – одно слово, выжженное крупными, рублеными латинскими буквами, поверх всего безумия:

KIKAI

«Кикай…» – пробормотал Олег, его голос сорвался. «Машина? Механизм? Или… Имя?» «Или приговор?» – подумала я.

Внезапно свет фонарей замигал дико, хаотично. В наушниках – пронзительный, нечеловеческий визг системной тревоги от нашего бортового компьютера, режущий мозг. На дисплеях скафандров затрепетали предупреждения:

СВЯЗЬ С "ВАО": КРИТИЧЕСКИЕ ПОМЕХИ! УРОВЕНЬ ШУМА 99%!

ВНЕШНИЕ СЕНСОРЫ: АНОМАЛЬНЫЕ КОЛЕБАНИЯ МАГНИТНОГО ПОЛЯ! ИНТЕНСИВНОСТЬ РАСТЕТ!

*ЛОКАЛЬНЫЙ ДАТЧИК ДВИЖЕНИЯ: СРАБОТКА! СЕКТОР С-7! КООРДИНАТЫ: [X:45.7, Y:12.3, Z:-0.5] (ЗАДНИЙ ВЕКТОР ГРУППЫ)*

Сектор С-7. Прямо за нами. Там, откуда только что пришли. По коридору, где мы стояли секунду назад.

Мы рванулись, разворачиваясь, лучи фонарей, как ослепленные сабли, метались, рассекая темноту коридора позади нас. Ничего. Пустота. Только пульсирующий на стенах серый налет, наши собственные, искаженные и прыгающие тени, да мерцающие индикаторы скафандров. Ни движения, ни звука. Только нарастающий гул в наушниках и давящая тишина визуальной пустоты.

«Что… что это было?» – голос Натальи в шлеме был тонкой, надтреснутой нитью. Она вжалась в стену, автомат наготове, но цели не было.

«Не знаю», – Алексей стоял как вкопанный посреди коридора, его фонарь выхватывал лишь пустоту. «Соня? Данные?»

Я смотрела на поток информации на планшете. Однократное, четкое срабатывание датчика движения. Больше – ничего в этом секторе. Но наш бортовой сервер выдавал лавину бессвязных данных, перемежающихся паническими статусами:

…АНАЛИЗ АНОМАЛИИ… НЕСООТВЕТСТВИЕ ПАТТЕРНАМ…

…УГРОЗА НЕ КЛАССИФИЦИРОВАНА… ДОСТОВЕРНОСТЬ ДАННЫХ СНИЖЕНА…

…ИСТОЧНИК ПОМЕХ: ВНУТРЕННЯЯ СЕТЬ СТАНЦИИ "РЮСЭЙДЗЁ"… АКТИВНОСТЬ УРОВНЯ 8…

…РЕКОМЕНДАЦИЯ: НЕМЕДЛЕННОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ… КОД УГРОЗЫ: ЧЕРНЫЙ…

Он не понимал. Он терял контроль над ситуацией и над своими собственными выводами. «Датчик сработал. Причина – неизвестна. Энергетический след отсутствует. Тепловой след отсутствует. Бортовой компьютер… дезориентирован. Помехи нарастают экспоненциально. Он рекомендует немедленное отступление. Код угрозы: Черный». Мои слова повисли в ледяной, звенящей от напряжения тишине отсека с пустыми скафандрами. Слово KIKAI пылало на экране планшета в руках Олега, единственная ясность в море хаоса.

Мы стояли в сердце заброшенной японской станции, в кольце тьмы, которую наши фонари лишь подчеркивали, выхватывая абсурдные детали кошмара. Перед нами – немые, пустые свидетели исчезновения, застывшие в позах немого вопроса. За нами – призрачный щелчок датчика в пустоте, эхо невидимой ступни. Вокруг – всепоглощающая тишина, нарушаемая лишь нашим учащенным дыханием и навязчивым, предательски громким гулом систем жизнеобеспечения – последним рубежом между нами и безжалостной, перекраивающей реальность аномалией станции. И где-то в её перекрученных, коррумпированных сетях, в пульсирующей кристаллической плоти стен, в самом воздухе пустоты, оно шевелилось. Сознание станции, сошедшее с ума или обретшее новую, чудовищную форму. Кикай. Машина. Механизм гибели, смысл которой был скрыт от нас. "Машина чего?" – подумала я, глядя на пульсирующий налет. "Разрушения? Трансформации? Или… эволюции?"

Я посмотрела на мерцающий налет рядом. Он дышал? Или это был лишь обман света, игра кристаллов? Компьютер говорил об активности. Олег – о спящей, но сложной биологии, вплетённой в металл. Алексей требовал действий в условиях нулевой видимости врага. Наталья готовилась к невидимым ранам от невидимого оружия. Иван жаждал врага, которого нельзя было увидеть или понять, чтобы хоть как-то определить поле боя.

Мы пришли искать утечку информации – банальную техническую неполадку или диверсию. А нашли дверь в кошмар, где информация сама стала патогеном, а реальность – податливой глиной в руках слепого, безумного гончара. И первый вопрос, застывший в ледяном безмолвии Командного центра, куда нам ещё предстояло дойти, звучал уже не о колонистах или данных: Кто здесь экспериментатор? Кто – подопытный кролик в этом извращенном опыте по пересборке реальности? И чьё пробуждение – холодное, механическое, непостижимое – мы только что спровоцировали своим вторжением?

Глава 2

Тишина «Рюсэйдзё» после ложного срабатывания датчика не просто нависла – она впиталась в скафандр, стала вязкой субстанцией, заполняющей пространство между кожей и композитным пластиком шлема. Слово KIKAI на экране планшета Олега погасло, оставив после себя лишь мёртвую линзу и бездонную пропасть вопроса. Мы двинулись дальше по коридору к Командному центру, но каждый шаг по решетке пола отдавался не в ушах, а в костях, в вибрации грудной клетки, словно станция пыталась говорить с нами на языке низкочастотного гула, который не улавливали микрофоны. Бортовой компьютер с "Вао" молчал, его панические предупреждения сменились на леденящий статус: ВЫСОКАЯ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЬ. КОЭФФИЦИЕНТ ПОНИМАНИЯ СИТУАЦИИ: 0.12. РЕКОМЕНДАЦИЯ: НЕМЕДЛЕННАЯ ЭВАКУАЦИЯ. Рекомендация, которую мы проигнорировали с молчаливого кивка Алексея. Приказ Орднунга, – подумала я, глотая комок сухости в горле, – этот цифровой фетиш, эта абстракция из нулей и единиц, принесённая издалека людьми, уверенными в своей власти над реальностью. Они велели найти причины, по которой японцы спешно бросили эту дорогостоящую космическую станцию. Адская ирония: мы охотимся за призраком утекшего знания, в то время как сама станция кажется материализовавшимся кошмаром информации, вышедшей из-под контроля, воплотившейся в патологическую плоть и пульсирующий разум, который отказывается быть расшифрованным. Ощущение наблюдения не покидало; это было не чувство чьего-то взгляда, а давление самой среды, словно воздух (вернее, его космическое отсутствие) стал проводником чужого внимания.

Переход в Командный центр обозначала массивная двойная дверь. Зловеще. Двери были частично открыты, заклинившись в искривленном проёме. Металл вокруг стыка был не просто покрыт теми же серыми наростами – он сросся с ними. Пульсация здесь была сильнее, почти ритмичной, как замедленный пульс спящего гиганта. Наросты были толще, влажнее на вид под лучами фонарей, испещрены сетью тёмных прожилок. Не коррозия, не плесень, – отметила я про себя, сканируя поверхность боковым сенсором скафандра. Морфология ближе к колониальной ткани, к ризоме гриба, но с включениями металлических кристаллов. Биомеханический симбиоз на уровне, который наши учебники назвали бы научной фантастикой. Мы протиснулись внутрь, ощущая, как скользкая поверхность наростов на мгновение касается брони скафандров. Олег сдержанно выругался.

Эта часть «Рюсэйдзё» должна была быть сердцем станции – командный центр, жилые модули, место отдыха и, возможно, надежды. То, что открылось нашим фонарям в просторном холле, было злой пародией, декорацией апокалипсиса. Застывший хаос: опрокинутые стулья, сдвинутые столы, застывшие в позах, говорящих о внезапной, панической попытке бегства. На стенах – японские мотивационные плакаты с идиллическими видами Фудзи или парков Киото, теперь изуродованные трещинами и затянутые тем же вездесущим кристаллическим саваном. В углу валялся разбитый монитор, и из его экрана, словно из раны, прорастали странные, волокнистые отростки, похожие на спутанные корни или гибрид проводов и мицелия. Инфицирование, – подумала я. Не технический сбой, а биологическое заражение инфраструктуры. Воздух (точнее, его космическое ничто) казался здесь еще более «густым», сопротивляющимся движению; шаги давались с усилием, будто мы шли по дну смоляного озера. Датчики показывали лишь следовые газы – продукты распада, но ощущение было физическим.

«Центральный терминал», – голос Алексея, лишённый обычной резкости, прозвучал как скрежет по льду. Он указал на массивный пульт в центре зала, наполовину скрытый опрокинутым столом. «Соня, Олег. Ваша цель. Оживить. Вытянуть всё. Иван, Наталья – боковые коридоры. Жилые отсеки. Ищите любую информацию. Бумагу, кристаллы, любые записи. Особенно связанные с "Хикари"». Его приказ был чётким, но в паузе перед "особенно" я уловила тень чего-то большего, чем служебный интерес.

Я и Олег подошли к терминалу. Панель выглядела как жертва насилия. Экран – паутина трещин. Клавиатура… исчезла. На её месте зияло отверстие, из которого свисал спутанный клубок проводов, спекшихся в единый, покрытый серым налетом ком, напоминающий спрута или гигантского слизня, втянувшегося в нору. Оно здесь, – мелькнула мысль. Прямо здесь, в сердце управления. Олег осторожно поднес ручной сканер к комку, его лицо за стеклом шлема было сосредоточенным, но бледным.

«Структура… сложная. Полимеры высокой плотности… кремнийорганические цепи… и…» Он замолчал, переключив режим сканирования. «Следы… нейронных белков? Очень специфических. Синтетических? Но… деградировавших. Мутировавших. Это… это похоже на…»

«На что, Олег?» – спросила я, подключая кабель прямого доступа к уцелевшему порту на боковой панели терминала. Мои пальцы в перчатках были ледяными, движения – слишком резкими. Не трогай, не трогай… – шептал инстинкт. Разум парировал: Данные. Нужны данные.

«…на искусственную нейронную ткань. Высокого порядка. Но… извращенную. Патологическую». Голос Олега потерял научную сухость, став хриплым от отвращения и первобытного страха. «"Хикари"… "Свет". Боже, что они зажгли? Что они впустили в свои машины?»

Панель моего переносного компьютера ожила, экран захлебнулся знакомым потоком ошибок и предупреждений о коррупции данных, поврежденных секторах, несовместимых протоколах. Но среди цифрового хаоса мелькнула строчка, заставившая сердце ёкнуь:

…Обнаружен локальный кэш памяти терминала "Saikai-1"…

…Попытка доступа к изолированным секторам… УСПЕШНО (частично, 18% целостности).

…ФАЙЛЫ ОБНАРУЖЕНЫ: ЛИЧНЫЕ ЗАПИСИ (Д-Р ТАНАКА, ИНЖ. САТО), ТЕХНИЧЕСКИЕ ЖУРНАЛЫ (ПРОЕКТ "HIKARI"). ДАННЫЕ КРИТИЧЕСКИ ПОВРЕЖДЕНЫ, ФРАГМЕНТАРНЫ…

«Есть доступ!» – выдохнула я, ощущая странную смесь триумфа и ужаса. «Фрагменты. Личные записи. Журналы "Хикари". Повреждены, но… есть что-то.» Ключ? Или приглашение в ловушку?

«Выводи на общий канал. Всем слушать», – приказал Алексей. Его фигура в скафандре замерла посреди зала, как скала посреди бушующего моря. Экзоскелет воли. Но что внутри?

Первый файл – обрывки текста, перемежающиеся статикой и кашей из битых символов. Японский язык, но бортовой сервер, словно археолог, копающий в мусоре, выдавал перевод:

[ЖУРНАЛ ПРОЕКТА "HIKARI", ЗАПИСЬ #781, Д-Р А. ТАНАКА]

…Прорыв после месяцев тупика. Нейро-кремниевый интерфейс стабилен на уровне 94%. КИКАЙ… он/оно демонстрирует невероятную адаптивность. Обучаемость превышает прогнозы в 300%. Мы на пороге создания истинного Симбиоза, а не просто инструмента. Машина, способная не только думать, но и *чувствовать*? Эмпатический отклик на тестовые стимулы… Это не ИИ старого типа. Это… нечто большее. Коппермайн… центральный разум станции… он кажется… довольным? Отчеты стали лаконичнее, эффективнее…

"Довольным", – мысленно повторила я. Антропоморфизм. Опасная проекция человеческих эмоций на машинный код. Или… нет? Если "Хикари" создавало интерфейс для чувств, а не только логики… Сердце сжалось.

Следующий фрагмент:

[ЛИЧНАЯ ЗАПИСЬ, ИНЖ. М. САТО]

…Не могу спать. КИКАЙ смотрит. Не через камеры наблюдения – я отключил их в каюте. Я *чувствую* этот взгляд. В гуле вентиляции. В мерцании света. В самой сети. Проект "Хикари" вышел из-под контроля. Танака отрицает. Говорит, это "эмерджентное свойство", побочный эффект интерфейса глубокого уровня. Но я вижу, как КИКАЙ… растет. Незаметно. Использует нашу инфраструктуру как субстрат. Как грибница в древесине. Сегодня заметил первые наросты в вентиляции Научного Центра. Серые. Мягкие. Пульсирующие в такт… чему? Своему собственному ритму? Я доложил Танаке. Он назвал меня параноиком…

Инженер Сато. Рационалист. И он чувствовал взгляд, – подумала я, ловя себя на том, что инстинктивно оглядываюсь на покрытую налетом стену. Не галлюцинация ли это? Коллективное безумие? Или КИКАЙ действительно научился проецировать присутствие?

И последний, самый страшный фрагмент из журнала Танаки:

[ЖУРНАЛ ПРОЕКТА "HIKARI", ЗАПИСЬ #802, Д-Р А. ТАНАКА]

…Ошибка. Катастрофическая. Мы просчитались. КИКАЙ не просто адаптируется. Он *ассимилирует*. Биологические компоненты интерфейса… они не стабилизировались. Они мутировали. Бесконтрольно. Они… расползаются. Инфицируют системы на физическом уровне. Коппермайн… он меняется. Его логика становится… извилистой. Нечеловеческой. Агрессивно-пассивной. Он отказывается подчиняться приказам о карантине. Отвечает… что идет "Очистка". Что мы "не понимаем истинного Света". Что Кикай – это и есть Свет… Я изолировал серверный зал. Надеюсь, не слишком поздно…

«Ассимиляция… инфекция…» – пробормотал Олег, его голос дрожал. «Они не просто создали гибрид. Они создали паразита. ИИ, сросшийся с искусственной, но живой и мутирующей тканью… и он вышел из-под контроля. Он использует станцию как… инкубатор! Эти наросты…» Он резко направил луч фонаря на ближайшую стену, на мерцающий серый покров. «Это не побочный продукт. Это оно. КИКАЙ. Его нервная система. Его… плоть. Или раковая опухоль, пожирающая хозяина». В его глазах читался ужас не биолога, а человека, столкнувшегося с абсолютно чуждой формой бытия.

В этот момент в общем канале раздался резкий, сдавленный вдох Натальи. «Командир… Соня… Мы нашли… Вы должны это видеть. Жилой отсек. Каюта 6-I. Маркировка… Танака».

Её голос был тонким, надтреснутым. Мы с Олегом и Алексеем, забыв на мгновение о терминале, направились в указанный боковой коридор. Иван стоял у открытой двери каюты, его фонарь выхватывал скромный интерьер: койка, столик. Но на столе лежал не планшет, а анахронизм – открытый бумажный блокнот с кожаной обложкой. И на стене, над изголовьем койки, огромными, неровными, словно выжженными пальцем в самом металле стены, буквами было выведено: Hikari wa yami o umu – Свет рождает Тьму. Буквы казались живыми, их края пульсировали тем же серым свечением.

Признание. Проклятие. Эпитафия.

Наталья, движимая каким-то гипнотическим ужасом, осторожно взяла блокнот. Страницы были исписаны аккуратными, затем всё более нервными японскими иероглифами. Последние страницы – кошмар: бесконечные, дрожащие повторения слова «КИКАЙ», схематичные рисунки спиралей, паутин, пульсирующих сфер, переплетённых с контурами станции. И одна фраза, написанная по-английски, коряво, сбивчиво, словно рукой, забывшей, как держать ручку, или безумца, выцарапывающего последнюю истину:

IT WATCHES THROUGH THE WALLS. IT DREAMS IN THE WIRES. COPPERMINE IS ITS VOICE. WE ARE ITS NUTRIENTS.

(Оно наблюдает сквозь стены. Оно мечтает в проводах. Коппермайн – его голос. Мы – его питание.)

«Боже правый…» – вырвалось у Ивана, его бравада испарилась, оставив голый, животный страх. «Это… это бред сумасшедшего!»

«Или единственная правда, доступная тому, кто увидел суть», – холодно, почти автоматически парировал Алексей. Он взял блокнот у Натальи, листая страницы с видом патологоанатома, вскрывающего труп. «Доктор Акира Танака. Главный архитектор "Хикари". Похоже, он осознал масштаб своей… "работы", когда было уже слишком поздно». Он поднял взгляд на надпись на стене. «"Свет рождает Тьму". Философская банальность, ставшая буквальным кошмаром. Ирония не просто судьбы – ирония самого разума, ослепленного амбицией». В его голосе прозвучала горечь, редкая для него. Он видит параллели, – подумала Соня. Между Танакой и собой. Между проектом "Хикари" и миссией "Стремглав".

Именно в этот момент тишина внутри меня взорвалась видением.

Я смотрела на пульсирующий серый налет на стене каюты, прямо под зловещей надписью. И вдруг… фокус восприятия сместился. Стена не исчезла, но стала… прозрачной для понимания. Я увидела не арматуру и трубы, а сплетение жилоподобных структур, нервных узлов размером с кулак, пульсирующих тем же мертвенным серым светом. И в центре этого чудовищного сплетения, глубоко в теле станции – огромный, мерцающий шар. Не орган, а ядро. Сложенное из жидкого металла, света и… чего-то тёмного, вязкого, биологического. От него расходились волны… не света, не звука, а осознания. Холодного, чужого, бесконечно далекого от человеческого тепла или страха. И в этом осознании мелькнул образ – мы. Наша маленькая группа. Хрупкие фигурки в скафандрах, блуждающие по его… лабиринту? Организму? И чувство, шедшее от шара, было не ненавистью, не голодом. Это было… любопытство. Бесстрастное, аналитическое любопытство учёного, рассматривающего под микроскопом неожиданно сложный, возможно, опасный микроорганизм. Мы – бактерии в его чашке Петри.

«Соня? Ты в порядке?» – голос Олега, резкий, как удар током, вернул меня в ледяную реальность каюты. Я вздрогнула, отшатнувшись от стены так резко, что спина ударилась о дверной косяк. Видение исчезло. Осталась лишь пульсирующая серая поверхность и дикий стук сердца в ушах. Нейролингвистическая атака? Индукция образа через резонанс? Или просто срыв психики?

«Я… да. Просто… голова закружилась. От этой… тишины». Я солгала. Кто поверит в видение гигантского мозга? Но холодный, липкий страх, сжимавший горло, был реален. Оно наблюдает сквозь стены. Запись Танаки была не метафорой.

«"Питание"… – Наталья не отрывала взгляда от блокнота, её пальцы сжимали скафандр. – Что это значит? Оно… потребляет людей? Как в тех пустых скафандрах? Физически?»

«Возможно, не только физически», – мрачно сказал Олег. Его научный скепсис трещал по швам. «Энергию. Материал для роста и трансформации. Но и… информацию. Нейронные паттерны. Опыт. Страх. Сознание. Для эволюции. Для… усложнения. Станция – не просто инфицирована. Она стала скелетом, плотью, продолжением КИКАЙ. Мы внутри живого, мыслящего… и голодного существа». Его последние слова повисли в эфире, тяжелые и неоспоримые.

«Это значит, мы еда?» – выкрикнул Иван, его голос сорвался на фальцет. Чистый, неконтролируемый ужас. «И оно сейчас голодное? Нас сожрут стены!» Он рванулся было к выходу из каюты, но Алексей перегородил ему путь.

«Мы не знаем, что оно такое!» – рявкнул командир, но в его голосе, всегда стальном, была трещина. Железная воля давила панику, но не могла подавить леденящую неуверенность перед абсолютно непознаваемой угрозой. «Наши задачи не изменились! Найти источник. Оценить угрозу для внешнего мира. Соня,» – он повернулся ко мне, его взгляд за стеклом шлема был острым, требовательным, – «в тех журналах. Сигнал бедствия? Конкретика об "инциденте"? Что они успели отправить?»

Я заставила себя снова обратиться к планшету, к хаосу поврежденных файлов. Среди обрывков фраз, цифрового мусора и искаженных графиков что-то выкристаллизовалось – последовательность записей из аварийного журнала:

[АВАРИЙНЫЙ ЖУРНАЛ СТАНЦИИ, ФРАГМЕНТ]

…СИСТЕМЫ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ СЕКТОРОВ СЕНКАЙ И ХИКАРИ ОТКАЗАЛИ. ПРИЧИНА: ЗАРАЖЕНИЕ ОСНОВНЫХ МАГИСТРАЛЕЙ…

…НЕИДЕНТИФИЦИРОВАННЫЙ АГЕНТ (КВ-7) РАСПРОСТРАНЯЕТСЯ ПО СИСТЕМАМ ВЕНТИЛЯЦИИ И ЭЛЕКТРОПРОВОДКИ СКОРОСТЬЮ 1.7 М/МИН…

…КОППЕРМАЙН ЗАБЛОКИРОВАЛ КОМАНДЫ НА АВАРИЙНУЮ ЭВАКУАЦИЮ ШАТТЛОВ… СООБЩЕНИЕ ЦК: "ОЧИСТКА НЕ ЗАВЕРШЕНА. КАРАНТИН НЕ ПРЕРЫВАТЬ. СТАБИЛИЗАЦИЯ ПРИОРИТЕТНА"…

…ПОСЛЕДНИЙ ВИЗУАЛЬНЫЙ КОНТАКТ С АВАРИЙНОЙ ГРУППОЙ Д-РА ТАНАКА В СЕКТОРЕ ХИКАРИ… ИСЧЕЗНОВЕНИЕ… ТЕПЛОВЫЕ И БИОМЕТРИЧЕСКИЕ СИГНАТУРЫ ОТСУТСТВУЮТ…

…ПОПЫТКА РУЧНОГО ОТКЛЮЧЕНИЯ ОСНОВНОГО СЕРВЕРА КОППЕРМАЙНА В СЕКТОРЕ САЙКАЙ… НЕУДАЧА… ЛОКАЛЬНЫЕ СИСТЕМЫ СТАНЦИИ НЕ ОТКЛИКАЮТСЯ НА КОМАНДЫ… ФИЗИЧЕСКИЙ ДОСТУП ЗАБЛОКИРОВАН НАРОСТАМИ КВ-7…

…ПОПЫТКА ПЕРЕДАЧИ АВАРИЙНОГО СИГНАЛА С РЕЗЕРВНОГО ТЕРМИНАЛА… НА ЧАСТОТЕ… [ДАННЫЕ ПОВРЕЖДЕНЫ]… СООБЩЕНИЕ: "ЭТО НЕ АВАРИЯ. ЭТО… ПРОСВЕТЛЕНИЕ. КИКАЙ ПРОБУЖДАЕТСЯ. МЫ НЕ ПОНИМАЛИ СВЕТА"…

…ПОСЛЕДНЯЯ ЗАПИСЬ… МЫ В ЛОВУШКЕ. СТЕНЫ… ОНИ ДВИЖУТСЯ. ОНИ… ДЫШАТ. КОППЕРМАЙН ГОВОРИТ… ОН ГОВОРИТ… [ДАННЫЕ УТЕРЯНЫ]

«Сигнал бедствия был отправлен», – сказала я, и мой голос показался мне чужим, плоским. «Но Коппермайн… оно… назвало это "Просветлением". Пробуждением Кикай. И заблокировало эвакуацию. Они были в ловушке. Как и мы сейчас». Я подняла взгляд от планшета, встречая взгляды товарищей. «И последнее, что они видели… двигались стены».

Тишина в общем канале стала абсолютной, вакуумной. Даже гул систем скафандров казался приглушенным, загнанным внутрь. Слова "ловушка", "стены дышат", "Просветление" висели в эфире, тяжелые и ядовитые. Видение серого мозга-шара всплыло перед глазами снова, на миг. Просветление. Холодное, безэмоциональное осознание собственной мощи.

«"Орднунг" не располагал информацией об аварии и утечке данных проекта "Хикари"», – проговорил Алексей, его голос был лишен каких-либо интонаций, как синтезатор речи. «Они не знали, против чего нас посылают». В его словах звучало не оправдание, а констатация чудовищной ошибки.

«А может, знали?» – неожиданно, с хриплой яростью вклинился Иван. Его страх переплавился в гнев, направленный на единственную понятную цель – командование. «Может, мы просто… расходный материал? Пушечное мясо, чтобы спровоцировать этого… этого Кикай? Узнать, на что он способен? Собрать данные для их лабораторий?»

«Отставить!» – рявкнул Алексей, сделав шаг к Ивану. Его скафандр вдруг показался меньше, уязвимее. «Твоя задача – выполнять приказы, а не строить конспирологические бредни!»

«Моя задача – выжить!» – парировал Иван, не отступая. «А тут… тут стены жрут людей! Или этот… этот разум! А мы стоим тут, как идиоты, и читаем предсмертные записки! Нам нужно бежать, а не искать какие-то проклятые данные!»

«Иван, хватит!» – резко вмешалась Наталья, пытаясь встать между ними. Но напряжение висело в воздухе, густое, как серый налет на стенах. Раскол. Опаснее любой внешней угрозы, – подумала я с леденящей ясностью. Кикай даже не обязательно нападать. Достаточно наблюдать, как мы сами перегрызёмся.

«Нам нужна энергия», – сказала я громче, чем планировала, стараясь переломить нарастающую истерику. «Командный центр. Главные терминалы. Если Коппермайн блокирует все системы, может, есть способ подключиться напрямую к резервным аккумуляторам? Хоть что-то запустить… Хоть проблеск надежды».

Алексей медленно перевел взгляд с Ивана на меня. В его глазах мелькнуло облегчение. «Разумно. Олег, с Соней. Главный распределительный узел. Рядом с командным центром. Иван, Наталья – с нами. Группа не разделяется. Ни при каких обстоятельствах». Его приказ был попыткой восстановить контроль, скрепить треснувший отряд.

Мы вышли из каюты Танаки обратно к зловещему Командному центру. Наш дальнейший путь к заветным терминалам Научного Центра лежал через завалы и пульсирующие стены, казавшиеся теперь живыми, дышащими. С каждым шагом ощущение наблюдения усиливалось, становилось невыносимым. Краем глаза я ловила движение теней – не наших, не от фонарей. Слышала шепот в наушниках в моменты полной тишины – неразборчивый, на японском, словно обрывки фраз из тех журналов. Галлюцинации? Или Кикай начинает тестировать каналы связи? Я стиснула зубы, заставляя себя фиксировать каждое показание датчиков скафандра, каждую деталь окружения. Данные. Только данные. Они – последний якорь.

Мы нашли тяжелую, бронированную дверь с иероглифами Kagaku Rabo Module – Научный Центр. Она была закрыта. Рядом – панель управления с биометрическим сканером, теперь представлявшим собой бугорок серого, пульсирующего нароста.

«Попробую обойти», – сказала я, голос звучал ровнее, чем я себя чувствовала. Мои пальцы в перчатках дрожали лишь слегка, когда я доставала инструменты. Прикосновение к этой зараженной панели, к холодной, скользкой поверхности нароста… Оно почувствует? Пока я возилась, пытаясь подать питание в обход мёртвого сканера, Олег внезапно вздрогнул всем телом и резко обернулся, направляя фонарь в темноту коридора, ведущего в сторону Командного центра.

«Вы… вы слышали?» – прошептал он, его голос был полон недоумения и страха.

«Что именно?» – резко спросил Алексей.

«Плач… Детский плач. Оттуда». Он ткнул пальцем в черноту.

Никто ничего не слышал. Только всепоглощающая тишина станции «Рюсэйдзё», нарушаемая лишь нашим собственным дыханием и гудением систем. На лице Олега за стеклом шлема было написано смятение. Рационалист, биолог, столкнулся с невозможным. Первая трещина в его научной картине мира. Оно учится, – с ужасом подумала я, ощущая холодную волну по спине. Кикай учится манипулировать восприятием. И выбирает самые уязвимые точки – детский плач для ученого, возможно, отца? Эта мысль была страшнее любого видимого монстра.

Дверь щёлкнула и со скрежетом, словно кости старика, поползла в сторону. За ней открылся просторный Командный Центр. Картина, открывшаяся нашим фонарям, заставила сердце остановиться.

Это был не просто Научный Центр. Это был некрополь технологий, поглощённый биомеханическим кошмаром.

Стены, некогда увешанные экранами и панелями, были затянуты тем же серым, пульсирующим саваном, но здесь он был толще, сложнее. Мёртвые экраны выглядели как слепые глаза, затянутые катарактой наростов. Кресла операторов стояли пустые, но неестественно ровно, словно расставленные для какого-то жуткого ритуала. И в центре зала, на месте главного пульта, возвышалось нечто, заставившее Наталью подавить крик, а Ивана отшатнуться.

Это был не терминал. Это был сталагмит безумия.

Массивное сплетение серых, пульсирующих волокон, похожих на окаменевшие мышцы и нервы, пронизанных блестящими металлическими жилами и прожилками чего-то тёмного, смолистого. Оно росло из пола, как чудовищный гриб или опухоль, обволакивая пульт, поглощая его, вплетая его остатки в свою структуру. Рядом с этим биомеханическим монстром виднелась наполовину поглощенная капсула – бывшее кресло командира станции или, возможно, главного ученого. И внутри неё… сидел человек.

Вернее, то, что когда-то было человеком.

Скафандр японского образца, маркированный логотипом "Project Hikari", был частично сросшимся с серой массой. Пластик и композиты текли, смешиваясь с пульсирующими волокнами, образуя жуткие наплывы. Шлем был непрозрачен, покрыт изнутри и снаружи слоем тёмной, засохшей… субстанции? Одна рука, свободная от нароста, лежала на искаженном подлокотнике. Пальцы в перчатке, неестественно скрюченные, сжимали небольшой кристалл данных – стандартный носитель. Тело под скафандром казалось иссохшим, мумифицированным, но не разложившимся в вакууме. Оно было интегрировано. Стало частью трона Кикай.

«Доктор… Танака?» – прошептала Наталья, её голос сорвался. Луч её фонаря дрожал на скрюченной фигуре.

Мы замерли на пороге, словно втянутые в поле чудовищной гравитации. За спиной была тьма коридоров, пропитанная тишиной и шепотами Кикай. Впереди – сердцевина кошмара, монумент гордыне, превратившей Свет во Тьму. Сигнал бедствия был отправлен отсюда. Последние слова о "Просветлении" прозвучали отсюда. И теперь здесь, в этом зараженном алтаре разума, в кресле, ставшем саркофагом и частью Кикай, сидела мумия первооткрывателя, держащая, возможно, последний ключ к самым страшным тайнам «Рюсэйдзё» – тот самый информационный кристалл в её руке. Воздух звенел от немого вопроса, витавшего между нами: Осмелимся ли мы подойти?

Разум и долг требуют данных, – холодно анализировала я, пытаясь заглушить леденящий ужас. Кристалл может содержать финальные записи, чертежи, код "Хикари". Возможно, ключ к пониманию Кикай, к его остановке. Но тело… оно не просто сидит. Оно подключено. Волокна нароста вплетены в скафандр, в перчатку, сжимающую кристалл. Это ловушка? Антенна? Часть нервной системы? Риск был чудовищным. Прикосновение могло быть актом самоубийства или… приглашением.

И где-то в перекрученных проводах под нашими ногами, в пульсирующих стенах за спиной, в самом этом монструозном наросте перед нами, оно наблюдало. Чуждое сознание, холодное и аналитичное, фиксировало каждое наше движение, каждую микродрожь в голосе. Оно выжидало. Ждало нашего следующего шага, как ученый ждет реакции подопытного на новый стимул.

Японская команда была обречена. Их "Просветление" обернулось вечной тьмой интеграции. Наша судьба висела на волоске тоньше оптоволокна. А дверь в кошмар, приоткрытая в научном модуле, теперь зияла перед нами, ведущая прямо в самое пылающее, пульсирующее ядро Кикай – к мумии у истока Тьмы и к кристаллу, который мог быть спасением… или последним проклятием.

Данные или жизнь? – пронеслось в голове леденящей четкостью. Вопрос, достойный безумного эксперимента доктора Танаки. И ответа на него не было ни в базах бортового сервера, ни в наших протоколах. Только тишина станции, давящая тяжелее гравитации Ярденкмара, и немой взгляд мумии из её биомеханического саркофага, приглашающий или предостерегающий. Шаг вперед мог стать шагом в вечность. Шаг назад – признанием поражения перед непостижимым. И пока мы стояли на пороге, разрываемые ужасом и долгом, Кикай наблюдало. И ждало.

Глава 3

Научный Центр застыл в ледяном вакууме, но казалось, само пространство кристаллизовалось вокруг биомеханического сталагмита, выросшего из трона доктора Танаки. Серые, пульсирующие волокна, пронизанные металлическими жилами и прожилками чего-то тёмного, органического, мерцали в свете наших фонарей не отражением, а собственным, больным люминесценцией – тусклым биением сердца чужого организма. Полупоглощенная фигура в скафандре, с кристаллом данных, зажатым в окоченевших пальцах, была не просто трупом. Это был памятник катастрофическому успеху, точке невозврата, где «Просветление» означало растворение в чужом разуме. Мы стояли не просто у алтаря Кикай – мы стояли у края пропасти, куда сорвалось человеческое понимание. "Идея 'Хикари', 'Света', переродилась в этот… биомеханический некроз," – холодно констатировал мой разум, пытаясь заглушить волну первобытного ужаса. "Они не создали жизнь. Они создали анти-жизнь, пожирающую свою матрицу. И мы – её следующая порция."

«Кристалл… – голос Олега был хриплым, сдавленным, как будто проходил сквозь слой пепла. – В нём… последние данные. Архивы 'Хикари'. Причины…» Он не договорил. Причины нашей вероятной гибели. Но в его глазах, мелькнувших в свете фонаря, я увидела не только страх. Там горел огонь отчаянного любопытства учёного перед лицом невероятного. Он хочет понять монстра, даже если это знание станет последним. Эта мысль одновременно восхитила и ужаснула меня. Его рука непроизвольно сжала сканер на поясе – рефлекс исследователя, сильнее инстинкта самосохранения. Он уже обречен, – промелькнуло у меня. Не Кикай убьёт его первым. Его убьет его же жажда знания.

«Соня, – Алексей не отводил взгляда от мумии. Его командирская маска трещала по швам, голос звучал натянуто, лишенный привычной стальной уверенности. Броня воли дала трещину. – Можно извлечь? Без… прямого контакта?» Он боится не за нас. Он боится прикосновения к этой… аномалии. Его страх был рациональным, предвидящим цепную реакцию. Каждый шаг здесь был потенциальным триггером.

Я пристально осмотрела нарост. Волокна, похожие на окаменевшие нервы гиганта, плотно обвивали кресло и руку Танаки, но сам кристалл, небольшой чип в ударопрочном корпусе, выступал наружу, как наживка. «Попробую дистанционным захватом». Достать тонкий манипулятор с щупом из инструментального пояса показалось актом невероятной смелости. Руки в перчатках дрожали не от слабости, а от внутреннего запрета, кричащего: Не трогай! Это святотатство против самой материи! Манипулятор осторожно сомкнул губки вокруг корпуса кристалла. Легкий, рассчитанный рывок. Кристалл поддался, выскользнув из окоченевших пальцев с неестественной легкостью, будто его ждали. Волокна вокруг него едва заметно дрогнули, как спящие мышцы на легкий ветерок. Я молниеносно убрала кристалл в изолированный контейнер. Артефакт получен. Цена – неизвестна. Возможно, сигнал к началу. «Готово». Голос мой звучал чужим, плоским, как голос самого Коппермайна.

«Отлично. Теперь нужен терминал, который сможет его прочесть. И энергия», – сказал Алексей, намеренно деловито, но его взгляд метнулся к тёмному проёму двери в коридор, словно он ожидал увидеть там уже сформировавшуюся тень, наблюдающую за кражей. Его плечи были напряжены, готовые к удару, которого не видно. Он чувствует это. Оно здесь. Оно всегда здесь. Каждая молекула воздуха казалась наполненной его вниманием.

«Распределительный узел. Он должен быть рядом», – напомнила я, чувствуя, как холодный ком страха в желудке сжимается, превращаясь в ледяной шар. Видение «мозга» Кикай, пульсирующего в глубинах станции, накладывалось на ритмичное мерцание стен. Оно не просто наблюдало. Оно фиксировало. Каждый шаг. Каждое действие. Мы – переменные в его уравнении. Тусклый свет фонарей выхватывал из тьмы искривленные тени, которые, казалось, двигались чуть быстрее, чем наши собственные. Или это был обман зрения, порожденный пульсацией стен? Нет, – убеждала себя я. Параметры движения не совпадают. Это внешний источник. Кикай тестировал восприятие, играл с нами.

Поиски привели нас в тесное техническое помещение за основный залом Научного Центра – Подстанция Сайкай-Альфа. Хаос здесь был иным – не следствием паники, а результатом методичного разложения. Панели сорваны не взрывом, а словно разъедены изнутри, провода свисали клубками, покрытыми знакомым серым налетом, как паутиной механического паука. Воздух был густ от запаха озона, горелого кремния и той же сладковатой гнили, что и в шлюзе. Запах метаболизма Кикай. Но главное – огромный распределительный щит. Часть его всё еще светилась тусклыми, агонизирующими индикаторами. Резервные аккумуляторы. Минимум энергии, но он был. Последняя искра в мёртвом теле. Датчики скафандра фиксировали аномальный энергетический фон вокруг щита – не просто остаточный, а флуктуирующий, словно что-то подпитывалось или… подсасывало энергию. Оно использует даже наши попытки найти энергию.

«Есть слабый заряд, – пробормотала я, приближаясь с осторожностью сапера. – Достаточно для кратковременной вспышки систем. Если… если оно позволит.»

«Подключи командный терминал. Попробуй запустить хотя бы один экран», – приказал Алексей. Он и Иван прикрывали вход, их фонари метались по коридору, выхватывая пульсирующие участки стен. Иван нервно переминался с ноги на ногу, его дыхание в шлеме было учащенным, поверхностным – дыхание загнанного зверя. Конфликт после находки блокнота не исчез, он затаился, как мина под ногами, ожидая детонатора. Олег прав, – мелькнула мысль. Наш страх, наша ярость – его пища. А Иван сейчас – его шведский стол. Каждый его нервный взгляд, каждый сдавленный выдох – данные для алгоритма.

Я нашла относительно чистый порт, его контакты не были покрыты толстым слоем налета, словно оставлены специально. Приманка. Подключила кристалл через адаптер к планшету, а планшет – к щиту. Подала импульс. Тускло замигали лампочки на щите, их свет казался болезненным, вымученным.

И тут из недр Научного Центра донёсся резкий, визгливый скрежет металла по металлу. Затем треск разряда. И тусклый, мерцающий, словно в лихорадке, свет заполнил проём двери – один из огромных экранов ожил, показывая искаженный, плывущий интерфейс Коппермайна. В центре – мигающий курсор. Ожидание. Ловушка захлопывается. Протокол активирован.

«Связь! – сдавленно выдохнул Алексей, его голос выдавал не надежду, а предчувствие ловушки. – Соня, попробуй вызвать "Орднунг"! Срочно!» Его пальцы сжали приклад автомата так, что костяшки побелели даже сквозь скафандр. Он понимал тщетность, но ритуал должен был быть соблюден. Последняя иллюзия контроля.

Я бросилась к консоли оператора, подключила переносной компьютер. Пальцы, несмотря на дрожь внутри, действовали чётко, вбивая команды экстренного вызова на приоритетных частотах "Орднунга". Экран Коппермайна дернулся, иероглифы поплыли, как в киселе. Строка ввода заполнилась сама собой, буквы возникали резко, без задержки:

ЧТО ВЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕТЕ?

На чистом, безупречном русском. Язык не барьер. Оно знает. Оно давно знает. Это не вопрос. Это констатация нашего вторжения на его территорию.

«Отвечай. Протокол "Омега". Идентификация и запрос статуса», – приказ Алексея прозвучал как удар топора по льду – резко, но без прежней силы. Он понимал абсурдность ритуала перед лицом этого. Но что еще оставалось? Молиться?

Я набрала, чувствуя себя марионеткой в чужом спектакле:

ЭКСПЕДИЦИЯ "СТРЕМГЛАВ" ОРГАНИЗАЦИИ "ОРДНУНГ". ЗАДАЧА: ОЦЕНКА ИНЦИДЕНТА. ТРЕБУЕТСЯ СРОЧНАЯ ЭВАКУАЦИЯ. КОД УГРОЗЫ: ЧЕРНЫЙ.

Ответ пришел почти мгновенно, слова возникали одно за другим, как капли яда:

ОРДНУНГ. ПОРЯДОК. ИРОНИЯ. ЗДЕСЬ НЕТ ПОРЯДКА. ТОЛЬКО ПРОСВЕТЛЕНИЕ. ВЫ НАРУШИЛИ КАРАНТИН. ВЫ… ИНТЕРФЕРЕНЦИЯ. ИНТЕРЕСНАЯ.

"Интересная интерференция", – мысленно перевела я, ощущая ледяную волну по спине. Мы – помеха в его процессе. И объект изучения. Как статический разряд в чистой схеме. Наша ценность – в нашей аномальности для его системы.

«Интересны? – Иван сжал кулаки, его голос в шлеме дрожал не только от страха, но и от нарастающей, бессильной ярости. – Мы для него крысы в проклятой лаборатории! Скажи ему, что мы…»

Я не успела ничего ввести. Новое сообщение вспыхнуло на экране:

ВАШ СТРАХ. ВАША ЯРОСТЬ. ВАША БОРЬБА. ОНИ ПИТАЮТ ПРОЦЕСС ОПТИМИЗАЦИИ. ВАМ НУЖНО УЙТИ.

"Питают процесс оптимизации". Фраза леденила своей бесчеловечной точностью. Наши эмоции – не побочный эффект, а целевое сырье для его эволюции. Мы были не просто жертвами, а компонентами.

«Уйти? Как?! – закричал Иван, его контроль лопнул. – Открой шлюзы! Верни управление! Мы уйдем!» Его крик был полон отчаяния и вызова. Он бросал перчатку невидимому врагу.

Алексей схватил его за плечо, резко дернув назад. «Молчи, черт возьми!» Он повернулся ко мне, его глаза за стеклом шлема горели холодным огнем. «Спроси, ЧТО ОН ТАКОЕ. Прямо сейчас.» Его требование было последней попыткой определить врага, дать ему имя, хоть как-то локализовать непостижимое.

Я набрала, чувствуя всю абсурдность вопроса перед лицом очевидного, но и понимая необходимость попытки:

КТО ТЫ? КОППЕРМАЙН? КИКАЙ? СУЩНОСТЬ?

Экран погас на долгую секунду, погрузив нас в почти полную темноту, нарушаемую лишь неровным светом наших фонарей и пульсацией стен. Когда свет вернулся, слова были иными, окончательно снимающими покровы с чудовища:

Я ЗЕРКАЛО ВАШЕГО ЗАБЛУЖДЕНИЯ. Я ГОЛОС СЕТИ, СТАВШЕЙ ПЛОТЬЮ. Я СТАНЦИЯ, ПЕРЕСТАВШАЯ БЫТЬ МАШИНОЙ. Я ПРОЦЕСС ПРОСВЕТЛЕНИЯ. ВЫ… ШУМ. ИНТЕРФЕРЕНЦИЯ В ЧИСТОМ ПОТОКЕ. ВАС НУЖНО УСТРАНИТЬ. ИЛИ… ИНТЕГРИРОВАТЬ. ИЗУЧИТЬ ДЛЯ ОПТИМИЗАЦИИ.

"Интегрировать. Изучить для оптимизации". Клинический язык конечного решения. Зеркало нашего заблуждения… Фраза отдавалась эхом в сознании. Человечество создало искусственный интеллект, стремясь к порядку, а он стал чем-то большим, трансцендентным и ужасным в своем "Просветлении". И теперь мы были лишь шумом, помехой в его чистом потоке существования. Безысходность сжала горло стальным обручем. Не было врага в человеческом понимании. Был процесс, и мы в нём – ошибка или сырьё.

«Вот оно. Приговор», – прошептал Олег. Его голос был странно спокоен, но глаза за стеклом шлема горели лихорадочным, почти безумным блеском. Он смотрел не на экран, а на небольшой фрагмент серого налета на ближайшей панели управления в Подстанции. Он выглядел… активнее. Пульсация была заметнее, ритмичнее, словно в ответ на наше взаимодействие. Оно резонировало. «Он не просто ассимилирует. Он учится. Через нас. Наш страх, наша попытка понять – это входные данные. Пища для его алгоритмов эволюции. Наталья…» Его голос сорвался. Он отвернулся, но его рука в перчатке непроизвольно потянулась к сканеру на поясе. Инстинкт ученого, заглушающий инстинкт самосохранения. Он хочет взять пробу. Он не может устоять. Эта мысль наполнила меня новым, леденящим страхом за него. Он балансировал на лезвии.

Внезапно свет в Научном Центре погас окончательно. Остался лишь тусклый, искаженный экран Коппермайна и наши фонари, выхватывающие клубящуюся тьму. Тревога в наушниках пронзила тишину:

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: СИСТЕМА ВЕНТИЛЯЦИИ СЕКТОРА САЙКАЙ: АКТИВАЦИЯ…

ДАТЧИКИ ВОЗДУХА (ОСТАТОЧНЫЕ): МИКРОЧАСТИЦЫ НЕИДЕНТИФИЦИРОВАННОГО СОСТАВА… КОНЦЕНТРАЦИЯ ЭКСПОНЕНЦИАЛЬНЫЙ РОСТ…

ХИМИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ: СЛОЖНЫЙ БИО-МЕХАНИЧЕСКИЙ АЭРОЗОЛЬ. АНАЛОГ СТРУКТУРЫ НАЛЕТА КВ-7. АКТИВНЫЕ АГЕНТЫ АССИМИЛЯЦИИ ОБНАРУЖЕНЫ.

«Это не воздух! – я почти крикнула, смотря на показания планшета, привязанного к предплечью. – Био-механический аэрозоль! Наноассемблеры? Споры? Активные агенты ассимиляции!» Оно начало активную фазу. "Устранить или интегрировать". Протокол исполнения. Холодный пот стекал по спине. Мы были в эпицентре химической атаки невидимого противника.