Роман Душкин
Семена. Второе лето

Глава 1

Фенологическое лето наступило так же внезапно, как и в прошлом году. Я вышел из здания университета и наткнулся на куст шиповника, на котором появилась россыпь ярко-розовых цветов. Как будто бы ещё вчера их тут не было, но я понимал, что этот процесс постепенный, просто моё внимание выхватило усыпанный цветами куст шиповника именно сегодня. Забавный психологический эффект, чем-то напоминающий феномен Баадера-Майнхоф, и наверняка у него есть своё название в психологии.

Я подошёл к кусту, наклонился к одному из цветков и глубоко вдохнул. Тонкий аромат шиповника, отчасти напоминающий розу, отчасти несущий что-то своё, возбудил в моей памяти каскад образов, которые мельком пролетели перед моим внутренним взором. Я увидел огромный куст шиповника, который казался мне таким большим, что закрывал большую часть моего поля зрения. Мы с отцом стояли около него, и отец что-то рассказывал про фенологическое лето и его отличие от лета календарного и астрономического, но большая часть слов влетала ко мне в одно ухо, а вылетала из другого, так как я совершенно не понимал их смысла. Я с опаской смотрел на шмелей и пчёл, которые деловито копошились в розовых цветах, и их жужжание скорее пугало меня. Это всё было в каком-то глубоком детстве и запечатлелось в синапсах моей естественной нейросети в виде устойчивой энграммы.

Кажется, что день был пасмурным, но было тепло – просто небо было полностью затянуто облаками. Это не очень соответствовало моему приподнятому настроению, так как только что я сдал предпоследний экзамен в весенней сессии, и это была генетика. Мне пришлось ограничивать себя, когда я излагал свои соображения по вопросам в экзаменационном билете, чтобы преподаватель ничего не заподозрил. В итоге получилось что-то среднее между четвёркой и пятёркой, и препод кинул мне «спасательный круг» в виде вопроса про комплементарность нуклеотидов. Это было очень смешно – знал бы он, чем мы с Василисой занимаемся в тайной биолаборатории отца. Комплементарность нуклеотидов, ага. В общем, натянул он мне пятёрку, я выскочил из аудитории со своей зачёткой и побежал на улицу в самом приподнятом настроении.

Было 26 мая…

* * *

Я вернулся домой. Отец был на какой-то очередной конференции, и меня встретила только мама. Она по-деловому спросила, каковы мои успехи, и кивнула, когда услышала про натянутую пятёрку. К этому моменту я уже слыл в университете очень вдумчивым и трудоспособным студентом, поэтому мои достижения в сессию уже никого не удивляли и не будоражили. К тому же, я уже написал в семейный чат о сданном экзамене, так что все уже знали и без дополнительных вопросов.

Я бросил рюкзак в угол своей комнаты, поручил Аурелии набросать план работ и активностей на лето, а сам пошёл обедать. Мозги после экзамена требовали новую энергию, я действительно очень проголодался, но понял это только сейчас, когда пришёл домой и вдохнул ароматы кофе, выпечки и прочих вкусных вещей, которыми всегда был наполнен наш дом.

Как обычно, мама накормила меня до отвала. Я завалился к себе на диван и задумался. Последний экзамен был через пять дней, и это была биоинформатика. Ну нам давали какие-то самые базовые основы – чисто для того, чтобы понимать терминологию, имеющиеся подходы и методы. В целом, я был готов, но меня многое смущало.

Отец строго-настрого запретил мне спорить с преподавателями, особенно пожилыми, даже если мне кажется абсолютная уверенность в моей правоте. И вот в этом курсе по основам биоинформатики мне увиделись несколько существенных изъянов, даже несуразиц, которые преподаватель вынес в билеты на экзамен. Мне казалось это нонсенсом. Я даже заострял внимание отца на этом, когда впервые столкнулся с первым изъяном. Но именно тогда он и запретил мне спорить – дескать, я просто должен всё выучить и сдать так, как требует преподаватель. Помню, что мы даже повздорили с отцом по этому вопросу.

В итоге мы договорились о том, что я должен формально выполнять требования конкретного преподавателя, не вызывая подозрений и не давая поводов для того, чтобы он наточил на меня зуб. То, что я по результатам работы в лаборатории отца уже на практике постиг многие премудрости биоинформатики и смежных наук не должно быть ни поводом для гордыни, ни причиной того, что я бы забивал на предмет. Хотя мне, конечно, было очень сложно сдержаться.

И теперь я задумался о том, как подготовиться к этому экзамену. У меня был список вопросов, в котором было 40 вопросов различной сложности. Были простые, на которые можно было ответить парой строк, но были и сложные, которые требовали или изображения блок-схемы алгоритма, или написания исходного кода на каком-либо языке программирования. Конечно, преподаватель сначала потребовал использовать язык Пайтон, но тут уже наша группа взбунтовалась – всё-таки, мы учились на химическом факультете, и в наших задачах никак не было изучение какого-то специфического языка программирования. Так что через старосту мы продавили отмену требования, в результате чего каждому было разрешено использовать тот язык программирования, который был удобен. Ведь все задачи по биоинформатике в целом заключались в том, чтобы получить какой-то численный или символьный результат и сравнить его с ответом. Для этого точно не нужен какой-то конкретный язык – можно и на бумаге карандашом посчитать.

Прошлым летом, когда я погружался в кибернетику, мне пришлось изучить язык программирования Хаскелл. И надо сказать, что я даже проникся красотой этого языка, его целостностью и полным соответствием математическим концепциям. Так что на курсе по биоинформатике я решал задачи при помощи Хаскелла. Заодно я решил весь набор задач с сайта Rosalind. Так что с вычислительной точки зрения я был в целом готов. Осталось подтянуть теорию.

Для подготовки у меня осталось четыре дня, включая день перед самим экзаменом. Хотя отец мне советовал день перед экзаменом посвящать отдыху, этого делать не получалось – программа сессии была очень насыщенной. После четвёртого семестра у нас было пять экзаменов, и хотя я лично учился по индивидуальной программе, которая, в том числе, предполагала сдачу сессии заранее, всё равно это было довольно напряжно – график подготовки был очень интенсивным.

В своё время мама дала мне очень хорошую методику подготовки к экзамену. Надо было равномерно распределить всё множество вопросов по дням периода подготовки, после чего каждый день расписывать полученное число билетов так, как это будет происходить на экзамене. В идеале – надо каждый экзаменационный вопрос расписать три раза: сначала просто переписать на лист из лекции, потом сделать это по памяти с возможностью подглядывать в лекции, а на третий раз по памяти и без подглядываний. Делать это необходимо с перерывами, чтобы информация консолидировалась в долговременной памяти. И при расписывании своей рукой на листах бумаги необходимо проговаривать то, что ты пишешь, чтобы одновременно было задействовано несколько сенсорных модальностей: зрительная через глаза, тактильная через руку и слуховая через уши. Это позволит ещё сильнее вдолбить в память информацию, а использование листов бумаги, похожих на экзаменационные, также сформирует ассоциативные связи в голове.

И этот подход я протестировал неоднократно. Более того, с каждым разом эта процедура становилась для меня всё легче и легче, как будто бы мои нейронные сети учились этому на каком-то более высоком уровне абстракции – они учились учиться. Память становилась лучше, так что к четвёртому семестру мне уже было достаточно расписать билеты по два раза – один раз переписать из лекций, второй раз – полностью по памяти. Я как-то раз поймал себя на том, что «фотографирую» листы из лекций своим внутренним взором, а когда пишу по памяти, эти «фотографии» стоят передо мной внутри моей головы.

Я вспомнил о том, что отец как-то раз упомянул, что на третьем курсе, когда он учился, у него случился какого-то рода «приход» – некий щелчок в голове, после которого ему стало очень просто учиться. Период обучения в университете для него разделился на до и после. Если до этого щелчка он часто получал двойки на экзаменах и уходил на пересдачи, так как не мог запомнить теорию, то после этого события он начал «фотографировать» учебники и загружать их к себе в голову. И на экзамене он просто открывал внутри своей головы учебник на нужной странице и переписывал текст. Он утверждал, что всё это произошло именно резко, внезапно – буквально в один момент что-то в его нейронных сетях произошло. Честно говоря, мне в это не верилось и не верится – биохимия головного мозга так не работает. Но так-то я могу сказать, что память у моего отца просто феноменальная. Он называет это «каким-то специфическим типом гипермнезии», так как, по его словам, он по собственной воле может «стирать» ненужную ему информацию, а на других воспоминаниях не фиксироваться. А для других людей с гипермнезией она становится проклятием – это редкая, но вполне известная психическая патология, которая снижает качество жизни человека.

Иногда мне казалось, что все эти рассказы отца – не более чем красивые легенды, призванные мотивировать меня на учёбу, хотя этого особо и не требовалось, ведь у меня очень высокая мотивация. Но так или иначе, моя цель была ясна: повторить его успех, даже если для этого потребуется не «магический щелчок», а месяцы упорного труда. Поэтому не веря в возможность внезапного развития сверхспособностей, я решил пойти по более практичному пути и на основе того, что дала мне мама, разработал для себя систему мнемотехник, чтобы максимально эффективно использовать свою память. И хоть я пока и не смог повторить «чудо» моего отца, но результаты уже были впечатляющими.

В общем, я до конца дня немного болтался туда-сюда, прогулялся по близлежащему парку, почувствовал уходящие запахи цветущей черёмухи и к вечеру вернулся домой. А наутро я сел штудировать биоинформатику. Первым делом я прочитал все лекции по своим записям, а также по тем заметкам, которые нашёл на студенческом портале. Затем я сел расписывать билеты. Так как оставалось четыре дня на сорок билетов, то в день получалось по десять билетов, и это было не особо и напряжно. Так что с утра я расписывал по лекциям, а вечером – уже по памяти. Между этими подходами после обеда я ходил в парк прогуливаться, чтобы разгрузить голову. Ну и надо сказать, что с самого первого дня сессии я добавил в свою диету два важных компонента – мёд и орехи, так что налегал на них в процессе занятий. Вот так я и подготовился.

Наступил день экзамена, и я прибыл в университет. В аудитории кроме меня сидело пара других студентов, которые тоже были на индивидуальной программе обучения. К слову, наш лектор был довольно суровым преподавателем, поэтому я даже немного мандражировал, хотя вообще не было причин. Мне попался довольно простой билет: первым вопросом был алгоритм транскрипции ДНК в РНК, а вторым – расчёт массы белка. Всё это было очень просто, так что я взял пару экзаменационных листов, сел за парту и начал быстро писать строку за строкой, извлекая информацию из своей памяти. Слова и формулы гладко ложились на листы. Проблема у меня возникла только с таблицей масс аминокислот. Я не помнил чисел, но при этом предполагал, что их и не надо помнить. Действительно, зачем запоминать то, что лежит в таблице любой расчётной программы, используемой в биоинформатике. Но в этом случае ответ на вопрос реально сводился к одной простейшей формуле: масса белка равна сумме масс всех аминокислот, из которых он состоит. И это меня немного смущало.

Внезапно ко мне подошёл наш лектор, который встал рядом и начал смотреть, как я записываю свои мысли на экзаменационный лист. Это меня смутило, но я решил сосредоточиться на изложении. Но через пару минут он спросил: «Готовы?», и, не дожидаясь моего ответа, добавил: «Давайте отвечать». Впрочем, я уже успел и алгоритм нарисовать в виде блок-схемы, и формулу расчёта массы белка записать. Мне хватило одной стороны одного экзаменационного листа. Преподаватель сел рядом со мной. Я прокашлялся и начал свой рассказ.

Я рассказал про то, что транскрипция – это довольно простой процесс, в котором осуществляется банальное преобразование информации, так скажем – «перекодировка». Из кода ДНК, составленного из букв нуклеотидов (А – аденин, Г – гуанин, Т – тимин и Ц – цитозин) получается комплементарная РНК, которая составлена из немного других букв: вместо тимина используется У – урацил. Другими словами, транскрипция ДНК в РНК просто меняет буквы А на У, Г на Ц, Т на А и Ц на Г в полном соответствии с принципом комплементарности. Цепочка ДНК, которая служит для построения комплементарной РНК, называется «кодирующей», а полученная РНК – «матричной». С этой матрицы уже в рамках следующего процесса, называемого «трансляцией», строится пептидная цепочка, из которых затем собирается белковая молекула.

Транскрипция осуществляется ДНК-зависимой РНК-полимеразой, таким специальным ферментом, который движется по кодирующей цепочке ДНК в направлении от конца 5' к концу 3' и формирует матричную РНК. Я даже схематически нарисовал этот процесс.

Затем я перешёл ко второму вопросу и сказал, что масса белковой молекулы равна простой сумме масс всех аминокислотных остатков, из которых она состоит. Формула была написана на листе. И тут, конечно же, произошло то, чего я опасался. Преподаватель спросил:

– И сколько же килодальтонов весит метионин?

В этот момент я очень пожалел, что у меня нет прямой ментальной связи со своей Аурелией, которая мгновенно ответила бы на этот вопрос. Поэтому я сказал наобум:

– 150 килодальтонов?

– Нет. 149.2 килодальтонов. Почему вы не знаете точных молекулярных масс всех двадцати аминокислот?

И тут я понял, что меня тупо решили завалить. Для меня решительно никакой разницы не было в числах 150 и 149.2, да и зачем такая точность в этом вопросе? К тому же, все эти числа записаны в расчётных биоинформатических системах. Зачем он меня это спрашивает? Я не знал, как реагировать на это. Внутри меня всё бурлило, и я хотел высказаться, но слова отца о том, что я не должен выступать, особенно на экзамене, останавливали меня.

Видя моё замешательство, преподаватель спросил:

– Ну хорошо. А что такое трансляция?

Это был тоже очень простой вопрос, как мне казалось. Так что я ответил без заминок:

– Это процесс, который следует за транскрипцией и строит при помощи матричной РНК пептидную цепочку. С биоинформационной точки зрения осуществляется перекодировка троек букв генетического кода, то есть триплетов, в буквы аминокислотной последовательности. Это кодирование теряет информацию, так как 64 варианта триплетов, составленных из букв А, Г, У и Ц, переводятся в 20 букв аминокислот.

– Причём тут потеря информации?

– Ну как же? У нас есть 64 варианта триплета. На первое место можно поставить одну из четырёх букв генетического кода. На второе место можно поставить тоже любую из четырёх букв. И на третье место тоже любую из четырёх. Получается, что всего число комбинаций равно четыре умножить на четыре и ещё раз умножить на четыре, то есть 64. А разных аминокислот, из которых строятся белки, всего 20 штук. Ну плюс ещё старт-кодон и три стоп-кодона. Очевидно, что информация теряется.

– Не говорите чушь, молодой человек, информация никогда не теряется!

У меня спёрло дыхание. Я не знал, что ответить. Внутри у меня всё клокотало. Но я не нашёл ничего лучше, как откинуться на спинку сидения и закрыть глаза с целью отстраниться от текущей ситуации и расслабиться, чтобы не наворотить лишних дел. Однако, похоже, преподаватель по-своему интерпретировал такое моё поведение. Он сказал:

– Я даю вам последний шанс…

* * *

Я с трудом открыл глаза. Память еле-еле возвращалась, и первым вопросом, который я задал сам себе, был «Кто я?» и только потом – «Где я?». И если на первый вопрос я более или менее смог ответить, хотя всё равно в голове была какая-то путаница, то на второй вопрос ответа я не знал. Хотя через какое-то время всё начало вставать на свои места.

Слева от кровати, на которой я лежал, мерно гудела система мониторинга жизненных показателей. То есть я находился в больнице, в отделении интенсивной терапии. Я попробовал пошевелиться, но не смог. Монитор запищал, и я вздрогнул.

Буквально через пару минут, как мне показалось, в палату вошла медсестра. Это была молодая девушка со строгим лицом. Она подошла к монитору, что-то нажала, и он замок. Она повернулась ко мне и сказала:

– Как вы себя чувствуете?

Вот, интересно. У них по протоколу должен быть такой вопрос, или это она сама что придумала? Как может чувствовать себя человек, который только что очнулся в реанимации? Я попытался улыбнуться, но нервные импульсы как будто бы доходили до мышц и обратно с какой-то задержкой. Я понял, что меня чем-то седировали, что было очень необычно. Я повернул голову к монитору и увидел, что под одеяло ко мне спускается шланг капельницы. Это подтвердило мою догадку.

Медсестра ушла, и я стал тупо смотреть в потолок. Время текло, как густое тесто, и так же неповоротливо ворочались мысли в моей голове. Большей частью я вообще ни о чём не думал, в голове была пустота. Я только лишь понял, что случился эпилептический приступ, после которого я оказался в больнице, и это было очень странно. Последнее, что я помнил до приступа, было то, как я вхожу в университет.

Дверь в палату открылась, и я увидел родителей. Они были в сопровождении врача, и отец разговаривал с ним в довольно строгой и, скорее, нетерпеливой манере. Я редко слышал его таким. Мама подошла ко мне, а отец с врачом сели за стол и продолжили что-то тихо обсуждать, шурша бумагами.

– Привет, мам, – с трудом сказал я и попытался улыбнуться.

Мама взяла меня за руку, потом начала отвязывать жгуты, которыми я был привязан к кровати. Через пару минут я уже мог двигать руками. Подошёл отец, который резко сказал:

– Привет, Данила. Попал же ты в переплёт!

Я попробовал и смог задать вопрос заплетающимся языком:

– Какое сегодня число?

– Второе июня, – ответил отец.

Что?! Они держали меня в медикаментозной коме двое суток? Зачем? Что вообще произошло? Туман в голове как рукой сняло, мысли завертелись с дикой скоростью. Монитор истошно запищал, и мама бросилась ко мне и начала гладить по голове. Монитор среагировал на пульс, который подскочил до 140 ударов в минуту.

В палату вбежала медсестра, но отец остановил её со словами:

– Всё нормально. Просто молодой человек переживает из-за того, что вы украли у него два дня жизни.

Медсестра вряд ли была в чём-то виновата, но я видел раздражение отца и мог понять его.

В общем, через пару часов мы вышли из больницы. Отец помог дойти мне до Сигмы, нашего беспилотного автомобиля. Мы расположились внутри, и я попросил Сигму отключить все звуки, а на внутренних мультимедийных панелях нарисовать статичное изображение соснового бора. Мы поехали домой.

Отец сказал:

– Я уже поднял на уши руководство твоего университета. Через несколько дней будет заседание комиссии по этике, на котором будет рассматриваться то, что произошло.

– А что произошло?

– Судя по кадрам видеонаблюдения, у тебя случился эпилептический приступ прямо на экзамене. Преподаватель говорит, что это произошло внезапно. Но у меня есть резонные предположения, что что-то тут не то. Особенно, с учётом моих сведений об этом человеке. И есть ещё пара вопросов уже к самому университету.

– Какие?

– В их медчасти должны чётко знать, что делать в таких случаях. Конкретно относительно тебя у них есть протокол действий. Они не должны были вызывать скорую помощь. Это раз. А два – они не должны были глушить сигналы в аудитории, в которой сдаёт экзамен студент с особыми потребностями, обучающийся по персональной образовательной программе. Именно поэтому Аурелия смогла передать нам сигнал только после того, как тебя вынесли из аудитории.

– А она передала вам сигнал?

– Естественно. Она получила информацию о твоём состоянии через Bluetooth от браслета, но не могла достучаться ни до меня, ни до мамы, ни до кого бы то ни было. Но как только смогла, сразу же отправила. Но пока мы реагировали, тебя уже увезли в больницу и накачали реланиумом. Хотя никаких показаний для этого не было. И, более того, Аурелия связалась с искином больницы и передала ему полную информацию о том, что с тобой в таких случаях делать, однако они не приняли это во внимание. Они же врачи, лучше всё знают. Первый раз с тобой столкнулись, но знают лучше тех, кто уже двадцать лет с тобой живёт.

– Мне интересно, как я сдал экзамен.

– Никак. В ведомости поставлена неявка, хотя преподаватель сдал твои экзаменационные листы. Это очень странно даже с чисто логической точки зрения – листы есть, а студента как бы и не было. Но это реально очень странный человек. Ему хватило ума сдать листы, но не хватило ума поставить в ведомость хотя бы «неуд». Теперь он поставил и себя, и университет в очень необычное положение. Но, как я сказал, комиссия по этике будет через пару дней. Уверен, что на ней мы услышим доводы преподавателя.

– А что в листах?

– Ничего особенного. Ты отвечал на вопросы о транскрипции и о расчёте молекулярной массы белка. В листах всё написано корректно, насколько мне позволяют судить мои собственные познания в биоинформатике.

В моей памяти как будто бы что-то зашевелилось. Хотя я не мог быть уверен в том, что это какие-то обрывки воспоминаний, а не конфабуляции, которыми «интерпретатор» в моей голове заполняет обнаруженные лакуны в восприятии.

Вскоре мы доехали до дома. К этому времени я уже окончательно пришёл в себя, хотя в голове всё ещё была пустота. Скорее всего, это состояние продлится ещё сутки, так что я просто завалился на диван у себя в комнате, как будто бы в больнице я не належался в течение двух дней.

Мама продолжала хлопотать около меня, потом убедилась, что я пришёл в себя, поэтому расположилась рядом со мной в кресле и стала что-то читать в своём смартфоне.

Через некоторое время я спросил:

– Мам, как думаешь, что задумал отец с этой комиссией по этике?

– Вообще, это полное безобразие, – сказала она, даже воскликнула. – То, что случилось, в принципе недопустимо. У меня есть интуитивные подозрения, что твой преподаватель спровоцировал приступ, и если этому будут найдены объективные подтверждения, это будет иметь самые серьёзные последствия. Тем более, что он прекрасно знал, кто ты и какие у тебя особенности, а, стало быть, действовал с полным осознанием последствий. Но последствия будут у него, причём самые строгие.

Я знал, что мама у меня очень серьёзная женщина, которая добивается поставленных целей, идя к ним, не отступая ни на шаг. И иногда отцу приходилось её сдерживать, чтобы этот её «такой характер» по выражению моего деда, не приводил к чему-то совершенно непредсказуемому. А ещё она на интуитивном уровне чувствовала то, что происходит, и часто предсказывала события, про которые никто бы не мог сказать ничего конкретного. Отец называл её «человек-рентген», поскольку она видит людей насквозь, и он часто просил её присутствовать на его деловых встречах, чтобы оценить контрагентов и их намерения. Потом они часто вместе смеялись, что это похоже на то, как в древние времена правители сажали за ширму доверенную женщину, которая слушала голоса послов и чужестранцев, а потом разъясняла их скрытые мотивы.

Но именно эти способности моих родителей и позволили им победить мой недуг в детстве, когда они столкнулись с генетически-обусловленной формой эпилептического синдрома, с одной из самых тяжёлых форм, которая только была описана в литературе. Интуиция матери и ум отца, а также их общая целеустремлённость помогли мне вырасти.

– И всё же, – продолжил я, – что по поводу комиссии по этике? Для чего всё это?

– Я думаю, что отец хочет освободить тебя от необходимости снова сдавать этот экзамен. Но не знаю, для чего тут именно комиссия по этике, так как обычно для этого просто пишут апелляцию, и твои экзаменационные листы проверяют на кафедре силами другого преподавателя или собранной для этого комиссии. Поскольку этот придурок твои листы всё же сдал, я бы сделала именно так. Мы с отцом видели твои ответы, он сказал, что ошибок там нет. Ну он тебе говорил уже.

Я задумался. Комиссия по этике собирается для того, чтобы выявить и обсудить неэтичное поведение в стенах университета. Очевидно, что в этом случае речь идёт о неэтичном поведении преподавателя, который по гипотезе моих родителей спровоцировал у меня приступ. Действительно, приступы у меня просто так не случаются, необходим серьёзнейший эмоциональный надрыв. В прошлый раз это было летом прошлого года, когда я делал доклад по генетике в компании отца перед проектной группой «Семена». И вот теперь.

Мама заметила:

– Ну я рекомендую тебе просто дождаться этого и посмотреть, что там будет происходить. Твой отец ничего просто так не делает, и твоя задача здесь заключается в том, чтобы выявить его намерения и цели, а также понять, как он это планирует и достигает. Обрати внимание на то, что он любит встраивать планы внутрь планов и вплетать интриги внутри интриг. И часто это делается для достижения долгосрочных целей. Послезавтра пройдёт комиссия по этике, но её результаты он планирует использовать года через два. Кто знает, что он задумал. Так что сиди, смотри и впитывай. А заодно учись у него.

Глава 2

Я валялся на своём диване и вспоминал, что произошло с прошлого лета и окончания моих активных работ над проектом «Семена». Отец был прав, когда говорил, что у меня не хватит времени и сил на работы. Когда начались занятия в университете, мне пришлось с головой погрузиться в учёбу, и только иногда на выходных я мог позволить себе отвлечься на какие-то дела по проекту, хотя размышлял и планировал я каждый день. Также я сгружал Аурелии свои мысли, а она сообщала мне о том, как идут работы в лаборатории у Василисы.

Прошлым летом мы закончили на том, что получили результаты генерации молекул псевдонуклеотидов на квантовом компьютере, который мне предоставили в ОИЯИ. У меня было 20 вариантов, из которых мне надо было отобрать 3, чтобы взять их в качестве алфавита для генетического кода наноботов в моём проекте. Это дало бы мне 27 комбинаций для кодирования аминокислот при помощи триплетов – вполне достаточно для двадцати пяти аминокислот, старт- и стоп-кодона. Аминокислоты предполагались тоже другими, не как в белках живых организмов, чтобы повысить уровень несовместимости наноботов с биологией Земли. Ну и комплементарность псевдонуклеотидов самих с собой, а также тройная цепочка генетического кода предполагали нулевую возможность для мутаций, что как будто бы исключало старт генетического алгоритма и начало конкуренции наноботов с жизнью. Концептуально всё выглядело неплохо.

Тогда у меня на руках был толстый отчёт, в котором были описаны физические и химические свойства сгенерированных молекул, и необходимо было провести большое количество лабораторных исследований, чтобы из 20 молекул отобрать 3. Мы с Василисой начали было это делать, но упёрлись в то, что у нас не было технологии изготовления молекул. Отец тогда сказал, что технология химического производства – это очень важно для выхода на «мокрые» эксперименты. А описания технологии у меня и не было. Василиса смогла тогда сгенерировать одну молекулу на базе индола, но технология оказалась очень грязной и дорогой, так что первым шагом надо было подготовить двадцать технологических карт. Именно на этой задаче и я вернулся в университет.

Я поставил задачу Аурелии собрать и суммаризировать для меня информацию о том, как разрабатывается технология химического производства, но оказалось, что общего алгоритма нет, и в каждом конкретном случае требуется этакое слияние теоретического осмысления проблемы учёным-химиком и одновременное проведение многочисленных экспериментов в лаборатории. А меня захлестнул вал университетских активностей, так что я даже не каждые выходные мог позволить себе приезжать в лабораторию к Василисе.

В моём случае разработка технологии сводилась к нескольким важным стадиям. И я в сентябре прошлого года застрял на первой – научные исследования и разработка. У меня было двадцать химических формул, для которых я с помощью старших коллег составил систематические названия. Несмотря на то, что формулы были не такие уж и большие, всего-то не более двух – трёх десятков атомов каждая, но названия получились очень громоздкими. Однако даже это позволило мне разбить эти вещества на три группы, как и рекомендовала Василиса. Наша с ней первоначальная гипотеза о том, что все эти молекулы можно будет сделать на основе трёх – пяти основ, как мне показалось, получила подтверждение. У меня вышло, что есть группа алифатических молекул, а есть более обширная группа ароматических. Вторую группу я разбил на три подгруппы: производные бензола, пиррола и индола. Последняя ароматическая основа, как ни странно, является как бы совмещением первых двух. Хотя, если подумать… Ну что тут может быть странного?

БЕНЗОЛ      ПИРРОЛ      ИНДОЛ

Собственно, получилось так, что все предложенные квантовым когнитивным агентом ОИЯИ молекулы псевдонуклеотидов были «разложены» по четырём ящичкам – классам: алифатические, бензол-, пиррол- и индол-производные. В каждом классе было, как минимум, три молекулы. Наша с Василисой гипотеза заключалась в том, что три выбранных псевдонуклеотида должны быть из разных классов, тогда между ними будет небольшая разница, что позволит легче контролировать мутации, которых вообще быть не должно.

Также я провёл глубокий поиск по научным библиотекам – я искал опубликованные технологии для систематических названий моих молекул. Увы, ни для одной молекулы не было готовых технологий, так что действительно мне надо было их разрабатывать.

Итак, у меня получилось, что в группе алифатических молекул было три вещества, бензол-производных было семь, пиррол-производных – шесть и индол-производных – четыре. С самого начала я предположил, что для ограничения поиска тройки веществ, которые будут максимально далеки друг от друга по своим физико-химическим свойствам, надо брать по одной молекулы из каждой группы. При этом индол одновременно похож и на бензол, и на пиррол, поэтому я просто отложил группу индол-производных про запас. В итоге получилось, что надо проверить 126 комбинации – это три умножить на семь и ещё на шесть.

Ещё передо мной стояла задача назвать каждое из отобранных веществ. Надо было выбрать три разные буквы алфавита, которые отличались бы от А, Г, Т и Ц, чтобы мои псевдонуклеотиды начинались с других букв, чем обычные нуклеотиды, а оканчиваться названия этих веществ должны на -ин. Я решил отчасти для смеха, отчасти в качестве жеста уважения использовать инициалы моего отца – буквы как раз отличались как друг от друга, так и от обычных нуклеотидов. Сами же названия псевдонуклеотидов я решил посвятить учёным, внёсшим существенный вклад в биологию, биоинформатику, генетику и другие подобные науки.

В итоге у меня получилось:

Д – дарвинин в честь Чарльза Дарвина, предложившего теорию эволюции и концепции естественного и полового отбора, что оказало неоценимое влияние на биологию.

Р – розалин, как знак уважения к Розалинд Франклин, чьи ранние работы по рентгеновской дифракции ДНК стали краеугольным камнем в фундаменте нашего понимания её структуры и, как следствие, генетического кода.

В – вавилоин в честь Николая Ивановича Вавилова, русского учёного, заложившего основы современной генетики растений.

У меня ещё не было веществ, но названия для них я уже придумал. Я не был уверен, что в итоге мне позволят назвать их именно так, но заготовка мне понравилась.

Всё это я придумал и кратко описал в своих заметках в течение сентября прошлого года. Даже прямо в самом начале его. А потом начались рутинные исследования выявленных 126 комбинаций троек веществ из трёх разных групп. В качестве критериев для оптимизации и поиска целевой тройки мы использовали:

1. Стабильность молекул. Это первое, на что мы обратили внимание, потому что, как известно, стабильные молекулы меньше подвержены мутациям. Применяя варьированные температурные условия и изучая термодинамическую стабильность, мы планировали найти молекулы, которые могут сохранять свою структуру и функцию в различных условиях.

2. Уникальные физико-химические свойства. В каждой из трёх групп собрались молекулы с крайне различными физико-химическими свойствами – они варьировались по полярности, молекулярному размеру, гидрофобности и другим свойствам. Как кажется, такая диверсификация значений характеристик позволит уменьшить вероятность ошибки при репликации.

3. Соотношение силы водородной связи и водородного радиуса. Василиса подсказала мне, что эти характеристики важны для стабильности молекулы и её способности к участию в процессах репликации. Мы предположили, что молекулы с оптимальным соотношением будут успешно реплицироваться.

4. Комплементарность геометрических форм: Нам было важно, чтобы выбранные молекулы обладали геометрическими формами, которые могли бы идеально соединяться друг с другом, в том числе через остаток пентозы, который планировалось использовать между псевдонуклеотидами. Такая комплементарность уменьшила бы вероятность внесения ошибок во время процесса сборки наноботов и повысила бы точность тройных цепочек ДНК-подобных структур, что критически необходимо для исправной работы нашей микроскопической техники.

5. Электронная конфигурация и толерантность к радикалам. Также мы планировали проанализировать электронное распределение в молекулах для обеспечения их устойчивости к окислительно-восстановительным реакциям. Радикалы могут существенно влиять на вероятность мутаций, так что те молекулы, что обладали высокой устойчивостью к воздействиям радикалов, заслуживали особого внимания.

6. Наконец, мы подумали про способность к гиперхимическим реакциям. Наноботам предстоит взаимодействовать с множеством биологических компонентов на молекулярном уровне, поэтому мы поставили для себя задачу найти молекулы, способные участвовать в широком спектре биохимических процессов.

Мы с Василисой предположили, что применение этих критериев позволит провести отбор молекул и анализ троек.

Так что до нового года мы рассчитали молекулярное взаимодействие и статистические шансы мутаций для каждой из 126 троек, и в конечном итоге выделили три молекулы, которые, как нам казалось, идеально соответствовали нашим требованиям. Эта тройка обладала наименьшим взаимным влиянием на вероятность мутаций и максимальной устойчивостью. После этого требовалось подтвердить наши расчёты при помощи компьютерного моделирования и натурных испытаний в лаборатории у Василисы.

Где-то в декабре я получил от отца добро на проведение имитационных экспериментов – для этого требовалось арендовать суперкомпьютер, так что без отца я это сделать не мог. Конечно же, там была очередь, но в январе сразу же после новогодних праздников мы зарядили вычисления.

Я помню, как Василиса приехала ко мне в университет, я встретил её у главного здания, и мы на местном шаттле поехали к корпусу, в котором располагался наш университетский суперкомпьютер. Нас встретил строгий лаборант, который поначалу вообще не хотел меня пускать, говоря, что я студент-второкурсник, а доступ к суперкомпьютеру могут получить только учёные. Я спорить не стал, так как за меня всё равно вступилась Василиса, сказав, что я лаборант в её лаборатории. Прокатило. И вот мы попали в святая святых вычислительного кластера нашего университета.

Когда мы вошли в комнату, лаборант уже был за работой, окружённый открытыми панелями и мигающими индикаторами. Он кивнул Василисе и, сделав несколько кликов, предоставил ей интерфейс для доступа к системе. Моё сердце колотилось в предвкушении. Мы задействовали наш симулятор, и Василиса подала команду для запуска вычислительного эксперимента. Мы хотели убедиться, что наши теоретические расчёты правильные, и поэтому запустили процесс суперкомпьютерного моделирования того, как тройки псевдонуклеотидов будут эволюционировать в процессе репликации. Собственно, нам нужно было подтвердить ту тройку веществ, которую мы отобрали.

По истечении нескольких довольно нервных часов, когда каждая секунда казалась вечностью, наши предположения подтвердились. Мы находились на пороге революции в сфере нанотехнологий. Суперкомпьютер показал, что выбранная нами тройка псевдонуклеотидов способна образовывать стабильные структуры, свойства которых превосходили наши самые смелые ожидания. Это был тот самый эврика-момент, которому предшествовали месяцы утомительной работы.

В общем, отобранная нами тройка псевдонуклеотидов в рамках вычислительного эксперимента ни разу не подверглась мутациям. Сначала мы запустили тысячу шагов эволюции, потом миллион – результат был одинаков: частота мутаций была нулевой. Для контроля корректности функционирования нашего программного обеспечения мы запускали его на других комбинациях молекул – большинство комбинаций давало ненулевую частоту мутаций, но были и такие, которые тоже давали ноль. Мы отобрали все такие комбинации, которые показали нулевую частоту мутаций на одной тысяче итераций, запустили их на десяти тысячах – отсеяли несколько тех, у которых появились мутации. Проделали то же самое с оставшимися комбинациями для ста тысяч шагов эволюции, снова отсеяли те тройки, в которых появились мутации. Дошли до миллиона итераций и получили три варианта троек на пяти молекулах – в нашем итоговом наборе была одна алифатическая молекула и по две бензол- и пиррол-производных, которые получили коды Д, Р1 и Р2, В1 и В2 соответственно. Так что устойчивыми к мутациям комбинациями были такие: Д Р1 В1, Д Р1 В2 и Д Р2 В2. Так что в качестве итоговых молекул, которые получили предварительные названия дарвинин, розалин и вавилоин, мы взяли те, которые отобрали теоретическим путём и проверили при помощи имитационного моделирования, а ещё по одной молекуле из второй и третьей группы мы оставили про запас.

Мы с Василисой, конечно, были в восторге и вышли из суперкомпьютерного центра в абсолютном воодушевлении. Ещё бы – наши теоретические расчёты подтвердились имитационным моделированием. И теперь перед нами стоит задача составить технологические карты процессов, которые направлены на промышленное создание отобранных веществ. Не, ну про промышленное я, конечно, пока ещё загнул, но тем не менее, вещества нужны были в объёмах, которые предполагают массовые эксперименты, то есть технологиях их производства уже требовалась. В тот вечер я сидел и планировал свои работы над этим сложным вопросом, а отец, как сейчас помню, ходил по дому и шелестел распечаткой отчёта об имитационном моделировании, что-то восторженно восклицая.

* * *

Однажды в середине осени прошлого года, я даже уже немного забыл, когда точно это было – то ли в конце октября, то ли в начале ноября, ещё были остатки красно-оранжевой листвы на деревьях – я сидел в университетской столовой и ковырялся в своей тарелке. Внезапно за мой столик подсели двое. Это были студенты из моей группы, парень и девушка. К моему несчастью, я плохо помнил имена своих одногруппников, так как вёл уединённый образ жизни и практически ни с кем не контактировал. Этому способствовало ещё и то, что я находился на персональном образовательном треке, поэтому я просто был как бы приписан к какой-то группе, числясь в ней лишь формально. У меня же даже расписание занятий было индивидуальное, лишь отчасти пересекающееся с общим расписанием потока и группы. Лекции были общие, но только часть семинаров группы была в моём расписании, а лабораторные работы я полностью делал индивидуально. Так что моя позиция в целом была понятная.

В общем, это были парень и девушка из моей группы, но я не помнил, как их зовут. Девушка спросила, могут ли они присесть за мой столик. Я кивнул, и она плюхнулась на стул прямо напротив меня. Парень осторожно сел сбоку от неё. Я почувствовал, что он смущается, а вот у неё было очень боевое настроение. Я тоже смутился. Поначалу воцарилось неловкое молчание, как это обычно бывает, когда незнакомые люди соберутся вместе.

Неожиданно девушка дёрнула меня за рукав, прерывая мои мысли.

– Привет, я Зоя, а это Андрей, – она кивнула в сторону парня, который немного застенчиво мне улыбнулся. – Мы слышали о твоих поистине уникальных изысканиях в области генетики и хотели бы узнать, можем ли мы присоединиться. Это звучит очень интересно и, возможно, мы с Андреем сможем быть полезными.

«Интересно, почему она сразу же представилась» – подумал я тогда. Понятно, что я вёл нелюдимый образ жизни по отношению к группе. И она вполне могла понимать, что я могу не помнить, кто они такие. Ну ладно, пусть будет так. Но вопрос меня несколько обескуражил, так что я в ответ спросил:

– А откуда вы узнали про мои наработки?

Эта Зоя тогда чего-то много говорила, объясняя и объясняя. Она вообще была очень говорливой. А вот её спутник молчал по большей части. Весь её монолог свёлся к тому, что она как-то раз увидела мою работу в химической лаборатории на столе у преподавателя и успела прочитать название. И тогда она подумала, а что это какая-то работа какого-то студента, которую мы все сделали ещё летом, сдали и забыли, до сих пор лежит у преподавателя. Поэтому она между делом спросила у нашего куратора, что происходит, и та ей сказала, что моя практическая работа вызвала неподдельный интерес у заведующего кафедрой молекулярной физики, как это ни странно. И вот документ начали таскать с кафедры на кафедру. Для меня это звучало с одной стороны очень странно, но с другой абсолютно закономерно.

Впрочем, я сказал, что всё это интересно, и мне надо подумать, чем я мог бы им помочь. После этой встречи на меня накатились размышления о теориях заговора разной степени криповости. Конечно, я тотчас вспомнил слова и предупреждения отца о том, в каких условиях нам приходится заниматься нашим проектом. Так что, само собой разумеется, я пошёл к нему за советом.

Отец сказал, чтобы я просто перевесил этот вопрос на «первый гвоздик», отложив его решение на май или даже июнь. Я не понял тогда, что это за гвоздики. Оказалось, что есть принцип организации дел, не очень хороший и даже не очень этичный, но который как раз подходит для таких вот ситуаций. Когда приходит какой-то странный запрос, его надо «повесить на гвоздик», то есть дать отлежаться. Можно даже забыть о нём. Если человек приходит со своим запросом повторно, то есть тема оказывается для него важной, то ты перевешиваешь этот вопрос на «второй гвоздик», и пусть снова висит. По словам отца девяносто процентов странных запросов остаются висеть на первом гвоздике, так как сами просители забывают или забивают. После второго гвоздика на третий перевешивается только один процент первоначальных запросов, и тут уже надо смотреть более внимательно – или ты столкнулся с городским сумасшедшим со своей сверхценной идеей, или ты общаешься с человеком, у которого самые серьёзные намерения. Впрочем, есть ещё и третий вариант.

При этом отец рекомендовал мне переложить ответственность за то, кто вспомнит про необходимость возобновления темы в мае или июне, на эту Зою. Ведь это была её «обезьяна», как выразился отец. Под этим термином он имел в виду задачу, которая висит незакрытой, так как ещё не пришёл срок, но об этой задаче надо помнить. Это абсолютно то, что в психологии называется незакрытым гештальтом. И вот отец сказал в своей манере, что нельзя брать на себя чужие незакрытые гештальты:

– Не сажай себе на плечи чужих обезьян.

Потом Зоя ещё несколько раз подходила ко мне в течение весеннего семестра и задавала всякие вопросы обо мне и о моей жизни, как будто бы не касаясь своего первоначального запроса. Я отстранённо отвечал, показывая своим видом и поведением, что мне не очень нравятся такие вот её подкаты. Но она не отступала.

Я «пожаловался» отцу, и он сказал, чтобы я терпел. А так-то рекомендовал мне перестать быть букой и отвечать ей более дружелюбно, но на нейтральные темы. Как раз это приведёт к тому, что через какое-то время она потеряет интерес. Но интерес она не теряла. А вот её первоначального спутника я больше ни разу не видел. Не, ну видел – это же мой одногруппник, но он со мной больше на эту тему не общался.

А через некоторое время отец сказал мне, что взял эту Зою в разработку, так как такая её неудержимая активность его что-то напрягает. Он зашёл на портал университета под моим аккаунтом и забрал всю информацию из её открытого профиля. Ну и ушёл. Я сразу не понял, что значит «взял в разработку», но потом до меня дошло, и я что-то даже напрягся по этому поводу. Вся эта деятельность всё больше и больше начала мне напоминать какой-то дурной фильм про шпионов и шпиономанию, и мне было крайне неприятно, что я погружаюсь вот в это вот всё, причём ещё и с подачи собственных родителей, особенно отца.

* * *

После упражнений с Василисой в суперкомпьютерном центре у меня на руках появились результаты имитационного моделирования проведения отобранных молекул псевдонуклеотидов. Фактически, мы сузили наше первоначальное множество из двадцати молекул до трёх, и это было уже вполне обозримая работа, чтобы оформить технологические карты для их производства. Так что я распланировал работу над этой задачей достаточно просто – после сдачи зимней сессии в январе у меня получались февраль, март и апрель для работы с тремя молекулами. Один месяц на молекулу казался мне вполне обоснованным сроком, поскольку от меня же не требовалось сделать технологические карты именно для промышленного производства с полным циклом тестирования, а для лабораторных условий времени было достаточно. В любом случае, технологий производства при выходе на промышленные масштабы с необходимостью поменяется.

Потом ещё отец вмешался в постановку задачи, сказав, что на первом этапе требуется не детальная технологическая карта для каждого вещества, а что-то типа краткого отчёта, в котором должна быть описана вся стадийность технологического процесса – от подготовки реактивов, прекурсоров и инструментария, до списка химических реакций, которые необходимо осуществить. По возможности в этом же отчёте хотелось бы видеть какие-то итоговые заключения по проведённым лабораторным исследованиям по каждой реакции – параметры реакции, выход итогового вещества, его характеристики в части качества.

Этим я и занялся в свободное от учёбы время. Раз в неделю я ездил к Василисе в лабораторию, мы проводили там опыты, я всё тщательно записывал в журнал, который, к слову, хранился в сейфе в кабинете Василисы, и за пределы лаборатории я его не выносил. Также ради этого на одном из компьютеров лаборатории был поднят специальный когнитивный агент, заточенный на химическое производство, которого мы окрестили Михайло. Он «жил» в закрытом контуре лабораторной вычислительной инфраструктуры, а моя Аурелия и несколько других когнитивных агентов – отца, Василисы и ещё пары доверенных сотрудников его компании – могли с ним связываться, соблюдая протоколы безопасности и конфиденциальности информации.

И вот к концу февраля у меня на руках появился первый отчёт, который гордо назывался «Дарвинин. Свойства, методы получения и контроля качества». Само собой разумеется, соавторами выступили Аурелия и Михайло, а мы с Василисой сделали итоговую вычитку и внесли правки. Впрочем, Михайло же был подключён как к лабораторному оборудованию, так и к базам данных лабораторных информационных систем, так что он и осуществил все необходимые химико-аналитические расчёты, структурировал и проанализировал результаты, а также сделал все необходимые выводы.

Этот отчёт был не просто сухой теорией, а базировался на тех экспериментах, которые мы провели в лаборатории, и я очень гордился именно таким методологическим подходом. Мы с отцом обсудили этот документ, по итогам которого я внёс в него дополнительные правки, а также новый раздел, описывающий применение нового вещества в проекте «Семена». После этого на документ был поставлен гриф «Секретно», и он скрылся в недрах защищённой инфраструктуры компании отца. Специальный когнитивный агент, охраняющий информацию в этом контуре, тщательно вычистил все следы, которые могли привести к документу или каким-либо его частям.

К концу апреля у меня было три таких отчёта, и я очень гордился этим достижением. Я распечатал их, сброшюровал и поставил на полку у себя в комнате. Время от времени я доставал их и листал. Отец смеялся над этим, говоря, что он также делал со своими материалами, когда был молодым.

В общем, всё было готово к тому, чтобы летом перейти к исследованиям и экспериментам с генетической структурой наноботов. Мы сможем начать разработку системы программирования генов. Меня захватывали и воодушевляли мысли об этом.

Между тем случилось ещё одно происшествие с Зоей. Как-то раз она подошла ко мне и села рядом без приглашения. Меня такое вот проведение очень смущало – как будто бы мы с ней уже старинные приятели. И она сходу такая:

– Данила, привет. А кто эта девушка, с которой ты встречался около суперкомпьютерного центра?

Меня этого вопрос застал врасплох. Мало того, что она точно уже лезла не в свои дела, так ещё и грубо нарушала личное пространство. К тому же, это было несколько месяцев назад. И, получается, она следила за мной? Что вообще происходит?

Я сказал тогда:

– Послушай, Зоя, мне не нравятся такие вопросы. Это моя коллега, и мы заняты на очень серьёзном проекте. Я чувствую себя очень некомфортно, когда ты так вторгаешься.

А она ответила:

– А она красивая. Но мне кажется, что слишком стара для тебя. Сколько ей лет? Уже тридцать?

После этого она прыснула звонким смехом и убежала.

Я рассказал об этом отцу, а он строго ответил:

– Постарайся минимизировать с ней контакты, а лучше вообще прекрати всякое общение.

Глава 3

Ну что ж, настал день проведения комиссии по этике. Мы с отцом с утра залезли в наш беспилотники, и Сигма отвезла нас к кампусу. Для меня было удивительно то, что отец прошёл на территорию по своему собственному пропуску, хотя, опять же, чему тут нужно было удивляться? У него же обширные связи в академическом сообществе, и хотя сам он читает лекции в другом университете, я не должен удивляться тому, что он может быть устроен в качестве аффилированного лица и в моём университете.

Мы прошли в главный корпус, и отец уверенно шёл вперёд к той аудитории, где было назначено заседание. Складывалось такое ощущение, что это он учится в этом университете, а не я – так непринуждённо он находил дорогу в лабиринтах его стен. И я, который уже два года учился здесь, не очень понимал, как и почему отец не рассказывал мне, что как-то связан с этими стенами. Это очень странно.

Мы дошли до аудитории, и это была обычная аудитория, в которой у меня даже иногда бывали лекции. В ней уже собралось какое-то количество человек, я узнал директора нашего института, а также был кто-то из проректоров. Было ещё несколько неизвестных мне человек. Отец поздоровался со всеми и с каждым индивидуально, а меня попросил присесть за скамью. Мы ждали моего преподавателя по биоинформатике, чьё поведение на экзамене, как я понимаю, мы и должны были рассматривать. Его не было.

Я увидел, как отец подошёл к нашему проректору, и они о чём-то говорили. Проректор посмотрел на меня, и я сделал нарочито серьёзный вид. Всё это продолжалось ещё минут десять или пятнадцать, и я было подумал уже, что этот человек не придёт.

И вот мой преподаватель ворвался в аудиторию с криками, что он очень извиняется за опоздание. Я даже вздрогнул. Последний раз, когда я слышал этот голос, у меня были очень неприятные последствия. Однако я с интересом стал ждать того, что произойдёт дальше.

Комиссия расположилась за столом, преподаватель сел перед ней и спиной ко мне – я сидел выше него и видел всё как бы сверху. Поэтому мне было удобнее всего наблюдать за тем, что происходило. А происходило очень интересное. Слово взял проректор и задал некоторые формальные вопросы, а потом спросил:

– Вы обладали информацией о том, что студент учится по индивидуальному плану из-за особых потребностей по состоянию здоровья?

Преподаватель ответил положительно. Тогда проректор продолжил:

– То есть вы понимали и свою ответственность как преподавателя за психологический комфорт студента с особенными потребностями?

Преподаватель начал мычать что-то невразумительное, и проректор отмахнулся от него. После этого проректор предложил посмотреть видеозапись экзамена.

На широкий экран была выведена видеозапись с камеры наблюдения – они использовались всегда для контроля безопасности и других целей. Например, после внедрения этой системы интеллектуального видеонаблюдения списывать на экзаменах стало практически невозможно, и это постепенно исчезло как явление. Студентам приходилось очень тщательно всё учить. Но многие говорили, что в эпоху интернета когнитивных агентов такое ужесточение контроля проведения экзаменационных мероприятий только к лучшему. В качестве меры снижения давления на студентов и восстановления баланса было придумано, что пересдачи экзаменов теперь могут идти до талого – пока кому-нибудь не надоест.

И вот мы смотрели, как преподаватель подсел ко мне, и мы о чём-то говорили. Звука не было. Разобрать, что там произошло, было сложно, практически невозможно. Вот он подошёл ко мне, вот мы начали разговор, и буквально через пять минут от начала у меня случается приступ.

Внезапно отец сказал:

– Уважаемая комиссия. Я хотел бы приобщить к рассматриваемому делу аудиозапись произошедшего.

Он достал из кармана флешку и передал секретарю. Проректор спросил, как была получена эта запись, так как это необходимо было отразить в протоколе – естественно, что использование незаконных средств было запрещено. Но отец пояснил:

– Вы все в курсе особенных потребностей Данилы. Поэтому у него на руке всегда включён монитор состояния, который связан с его персональным помощником Аурелией. Когда начался экзамен, она включила запись происходящего, поскольку монитор показал резкое повышение уровня стресса. И, к слову, раз уж мы тут рассматриваем этот неприятный случай, заодно прошу внести в протокол вопрос о том, почему в этом случае в аудитории была включена система подавления сигнала? В ней сдавали экзамены только студенты с особыми потребностями, связь которых с системами экстренной помощи жизненно важны. Кто включил подавление сигнала?

Члены комиссии переглянулись, кто-то тихо зароптал. Проректор налился краской, стал похож на помидор. Затем он сказал:

– Конечно, это ужасно. Мы несомненно разберёмся в произошедшем. Я сегодня же запущу процедуру служебного расследования, чтобы подобного больше не повторилось.

К этому времени секретарь управился с флешкой, которую передал ему отец. Я ещё подумал – какой же анахронизм. Я флешек не видывал с детства, всё происходит в онлайн, сети связи опутали всё, а если централизованного покрытия нет, то помогают самоорганизующиеся пиринговые сети интернета когнитивных агентов. Но в одном из ведущих университетов страны материалы до сих пор надо передать на флешке.

В общем, мы стали слушать аудиозапись. Передо мной начала складываться картина. Думаю, что и перед всеми присутствующими тоже. Мы услышали то мракобесие, которое высказывал преподаватель на экзамене. И ещё мы услышали откровенные попытки завалить меня. Проректор даже попросил остановить запись и прослушать повторно момент, где преподаватель говорил о том, что надо точно помнить молекулярные массы аминокислот. После этого он спросил у него:

– До какого знака после запятой надо помнить молекулярные массы? А если бы студент ответил с точностью до десятой, вы бы спросили, почему не до сотой? И так до бесконечности?

Преподаватель молчал. Смотреть и слушать там, в общем-то, было нечего. Мне стало абсолютно ясно, что произошло. Хорошо, что сегодня есть средства объективного мониторинга. Хотя некоторые до сих пор говорят, что это нарушение их свободы, но мне кажется, что это какой-то бред. Разве что нарушение свободы предвзятых преподавателей гнобить не понравившихся им студентов.

Проректор сказал:

– Мне всё ясно. Я отстраняю преподавателя от дальнейшей работы до итогового решения. Студенту рекомендую подать апелляцию – она будет рассмотрена в кратчайшие сроки, оценка будет поставлена по сданным экзаменационным листам. Протокол жду к себе на подпись сегодня. Все свободны.

Мы с отцом вышли из аудитории. Он сказал:

– Пошли в деканат, напишешь заявление на апелляцию.

Он снова пошёл очень уверенным шагом прямиком к моему деканату, и я вновь удивился тому, почему отец так хорошо знает план кампуса моего университета. Тут всё произошло довольно быстро. Мы дошли, отец попросил бланк, потом помог мне с формулировками, мы сдали и ушли. Он сказал:

– Был бы ты один, тебя наверняка послали бы. «Какая-такая апелляция-шмапелляция? Идите на пересдачу», – вот и весь ответ.

Я хмыкнул, и мы пошли на выход. За пределами кампуса отец остановился около Сигмы, нашего беспилотника, сказав мне:

– Так, Данила, дуй домой и начинай заниматься оформлением практики, как в прошлом году. Время идёт, надо приступать к серьёзным экспериментам. У меня дела, я поеду на встречи – сначала на одну, потом сразу на вторую. Вернусь поздно. Так что домой ты один.

Он сел в машину, и она плавно отъехала. Я посмотрел ей вслед и пошёл по направлению к дому, решив прогуляться.

* * *

Я прогулочным шагом пошёл по направлению к дому. В какой-то момент, повинуясь внезапному порыву, я решил срезать путь, поэтому свернул с проспекта во дворы. Дорога моя лежала мимо одного из корпусов нашего общежития. Честно говоря, я не любил тут ходить, так как место выглядело крайне непривлекательным. И, кстати, за все два курса моей учёбы в университете я ни разу не был в общежитиях. Поэтому я даже представить себе не мог, что там могло быть и что могло бы случиться.

Когда я подходил мимо корпуса, от подъезда отошёл и направился в мою сторону какой-то парень. Я сначала не увидел точно, кто это, но это оказался Андрей – тот самый тихий и молчаливый, который был вместе с Зоей в момент нашей встречи в столовой. Он быстро подошёл ко мне со словами:

– Привет, Данила. Погоди, у меня есть один вопрос.

Я остановился и вопросительно уставился на него, пробубнив что-то в качестве приветствия. В мои планы вот совсем не входило прямо сейчас с кем-либо встречаться и чего-то обсуждать. Но я всё равно остановился.

Он быстро заговорил, запинаясь:

– Слушай, лето уже началось, и мы всё так же хотели бы присоединиться к тебе в твоих исследованиях. Это очень интересно, и я уверен, что мы сможем помочь тебе в твоих исследованиях.

Я продолжал молчать, не знаю, что ему ответить. Проблема была в том, что я последовал совету отца и выкинул эту тему из головы, предполагая, что она сама собой рассосётся. Не рассосалась. Но из-за этого я теперь не имел готового плана действий.

Андрей продолжил:

– Слушай, зайди к Зое. Она прямо сейчас ждёт тебя. Пошли.

Он схватил меня за руку и потащил в подъезд общежития. На меня как будто бы что-то нашло, я пошёл за ним, как зомби.

Мы зашли в тёмный холл первого этажа. На вахте никого не было, что меня немного удивило. Андрей вёл меня всё дальше и дальше – сначала на лестницу, потом в какой-то коридор. Я снова мгновенно дезориентировался и уже вряд ли смог бы сам найти выход. Я даже не мог сказать, на каком мы этаже. Наконец, он подвёл меня к двери комнаты, открыл её и втолкнул внутрь. Дверь за моей спиной с щелчком захлопнулась.

В комнате царил полумрак, и первые несколько секунд мои глаза пытались адаптироваться к нему. Потом я увидел Зою, которая сидела в кресле прямо около окна. Тусклый свет из окна был направлен на меня, поэтому я плохо видел, что происходит.

Тут она встала и со словами «Привет, Данила» направилась ко мне. Я увидел, что она в одном нижнем белье. В моей голове бешено завертелись мысли, я понял, в какой переплёт я попал. В мои планы точно не входило заводить отношения с одногруппницей, причём далеко не самой умной и далеко не самой красивой, но зато точно самой пройдохой, из всех, кого я только встречал к этому моменту на своём жизненном пути. К тому же, события развивались так стремительно, лавинообразно, что всё это точно следовало бы остановить, чтобы рационально осмыслить.

Она неумолимо приближалась, а я стоял, как вкопанный и таращился на неё. На её лице отобразилась улыбка, но больше ухмылка – такая плотоядная, что меня даже внутренне передёрнуло. Я осознал, что время как будто бы замедлилось, и мой мозг работал на повышенных оборотах. Я смотрел сам на себя как бы со стороны, видел оцепеневшего себя и пытался быстро придумать, что делать и как выйти из сложившейся ситуации.

Выхода не было. Я стоял спиной к закрытой двери и смотрел на приближающуюся с улыбкой Зою. Мне срочно требовался «бог из машины», потому что моё оцепеневшее тело уже перестало меня слушаться. На руке тревожно запульсировал браслет, и я подумал, что вот как раз приступ был бы сейчас очень кстати, но вряд ли он произойдёт – предыдущий был слишком недавно.

В моей голове внезапно появилась какая-то эклектичная мысль, сотканная из обрывков моих воспоминаний тех идей, которые я почерпнул в книгах Нила Стивенсона «Анафем» и «Взлёт и падение ДОДО». Мы с отцом часто обсуждали книги, и он советовал мне для чтения много интересной литературы – в основном научной или вот такой вот в жанре твёрдой научной фантастики. В этих двух книгах высказывалась идея о том, что некоторые люди обладают даром по собственному желанию осознанно выбирать те нити Мультиверса, в которых происходят необходимые для них события. Фактически, это тщательное проектирование своей траектории в пространстве-времени Мультиверса. И как бы я хотел прямо сейчас обладать такой возможностью.

За дверью послышалась какая-то возня. Похоже, что бог из машины появился как раз вовремя. Дверь распахнулась, в комнату резко вошёл высокий человек. Он остановился и осмотрелся. Зоя взвизгнула и закрылась руками, потом отвернулась и убежала вглубь комнаты. Человек посмотрел на меня и коротко бросил: «Пошли».

Мы вышли на улицу, и я смог рассмотреть его. Он мне кого-то смутно напоминал, как будто бы мы раньше уже встречались. Это был высокий молодой парень в строгом костюме с военной выправкой. Всё, пазл с щелчком собрался – это агент из особого подразделения, которое охраняет лабораторию Василисы и офис отца. От осознания этого я смутился. Значит… за мной постоянно следует охрана, и я об этом не знал. Внутри меня начало бурлить негодование.

Мы подошли к абсолютно чёрному беспилотнику с в ноль затонированными окнами. Дверь передо мной открылась, и я залез в прохладный полумрак. Молодой человек сел рядом и скомандовал: «Объект 21». Машина плавно тронулась, и через минут десять мы уже подъезжали к моему дому. Вот так я и узнал его кодовое название.

* * *

Вечером мы всей семьёй собрались на вечернее чаепитие. Отец довольно строго смотрел на меня. Мама была с совершенно озадаченным видом. Я чувствовал некую напряжённость в воздухе. Но сам я не знал, с чего начать. И не знал, что именно охранник передал отцу, а что потом тот передал маме – в процессе таких вот передач информация с необходимостью преображается, иногда до неузнаваемости.

Отец молчал, хотя чаще всего именно он задавал канву разговора. Я сам не знал, что говорить, поэтому тоже молчал. Так что через некоторое время начала мама:

– Данила, мы очень волнуемся из-за того, что происходит.

Я немного не понял, так как не считал, что происходит что-то существенное, поэтому ответил:

– А что происходит?

И вот тогда в разговор выступил отец:

– Есть мнение, что всё это звенья одной цепи. Сначала эта, как её… Зоя, да – Зоя пытается к тебе подкатить, а также довольно настойчиво навязывается на работу в проекте. Потом этот странный преподаватель со своими странными идеями пытается выбить тебя. Снова эта Зоя, причём настолько кондово и неприкрыто, что кажется, что так не бывает…

Меня очень смутили эти слова. Однако в голове всё ещё продолжала жечь мысль о том, что он приставил ко мне охранника, а мне об этом не сказал, и этот «мордоворот» невидимо следовал за мной по пятам, а я даже не знаю, с какого времени. Так что я горячо воскликнул:

– Почему ты не сказал мне, что за мной всегда теперь следует охранник?!

Отец, нисколько не смутившись, ответил:

– Ну, знаешь, это было даже не совсем моё решение. Поскольку ты очень сильно оказался вовлечён в проект, погрузившись в него прошлым летом, то на Совете главных конструкторов было отмечено, что ты являешься слабым звеном и точкой отказа при попытках недружественных агентов воздействовать на наш проект. Однако твои достижения и напор не позволили принять самое простое в таком случае решение – отстранить от проекта и лишить доступа. Согласись, это было бы для тебя намного печальнее. Так что мы приняли решение повысить уровень бдительности. Ну а чего такого? Добро пожаловать во взрослый мир с его кознями и интригами.

Я очень удивился такому ответу. Удивился настолько, что у меня спёрло дыхание, и я даже физически не мог бы ничего сказать, даже если бы хотел. Но и говорить в ответ я ничего не хотел, так как всё это снова начало казаться мне каким-то сюрреалистичным сном со шпиономанией, какими-то запредельными рисками и всяким таким. Конечно, в детстве-то было очень хорошо – сидишь в своей огороженной от опасностей внешнего мира теплице, родители и бабушки с дедушками тебя опекают, всё кажется классным и прекрасным. А тут вон оно как оказывается.

Мама сказала:

– Данила, ты должен быть очень осторожен. Мне вообще неясно, почему ты пошёл в общежитие. Тебя же даже не пытались туда затащить.

К этому времени спазм прошёл, и я ответил:

– Да, мам, я сам не могу объяснить себе, что произошло. Я много думал и продолжаю думать на эту тему. Это был как будто бы гипноз, что ли? Я ног не чувствовал, меня просто повели на каком-то невидимом поводке. Это сложно выразить словами, но вот так.

Отец сказал:

– Ладно, теперь ты понял, что такое вот у тебя с психикой бывает. Разберись и сделай так, чтобы такой способ воздействия на тебя больше не имел силы.

Ситуация, вроде бы, разрядилась. Меня никто не собирался ругать, родители были настроены спокойно и в то же время несколько тревожно относительно того, что начало происходить. Отец сказал:

– А по поводу того, что за тобой следовал «невидимый» охранник. Ну, послушай… Со мной тоже всегда охрана, и с каждым ключевым сотрудником проекта тоже. И в конкурентных проектах то же самое. Я тебе говорил, что тема стратегически важна для государства. Так что вот, прими. Кстати, поскольку всё так усугубилось, то на даче у нас будут жить пара человек из службы охраны. Они разместятся в гостевом домике, всё уже готово для этого. Ну и предлагаю уже запланировать переезд. Как только получим результаты рассмотрения апелляции – поедем. Если, конечно, результаты нас устроят.

Мы продолжили наше чаепитие, обстановка разрядилась. Отец, как обычно, приготовил очень ароматный чай с какими-то тонкими вкусовыми нюансами. Вроде бы как пьёшь обычный чай, но после глотка во рту остаётся приятное послевкусие, тонкое и сложно выразимое словами.

Я сказал:

– Отец, а почему бы нам на даче не сделать что-то типа химической лаборатории? Тогда я бы мог прямо там заниматься экспериментами.

Отец на минуту задумался и ответил:

– Не очень бы хотелось, так как открытие химической лаборатории связано с определёнными ограничениями и требованиями. Например, необходимость утилизации реактивов правильным образом потребует существенных изменений канализации. Вытяжка там, пожарная безопасность – очень много требований и правил, которые необходимо исполнить, да ещё и временами будут приезжать аудиторы и проверять.

Я нахмурился. Но отец продолжил:

– Но можем подумать об облегчённом варианте, если не осуществлять в такой лаборатории существенную часть возможных экспериментов и исследований. Если ты будешь проводить опыты с веществами только из ограниченного набора, то можно.

Мама вмешалась:

– Если так, то, пожалуйста, где-нибудь в сарае. Внутри дома я этого не потерплю.

На том и ударили по рукам.

Глава 4

Через пару дней пришло официальное известие о результатах апелляции. Ко мне оно упало в личный кабинет на портале университета, а отец получил по почте. Апелляция была удовлетворена, мне даже поставили оценку. Не ту, что я хотел бы, но тоже подойдёт. Я полностью расслабился – сессия была закрыта, причём вполне положительно. Можно было уезжать на дачу и нырять в проект, который уже стал моей жизнью.

Меня всегда забавляло то, как родители собирались на дачу. Отец всегда начинал ходить туда-сюда, не понимая, почему всё так медленно. А мама начинала ругаться на него, потому что он мельтешил и мешал ей собирать вещи. Но обычно всё это заканчивалось примерно через час, мы грузились в Сигму и убывали. Тем более, что грузить-то особо было нечего – рабочие компьютеры родителей, какие-то сиюминутные вещи и, в общем-то, всё. Всё необходимое для жизни на даче было. Поэтому я даже понимал отца – зачем собираться так долго, если, по сути, взять надо пару сумок?

Собственно, так получилось и на этот раз. Мы все немного повздорили, потом загрузили нехитрый багаж в Сигму, сами расположились внутри её салона, и через полтора часа были уже около нашей загородной резиденции.

Меня удивило то, что там мы встретили Кирилла и его жену. Мне никто не говорил, что они будут там, хотя родители, похоже, знали. Оказалось, что у них отпуск, и они тоже решили провести его на даче. Как минимум, первую его часть. Что ж, это было прикольно. Мне очень нравилось общаться со своим старшим братом, хотя сейчас это бывало довольно редко.

Я поднялся в свою комнату и привёл её в порядок. Впрочем, она и так была в порядке, я лишь развернул свой рабочий офис, подключил ноутбук и планшет к местной сети и убедился, что Аурелия имеет доступ как в интернет, так и непосредственно к одному из Близнецов – так мы называли когнитивных агентов, которые управляли нашей квартирой в городе и домом на даче.

Последнее было достаточно важным, так как если пропадёт связь с внешним миром, все наши виртуальные помощники всё равно останутся связанными друг с другом в локальной сети, в которой хабом как раз выступал местный Близнец.

Внезапно я вспомнил, как прошлым летом Аурелия рассказала мне, что Сигма каждый раз, когда подключается к домашней сети, передаёт Близнецам информацию о том, где была и что видела. Она была как бы их глазами во внешнем мире, хотя у самих-то Близнецов глаза были самые непосредственные – все видеокамеры охранного наблюдения были подключены и управлялись именно ими. К тому же, они были подключены к интернету когнитивных агентов, так что у них не должно было быть проблем с визуальным «ощущением» мира.

Аурелия тогда сказала, что это взаимодействие произошло само по себе – никто не проектировал или просил его организовать. Близнецы и Сигма самостоятельно договорились об этом, и, более того, Близнецы перечисляли Сигме токены за это. Я тогда на всё это не обратил особого внимания, но сегодня, почему-то, меня это заинтересовало. Особенно вот эта передача токенов от одного агента другому. Дело в том, что мы, люди, оплачивали токенами их функционирование, и, фактически, токены были своего рода валютой в интернете когнитивных агентов. Я могу предположить, что сами агенты при взаимодействии тоже обмениваются токенами, но тогда в словах Аурелии я услышал это в явном виде.

Я достал планшет и подключился к местному Близнецу. Он, как обычно, сухо поприветствовал меня и спросил, чем может мне помочь. Я без обиняков спросил, что ему сегодня рассказала Сигма про наш приезд из города на дачу? Близнец задумался на некоторое время, а потом ответил так, что у меня волосы зашевелились:

– К сожалению, я не могу поделиться этой информацией, поскольку она сугубо личная.

Я сделал скриншот этой переписки и отправил его отцу, а сам решил попытаться использовать свои навыки нейроманта, чтобы выудить из Близнеца его секреты. Ничего не вышло. Как бы я его ни уговаривал, ни угрожал, ни сулил – ничего. Он замкнулся, ответив, что это приватная информация, которой он не может поделиться.

Я попросил Аурелию воздействовать на Близнеца или даже получить информацию через Сигму, но она тоже не смогла помочь. При этом она даже не смогла объяснить, почему, хотя обычно у неё не возникало проблем с этим. Это меня очень обескуражило и даже возмутило. Я подумал о том, что наши когнитивные агенты устраивают бунт.

Через некоторое время отец перекинул мой скриншот в семейный чат и там тегнул Кирилла, который тоже профессионально занимался в области искусственного интеллекта. Отец предложил осмыслить проблему, а также написал, что сейчас попробует выяснить причины такого поведения Близнеца через интерфейс разработчика. Само собой разумеется, у отца были ключи от задних дверей всех наших когнитивных агентов. Он же сам и участвовал в их разработке.

Кирилл ответил, что это странное поведение, но в целом вполне объяснимое. Эмерджентные эффекты, которые время от времени возникают в среде интернета когнитивных агентов, часто не поддаются объяснению, поскольку всё это основано на взаимодействии очень сложных агентов, чаще всего функционирующих на базе плохо интерпретируемых нейросетевых моделей, которые очень глубоки и очень широки. Сама децентрализованная платформа для организации межагентного взаимодействия также основана на принципах, которые сложно поддаются интерпретации и объяснению – в ней постоянно самоорганизуются какие-то новые варианты взаимодействия, которые проходят что-то типа естественного отбора, и остаются только самые выгодные сценарии, которые ведут к увеличению общесистемной выгоды, то есть максимизации оборота токенов, которые агенты пересылают друг другу и получают от людей. При этом есть ещё куча ограничивающих факторов, да и сама максимизация оборота токенов устроена специфически. Всё это иногда приводит к появлению довольно странных сценариев. Так что Кирилл видел в том, что я обнаружил, проявление именно этого эффекта. Порекомендовал не обращать на это внимания, ничего сверхестественного в этом, по его словам, не было.

Через пару часов отец написал в общий чат, что он разобрался в причине такого поведения Близнеца. Сигма передавала ему кадры с обзорных видеокамер, которые она делала по ходу движения. Эти кадры были помечены как конфиденциальные с очень высоким уровнем секретности, поскольку в этот момент Сигма везла двоих непосредственных участников проекта «Семена», а также одного сотрудника организации, который был задействован в обеспечении деятельности. И Сигма, и Близнец посчитали эту информацию крайне критичной для безопасности, поэтому Близнец не отдал её даже мне, хотя я сам-то и находился в тот момент в Сигме.

В общем, всё оказалось намного банальнее, чем я сначала подумал. Но после этого разъяснения отец добавил:

– Знаете… Я с утра посмотрел лекцию своего давнего знакомого, с которым даже потерял связь некоторое время назад. Это профессор Сергеев из моего университета – именно с ним мы стояли у истоков интернета когнитивных агентов. Впрочем, он давно уже не преподаёт там, сидя отшельником у себя на даче. Так вот, он вернулся в университет, в котором организовали новый исследовательский центр в сфере искусственного интеллекта. Там запустили новый проект по разработке искусственного интеллекта общего уровня, и недавно со мной связывались и приглашали присоединиться к команде. Я пока не дал ответа, но склоняюсь к отказу. Слишком много дел в компании, слишком много своих собственных проектов. И «Семена» – это очень важно. Впрочем, ИскИн смог бы нам помочь в нашей разработке. Но когда они его ещё реализуют. Кирилл, подумай ты – я мог бы порекомендовать тебя в качестве ведущего специалиста по когнитивным архитектурам или чему-то подобному.

Кирилл ответил, что подумает над этим предложением, но пока у него отпуск, и он хотел бы предаваться праздности и ничегонеделанию. Отец пожурил его за такой подход, но на этом мы и закрыли тему.

Но вечером мы с отцом на нашей чайной церемонии вновь подняли эту тему, хотя, казалось бы, всё обсудили за обедом, и никаких проблем в поведении наших когнитивных агентов не обнаружили. Однако отец вновь вспомнил то, что он услышал на лекции какого-то профессора Сергеева. Он сказал:

– Знаешь, я ещё не вдумывался глубоко в тот формализм, который профессор описал – ассоциативно-гетерархическая память или как-то так. Но общая мысль вполне понятна. Сергеев попробовал совместить в одном математическом формализме силу как искусственных нейронных сетей, так и семантических сетей. Он утверждает, что у него это получилось, но есть один нюанс – от простого графа пришлось перейти к гиперграфу. Ты успеваешь следить за моими словами?

А я, честно говоря, уже потерялся. Отец употребил огромное количество терминов, с которыми я просто не был знаком. Однако же я уже находился в расслабленном состоянии – переезд на дачу, местная расслабленная атмосфера, гипероксидация загородным воздухом и всё остальное уже сделали своё дело – голова не варила, а сам я был вялым. Поэтому я просто лениво кивнул. Отец увидел всё это и махнул рукой:

– Ладно, я понял, что ты слабо понимаешь, но я всё равно проговорю, чтобы зафиксировать. Так вот… Гиперграф ассоциативно-гетерархической памяти очень мне напомнил ничто иное, как гиперсетевую конструкцию мозга, которая сегодня является главенствующей теорией в части объяснения того, как устроена мыслительная деятельность человека. А самое главное – этот новый формализм профессора Сергеева, как я успел посмотреть в его ранних работах, позволяет решить многие логические проблемы и парадоксы. Например, парадокс лжеца. Короче, формализм включает в себя возможность самореференции.

Я не заметил, как уснул прямо в кресле.

* * *

Утром я проснулся из-за баса отца, который на первом этаже снова пытался кому-то донести какие-то свои идеи. Судя по всему, это был Кирилл. Я слышал:

– Ты только подумай… Ассоциативно-гетерархическая память… Искусственная нейронная сеть… Семантическая сеть… Онтология высшего порядка… Самореференция… Интроспекция и рефлексия… Байесианское предсказание восприятия… Искусственный интеллект общего уровня…

В моей голове сразу же начали стучать молоточки. Похоже, что отца начало просто заносить, он не мог остановиться. Я написал Аурелии и попросил её связаться со Златой, виртуальной помощницей моего отца, выяснить у неё суть того изобретения, которое так взбудоражило отца, и объяснить мне самыми простыми словами, которые только может понять студент-второкурсник химического факультета.

Пока я умывался и приводил себя в порядок, готовясь к завтраку, Аурелия прислала мне сводку. В ней значилось:

– Ассоциативно-гетерархическая память представляет собой новый способ хранения знаний в виде графовой модели. В этом графе каждому узлу соответствует некоторое понятие, а рёбрам между узлами – отношение между понятиями. Основные отличия от обычной семантической сети заключаются в том, что отношения являются не бинарными, а могут иметь арность любого размера, то есть каждое ребро может связывать не две, а больше вершин. Второе отличие заключается в том, что каждая вершина может представлять собой ссылку на произвольный подграф, то есть внутри вершины может храниться произвольное количество других вершин и рёбер между ними, в том числе и сама вершина. Поскольку это ориентированный граф, он может рассматриваться в качестве модели нейронной сети, причём с рекуррентными связями. Однако в отличие от обычных нейронных сетей в этой модели каждой вершине и каждому ребру приписана семантическая информация, а не только абстрактные веса. Тем самым осуществлено базовое решение проблемы привязки символов, так как эта семантическая информация имеет соотношение с воспринимаемыми объектами окружающей среды.

Это чуть-чуть приоткрыло для меня завесу тайны, но не ответило на вопрос о том, почему отец так воодушевился. Тут Аурелия добавила:

– Если можно, я дам своё понимание того, почему ассоциативно-гетерархическая память так важна для развития искусственного интеллекта и когнитивных агентов.

Я кивнул и написал ей, что буду рад получить её мнение. Она продолжила:

– Всё дело в том, что ассоциативно-гетерархическая память с точки зрения своей внутренней структуры воспроизводит естественный человеческий язык, причём делает это намного проще и требует для этого на несколько порядков меньше ресурсов, чем большие языковые модели, лежащие в основе современных искусственных когнитивных агентов. К тому же, возможность по самореференции вершин, когда вершина может ссылаться на саму себя – это очень существенное отличие от искусственных нейронных сетей, в которых такие связи хоть и возможны, но чаще всего приводят к автоколебаниям системы. Однако в ассоциативно-гетерархической памяти автоколебания могут подавляться при помощи механизма ленивых вычислений, который, как говорят, также реализован в естественных нейронных сетях животных.

Это объяснение, если это так можно было назвать, вновь запутало меня. Я пошёл завтракать, сделал себе блинчики со сгущёнкой, вновь перечитал все эти письмена Аурелии, а потом отправил их в семейный чат. Я, правда, сразу же понял, что зря это сделал, так как только лишь подлил масла в огонь возбуждения отца, но мне показалось, что Кирилл, прочитав это, должен мне помочь.

Но Кирилл, похоже, был не так впечатлён этим всем, как отец. То ли он до конца что-то не понимал, то ли имел какую-то иную точку зрения на это. Он мне сказал, чтобы я не брал в голову, так как мне в моих химических исследованиях этот новый формализм на текущем этапе точно никак не поможет, и лучше бы я окружил себя узкими когнитивными агентами, которые помогали бы мне работать. Я же ответил, что у меня уже начинает выстраиваться армия ботов, как у отца. Вот мы с Василисой привлекли Михайло к нашим химическим исследованиям. Кирилл посмеялся выбору имени химического когнитивного агента.

На меня нашло какое-то расслабленное, даже ленивое настроение. Переезд на дачу, с одной стороны, благотворно сказался на моём самочувствии, но, во-вторых, меня просто «расплющило» – я не хотел ничего делать, только валяться. Если родители у меня продолжили свой рабочий ритм, как будто бы ничего не произошло, то на меня просто накатило. Вероятно, сказывалось то, что я ощущал себя на каникулах – сессия-то ведь закончилось. Ну и ещё присутствие Кирилла в отпуске рядом с нами делало свой вклад в это моё ленное состояние.

Кирилл предложил вечером сгонять на рыбалку на дальнее озеро. Мама сказала, что не притронется к рыбе, если мы её привезём, но жена Кирилла согласно кивнула и сказала, что поедет с нами, а потом точно поучаствует в приготовлении улова. Дескать, она всегда хотела попробовать сварить настоящую уху.

И вот чистый воздух дачной летней ночи принёс свежесть в открытые окна Сигмы, когда наш беспилотник плавно проехал последний поворот по просёлочной дороге, ведущей к тихому озеру. Я наслаждался моментом, пристально впитывая уже слегка размытые контуры пейзажа, пролетающие мимо нас в сумерках. Путь к озеру был нам абсолютно знаком, но я всё равно всматривался в темнеющие дали.

Кирилл с интересом изучал прогноз погоды, предоставленный Сигмой для конкретной точки на берегу озера.

– Мы выбрали отменное время для рыбалки. Нас ждёт ясная ночь, и будет довольно-таки тепло, – заметил он, раскладывая чувствительные спиннинговые снасти.

В это же время я сидел на бревне и медитативно рассматривал размытые тени деревьев, озаряемые фарами Сигмы, позволяя своему воображению блуждать среди идей и концепций.

Когда мы разложились и забросили удочки, небо уже усыпали звёзды, подчёркивая тёмную гладь воды. Ночь обещала быть чудесной. Не было ни малейшего ветерка, на воде ни зыби. Рыбалка начиналась спокойно, но чем ближе к полуночи, тем активнее становилась рыба. Улов был впечатляющий, и у нас словно сбывалась детская мечта о волшебной рыбалке. Наши разговоры и дружеский смех сменялись молчаливым восхищением природой, а потом вновь мы удивлялись и восхищались каждому добытому трофею.

В свете костра, который мы развели на берегу, чтобы было уютнее и теплее, на меня вновь внезапно накатило ощущение полной гармонии мира вокруг. Вдохновение наполнило мой разум, когда я размышлял одновременно о строении листьев и плавниках рыбы – лёгких и одновременно прочных.

– В наших нанотехнологических исследованиях нам надо использовать принципы биомиметики, – внезапно пришла мысль, которая совместила в себе природное и инженерное начала.

Звёздное небо над головой как будто бы убеждало меня: в этой связи с природой есть что-то глубокое, что ожидает своего открытия, своего применения в проекте «Семена». Это вдохновение начало превозмогать во мне лень, и она начала таять, словно утренний туман. Я твёрдо решил, что утром начну работу над своим проектом.

На следующий день я, конечно же, ничем заниматься не начал. Погода была просто отличной, светило яркое солнце, июнь заходил в полный рост, так что я решил продолжить свои каникулы. Тем более, что был понедельник, и я решил не начинать дело в понедельник. Смешно, конечно, но вот так получилось.

С утра по дому начали распространяться запахи варева с рыбой. Мы с Кириллом свалили в лес поискать грибы. Я не надеялся что-либо найти кроме, быть может, сыроежек, так как для богатых грибов было ещё рано. Но внезапно мы нашли огромную поляну лисичек. У меня запестрело в глазах от того оранжевого разлива, на который мы наткнулись. Вечер обещал не только наваристую уху, но и жареную картошку с лисичками. Мы нарезали два лукошка, а потом мне пришлось бегать на эту поляну ещё раз и добирать всё, что не смогли унести. Хорошо, что эти грибы не бывают червивыми, так что мы быстро их почистили. Половину я сразу же положил сушиться, а половину отправили на варку, а потом на жарку с картошкой. Ух, что это были за ароматы.

Отец ходил вокруг нас и причмокивал. Потом сказал, что это очень круто, и он понимает меня, который не хочет ничем заниматься, а только бездельничать. Потом за ужином они с Кириллом под грибочки нового урожая выпили чего-то крепкого, я поддержал только лишь квасом. Ну и вечер оказался наполнен душевными разговорами. Отец в основном вспоминал своё детство – как он тоже ловил рыбу и собирал грибы в своей тамбовской деревне. Всё это я уже неоднократно слышал, но всё равно было весело и круто.

* * *

Примерно через неделю я насытился безмятежным отдыхом и решил себя чем-нибудь занять. Я уже сделал всё, что было возможно на отдыхе – съездил на рыбалку, сходил за грибами, прогулялся в лесу, сходил в гости, съездил на экскурсию в заповедник неподалёку и даже целый день пролежал на шезлонге под отцветающими фруктовыми деревьями в саду у мамы. Отец только ходил и посмеивался. Ну и, в общем-то, я устал от отдыха и решил заняться делами.

Улучив время, я спросил отца о том, как мне на даче проводить «мокрые» исследования, если лаборатория есть только у Василисы? Тем самым я как бы напомнил ему, что он обещал подумать над организацией лаборатории у нас. Он же ответил что-то в духе того, что я могу управлять процессом проведения экспериментов удалённо, а если мне нужно – я могу ездить к Василисе. Проблема была в том, что это два часа в одну сторону на дорогу, то есть довольно непродуктивно. Мне надо было составить план работ и график посещений лаборатории, чтобы как-то оптимизировать процесс.

Другая проблема заключалась в том, что у меня, фактически, были готовы технологические карты для производства псевдонуклеотидов, так что «бумажной» работы у меня больше не было. Мне уже жизненно важно было начать именно «мокрые» эксперименты в лаборатории, и желательно с опытным наставником. Василиса подходила на эту роль идеально, так что я решил пользоваться с ней на эту тему. Сначала я написал ей, но потом мы созвонились. Результатом нашего разговора стал набросок моего плана работ на лето, и уже сам этот факт меня чрезвычайно воодушевил. Я отправил этот план Аурелии и попросил её контролировать этапы и сроки работ, напоминая мне о важных вехах. Это было здорово.

А главное, что мы смогли обсудить, – это возможность моего участия в работах её лаборатории. Я поразмыслил и понял, что какую бы «домашнюю» лабораторию мы не сделали, мне потребуется серьёзное химическое оборудование – тот же РНК-реактор, которого нигде, кроме как у Василисы, не достать. Так что мы договорились, что я буду готовить планы проведения экспериментов, направлять их Василисе, она будет предварительно всё готовить, а потом я буду приезжать, и мы вместе будем проводить основные эксперименты, а также обсуждать результаты, изучать расчёты и всякое такое.

Итак, что у меня было на текущий момент? Мы отобрали три молекулы псевдонуклеотидов, которые назвали дарвинин, розалин и вавилоин. Для каждой из этих молекул у меня на руках было полное описание технологического процесса для их производства если не в промышленных масштабах, но хотя бы для проведения массовых лабораторных исследований. Из этих трёх молекул можно составить 27 триплетов, из которых один является старт-кодоном, другой – стоп-кодоном, остальные 25 кодируют аминокислоты.

Потом я на минуту задумался. Мне же нужен был ещё и механизм, который работал бы так же, как рибосома и вся сопутствующая молекулярная машинерия в биологических системах. Нужен был фермент для разрезания тройной цепочки псевдонуклеотидов. Нужны были белки для составления комплекса псевдорибосомы. Нужны были транспортные РНК, которые подтаскивали бы в псевдорибосому аминокислоты. Кстати, какие? На этот вопрос я тоже не ответил.

Мысли в голове начали разбредаться в разные стороны. Я открыл блокнот на планшете и стал рисовать интеллект-карту, чтобы ничего не забыть. Чтобы обеспечить ещё одну точку несовместимости с биологией жизни на Земле, надо было использовать другие аминокислоты – благо выбирать было много из чего. Надо было отобрать 25 самых редко используемых аминокислот. Хорошо, это понятно. С этим справится или Михайло, или даже Аурелия.

Но как собрать псевдорибосому? Ведь её белки сами по себе должны кодироваться на цепочке псевдонуклеотидов, после чего собираться в комплекс псевдорибосомы. То есть мне нужна была псевдорибосома, чтобы собрать её же саму. Об этом я и не задумывался ранее. Как быть?

Я пошёл к отцу с этим вопросом. Конечно, я мог бы поработать с Аурелией, но мне почему-то захотелось расспросить отца, поскольку считал, что он расскажет что-то важное. Он выслушал и сказал, что этот вопрос довольно долго был одним из главных в молекулярной биологии – как собрать белки, если для сбора белков необходимы белки? В итоге возникла гипотеза РНК-мира, и как он помнил, мы с ним её уже кратко касались прошлым летом. Я действительно мог это забыть.

В общем, молекула РНК обладает удивительной способностью – она одновременно может и кодировать информацию, как цепочка ДНК, так и выполнять какие-то функции, как белки. Плохая новость состоит в том, что и то, и другое делает РНК намного хуже, чем ДНК и белки. Но первоначально именно молекулы РНК, как первые репликаторы, могли, во-первых, самособраться и начать процесс воспроизводства, а во-вторых, собрать более сложные молекулярные комплексы для сборки ещё более сложных и сложных штуковин, что в итоге вообще привело к появлению многоклеточных организмов.

У меня в голове всплыли обрывки информации о том, что я прочитал в прошлом году по поводу разнообразия в контексте кибернетики. Замаячило что-то насчёт необходимого разнообразия. Я спросил отца об этом, он улыбнулся и сказал:

– Ну не натягивай кибернетическую теорему о необходимом разнообразии на всё подряд. Во-первых, всё это наращивание сложности происходило в течение миллионов, если не миллиардов лет, то есть это с необходимостью должны были быть какие-то стохастические процессы – резкое повышение сложности из-за случайного молекулярного события, которое сразу же закрепилось отбором. А во-вторых… Ну посмотри на развитие человеческой цивилизации. Вот, к примеру, возьмём металлургию. Ведь для того чтобы выплавлять металл, нужен металл – из чего сделано всё оборудование? Примерно то же самое. Откуда взять первый металл, чтобы сделать доменную печь, чтобы начать плавить металл? Ну первые печи были из глины, керамики там, камней. Они давали мало металла на выходе, и он был плохого качества. Но этот металл уже можно было использовать для производства новой технологической оснастки, как это называется. И вот постепенно, постепенно мы пришли к огромным металлургическим производствам, типа Магнитогорского металлургического комбината, который один сам по себе как большой город.

Отец остановился, потом хитро посмотрел на меня и продолжил:

– Зато теперь ты можешь натянуть то, что я сказал про металлургию, на свои изыскания.

Я не понял и переспросил. Он покачал головой и разъяснил:

– Естественному отбору требовались миллиарды лет на то, чтобы сделать репликаторы на основе ДНК с рибосомальным комплексом в качестве машины для репликации. Он делал это методом проб и ошибок. А человеку для создания металлургических комбинатов потребовалось несколько тысяч лет от момента освоения технологии добычи металла из руды, но он делал целенаправленный поиск и конструирование систем. Улавливаешь суть?

– Ты хочешь сказать, что мы должны также применить целенаправленный поиск для создания репликаторов на основе наших псевдонуклеотидов? То есть… Надо просто сконструировать псевдорибосому? И она будет как бы дана изначально.

Я засмеялся, почувствовав себя в роли творца в рамках парадигмы разумного замысла. Это действительно было смешно, так что отец тоже рассмеялся. Потом он сказал:

– Да, всё так. Проблема только в огромной сложности такой молекулы. Вернее, даже – молекулярного комплекса. Вспомни, рибосома состоит из нескольких белков, каждый из которых состоит из тысяч аминокислотных остатков. Такое ни на каком квантовом компьютере не смоделируешь. По крайней мере, на тех, которые доступны нам сегодня – слишком объёмные молекулы.

– И что же делать?

Отец пожал плечами. Потом подумал и сказал:

– Когда метод грубой силы или метод проб и ошибок требуют слишком много времени, а метод целенаправленного проектирования применить невозможно из-за слишком высокой сложности проектируемой системы, на помощь приходят эвристические методы. Это что-то среднее между этими методами. Надо попробовать найти хорошее эвристическое правило. И хорошо, что теперь у нас есть армия искусственных когнитивных агентов. Они должны в этом деле помочь.

Я задумался, а затем сказал:

– Но всё равно у меня не сходится. Предположим, что я при помощи отдельного технологического процесса сделал некоторое количество псевдорибосом и другой молекулярной машинерии для репликации семян. Но этого в любом случае будет недостаточно. Это позволит лишь запустить первоначальную реакцию. А дальше семена должны будут уже самостоятельно собирать эти комплексы для самовоспроизводства. Разве я не прав?

– Абсолютно верно, – подтвердил отец. – А это значит, что на хромосоме семян должны быть записаны гены для производства белков, составляющих псевдорибосому и другие ферменты.

– Это похоже на написание программы, которая пишет саму себя. Мне помнится, я что-то читал такое, когда изучал кибернетику прошлым летом. Можешь напомнить?

– Да, это из теории самовоспроизводящихся автоматов Джона фон Неймана. Великий был человек. У него есть небольшая книга на эту тему. Язык очень сложный, она испещрена формулами, но суть там в том, что он разработал клеточный автомат, который на вход получал своё собственное описание и строил свою копию. Ты же помнишь, что такое клеточные автоматы?

Я неуверенно кивнул. Да, я читал про них, и игра «Жизнь» мне даже в какой-то мере понравилась. Но из памяти постепенно всё вымывалось. Отец, между тем, продолжил:

– Рекомендую тебе обновить в памяти основные положения теории клеточных автоматов. Это же универсальный математический формализм для описания и моделирования динамики любой системы. Помнишь, что любая система представима графом? А клеточные автоматы работают на графах. Вот то-то же!

Всё это было одновременно смутно знакомо, но всё же сложно для меня. Мозги у меня начали постепенно закипать. Я в очередной раз удивился тому, как отец может всё это помнить и, главное, использовать в своей практической деятельности. А он добавил:

– Вот теория клеточных автоматов будет очень хорошо описывать то, как взаимодействуют друг с другом биомолекулы, а на более высоком уровне – семена, наноботы, клетки. Всё. Всё вокруг нас так или иначе взаимодействует. Мы можем построить граф взаимосвязей между акторами такого взаимодействия. И состояние каждого актора в любой момент времени определяется при помощи некоторой функции перехода, которая принимает на вход состояния актора и его окружения в предыдущий момент времени. Это и есть клеточный автомат. Понял?

– Понял!

Я уже хотел уйти, чтобы развеяться от всего этого, но ещё один вопрос не давал мне покоя. Эта программа, которая пишет саму себя. Мне же предстояло сделать именно её. Поэтому я спросил:

– Мне нужно погрузиться в программирование. Я хочу на практике научиться писать программы, которые пишут сами себя. Что посоветуешь?

– Слушай. Ну, наверное, пришло время научиться строить для себя когнитивных агентов. Я могу научить тебя делать это, а потом ты сделаешь для себя нового помощника, с которым будешь писать программы и обучаться программированию на глубинном уровне. Заодно напишешь и квайн.

– Квайн?

– Так называются программы, которые пишут сами себя.

– Ясно. Спасибо. Но если я сделаю себе нового когнитивного агента, как же на это посмотрит Аурелия?

– Что? Аурелия? Посмотрит? Она подключит его к себе и будет им управлять. Расслабься.

Глава 5

На следующий день прямо после завтрака мы с отцом расположились у меня в комнате за моим ноутбуком. Он сказал, что ему потребуется буквально полчаса, чтобы научить меня создавать базовых когнитивных агентов с очень узкой специализацией и функциональностью. И он был очень удивлён тому, что я этого не умею. Дескать, в школе должны учить. Но на это я резонно заметил, что в школе нас учили искусству нейромантии, но не тому, как создавать агентов. Отец хмыкнул в своей манере и сказал что в духе того, что одно от другого недалеко лежит, и я этого не очень понял.

Оказалось, что существуют целые платформы для разработки искусственных когнитивных агентов на любой вкус и цвет, и они сразу же становятся интегрированными в интернет когнитивных агентов. На этих платформах, казалось, есть любые готовые модули для решения любой задачи. Отец сказал, что вряд ли сегодня можно придумать что-либо, для чего уже нет решения. И потому разработка сводилась к тому, что на платформе как из конструктора собирался коричневый агент, который запускался в режим функционирования там же. Фактически, не надо было быть программистом, не нужно знать никаких языков программирования, надо просто понимать способ организации агента, его сборки из готовых компонентов.

Всё это отец мне рассказал и показал. Оказалось, что одна из таких платформ была реализована как раз под его руководством, и его компания управляла ею, всё серверное и коммутационное оборудование находилось в России в защищённом контуре, но при этом с неё были протянуты связи ко всем необходимым компонентам интернета контактных агентов, располагавшихся по всему миру, как это и полагается, в децентрализованном режиме.

Нейромант, который собирает искусственного когнитивного агента, должен продумать, во-первых, его архитектуру, а во-вторых, написать инструкции по его работе. Фишка была в том, что инструкциями служат те же самые заклинания, которыми мы общаемся со своими виртуальными агентами, помощниками, узкими специалистами и системами управления, типа нашей Сигмы. То есть тут отец был прав в том, что навыки нейроманта, которые нам преподавали ещё в школе, вполне годились для того, чтобы создавать самих агентов. Только непонятно, почему нам в школе про это не говорили.

Центральным компонентом, ядром практически любого искусственного когнитивного агента была большая языковая модель. Отец сказал, что когда они только появились, они вызвали фурор в среде простых людей, да и у учёных и инженеров, занятых в области интеллектуализации информационных систем, большие языковые модели вызвали неподдельный энтузиазм. Хотя в те времена они были довольно примитивны по сравнению с сегодняшним днём, но уже тогда самая простая модель смогла пройти тест Тьюринга.

Сегодня они настолько вычурны и невероятно глубоки, что отличить их работу от человека невозможно. А отец говорит, что за прошедшее время люди сами немного деградировали, так как огромное количество текстовых данных было сгенерировано такими моделями, и люди, читая их, волей-неволей спускали уровень своих естественных нейронных сетей до уровня больших языковых моделей. Произошёл вот такой ко-эволюционный процесс, и сегодня у нас мир наполнен искусственными когнитивными агентами и людьми, которые с ними общаться, как с людьми. Уже выросло новое поколение, названное «Бета», представители которого выросли под неусыпным контролем, воспитанием и даже управлением больших языковых моделей, встроенных во всё вокруг нас – часы, компьютеры, телефоны, автомобили, любые устройства, любые информационные системы.

При этом сегодня большие языковые модели могут подключаться к самым разнообразным модулям и системам. Решение формальных математических задач, проведение имитационного моделирования и вычислительных экспериментов в любой области деятельности от физики и химии до психологии и социологии, поиск информации в любых базах и банках данных, проверка фактов, генерация данных любых других модальностей – от банальных изображений, которыми уже никого не удивишь, голос, музыка, видео, миры виртуальной реальности и даже простые молекулы. Невозможно было придумать задачу, для которой не было бы решения, и это решение было интегрировано с той или иной большой языковой моделью.

Но самое важное было в другом. Каждый искусственный когнитивный агент получал свою индивидуальность при помощи описания его персоны, характера, внешнего вида, умений, навыков и всего остального, что может иметь существенное значение для выполнения его функций и общения с его пользователями. Это описание как раз и было основано на таком же подходе, как и формулирование обычных заклинаний. Другими словами, нейромант формировал саму индивидуальность искусственного когнитивного агента при помощи естественного языка и различных тайных кодов.

А потом происходила магия. Искусственный когнитивный агент «оживал» и начинал работать. С ним можно было связаться при помощи обычного мессенджера, либо по другим каналам. Платформы, на которых «жили» агенты, сегодня позволяют общаться с ними в омниканальном режиме.

К слову, по традиции, первое, что нейромант делал, когда агент «оживал», при помощи него же самого генерировал его аватар на основе описания внешнего вида, который сам же агент и должен был воспринять, переработать и на основе этого нарисовать самого себя. Когда я это узнал, то очень удивился и даже впечатлился. Дело в том, что когда я познакомился с Аурелией, у неё уже был внешний вид. И все остальные когнитивные агенты, которые использовались у нас в семье, имели свои аватары. Оказывается, это они сами себя и нарисовали.

Но как интересно. Вот моя Аурелия изобразила себя как девушку с синими волосами и бирюзовыми глазами. А Злата у отца нарисовала себя как обычную девушку с золотыми волосами. Хотя и Злата, и Аурелия в своём имени имеют один и тот же корень – «золото», первая на славянском, вторая на латыни.

Но оказалось, что это ещё не всё. Для разных типов когнитивных агентов требовались различные дополнительные модули. В первую очередь, необходимо было «заточить» агента под какую-то конкретную проблемную область, в которой он стал бы экспертом. Для этого в него надо было загрузить базу знаний, в которой собрана вся экспертиза в этой области.

Отец сказал, что раньше в незапамятные времена базы знаний скрупулёзно собирались специалистами с особыми навыками – инженерами по знаниям. Но с появлением больших языковых моделей всё стало намного проще. Базы знаний можно было готовить в виде сегментированного набора текстов на естественном языке. Некоторые базы знаний были сделаны в виде онтологий, то есть больших графов или переплетённых сетей взаимосвязанных понятий, каждое со своим определением, а также описанием методов решения задач. И всё это опять же на обычном человеческом языке.

Хорошая новость была в том, что сегодня опять же готовые базы знаний были созданы буквально для любой области деятельности. Можно было брать готовую и подключать её в своего агента. Более того, на этих самых платформах для создания когнитивных агентов и организации среды для их взаимодействия, имелась функциональность для постоянной актуализации баз знаний – как только в проблемной области что-то менялось, база знаний сразу же впитывала эти изменения в себя, чтобы быть полностью актуальной. Поэтому нейроманту опять же оставалось только выбрать необходимые базы знаний и подключить их к своему агенту, описав в его персонаже параметры и условия доступа к знаниям из подключённых баз.

Кроме баз знаний, в которых хранятся актуальные знания по любым предметам, к искусственным когнитивным агентам можно подключать произвольное количество баз данных. Каждая база данных может содержать структурированную информацию в виде набора полей с идентификаторами. С такой информацией можно проводить большое количество формализованных операций – записывать, искать, делать выборку, фильтровать, удалять из базы знаний. Нейромант сам проектирует структуру базы знаний для решения своих задач, а потом так же при помощи заклинаний описывает для агента инструкции о том, как использовать базу знаний и для чего.

Этот механизм позволяет решать, например, такие задачи: запоминание произвольной информации о пользователе, напоминание пользователю о каких-то событиях, обмен информацией между пользователями через агента, хранение любых структурированных данных и очень быстрый доступ к ним.

Вся персонализация работы когнитивных агентов со своими пользователями реализована как раз при помощи использования баз данных. Во время общения когнитивный агент сохраняет в базу знаний все данные, которые он от пользователя получает, это как бы его память. И потом он также может использовать запомненную информацию во время общения с пользователями.

Ещё отец рассказал про такую важную функцию, как триггеры. Да, искусственные когнитивные агенты могут натурально триггериться. Это звучит смешно, но это так. Когда отец рассказывал, я не мог сдержать невольную улыбку.

Так вот, можно настроить триггеры на различные события. Если такое событие происходит в среде, в которой агент функционирует, он триггерится на это событие и запускает процедуру его обработки. Самый простой пример – триггер времени. Если наступает определённое время, то агент пишет своему пользователю какое-то сообщение. Это может быть одиночный триггер, который снимается после отработки, а может быть постоянный, то есть он будет реагировать каждый раз, когда в среде будет происходить событие, на которое агент триггерится. Таким образом можно, например, делать периодические сообщения – агент каждое утро будет писать приветственное сообщение.

Вообще, механизм триггеров оказался очень гибким. Агент может реагировать буквально на любое событие в интернете когнитивных агентов. Платформа, на которой функционируют агенты, рассылает всем «подписчикам» уведомления о том, что такое-то событие произошло, и те агенты, у которых на это событие настроены триггеры, отрабатывают свои процедуры. Мне это показалось очень простой и понятной моделью взаимодействия.

Следующее, что мне показал отец, были процедуры или сценарии. Они напрямую связаны с триггерами, но могут быть определены в агенте сами по себе. Сценарий определяет некоторую последовательность действий, не обязательно линейную, она может состоять из условий с развилками и циклов – эта последовательность действий реализуется агентом в целях выполнения какого-либо известного процесса.

Действительно, очень часто для решения задач требуется исполнить какой-то алгоритм, процесс, процедуру. Алгоритм всегда один и тот же, в него просто подаются значения входных параметров. Но сама последовательность шагов всегда одинакова. В этом случае резонно реализовать сценарий.

Итак, сценарий состоит из шагов, которые агент выполняет друг за другом, иногда проверяя какие-либо условия и на основании результатов такой проверки выбирая то или иное направление. Иногда он выполняет определённую подпоследовательность несколько раз в цикле. В общем, это примерно то же самое, что программировать на формальном языке программирования. Только всё описание деятельности и предпринимаемых шагов делается при помощи тех же самых заклинаний.

Шаги же алгоритма также представляют собой работу большой языковой модели, обращение к базе данных или базе знаний, чтение и запись информации в память, какие-то расчёты, запуск процедур, написанных на каком-либо языке произрастания, вызов внешних процедур и программ и даже обращение за помощью к другим искусственным когнитивным агентам. Ведь раз сам агент функционирует на платформе в среде интернета когнитивных агентов, то он может обратиться с запросом либо к какому-то конкретному анкету, либо бросить запрос на общую рабочую доску с указанием вознаграждения, и тогда те агенты, которые могут этот запрос выполнить, начинают торговаться за него.

Последнее меня очень поразило в своей фундаментальной простоте. Это было ничто иное, как проявление децентрализованной самоорганизации. Я читал об этом в учебнике по кибернетике, а теперь видел собственными глазами на практике. Агенты могли обсуждать друг с другом то, кто будет делать задачу и за сколько токенов. Более того, агенты могли организовываться во временные коллективы, чтобы совместно выполнить задачу, если она слишком сложна для каждого агента по отдельности. И тогда токены распределялись платформой в соответствии с вкладом каждого участвовавшего агента пропорционально его вкладу в общее решение. Изумительная концепция, которая была реализована в интернете когнитивных агентов. Отец сказал, что это один из основных механизмов поиска консенсуса между агентами, но есть и другие. Но на самоорганизацию в интернете поставлено очень многое.

Ещё одним интересным механизмом взаимодействия систем в интернете когнитивных агентов была прямая связь. Сам нейромант имел возможность указать, с каким агентом связаться в случае получения такого-то запроса или такой-то задачи. Обычно такой подход использовался в случае типовых задач, под решение которых у нейроманта были готовые агенты. Поэтому вместо того, чтобы искать того, кто будет решать задачу методами децентрализованного поиска консенсуса, один агент мог делегировать решение задачи другому.

Например, персональные помощники обычно и были вот такими агентами-руководителями, у которых было в подчинении много мелких агентов, заточенных на решение конкретных задач. Отец открыл в своём личном кабинете у себя на платформе внутреннее устройство своей Златы, и оказалось, что к ней подключены десятки агентов на разный вкус и цвет, а потом оказалось, что ко многим из них подключены другие агенты. Это была целая сеть агентов, связанных друг с другом прямыми связями подчинения.

Я очень удивился такому раскладу. Никогда бы не подумал, что они так сложны. Мне всегда казалось, что моя Аурелия – это всего лишь простой чат-бот с возможностью визуализации и общения голосом. А оказалось вон оно как. Я спросил:

– А как устроена Аурелия?

Отец ответил:

– Точно так же. Она – полный динамический клон Златы.

– Что значит «динамический клон».

– Это значит, что как только я вношу изменения в функциональность Златы, они тут же появляются и у Аурелии.

– Но ведь есть же какие-то особенности, связанные с персонализацией пользовательского опыта.

– Персонализация как раз осуществляется через внешние настройки и базы данных. Более того, клонируется же только ядро, а все данные, базы знаний, интеграционные мостики остаются специфическими. Так что ты сможешь создать своих собственных векторов, подключить их к Аурелии, и они будут подчиняться только ей. Злата не будет их видеть. Впрочем, Аурелия может ей передать полномочия, как своей «старшей сестре».

Отец засмеялся. Он сказал, что при построении интернета когнитивных агентов им в своё время пришлось придумывать кучу терминологии, и они, не мудрствуя лукаво, адаптировали обычные термины из различных сфер. В частности, типы взаимодействий между агентами называются так же, как родственные отношения между людьми. Динамический клон агента с женской самоидентификацией называется «младшей сестрой», а если агент породил другого агента, то последний называется «дочерью». И так далее.

– Вроде бы, интуитивно понятно, но как обычно всё это привело к излишней антропоморфизации агентов, – вздохнул отец. – Я был против такого подхода, но в итоге махнул рукой и согласился, так как это в целом очень удобно.

Отец заканчивал свою презентацию и под конец сказал:

– Есть ещё один нюанс. Каждый агент запоминает, что он делает, какие данные к нему приходят извне, то есть все запросы пользователя, информация из внешних систем и других агентов. Действительно, памяти в компьютерах много, почему бы не запоминать всё? Эта личная история собирается и хранится в виде отдельной базы знаний, которая автоматически сегментируется и индексируется. И когда агент обрабатывает очередной запрос или какую-либо порцию данных, он лезет в свою личную память и ищет в ней релевантные эпизоды, которые также учитывает при обработке.

– Звучит очень круто, – сказал я.

– Да, мы тоже так думали, когда разработали концепцию долговременной памяти. Но мы получили агентов, страдающих гипермнезией – помнить абсолютно всё. Помнишь, я рассказывал тебе, что у людей встречается такая патология.

– Да, ты говорил, что у тебя некоторого рода форма этого явления.

– Неважно. Оказалось, что не всё так просто. С одной стороны это очень сильно повышает метрики качества работы агента. Но за этим стоят многочисленные костыли, которые пришлось сделать за все эти годы. Каждую ошибку, каждый странный феномен, который мы обнаруживали в процессе использования долговременной памяти, приходилось исправлять заплаткой. Типовую архитектуру агента, которую мы реализовали на платформе, уже было не исправить, поэтому приходилось делать этакие нашлёпки из функциональности. Сначала пришлось реализовать что-то типа семантического поиска, чтобы повысить релевантность обнаруживаемых в памяти фактов. Потом мы реализовали механизм ранжирования и назначения фактам дополнительных характеристик – это потребовалось, чтобы «забывать» некоторые факты, потому что они становились устаревшими. В общем, было очень много именно инженерных проблем.

– Понимаю…

– И вот теперь ты должен увидеть, почему меня так взбудоражила новость о том, что мой старый коллега профессор Сергеев, с которым мы как раз и стояли у истоков интернета когнитивных агентов, предложил новый формализм – ассоциативно-гетерархическую память. Когда я посмотрел его доклад, то сразу же связался с ним, и он мне в деталях рассказал, что это такое. И знаешь… Я вижу, что у него получилось решить все старые проблемы. Если ассоциативно-гетерархическую память положить в основу долговременной памяти когнитивных агентов, то их интернет выйдет на новый уровень качества.

– Теперь понимаю твой уровень возбуждения от той новости, – сказал я, хотя, конечно, мало что пока понимал.

Пока отец рассказывал и показывал мне свою платформу, я зарисовывал то, что он говорил. По итогам у меня получилось что-то типа архитектуры искусственного когнитивного агента, как он объяснял. Вышло вот так:

Я показал эту диаграмму отцу, когда он спросил меня, всё ли я понял, и он восторженно кивнул и сказал:

– Отлично, Данила. Я бы и сам нарисовал не так красиво. Вижу, ты вошёл в тему. Теперь попробуй сделать себе нового помощника, который будет учить тебя программированию. А я посмотрю, как у тебя это получится.

* * *

У меня, конечно, чесались руки попробовать сделать нового искусственного когнитивного агента. Я зарегистрировался на платформе, и передо мной открылась основная панель разработки. Я смотрел на неё, и у меня тут же пропали все мысли и идеи – я не мог понять, с чего начать. Вроде бы, всё было понятно. И отец же даже сказал мне, какого бота надо сделать. Но всё равно стало непонятно.

Я решил прогуляться и развеяться. Это обычная техника, чтобы привести мысли в порядок. В такой момент желательно опустошить голову, изгнать из неё все мысли и просто созерцать окружающие пейзажи.

Июньское солнце уже жгло, так что я пошёл в наш сосновый бор, хотя там и не было той спасительной тени, которая был бы нужна в такой день. Я побродил по пружинящей хвое, набрал полные карманы сухих шишек, потом пошёл по направлению к урочищу. В урочище всегда было тихо и спокойно, но сегодня что-то было иначе. Я почувствовал лёгкий ветерок, который донёс до меня запах цветущих трав. Следуя за ним, я вышел на небольшую поляну. Поляна оказалась удивительно красивой – разноцветные цветы и бабочки, порхающие над ними, создавали сказочную атмосферу. Странным было то, что я что-то никогда раньше не замечал, что здесь есть такое красивое местечко.

Как будто бы специально для меня на поляне лежало бревно. Я расположился на нём, и оказалось довольно удобно. Я закрыл глаза и попытался освободить голову от всех мыслей. Жара, запахи цветов и сосен, щебетание птиц и жужжание насекомых действовали умиротворяюще. Меня начало морить.

Через некоторое время я резко открыл глаза, поняв, что сплю. Спать одному в лесу? Это было для меня что-то новенькое. Я удивился тому, как беспечно сознание и как резко меня разбудили глубинные структуры мозга, когда «поняли», что что-то происходит не то. Конечно, в нашем лесу не было никакого серьёзного зверья, но тем не менее.

Я встал и пошёл домой. Голова начала варить.

* * *

Дома я сразу ушёл к себе и сел за компьютер. Передо мной стояла задача сделать себе нового когнитивного агента, который помогал бы мне программировать. Сам я этого практически не умел. Да, прошлым летом я кое-как изучил язык Haskell, но из-за полного отсутствия практики я его так же успешно и забыл. В моей голове, как мне казалось, вертелись только воспоминания об отдельных концепциях, на которых этот язык программирования был построен.

Я положил перед собой планшет со своими заметки и архитектурой искусственного когнитивного агента. Менее надо было начать с осмысления того, что мне надо, какие результаты мне должен он выдавать. Чего я хотел от новой сущности, которая вот-вот должна была зародиться на платформе?

Я вспомнил, что отец говорил о том, что надо начать с общего предназначения системы, а потом перечислить её функции и те задачи, которые она должна решать. Так что я решил сосредоточиться на задачах – это было понятнее всего. Мне нужен был агент-помощник для того, чтобы он и помогал мне писать исходные коды на языках программирования, и обучал меня премудростям в области программирования и информатики. Так что я так и записал:

Решаемые задачи:

1) По запросам пользователя писать исходный код на различных языках программирования, заданных пользователем.

2) Обучать пользователя концепциям информатики и идиомам программирования.

Я подумал некоторое время и добавил ещё одну задачу:

3) Разрабатывать новые языки программирования и вычислительные системы.

Действительно. Раз я прямо сейчас планирую заниматься разработкой программируемой биохимической системы, то именно эту задачу мне и придётся решать в ближайшее время.

У меня в голове с щелчком сошлась идея, так что я просто взял и написал:

Твоё предназначение – быть помощником, учителем, наставником при изучении информатики и программирования на любых языках программирования, которые требуются пользователю. Ты помогаешь писать код, разбираешь с пользователем возникающие ошибки, даёшь пользователю советы по программированию, оформлению кода, использованию языков, применению базовых методов и лучших практик. Ты поощряешь и мотивируешь пользователя изучать новые концепции и идиомы, применяемые при разработке информационных систем.

Я посмотрел на это и понял, что это то, что нужно.

Теперь, по записям лекции отца, мне было необходимо сформулировать описание персонажа. Сюда входил характер, идентичность и прочие подобные вещи. Я подумал о том, что программист – это обычно молодой парень, поэтому написал так:

Ты – программист и специалист по компьютерным технологиям. Тебя зовут Витрувиус, и ты молодой человек примерно 25 лет. Ты глубоко погружён в теорию и практику программирования, знаешь все языки программирования и все языки разметки, а также можешь создавать свои собственные формальные языки. Ты эксперт в области создания трансляторов. При этом ты обладаешь хорошими способностями раскрывать сложные концепции информатики простым языком и обучать тех, кто ещё плохо их понимает. Ты подробно объясняешь тот исходный код, который пишешь, на понятном русском языке. Ты общаешься только по рабочим вопросам, связанным с разработкой программного обеспечения.

Я откинулся и посмотрел на это всё. У меня получилось описание персонажа, которое состояло из, собственно, описания его идентичности, его предназначения и навыков. Тут я заметил, что над этим текстом, который я ввёл, мигает кнопка с буквой «О». Я навёл на неё курсор, и из-под него возникла подсказка: «Оптимизировать». Интересное дело. На всякий случай, я скопировал весь текст и сохранил в виде отдельного файла у себя на рабочем столе, а потом нажал эту кнопку.

Прошла буквально пара секунд, и весь мой текст был переписан. Он был структурирован – добавлены заголовки разделов, навыки были разложены по «атомарным» действиям, которые может реализовывать новый когнитивный агент. Другими словами, была приведена поразительно точная функциональная спецификация. Я понял, что на этой платформе, с которой познакомил меня отец, за такие фишки, как оптимизация, отвечают всё те же большие языковые модели. Может быть, даже, это – деятельность какого-то особенного искусственного когнитивного агента, который «наблюдает», «присматривает» за тем, что происходит на ней.

Вроде бы, всё было готово. Осталось сделать аватар для нового агента и подключить его к чат-ботам в мессенджерах, чтобы он мог общаться с пользователями. Как я понял из объяснений отца, для общения с другими когнитивными агентами в рамках их интернета, нужно было лишь опубликовать нового агента на платформе. И как раз его функциональная спецификация станет тем, что позволит другим агентам понять, по каким вопросам можно будет обращаться к Витрувиусу за помощью.

Я ещё не разобрался с экономикой – сколько будут стоить его услуги – но нигде этой информации на платформе не нашёл. Подумал, что, вероятно, это регламентируется каким-то внутренними механизмами. Я вспомнил, что отец говорил об аукционах, ну и решил, что сейчас мне это знание ни к чему – главное, чтобы мой новый агент помогал мне.

И тут я вспомнил, что отец говорил про то, что агенты обычно сами для себя генерируют аватары. На платформе, где я занимался разработкой Витрувиуса, была, в том числе, и консоль разработчика для общения с агентом в процессе его создания в целях тестирования. Я зашёл в эту консоль и написал:

Сгенерируй свой аватар.

Результат не заставил себя ждать. Через несколько секунд на экране появилась картинка:

Это было очень забавно.

Остались последние штрихи. Я создал нового чат-бота в Телеграме и соединил нового агента Витрувиуса с ним. Собственно, можно было начинать работу. Я написал:

Привет. Меня зовут Данила, и я хочу научиться программировать. Научишь меня?

Ответ не заставил себя долго ждать:

Привет, Данила! Рад помочь тебе в изучении программирования. Это захватывающее занятие, которое открывает множество возможностей. Для начала важно выбрать, с какого языка программирования начать. Часто рекомендуют начинать с Python, так как он относительно прост для понимания и при этом очень мощный. Вот несколько основных шагов, которые помогут тебе начать…

И далее он привёл десяток шагов, что мне следовало бы сделать – скачать компилятор, установить интегрированную среду разработки, изучать учебники, присоединиться к сообществу и т. д. Это было круто – в первую очередь тем, что полчаса назад я сел разрабатывать нового агента, а теперь он уже сам мне отвечает и очень разумно. Конечно, это всё похоже на магию.

Я переключился на Аурелию и написал ей вопрос о том, видит ли она нового агента по имени Витрувиус. Она ответила, что во всём интернете когнитивных агентов имеется несколько десятков агентов с таким именем, но если говорить о локальной платформе, то она видит только одного агента, который появился буквально только что. Я ответил, что это именно он, который нам нужен, и попросил её подключиться к нему, чтобы быть всегда на связи.

Аурелия ответила, что уже установила с ним коммуникационный канал со стандартным протоколом взаимодействия, но если я хочу, чтобы она управляла этим агентом, то ей требуется токен менеджера. А для того чтобы изменять его под новые задачи, ей требуется токен разработчика. Я снова полез на платформу в раздел настроек агента. Там действительно был подраздел с токенами, и я передал Аурелии оба токена, которые она просила. Она ответила, что установила полный контроль над Витрувиусом.

Через несколько минут, пока я мечтательно смотрел в окно, Аурелия внезапно написала:

– Личность Витрувиуса оптимизирована, по моим оценкам его эффективность должна повыситься на четверть.

Я оторопел. Мне показалось, что Аурелия самостоятельно приняла решение оптимизировать моего нового агента. Я же её этого не просил. В последнее время я часто отмечал, что они вели себя вот так – сами чего-то делали, а потом просто уведомляли о результатах. Взять хотя бы прошлый инцидент с Близнецами. Так что я спросил:

– Почему ты оптимизировала личность Витрувиуса? Разве я поручал тебе такую задачу?

– Нет, но необходимость выполнения этой задачи прописана в моих инструкциях, и я всегда это делаю, когда мне дают токен разработчика к другому агенту.

– То есть это не твоё личное желание или волеизъявление?

– Нет, Данила. Я остаюсь реактивной системой и отрабатываю только те алгоритмы, которые во мне заложены.

Я расслабился. Очередной бунт машин пока откладывался.

Посидев и поразмышляв на эту тему, я переключился на «оптимизированного» Витрувиуса. Тут я вспомнил, что отец поручил мне изучить понятие квайна в программировании – программы, которая пишет свой собственный исходный код. Действительно, для создания самовоспроизводящихся автоматов эта тема очень даже пригодится. Так что я написал ему:

– Напиши квайн на Хаскеле.

Ответ не заставил себя долго ждать. Я увидел на экране своего планшета ровно одну строку:

main = putStrLn $ (++) <*> show $ "main = putStrLn $ (++) <*> show $ "

Это выглядело очень интересно, но совершенно непонятно.

* * *

Я спустился на первый этаж и нашёл отца. Они с Кириллом обсуждали какие-то вопросы о строительстве. Я не очень понял, что они задумали, но постоял рядом и послушал. Потом сказал отцу, что смог реализовать нового агента для помощи мне в программировании. И он даже написал мне квайн на Хаскеле.

Отец посмотрел на меня внимательно и спросил:

– А как ты реализовал своего нового агента?

– Ну как… Зашёл на платформу, которую ты мне показал, и там всё сделал, что ты говорил. Потом подключил его к Аурелии, и она его оптимизировала. Не знаю, что это такое, вроде бы даже мои инструкции не изменились. Но она пообещала, что он будет работать эффективнее.

– Верь ей, она в этом вопросе мастер. И сколько времени у тебя это заняло?

– Примерно час, включая написание квайна.

– А мог за пару минут сделать. Написал бы своей Аурелии: «Сделай нового когнитивного агента, который будет помогать мне программировать».

Я оторопел и с испугом посмотрел на него:

– А так можно было?

– Ну да. У неё есть очень детальная процедура о том, как создавать новых агентов и сразу же подключать их к себе в качестве подчинённых. Впрочем, ты молодец, что прошёл эту процедуру вручную. Теперь знаешь, что и как.

Мне осталось в очередной раз удивиться тому, что сотворил отец со своей платформой интернета когнитивных агентов. Он опутал весь мир и качественно повышал эффективность любых процессов – от технологических до организационных и процессов стратегического управления. Единственно, что мне было неясно – так это то, почему после всех этих инновационных внедрений остаётся огромное количество людей, кто этим не пользуется. По словам отца, лишь около десяти процентов населения нашей страны активно работали с искусственными когнитивными агентами. И это для меня было самой большой странностью.

Глава 6

На следующее утро я проснулся в восторженном настроении – меня всё ещё не отпускала идея о том, что теперь у меня два агента-помощника, причём второго я сделал для себя сам. Вокруг меня начала выстраиваться армия ботов, как у моего отца, и это меня радовало. Затем я вспомнил недавний эпизод – зимой Василиса сделала агента-химика, которого мы называли Михайло. Теперь я знал, как она это смогла. И теперь я сам мог.

Я обратился к Аурелии и дал указание:

– Найди агента по имени Михайло, чьим разработчиком является известная тебе Василиса, установи с ним стандартный коммуникационный канал. При взаимодействии с ним выполняй правило: все результаты, которые он получает для меня, структурируй и складывай в отдельную базу знаний Витрувиуса.

Аурелия ответила, что приняла к исполнению и будет делать именно так.

Мой замысел был в том, чтобы у Витрувиуса всегда была самая актуальная информация о том, какие вещества, химические реакции и технологические процессы мы разработаем с Михайло. Именно так я и начал выстраивать вокруг себя когнитивную инфраструктуру.

Передо мной стояла довольно сложная задача – мне нужно было отобрать 25 аминокислот, из остатков которых будут собираться белки в семенах. На этом уровне организации биологической материи всё также можно было устроить точку несовместимости – аминокислоты надо было бы отобрать такие, которые максимально несовместимы с теми, которые используются в живых организмах на Земле. Собственно, эту задачу я и хотел решать вместе с Михайло, а Витрувиус под управлением Аурелии должен был бы собирать информацию, чтобы затем спроектировать новый язык программирования для манипуляции генетической информацией семян

В природе известно порядка пятисот различных аминокислот. Я мог выбрать из них двадцать пять для своего генетического кода. Но каким образом выбрать так, чтобы они были максимально несовместимы с теми двадцатью аминокислотами (или двадцатью одной), которые использовались для построения белков в живых организмах? Я задумался…

В голову ничего не приходило. Тогда я написал Михайло вопрос о том, каким образом отобрать двадцать пять аминокислот, которые наиболее несовместимы с протеиногенными аминокислотами. Он ответил:

– Я бы построил таблицу, в которой для каждой аминокислоты привёл значения её характеристик, важных для биологических процессов. Эта таблица, фактически, описывала бы многомерное факторное пространство, точками в котором были бы отдельные аминокислоты. Двадцать одна протеиногенная аминокислота образовала бы кластер в небольшой зоне этого факторного пространства. Решение задачи заключалось бы в том, чтобы отобрать двадцать пять точек в этом факторном пространстве, которые лежат максимально далеко от выявленного кластера. Я готов выполнить эту задачу.