# Кимра_Обретение имени

Сергей Моголь

Когда духи отворачиваются, а земля становится враждебной, племя в долбленых лодках устремляется вверх по реке Раве, против течения и здравого смысла, в поисках чистого истока и земли обетованной. Путь их – борьба не только с водной стихией, чудовищами и врагами, но и с отчаянием и сомнением. Через образы мудрого старейшины Урто, прозревающего шамана Нёраша, отважного Лемпо и верящей Иланы рассказ исследует темы веры, памяти, цены выживания и диалога с духами природы. Обретя дом у таинственных родников и дав земле имя Ким-Ра ("Место, где сердце камня бьется в такт реке"), герои понимают, что их жертва и надежда вплетены в древнюю легенду о каменном великане, а найденный покой зыбок – будущее таит новые тени.

Дорогой читатель!

Перед тобой – не учебник истории и не попытка научной реконструкции. Это – «фэнтези». Плод воображения, попытка услышать шепот времен там, где документы молчат. Город Кимры, раскинувшийся на берегах Волги, носит имя, чье происхождение окутано дымкой веков. Ученые спорят, лингвисты строят гипотезы, но точного ответа нет. А что, если…? Что если его имя хранит память о событиях, давно канувших в Лету, о временах, когда мир был моложе, а магия – ближе? Забудь на время учебники. Давай «помечтаем». Давай представим, как могло это быть. Как маленькое племя, гонимое бедами, искало новую родину у истоков могучей реки. Как встретило оно духов камня и леса, как заключало опасные договоры и как обрело имя для земли, ставшей домом. Ким-Ра… Звучит ли в этом слове эхо древней легенды о жертве и надежде? Открой страницы и шагни в мир, где реки помнят великанов, а в шуме леса слышны голоса забытых богов. Просто дай волю фантазии и позволь себе поверить в эту сказку, рожденную у слияния двух рек – реальности и вымысла.


ЧАСТЬ: 1


ОБРЕТЕНИЕ ИМЕНИ


ПРОЛОГ:


«Иногда, чтобы выжить, нужно стать потоком, а не камнем. Даже если за спиной остаются могилы, рощи, где пели песни матери, и тропы, по которым бегали дети. Ветер времени стирает причины исхода, но в легендах остаётся главное: не страх, а надежда, что где-то за поворотом реки ждёт берег, где можно снова услышать голос духов. Там сердце наполняется песнью, а огонь рождает очаг».


ГЛАВА 1: ПРОТИВ ТЕЧЕНИЯ


. Тенистые воды Равы, извивающейся меж вековых сосен, чьи темные силуэты впивались в звездное небо, словно пытались удержать её, дрожали, отражая бесчисленные искры ночного полога. Напряженное бульканье и шелест сопровождали караван долблёных лодок-однодревок. Они скользили вверх по течению, как стая темных стрел, выпущенных неведомой рукой из мрака леса. В каждой лодке – не просто люди, а целые миры, сжатые до размеров утлого суденышка: берестяные короба, туго набитые вяленой рыбой, источавшие сладковато-соленый запах; связки луков с тетивами и стрелами, острые топоры, завернутые в шкуры выдры, чтобы не затупиться в пути; спящие дети, укрытые суровым полотном. Воздух был густ от запаха смолы, пота и страха.

На носу первой лодки, словно носовая фигура, вырезанная самой судьбой, стоял старейшина Урто. Лунный свет, холодный и безжалостный, падал на его лицо, превращая каждую морщину в глубокий овраг, вымытый годами, ветрами и трудностями жизни. Его глаза, цвета старого дуба, не мигая, впивались в таинственные берега, скользя по каждому изгибу, каждому нагромождению камней, каждому приметному дереву. Он искал не просто место, а Знак – зримый шепот духов воды и леса, разрешение остаться, благословение на жизнь. Его пальцы, узловатые, как корни, судорожно сжимали древко копья, воткнутого в дно лодки, единственную точку опоры в этом плывущем мире.

Плывём уже много лун, а земля отворачивается, как строптивая жена, пробормотал Лемпо, юноша с плечами, уже знакомыми с тяжестью весла, но с душой, еще не огрубевшей от безысходности. Мускулы на его спине играли под кожей при каждом мощном, отчаянном гребке, бросающем лодку вперед вопреки упрямому течению. Капли пота, смешанные с брызгами реки, стекали по вискам. Рядом его сестра Илана, тонкая, как тростник, совсем ещё юная, но уже закаленная суровостью жизни, прижимала к груди деревянную фигурку Богини Воды «Ведь-Авы». Лик богини, вырезанный из тёмного корня сосны отцом, погибшим от зубов зверя перед самым их бегством, казался живым в лунном свете – глаза-щелочки смотрели в бесконечность с немым укором.

Они злятся, Лемпо, – прошептала Илана, голос ее дрожал, как паутина на ветру. – Мы ушли… бросили священные рощи, камни предков… а они остались. Без дыма очагов, без песен, без даров…» Её сжатый кулак был белее лунного диска. Словно отрывая от сердца, она протянула руку над чёрной водой и бросила в Раву горсть ячменя – зерна из походного мешочка для даров духам. Жёлтые крупинки на мгновение блеснули в лунной дорожке и исчезли, поглощённые пучиной. Прими, Ведь-Ава… не гневись… веди нас…

Рава, широкая и своенравная, словно испытывала их на прочность. Ее воды, мутные от глины, поднятой недавними ветрами с верховий, бились о борта глухими, настойчивыми ударами. За каждым поворотом, за каждым мысом открывались новые пейзажи неизвестной им земли. Река словно колебалась, куда вести непрошеных гостей: то берега расступались, открывая песчаные отмели, бледные и безжизненные, как степные просторы под луной; то сжимались тёмными стенами обрывов, поросших дубами-великанами и соснами-исполинами, чьи корни, словно каменные пальцы, впивались в воду. Племя, как крошечный жук на спине гиганта, двигалось против могучего потока, к таинственному истоку.

Зачем, Урто? – Лемпо вытер лоб рукавом, оставив грязную полосу. Голос его сорвался. – Зачем мы плывём против нее? Разве не там, внизу, где Рава сливается с морем, её сердце? Где сильны духи воды? Где рыба ломилась в сетях? В его вопросе звучала не только усталость, но и сомнение. Урто медленно повернул голову. Его спина, согнутая годами, и грузом ответственности за племя, делала его схожим с вопросительным знаком. Он поднял руку, костлявую, но уверенную и не дрогнувшую, указав вверх по реке, туда, где над водной гладью, едва различимые в ночи, скользили тени. Видишь журавлей? Это не просто птицы… Вестники. Они летят к Золотому Озеру, туда, где Рава начинается тонким ручейком, сочащимся из недр земли. Туда, где Нуми-Торум, Отец Небес, спускается каждое утро по лестнице из солнечных лучей, чтобы коснуться воды и дать ей жизнь… может и нам новую даст. Голос старика звучал хрипло, но в нём горела непоколебимая убежденность. Море? Море – это зев Водяного Царя. Он жаден и зол. Он посылает своих слуг за нашими жизнями. А исток… – Урто замолчал, глядя в темноту, словно видел его уже сейчас. – Исток – это место, где река рождается. Там вода чиста, как первая слеза. Там духи сильны своей первозданностью. Там земля… – он с силой стукнул древком копья о дно лодки, – …ещё не осквернена Злом. Она ждёт нас.

Но, не мифы и вещие птицы обратили их в этот отчаянный путь против течения. За спиной, в низовьях Равы, осталась не просто родная земля – осталась погибель. Свежа была память племени: Всадники, внезапно вылетающие из лесной чащи, как демоны на конях цвета пыли, с криками, требующими дань – не просто меха, а лучших мехов, не только скот, но и девушек. И Лемпо помнил лицо подружки его сестры Алты, которую смеющийся всадник затащил за волосы в седло, её немой ужас. Помнил низкие и длинные лодки, зловеще бесшумные, с чужаками в масках, скрывающих лица, жадный блеск их глаз. Старики говорили, что они ловят людей по берегам, и уводят вниз, меняют на звонкое серебро, как скот. Некоторые, чьи сыновья сумели вернуться с чужих берегов, шептали и о другом: будто в низовьях Равы, там, где река целуется с морем, появились странные люди. Ходят босые, в грубых плащах, несут перед собой деревянные фигурки человека с распростёртыми руками, будто он замер в вечном падении или полете. Говорят, молятся они не духам воды или леса, а тому, кто умер на перекрещенном древе, обещая жизнь после смерти. Безумцы, качали головой старейшины. Разве может жизнь родиться из смерти? Это все равно, что ждать рыбу у сухого русла. Лемпо, слушавший рассказы у костра, лишь хмурился: «Пусть их боги плачут в своих небесах. Нам бы с Равой помириться да найти берег, где не ступала нога злого человека».

Сама Рава, мать их и кормилица, отвернулась: сети, ещё недавно рвавшиеся от осетров и белуг, стали приносить лишь уродливых «водяных псов» – сомов с мертвенно-белой кожей и пастями, усеянными мелкими, острыми зубами, слишком похожими на человеческие. Шаман Нёраш, с глазами, горящими лихорадочным блеском, назвал их прямыми слугами злых демонов, посланными, чтобы отравить и запугать. Каждая такая рыба в сети была словно немое предупреждение. Вам тут не место. Уходите. Или умрите.

ГЛАВА 2: ЗНАК ОТВЕРНУВШИХСЯ ДУХОВ.


Илана помнила день, когда всё началось. По ночам в небе стала появляться «огненная лодка», комета с хвостом как весло, разрывающим тьму. Дети тыкали пальцами в небо, шепча "огненная лодка", а старухи крепче сжимали амулеты. На третий день комета исчезла, оставив после себя только страх. Старики говорили, что это знак скорой беды и надо уходить в новые места. На старом стойбище, где река делала петлю, похожую на след змеи, в одну из ночей шаман вынес на берег бубен, украшенный клыками медведя. Он бил в него, крича: «Керемет-дух требует, чтобы мы ушли! Он насылает на наши поля тучи жуков-скелетов (саранча), а на поля засуху!». Решающим же моментом для исхода стало «знамение». В священной роще, где поколениями хоронили шаманов и вождей, засохла «Берёза-Мать» – дерево, чьи ветви, по преданиям предков держали небо. Илана, придя собирать грибы, нашла её ствол, покрытый чёрными пятнами, будто проказа съела душу дерева. А по ночам многим стали слышаться голоса, словно ветер нашёплывал: «Уходите, пока река не стала могилой, пока лес не превратился в частокол из ваших костей».

Старейшины спорили шесть ночей. Урто, чей прадед привёл племя на эти берега, разбил ритуальную чашу из бересты: «Духи отворачиваются от нас. Мы как лоси, которых загоняют в топи. Если останемся, нас ждёт «мангалай» (проклятие)».

На рассвете седьмого дня луны они собрали лодки. Взяли лишь то, без чего не выжить: мешки с полбой – зерном предков; священные «кости земли», хранящие память реки; угли из родового костра, чтобы не дать погаснуть огню жизни; деревянных идолов, вырезанных из корней мёртвых деревьев. Когда последняя лодка отчалила, скрываясь за изгибом реки, с берега донёсся вой. То ли волчий – то ли человеческий. Возможно, другие племена нашли пустое селение, или «нечисть» пародировала страдания людей. Но племя уже гребло в туман, где вода и небо сливались в серебристую пелену. Они не знали, что впереди, но жажда жизни гнала их вперёд – туда, где журавли, как обещание, танцевали в небе…

Солнце, словно раскалённый щит всадника, после утомительного дня утопало в речной мути. Туман сгустился, словно живой саван, обволакивая лодки. Первой дрогнула однодревка Иланы и Лемпо – косматая тень с плеском вцепилась в борт.

Водяные псы! голос Лемпо прорвал тишину, но тут же захлебнулся. Юноша рванул топор со дна лодки. Удар! Лезвие глухо стукнуло о костяной лоб. Сом зашипел, жабры хлопали, как паруса, но челюсти не разжимались. Отдай, тварь! – Лемпо рванул топор на себя, но монстр дёрнулся, и оружие выскользнуло из рук, исчезнув в чёрной воде. Илана прижала к груди мешок с зерном. Голос матери звенел в ушах: «Когда духи жаждут жертвы, бросай им дар, но не смотри в глаза». Девушка сжала зубы, высыпая в воду горсть полбы. Ведь-ава, возьми дар, но оставь наши жизни! Сомы отпрянули, но самый крупный, с плавником, похожим на трезубец, ударил лбом в борт. Мешок опрокинулся. Зёрна посыпались в воду, сверкая, как слёзы. Нет! Илана потянулась за ними, но Лемпо резко дёрнул её за рукав. Живыми бы остаться! Гвалт голосов заполнял всё пространство. Каждая лодка боролась как могла, стараясь подобраться вплотную к другим, что бы образовать один плавучий остров.

Шаман Нёраш отбивался молча. Его костяной кинжал, вырезанный из ребра лося, вошёл в жабру сома беззвучно. Вода алела от ран чудовища. Это не просто рыбы… – он крючковатыми пальцами сжал жаберную щель убитого сома. – Видите? Чешуя…тверда как железная кольчуга. Не иначе их кто-то вырастил. Шаман, наклонившись к зияющей пасти рыбины, прошептал, Ты хотел забрать наши жизни – теперь отдай свою».

На рассвете, когда туман растаял, в его лодке нашли икру. Как она попала в лодку, никто не понимал. Прозрачные шары, каждый с крохотным эмбрионом внутри: зародыши неведомых доселе рыб. Илана, осторожно касаясь дрожащей рукой холодной слизи, подумала с горечью, это насмешка. Духи взяли семена жизни племени и вернули их в виде уродливых мерзких тварей. Она вздохнула, глядя, как Лемпо вышвыривает икру обратно в реку. Шары уплывали по течению, сверкая на солнце, как слёзы Водяного Царя, оставаясь далеко позади их каравана.

Дни сливались в единый узор, как волны, бегущие за кормой лодок. Всё дальше удалялось племя от нажитых мест. Рава в этих местах была словно мать, убаюкивающая детей: широкая, неторопливая, с берегами, где золотистые пески сменялись коврами из иван-чая и папоротников. Небо, отражаясь в её глади, окрашивало воду в цвет колокольчиков, а по утрам над рекой стелился туман, как дым священных костров.

Лодки плыли гуськом, разрезая воду, оставляя за собой дорожки ряби. Илана, сидя на носу, опускала руку в прохладную струю и думала о том, что река похожа на время – кажется, течёт в одну сторону, но в её глубинах прячутся обратные течения, завихрения, где прошлое и будущее смешиваются. Смотри! прошептал Лемпо, указывая на западный берег. Там, среди могучих сосен, стоял лось – величественный, с ветвистыми рогами, словно вырезанными из лунного света. Он пил воду, не обращая внимания на людей, а потом медленно скрылся в чащобе, оставив на песке отпечатки, похожие на древние руны. Это Ош-Поро благословил наш путь, – сказал шаман Нёраш, и бросил в воду горсть сушёных ягод можжевельника, дар духам леса.

По вечерам, когда солнце садилось за сосны, превращая реку в полосу расплавленной меди, племя причаливало к отмелям. Мужчины ставили временные шалаши из ветвей, женщины разводили костры, над которыми в глиняных горшках варилась уха из щук, пойманных по пути. Дети собирали хворост и пели песни, которым их научили бабушки: о Луне, поймавшей звезду в сеть из тумана, и о Ветре-Женихе, что ищет невесту среди вершин вековых сосен.

Урто, сидел у огня, строгая новую фигурку. Раньше я боялся, что мы забыли богов, покинув священные рощи, сказал он, глядя на угли. Но теперь вижу: они плывут с нами. В шелесте камышей, в криках журавлей, в каждом камне, что лежит на дне. Надежды их были просты, как узоры на берестяных туесах: Лемпо мечтал найти землю, где небо касается озёр, а волки воют только от тоски, а не от голода; Илана хотела услышать, как на новом стойбище засмеётся ребёнок. Первый из её будущего потомства, кто не увидит теней прошлого; Даже Нёраш, обычно суровый, улыбался чему то, а Рава текла, унося с собой страхи прежней жизни. Ночью, когда последний костер догорал, а люди засыпали под шёпот волн, река пела им колыбельную, о том, что за поворотом ждёт берег, где земля мягкая, как материнские руки, где корни деревьев сплетаются в колыбель для новой жизни. И хотя впереди была неизвестность, эти дни стали мостом между страхом прошлого и надеждой будущего. Мостом, выстроенным из света кувшинок на воде, из криков чаек, из веры, что в мире, где даже реки кишат чудовищами, можно найти дом.

В один из дней, они подошли к перепутью. Река раздваивалась здесь, как язык змеи перед атакой. Песчаная коса, усыпанная ракушками-черепками, немыми свидетелями давних пиров или жертвоприношений делила реку на два рукава. Левый проток казался спокойнее, мельче, с густыми зарослями тростника по берегам, обещая укрытие. Правый был шире, темнее, стремительнее, уходя в узкий проток меж обрывистых берегов, поросших хвойным лесом. Левый… тростники гуще… там можно спрятаться, – успел подумать Урто, его опытный взгляд метнулся к детям в лодках.

Воздух, напоённый запахом влажной глины и водорослей, внезапно содрогнулся от пронзительного свиста. Он исходил с высокого обрыва на правом берегу, где откосы нависали над водой угрюмыми стражами. Это оказался свист стрел. К их древкам, ниже наконечников, были привязаны маленькие, грубо слепленные глиняные кувшинчики. Из отверстий в них валил едкий, желтоватый дым. Щиты! – рявкнул Урто, инстинктивно закрывая ближайшего ребенка своим щитом из толстой лосиной кожи. Но предупреждение прозвучало слишком поздно. Одна из стрел, описав дугу, вонзилась в борт ближайшей лодки. Глиняный кувшинчик разбился. Мгновенно вспыхнула смола, которой была обмазана лодка, и сухое дерево уключин. Лодка загорелась как жертвенный костёр. Языки пламени, ярко-оранжевые и жадные, лизали борт, вытягиваясь вверх, принимая причудливые очертания, похожие на руки молящихся или когти демонов. Запах горящей смолы и дерева смешался с криками ужаса. В воду! К тростникам! Левый рукав! заревел Урто, его голос, хриплый от напряжения, перекрывал гул огня и панику. Женщины, прижимая к груди младенцев, завёрнутых в шкуры, одна за другой прыгали в холодную, тёмную воду Равы. Мужчины, отбросив вёсла, смыкались стеной на уцелевших лодках, поднимая сплетённые перед бегством сети, сделанные на скорую руку из лыка – не надёжная, но единственная защита против огненных стрел. С обрыва донеслись крики, грубые и насмешливые: Вы мертвецы, раз плывёте вверх! орал невидимый голос. Там только болота да топи, и чудь белоглазая в чащобе! Она сожрёт вас, а кости ваши на стрелы пустит! Отдайте нам всё что везёте, а сами убирайтесь, откуда пришли, пока живы! Или сгорите здесь!. Новая туча стрел взвилась в небо. Одна из них, пробив сеть, вонзилась в плечо воина в соседней лодке. Он вскрикнул, потерял равновесие и свалился за борт. Тростники были уже близко, их густая стена манила спасением, но путь к ним казался бесконечным под градом огня и насмешек. Нёраш, стоя на корме последней лодки, поднял свой бубен, украшенный медвежьими клыками. Его пальцы забили в кожу не ритмичный бой, а какой-то хаотичный, отчаянный стук, призывая к духам воды. Ведь-Ава! Укрой! Дымом укрой! выкрикивал он между ударами. И словно в ответ, с поверхности реки, особенно густо у тростников, начал подниматься плотный, белесый туман. Он стелился по воде, медленно, но неумолимо скрывая беглецов от глаз лучников на обрыве. Крики нападавших стихли, сменившись недоумённым гулом. Последнее, что видел Урто, оглянувшись сквозь пелену дыма и тумана, это силуэты людей на утёсе, размахивающих луками в бессильной злобе. Племя, обожжённое, напуганное, потерявшее одну лодку и часть скудного добра, укрылось в зелёных объятиях тростниковых зарослей левого рукава.

Много лун минуло с тех пор, как тронулись они в путь. Река становилась всё уже, берега нависали хмурыми откосами, заросшими густым лесом, а Урто всё вёл и вёл своё племя в неизведанные края. В один из дней лодки совсем сбавили ход. Мужчинам, выбившимся из сил, нужен был отдых. Урто махнул рукой, чтобы причаливали к берегу для короткого привала. Место казалось спокойным и безопасным. Вдруг, воздух замер. Птицы смолкли. Даже шум реки словно притих. Из-под огромной, покосившейся от времени сосны, донеслось хриплое, нечеловеческое бормотание. Слов было не разобрать, только звуки, то ли скрежет, то ли шорох и щелканье. По спине у Лемпо побежали мурашки. Он схватился за топор, но Урто резким жестом остановил его. Не шевелись, прошептал старейшина. Лесовик. Чует нас. Рассердим – не уйдём. Из под сосны выплыла… тень. Неясный силуэт, будто сплетённый из тумана, мха и сучьев. Высокий, сутулый. Глаз не было видно, но чувствовался тяжёлый, изучающий взгляд. Существо остановилось на краю леса, у кромки воды. Его бормотание усилилось, стало угрожающим. Оно протянуло нечто, похожее на длинную, узловатую руку, к лодкам. Нёраш медленно, с величайшим почтением, вышел вперёд. Он не поднимал бубна. Вместо этого он снял с пояса небольшой кожаный мешок, с запасом еды. Достал оттуда кусок вяленой оленины и связку сушёных грибов. Не сводя взгляда с лесного духа (хотя видеть его лицо было невозможно), шаман положил дары на плоский камень у самой воды и отступил на три шага, склонив голову. Хозяин Леса, заговорил Нёраш тихо, но внятно. Мы путники, гонимые бедой. Не жжём огня в твоем доме, не ломаем сучьев без нужды. Дар принимай, путь дай. Река ведёт нас к истоку, к месту, где небо целует воду. Не задерживай. Силуэт замер. Бормотание стихло. Казалось, лес затаил дыхание. Затем тенеподобная рука медленно потянулась к дару. Мясо и грибы словно растворились в воздухе. Лесной дух постоял ещё мгновение, его невидимый взгляд скользнул по людям, по лодкам. Потом он издал короткий, низкий звук, не то ворчание, не то вздох, и растаял среди деревьев, словно его и не было. Шум леса и реки вернулся сразу, оглушительно. Быстро! скомандовал Урто, вытирая пот со лба. Плывём дальше, пока он не передумал! И не оглядывайтесь!

По утрам уже веяло холодом, и Урто всё чаще задумывался о приближающейся зиме. В один из дней, когда он сидел на корме лодки, углубившись в тревожные размышления, лодки замедлили ход. Река расширялась, образуя тихую заводь, возле высокого холма. На правом берегу виднелась поляна и холм, защищённые от ветра вековыми соснами. Здесь! крикнул Урто, указывая на стаю журавлей, круживших над холмом. Мир-суснэ-хум дал знак! Но, радость людей быстро сменилась тревогой. Из чащи доносился вой волков. Шаман Нёраш, лицо которого было раскрашено сажей и охрой, поднял бубен. Леший не хочет делиться землёй! закричал он, ударяя в кожаную мембрану. Нужно отдать ему дар! Воины вынесли на берег тушу лося, добытую на прошлой луне. Нёраш запел, обращаясь к Тапио, а женщины зажгли ветви можжевельника, чтобы дым отогнал злых духов. К утру волчий вой стих. На поляне, где ещё вчера рыскали тени, теперь лежала роса, сверкавшая как серебро. Старейшины обошли холм, ощупывая землю на поляне: почва была мягкой, пригодной для посева ячменя, а в реке кишела рыба. С другой стороны холма в Раву впадала небольшая речушка с каменистыми берегами. Перезимуем здесь, а дальше духи укажут, объявил Урто.

Уже к полудню мужчины рубили первые сосны для срубов, а дети собирали камни для очага. Илана посадила у ручья, что струился за холмом маленький росток рябины, защиту от злых духов, а Нёраш отметил границы поселения зарубками на деревьях, чтобы хозяева леса знали: люди пришли с миром. На вершине холма, где ветер пел сквозь сосны, они воздвигли идола Нуми-Торума, вырезанного из лиственницы, с глазами из речного жемчуга. Когда ставили идола, с востока подул ветер – такой сильный, что жемчужные глаза божества заблестели, как две новые звезды. Он смотрит на нас, прошептала Илана. И даже старый Урто, давно не веривший в такие знаки, почувствовал: новая земля приняла их.


ГЛАВА 3: ИМЯ, ВЫСЕЧЕННОЕ В ВЕЧНОСТИ


Первые дни на новом месте племя жило без имени, словно новорождённый оленёнок, ещё не окрепший на дрожащих ногах. Люди говорили просто: «у холма», «у Равы», «у каменной речушки», «там, где встал идол». Но старейшины знали, земля без имени уязвима, как ребёнок без оберега. Духи могут не признать пришельцев, если те не назовут дом, не вплетут свою нить в вечный узор этого места.

Урто собрал совет у костра на третий день после долгого, изматывающего пути. Последние переходы были особенно тяжелы: за спиной остались выжженные солнцем степи, где ветра выли, как голодные волки, и болота, что чавкали под ногами, пытаясь утянуть в трясину отчаяния. Люди добравшиеся до этого мест, были измождённые, с потухшими глазами, но с тлеющей искрой надежды под налётом усталости. Само место дышало покоем и силой: могучая Рава катила свои зеленовато-серые воды навстречу далёкому морю, холмы, поросшие соснами и елями, мягко уходили к горизонту, а каменистая речушка звенела, как тысячи крошечных колокольчиков, ударяясь о гладкие камни своего ложа. Воздух, напоённый запахом хвои, влажной земли и трав, казался целительным бальзамом после тяжёлого пути. Дети, забыв страх, уже бегали по берегу, собирая причудливые камешки и пуская по воде щепки, а женщины, улыбаясь впервые за долгие лунные циклы, разбирали поклажу, развешивая для просушки вымокшие шкуры. Было ощущение, что тяжёлый камень свалился с плеч, но лёгкая тревога ещё витала в глазах людей: а примут ли их Духи этого места?

Огонь трещал, выгрызая узоры на свежих берёзовых поленьях, отбрасывая теплые, пляшущие тени на лица собравшихся. Мы не первые здесь, сказал старейшина Урто, бросая в пламя горсть можжевельника. Пряный, терпкий дым заклубился сизыми прядями, пополз по земле, цепляясь за корни трав. До нас тут бывали другие. Нам нужно услышать голос этого места, истинный голос, а не эхо наших надежд. Взгляды всех, как по велению невидимой руки, обратились к Нёрашу. Шаман сидел чуть поодаль, на замшелом валуне, его пальцы нервно перебирали перья вороньего крыла, подвешенные на ремешке. Тень от высокой сосны падала на него, делая лицо сказочным. Он казался частью этого древнего пейзажа – измождённый, молчаливый, с глазами, в которых ещё стояли отголоски их странствий.

−Ты говорил с духами в пути, Нёраш, – Урто протянул к нему руки, ладонями вверх, жест просьбы, и доверия. – Ты слышал их шёпот в шелесте листьев, видел их знаки в полёте птиц. Теперь спроси у самой земли… спроси у камней и вод… какое имя они хранят для нас? Какое имя мы должны высечь здесь, чтобы стать частью их дыхания?

Нёраш медленно поднялся. Его одежда из потёртой лосиной шкуры отбрасывала на землю дрожащие, неясные тени. Он ощущал тяжесть взглядов, смесь страха, надежды и усталости. Воздух был густым, словно пропитанный ожиданием. Казалось, даже река притихла, прислушиваясь.

Три дня, – прошептал он, голос его был похож на шелест сухих листьев под ветром. – Я принесу имя или… не вернусь вовсе. Дорога между мирами требует платы. Старейшины переглянулись. В их глазах мелькнуло беспокойство. Старая мудрая Мора, чьи руки, изборождённые прожилками, как кора старого дерева, помнили более семидесяти зим. Она развязала свой пояс из сплетённых ремешков с узелками. Каждый узелок – история, имя, место. − Возьми, сын мой, – её голос, скрипучий, как несмазанная уключина, нёс в себе незыблемую силу. – В этих узлах имена всех мест, где бывали наши предки, где они находили приют и теряли его. Пусть их голоса шепнут тебе, как разговаривать с новой землёй, как слушать её сердце. Пусть их память будет тебе щитом и проводником. Нёраш кивнул, приняв пояс.

Когда совет разошёлся, растворяясь в сумерках, Шаман остался у догорающего костра. Угли тлели в темноте. Он взял щепотку тёплого угля и нарисовал ею круг на своём лбу – знак готовности к путешествию. Знак пути между мирами, где одно неверное слово, один неверный шаг могут оставить его навеки в лабиринте теней. Тяжесть предстоящего легла на плечи каменной плитой. Он знал, что камни помнят. Помнят всё. И их память может быть безжалостной.


Камень, Который помнил Небо


«Когда великан стал камнем, боги заплакали. Их слёзы высекли первые руны на его спине. Смертные, запомните: чтобы родить воду жизни, камень должен истечь потом и кровью вечности». – словно шёпотом донеслось до слуха Нёраша сквозь шум реки.


Шаман всю ночь воздавал дары духам предков и хранителям этого места. Он разложил на куске бересты сушёные грибы-мухоморы, горсть ягод можжевельника, блестящий кусочек пирита – «золота дураков», что нравилось духам подземелий. Пел горловым, прерывистым напевом, стуча костяным амулетом по бубну, обтянутому шкурой росомахи. Огонёк жировой лампадки колебался, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на стены его маленькой, временной берлоги из веток и шкур. Воздух гудел от напряжения. Лицо шамана покрылось испариной, мышцы подергивались. Он чувствовал, как что-то огромное и древнее медленно поворачивает к нему свой лик, как каменные веки приоткрываются где-то в недрах холма. Духи указали ему путь – к древнему дубу, что стоит у речушки с каменными берегами. На рассвете, когда первые лучи, холодные и острые, как иглы, пронзили туман над Равой, Нёраш воздал хвалу идолу Нуми-Торума. Лик бога-громовержца смотрел строго на восток. Затем шаман двинулся в путь, оставив лагерь позади. Тропа шла вдоль каменистого берега речушки. Вода здесь была ледяной, прозрачной, словно слеза, и бежала по камням на встречу с Равой. Ивы, огромные, с листьями, похожими на зелёные маленькие мечи, склонялись к воде. Воздух был насыщен влагой и запахом мха, гниющих стволов и чего-то неуловимого, древнего – запахом самой памяти земли. Солнце, пробиваясь сквозь кроны гигантских елей, бросало на землю золотисто-зелёные пятна. Нёраш шёл медленно, ощущая каждой клеткой тела тяжесть поручения, холод страха в животе и жгучую жажду познания. Каждый шаг по мягкому ковру из хвои и прошлогодних листьев приближал его к тайне, к камню, что ждал его века, а может, и тысячелетия.

Место открылось внезапно: небольшая, залитая мягким утренним светом поляна. Посреди неё, как древний страж, стоял дуб. Не просто старый, а ветхий. Его ствол, покрытый трещинами и седыми лишайниками, был толщиной с три обхвата. Крона, всё еще зелёная, но с множеством сухих, скрюченных ветвей, напоминала клубок спутанных змей, тянущихся к небу. У самых корней дуба, будто выросший из них, лежал валун. Он был темнее окружающих камней, почти черный, и весь, от вершины до скрытой в траве и мху основы, покрыт рунами. Они не были просто выбиты – они словно прорастали из камня, как корни, как прожилки. Солнце, скользнув по его поверхности, на миг зажгло их изнутри тусклым, мертвенным блеском.

Сердце Нёраша сжалось. Он подошёл, преодолевая внезапный порыв бежать. Приложил ладонь к шершавой, холодной, как вечный лёд, поверхности. И камень дрогнул. Не физически, а в его ощущениях – мощная, низкая вибрация, от которой задрожали кости и зубы шамана, а в ушах раздался глухой, вселенский гул, словно стонала сама планета. Так разговаривали с валунами наши предки…– мелькнуло в его сознании, как отголосок рассказов стариков. В те времена, когда люди понимали язык земли, когда камни были не мертвыми глыбами, а спящей памятью. Он склонился над валуном, его пальцы дрожали, скользя по высеченным знакам. Шероховатости царапали кожу. Большинство рун он узнавал, как узнают буквы родного алфавита: плавные спирали, обозначающие вечность, бесконечное движение; острые треугольники – символ трёх миров: Верхнего, Среднего, Нижнего; зигзаги молний – гнев или благословение небес; круги с точкой – солнце, жизнь. В центре камня, там, где глубокая трещина, тёмная, как незаживающая рана, рассекала поверхность, виднелись иные знаки. Они были чужими. Острые, крючковатые, как когти хищной птицы, и одновременно – округлые, тяжелые, словно капли застывшей крови. Они складывались в хаотичный, пугающий узор, напоминающий стиснутые в ярости зубы или переплетённые, гниющие корни. От них веяло холодом не просто физическим, а мраком пустоты, времени до рождения солнца. Чуждости, которая леденила душу шамана.

Этого не может быть… – прошептал шаман, и его собственный голос показался ему писком мыши на фоне вселенского гула. Он лихорадочно перебирал в памяти все священные тексты, выученные у старого наставника в долгие зимние ночи. Знаки Создателей Миров, Печати Богов Грома, Предупреждения Духов Болот… Ничего похожего! Эти символы не значились ни в одном свитке, не упоминались ни в одной песне. Они были вне известного. Вне человеческого. Они были древнее первых людей.

Сердце колотилось, как пойманная птица. Нёраш прижал ухо к холодному камню прямо над трещиной, пытаясь сквозь гул услышать голос духов-хранителей или шёпот предков. Вместо ожидаемого шёпота, раздался гортанный, прерывистый, скрежещущий звук. Словно где-то глубоко под землей перекатывались и сталкивались камни, скрипели гигантские жернова, или тёрлись друг о друга челюсти невиданного чудовища. Звук был лишен смысла, но переполнен зловещей интонацией. Нёраш ощутил, как по спине побежали ледяные мурашки, волосы на затылке встали дыбом. Казалось, сам воздух вокруг сгустился и стал враждебным.

− Кто вы? – выдохнул он, едва шевеля губами. Голос предательски дрожал. – Что хотите сказать? Чьи это знаки?. И тогда его накрыло. Не видение, а целый потоп. Словно вселенная боли, жертвы и гнева обрушилась в его сознание, смывая границы «здесь» и «сейчас».

Давным-давно, когда мир был молод и хрупок, как скорлупка, а небо касалось вершин самых высоких гор, на этой земле жило племя людей. Их имя стёрло время, но легенда осталась: они жили в согласии с небом, с ветром, с шёпотом трав. Они слышали песни камней. Но однажды боги, обитавшие за радужной завесой небес, разгневались. Причины канули в Лету: может, люди стали слишком горды, может, забыли старые обеты, а может, боги просто заскучали и захотели зрелища. Решение было страшным: затопить землю, смыть неугодных, как грязь с ладони. Великие воды поднялись из бездн и с небес. Океаны вышли из берегов, небеса разверзлись потоками. Леса падали, как скошенная трава, селения превращались в ил, вопли людей тонули в рёве стихии.

Тогда последний луч света в грозовой туче божественного гнева – Ким, младший сын самого Бога Ра, Солнцеликого, спустился с небес. Он был последним, кто верил в искру добра в человеческом сердце. Увидев гибель всего живого, Ким встал на пути несущегося водяного вала, поднявшегося выше гор. Он простёр свои могучие руки, как щит, и закричал в небеса, и его крик был подобен раскату грома: «Я стану их щитом! Возьми мою жизнь, но пощади их!». И началось Превращение Кима. Плоть его начала твердеть, кожа серела, трескалась, как пересохшая глина. Волосы спутывались, темнели, превращаясь в корни деревьев, врастающие в землю. За три дня и три ночи, под ледяным ливнем и ударами волн, Ким стал горой. Высокой как само небо, к которому он взывал, и крепкой, как его клятва. Гора встала грудью на пути потока, приняв на себя всю ярость вод. Она дрожала, но стояла. В её каменной груди, в самой глубине, билось сердце – огромный кристалл красного кварца, пульсирующий огненным светом, символ его нерушимой любви и воли.

Бог Ра, Солнцеликий, увидев непокорного сына, встающего против его воли, воспылал яростью, ослепительной и ужасной. Он наслал на Кима не просто бурю, а саму Сущность Гнева – молнии, которые были не просто огнём, а сгустками божественной ярости. Они били в каменную грудь Кима, выжигая глубокие черные шрамы, плавя камень, заставляя гору стонать от боли, которая эхом разносилась по долинам. Но Ким стоял. Его каменные ноги вросли в землю, руки, превратившиеся в утесы, продолжали держать щит. Сердце-кристалл пылало в его груди, как маяк.

Тогда старший брат Кима, бог ветров, чье имя было Ураган, велел своим слугам – орлам небесным, чьи когти были острее стали, а клювы – крепче алмаза: Выклёвывайте ему глаза! Если не сможет видеть их гибель, не сможет и защищать! И он крикнул Киму, и его голос был как вихрь, срывающий скалы: Ослепни, брат! Ослепни от своей глупости! Орлы, посланники небесной кары, налетели тучей. Их крики сливались в один пронзительный визг. Они клевали, рвали окаменевшую плоть с лица Кима. Когда последний клочок был вырван, и окаменевшие глаза были выклеваны, из пустых глазниц хлынула вода. Сначала – густая, чёрная, как грехи людские, что он взял на себя. Потом – алая, как его невыносимая боль, как кровь, сочащаяся из разбитого сердца мира. И наконец, когда чернота и кровь изошли, потекла вода прозрачная и чистая, и живая, как его любовь к тем, кого он защищал. Так родились два мощных родника, бьющих из горы Кима, два потока слез, крови и милосердия. Но гнев богов не унимался. Удары молний, бури, ливни, ледяные ветра – всё обрушилось на гору, стремясь стереть с лица земли память о непокорности. Проходили века, тысячелетия. Дожди точили камень, ветры выдували песок из трещин, солнце и мороз раскалывали утёсы. Величественная гора, ставшая щитом, медленно разрушалась. От нее остались холмы, поросшие лесом, а потом – лишь один-единственный валун, темный и немой. Сердце Кима, пронизанное жилами красного кварца, сжавшееся до размеров валуна, но все еще хранящее искру жизни. Но даже этого было мало для утоления древнего гнева. В ярости, не знавшей предела, боги метнули последнюю, самую страшную молнию – молнию Забвения. Она ударила прямо в кварцевое сердце, расколов его на две неравные части с оглушительным треском, что разнесся по всему миру, заставив содрогнуться даже звезды. Осколки разлетелись в разные стороны, унося с собой частицу страдания и силы великана.

Первый осколок, большой, тяжёлый, пропитанный чернотой первых слез и болью, упал в тени дуба. Там, где он коснулся земли, забил новый родник. Но вода его была странной. Холодной, чистой на вид, но несущей в себе память о боли и «суде». Те, кто пили из него со злыми помыслами, с ложью в сердце, с жаждой наживы или мести, чувствовали, как в груди нарастает невыносимая тяжесть, как будто их сердца превращаются в куски льда, а потом – в камень. К утру они застывали, их тела холодели, а на месте сердца зияла каменная глыба, вырвавшаяся наружу. По берегам речушки, в которую впадал родник, появлялись новые камни странной формы – будто сжатые в последнем усилии кулаки, скорченные в агонии фигуры, застывшие лица с открытыми в беззвучном крике ртами. Со временем дно речушки полностью устлалось этими каменными сердцами, и вода в ней, ударяясь о них, стала звонко, почти весело журчать, создавая жутковатый контраст с мрачным происхождением своего ложа. Люди шептались, обходя это место стороной: Проклято! Земля здесь питается душами!

Лишь старая шаманка, последняя из древнего рода хранителей подлинных легенд, чьи глаза видели сквозь пелену страха, качала головой. Её голос был тих, но полон непреложной истины: Источник не убивает, дети мои. Он лишь… обнажает. Обнажает правду, что человек прячет даже от себя самого. Только тот, чьё сердце отравлено ложью, чья душа прогнила, как старое дерево, умрёт, встретив свое отражение в воде «суда». Имеющий же чистую душу, сердце без пятен… обретёт силу. Силу видеть сквозь время, сквозь ложь, сквозь саму ткань мира. Он пройдёт Испытание Камня. Племя, жившее здесь в те давние времена, не верило ей. Слишком страшна была расплата за малодушие. Пока однажды…

Юноша по имени Арт, стройный и ясноглазый, с лицом, на котором горел огонь недавней потери. Его отец, вождь, пал в жестокой стычке с соседним племенем из-за пастбищ. Горе и жажда мести пылали в Арте, как лесной пожар. Все ждали, что он возглавит поход возмездия, обрушит меч на головы обидчиков. Но вместо этого, на рассвете, когда туман стелился над зловещей речушкой, Арт пришёл к дубу. Он был бледен, но твёрд. Сорвал с груди амулет – волчий клык, символ вражды и воинской ярости, что носил с детства и бросил его в кусты. Затем опустился на колени у самого истока, там, где вода била чистой струей из-под корней дуба, прямо под темным валуном. Зачерпнул ладонями студёную воду. Руки его дрожали. Если моё сердце достойно жить… если в нём есть место чему-то, кроме ненависти… пусть камень покажет правду, – прошептал он, и слова его повисли в тишине, как дым. – Пусть эта вода смоет ложь, даже если правда убьёт меня. Он выпил. Мгновенно жгучая боль, как от раскалённого ножа, пронзила его грудь. Он рухнул на землю, скрючившись, задыхаясь, чувствуя, как каменеет плоть изнутри. Люди, наблюдавшие издалека, отвернулись, ожидая утра, чтобы найти ещё один каменный идол скорби на берегу. Но на рассвете юноша… проснулся. Живой. На его обнаженной груди, прямо над сердцем, зиял шрам – не кровоточащая рана, а глубокая трещина на коже, как на иссохшей земле, внутри которой виднелся тусклый красноватый отсвет, будто светился осколок кварца. А в глазах его… в глазах застыл странный, нечеловеческий блеск, словно он смотрел не перед собой, а сквозь время, сквозь плоть мира, видя то, что сокрыто от смертных. С тех пор Арт стал провидцем. Он предвидел набеги врагов за много дней до того, как те выступали, находил тропы в самых непроходимых дебрях, видел ложь в сердцах людей. Он прошёл Испытание Камня! – шептали люди, сначала с опаской, потом с благоговением. Его сердце выдержало суд воды! Его душа чиста!.

С тех пор к роднику под дубом стали приходить те, кто жаждал доказать свою чистоту или обрести силу через откровение: Воины перед битвой, чтобы обрести бесстрашие и ясность мысли; Невесты, чтобы подтвердить верность будущему мужу перед лицом духов; Старейшины, перед избранием нового вождя, дабы их решение было мудрым и непредвзятым. Но многие… многие не возвращались. Их окаменевшие сердца, застывшие в последней гримасе ужаса или отчаяния, становились частью каменистого ложа речушки, а люди шептали: Духи уличили их. Ложь вышла наружу. А журчание воды о каменные сердца звучало как вечный, насмешливый приговор.

Второй осколок, меньший, отлетел далеко в поле. От него забил второй родник. Вода в нём была необыкновенной – она переливалась всеми цветами радуги, особенно ярко на восходе и закате, и казалась тёплой, живой. Но родник был мал, почти незаметен. Лишь тонкая, упрямая струйка пробивалась сквозь камни и траву. Его чудодейственная сила открывалась не всем, а только самым отчаявшимся. Тем, кто стоял на краю, кто потерял последнюю надежду, у кого не осталось сил идти дальше. Им, и только им, вода давала глоток невероятной силы, вспышку ясности, волю жить еще один день, сделать еще один шаг. Она была каплей милосердия в океане суровости мира.

Шли времена, сменялись поколения. Каменистая речушка Суда, петляя несла свои воды, звенящие о каменные сердца, к великой Раве. А маленький ручеёк Живой Воды, тихий, но упорный, струился навстречу ей, прячась в высокой траве, как драгоценность, которую нужно беречь. В месте, где они наконец сливались в один поток, прямо перед впадением в могучую Раву, происходило чудо. Вода приобретала удивительное свойство: она могла размягчить жёстокие сердца, растопить лед обиды, дать шанс вспомнить, что значит быть человеком, а не зверем. Она несла в себе память о Суде и Надежде, о Смерти и Милосердии. Именно здесь, на этом священном месте слияния, где встречались две судьбы, люди, племени Арта, основали поселение. Они назвали его Ким-Ра – в память о Киме, сыне Бога Ра, чье разбитое сердце продолжало биться в двух родниках – Суда и Надежды, и чья великая жертва навсегда изменила душу этой земли, сделала её местом Силы и Испытания.

Камень под рукой Нёраша дрогнул снова, на этот раз физически, как живой. Внезапно трещина на его поверхности – та самая, тёмная, как незаживающая рана – расширилась с тихим, зловещим скрипом. Из нее повалил густой, едкий дым, пахнущий серой, мокрым пеплом и… озоном, как после удара молнии. Дым окутал пространство вокруг валуна маревом, искажающим очертания дуба и неба. Нёраш инстинктивно отпрянул, спотыкаясь о корни, сердце бешено колотилось. Но он успел заметить: внутри трещины, в самой глубине, замерцали те же чуждые, острые и округлые руны, что были на поверхности. Они светились тусклым, больным зеленоватым светом, словно не были высечены, а проросли сквозь камень, как ядовитый гриб сквозь кору, как сама болезнь, разъедающая плоть мира. Они пульсировали.

И тогда, прежде чем он успел опомниться, нахлынуло новое видение. Не прошлое, а будущее. Или возможное будущее. Оно было резким, обрывочным, как удар ножом: Чёрные лодки, длинные и низкие, с устрашающими железными масками в виде звериных морд на носу, бесшумно плывущие вверх по Раве. Вода под ними была маслянисто-чёрной, не отражающей света. Тень у родника под дубом, высокая, с могучими, изогнутыми рогами, как у лося. Она склонилась над водой Суда, и Нёраш почувствовал, как она пьёт не воду, а саму боль, страх, отчаяние, застывшие в каменных сердцах. Пьёт и насыщается. Самого себя. Но не такого, как сейчас. Его лицо, изуродованное теми же чужими, пульсирующими рунами, что светились в трещине камня. Глаза – две чёрные ямы, полные нечеловеческого знания и… пустоты.

Видения схлынули так же внезапно, как появились, оставив после себя ледяной ужас и ощущение падения в бездну. Туман серного дыма рассеялся. Нёраш стоял, прислонившись к дубу, дрожа всем телом, как в лихорадке. Он чувствовал жжение на лбу, где был нарисован круг пеплом. Опустил взгляд на руки, сжимавшие посох. Его ногти… они были чёрными. Не грязными, а именно чёрными, как вулканическое стекло. С глубоким, поглощающим свет чёрным цветом. От них исходил слабый холодок.

Он упал на колени перед камнем, не в силах стоять. Неподвижно смотрел на свои почерневшие ногти, словно пытался разглядеть в их бездонной черноте ответы, утешение, понимание. Со стороны, наверное, он казался еще одним каменным изваянием, застывшим у корней древнего дуба. Время потеряло смысл. Мысли путались, как пьяные. Имя… Ким-Ра… Но это не просто имя. Это завещание. Это предупреждение. Это вызов. И эти видения… эти руны… этот холод в костях…

Но вот, первые лучи нового дня коснулись почерневших ногтей шамана, и к его ногам скатился маленький кварцевый камешек. Благословение… – прошептал Нёраш, отрываясь от оцепенения. Голос его был хриплым, как у старика. – …и напоминание. Каменного Духа. Сердце… бьется… Он осторожно, как драгоценность, поднял кварцевый камешек. Он был тёплым и удивительно легким. В его глубине мерцал тот самый алый огонек.

Шаман вернулся в лагерь на закате третьего дня. Небо на западе пылало багрянцем и золотом, а длинные тени от сосен тянулись к востоку, как тёмные стрелы. Лучи уходящего солнца цеплялись за смолистые вершины деревьев, превращая их в золотые факелы, и окрашивали дымок от вечерних костров в розоватые тона. Его накидка из лосиной шкуры была покрыта серым пеплом и прилипшими хвоинками, лицо, раскрашенное сажей и охрой в ритуальные полосы, казалось не лицом, а маской из мира теней – измученной, застывшей в немой гримасе. Люди, готовившие ужин, чинившие сети, рассказывавшие детям сказки у огня – все замолчали, заметив его фигуру, появляющуюся из-за деревьев на краю лагеря. Тишина накатила волной, сметая даже стрекот кузнечиков в траве. Шаман шёл медленно, еле переставляя ноги, опираясь на грубый посох, вырезанный из корня мёртвого. Каждый шаг давался с усилием. Но самое страшное были его руки, сжатые в кулаки вокруг посоха. Даже в сгущающихся сумерках было видно: ногти на них – чёрные. Неестественно чёрные, будто их окунули в смолу и зажарили на раскалённых углях до состояния обсидиана.

Урто поднялся первым из группы старейшин, сидевших у главного костра. Голос, всегда твёрдый и властный, дрогнул, выдавая страх и надежду: «Нёраш? Ты… ты вернулся. Ты нашёл имя? Дай нам слово, чтобы назвать дом!»

Шаман остановился у самого края кострища, не переступая черту света. Пламя отражалось в его глазах. Он медленно, с усилием разжал ладонь, которая была белой и холодной на фоне черных ногтей. В ней, как крошечное солнышко, лежал кварцевый камешек, пронизанный алыми жилками. Он казался невероятно хрупким и бесконечно важным в его почерневшей руке.

Земля… – начал шаман, и его слова повисли в напряженном воздухе, густые и тяжелые, как дым костра. – …она говорит не голосом ветра или зверя. Она говорит… камнями. Она помнит. Он сделал паузу, переводя дух. Люди замерли, боясь пропустить слово. Даже дети притихли, прижавшись к матерям. Она помнит, как великан Ким стал горой. Помнит его любовь, ставшую камнем. Помнит, как его сердце, кристалл чистой воли, раскололось на две части ударом божественного гнева. Помнит два родника, что забили из его ран – один из слёз и суда, другой… из надежды и милосердия.

Илана невольно прижала к груди маленькую деревянную фигурку Ведь-Авы,. Её брат, Лемпо стоял рядом, не сводя пристального, испуганного взгляда с почерневших ногтей шамана. Его рука лежала на рукояти ножа.

Здесь, – Нёраш поднял камень кварца над головой. Маленький кристалл поймал отблеск костра, и алые жилки засветились изнутри, как капли крови. – Здесь, где встречаются воды мёртвого камня и живой надежды, где река поёт свои вечные песни о крови и свете… Он обвел взглядом замерших людей, его глаза казались бездонными. …эта земля зовётся Ким-Ра. В честь Кима, сына Бога Ра. Здесь место, где сердце камня… бьётся в такт реке. Где каждое биение – напоминание о жертве и испытании.

Тишину, наступившую после этих слов, разорвал пронзительный крик чайки, пролетавшей над рекой. Звук был таким неожиданным и резким, что многие вздрогнули.

Старейшина Мора, сидевшая у огня на почётном месте, медленно кивнула своей седой головой. Её морщинистое лицо выражало глубокую задумчивость. Ким-Ра… – протянула она, и в ее голосе звучала ностальгия. – Так звали и наше первое стойбище у далекого моря, когда мир был моложе… Там, где волны лизали камни…

Нет! – голос Нёраша прозвучал резко, как удар бича. Он перебил старуху, чего раньше никогда не позволял себе. Все вздрогнули от неожиданности. То было Ким-Ар! – продолжил он, и в его глазах вспыхнул тот самый странный блеск, что был у Арта из видения. – Камни, съеденные волнами. Память, поглощённая временем. А это… Он сделал шаг вперед, к самому костру, и протянул к огню ладони с почерневшими ногтями. И случилось нечто: очаг вдруг вспыхнул синим пламенем! Высоким, холодным, почти бездымным. Синий свет осветил лица людей, сделав их призрачными, подчеркнув испуг в широко открытых глазах. Пахнуло озоном и пеплом. Здесь духи дают не просто имя, Мора. Они дают испытание. Ким-Ра – это не стойбище. Это мост. Мост для тех, кто готов идти сквозь тьму суда и боли… и не потерять свет надежды в своей груди. Кто готов помнить. Всегда. Синее пламя погасло так же внезапно, как появилось, оставив после себя обычный жёлто-красный огонь и густой запах гари. Люди переводили дух, перешептывались испуганно.

Урто приблизился к Нёрашу, его тень, удлинённая закатом, накрыла шамана. Лицо вождя было напряжено до предела. Нёраш… – он понизил голос, но в тишине его слышали все вокруг костра. – Что ещё ты видел у того камня? Какие… знаки? Он бросил быстрый взгляд на черные ногти шамана. Нёраш отвел взгляд. В его глазах мелькнуло то, что он не решился сказать: тени чёрных лодок, плывущих против течения; рогатую фигуру, пьющую боль у родника; собственное лицо, изуродованное пульсирующими рунами. Ужас сжал его горло. Он не мог открыть это. Не сейчас. Не всем.

Духи этого места… – прошептал он так тихо, что услышали только Урто, Мора и стоявшие ближе всех Лемпо с Иланой. – …они требуют жертвы. Он видел, как дрогнули веки Урто, как сжались кулаки Лемпо. Но не крови … Не жизни. Они требуют… памяти. Живой, бьющейся памяти. Чтобы каждый, кто назовёт это место домом… Он посмотрел прямо в глаза Урто, и в его взгляде была бездна. …помнил всегда. Помнил цену этой земли. Помнил суд воды. Помнил надежду ручья. Помнил, что эта земля прощает только тех, кто не боится смотреть правде в глаза. Кто не боится увидеть свою тьму… и всё равно нести свет.


Лемпо, стоявший вплотную к нему, не выдержал. Он фыркнул, пытаясь скрыть страх под маской бравады: Говоришь загадками, шаман! Проще нельзя? Имя дал – Ким-Ра, и ладно! К чему эти страсти? Молчи, глупец! – Илана резко толкнула брата локтем, её глаза сверкнули гневом и страхом. Но Нёраш неожиданно… улыбнулся. Улыбка его была странной – не радостной, не тёплой. Она была похожа на трещину в камне – резкой, неглубокой, не затрагивающей глаз. Напряженной. Проще, Лемпо? – его голос звучал устало. – Жизнь не бывает проста. Особенно здесь. Особенно теперь.