Alexsundra Riamon
Fatum n-цатая версия. Venit summa dies et ineluctabile fatum. Часть I. Посвящается Cradle of Filth

Песнь первая.

(Антивещество и сверхвещество. Красота спасёт мир?!)

Какая редкая удача увидеть подобное животное – Сиглави! – да ещё такого бесценного для породы окраса, – чёрный, без единой белой отметины. На вороной голове голубыми бериллами светились ясные очи…

Зелёный луг и трава на нём – в каждом пучке букет – цветочно-душистая и беременная от росы. И по этому лугу, чуть в стороне от взбодрённого свежестью утра табуна, гуляет и резвится наипрекраснейшее из существ, которых только смогла сотворить власть жизни на земле, применив алхимию соединения сахара и океанической соли.

Гемма – плоть, свитая из жил и сухожилий, стягивающих игру мышц, которые каньонами разделяют части тела. Острота лезвий ушей, торчащих над сухой лёгкой головой, ранит зрение. Гемма – ворон одел тебя в свои перья, и ты летишь над землёй, творение кипящей Крови, почти не касаясь её ногами. Гемма – в тебе столько силы, молодой лихости и нигилизма. Страсть! Ты весь – меч, на острие которого жизнь и смерть обнялись в восхищении перед мгновением красоты, которую одна породила, а другой придётся уничтожить. (Звучит музыка «For Those Who Have Died (Bonus)» Cradle of Filth)

*****

Крикнула сорока. Табун насторожился. Жеребчик остановился, дерзко развернул ноздри в сторону вестницы опасности. И вторя предательнице птице, тишину идиллии нарушил потусторонний рык, подобный раскату грома, совсем бабахнувшему в трёх метрах от Геммы. Табун сорвался с места в едином порыве ужаса. Всё тело Геммы передёрнулось. Он инстинктивно отпрыгнул в бок, но ноги его ослабели, подкосились, и он грохнулся на землю, поднимая клубы выдернутой травы и комья земли. А когда поднялся, то ноги его не захотели бежать. Они словно приросли к земле, оцепенев. По глянцевой мокрой шкуре жеребчика протекла нервная дрожь. И тогда он заржал и совсем как это делал вождь, уводящий сейчас обезумевший табун в недосягаемую даль, с трудом отступил несколько шагов назад и опустил голову, глядя исподлобья. Сердце Геммы впервые познало страх такого зашкаливающего масштаба и всё, что он мог сделать сейчас, так это пройти сквозь этот страх. Ему бросили вызов, и он мог только принять его. И…

Заросли дрогнули! Из них, чудовищно стремительным, красно-смазанным пятном вылетела смерть! «Всё это слишком прекрасно, а потому не стоит прозы жизни…» – произнесла она, глухо рыкнув от усилия мощного прыжка.

Хищник давно наблюдал из укрытия за зазнавшимся юным жеребчиком. Подведённые чёрными стрелками хризолитовые глаза, цинично отмечали неотрывным взглядом каждое движение Геммы, позволяя ему «попрыгать» напоследок. Ведь он никуда не сможет деться от хищника!250 килограммов мышц, сплетающих сухожилиями пружину скелета в одну слаженную систему, не даром даны тигру! Каждая клеточка его тела создана для ювелирной работы, название которой – убийство!

Ужас смешался в глазах жеребца с удивлением, и мысль о спасении совсем забыла дорогу в его сердце. «Ласковая смерть»! Одним ударом плеча о плечо Бурея свалила Гемму с ног и обняла всего пушистым капканом, жестоко целуя в неистовстве его храп, поглощая его крик и дыхание, переходящий в мучительный стон, сворачивая шею. А потом, когда дрожащая агония в последний раз приподняла все волоски на теле Геммы; и ноги его шваркнули по траве, унося душу жеребца в лошадиный рай, Бурея отпустила жертву. И, изредка приостанавливаясь, чтобы перевести дух, стала нежно целовать мёртвые глаза, в которых застыло недоумение; и окровавленные ноздри, ещё хранящие жар дыхания жизни. Теперь она встала. Словно не веря в то, что сотворила с Геммой, Бурея тронула мягкой лапой плечо жеребца. Конь не шелохнулся. Она ещё раз тронула его, на этот раз подкогтив плечо, и заставив мёртвую тушу упруго поддаться на её прикосновение. Но всё. Гемма больше не был живым. Словно осознав это открытие, хищница обвела округу глазами. Мир не изменился или всё-таки изменился? Во взгляде зверя читалась тоска. Не было больше красоты! Было только мясо! Но для Буреи именно в этом заключалась красота Геммы. И взгляд её изменился, выражая чувство бескомпромиссно единоличного вожделения.

*****

Мясо!: парное, сочное, пропитанное запахом ферромонов, чуть сладковатое, отдающее железисто-медистой остротой на языке; сгустившаяся в клапанах сердца медная кровь; сладкая, обволакивающая пасть печень; пюре из разнотравья – содержимое желудка, так полезное в определённых количествах для желудка тигрицы; хрустящие хрящики грудины, полупрозрачные своей сахарной розоватостью. И всё это в глубоком единении с самим Геммой, который будет согласен с Буреёй во всём и отдастся ей полностью, до последнего кусочка своей плоти. Прекрасный Гемма станет неотделимой частью её сути. Ибо теперь Бурея совершит причастие. Пожирая божественную красоту, она сама станет ею. И даже больше! Теперь Гемма не будет просто красотой. Сила, мощь, непобедимость. Такую тварь всегда будут бояться и уважать. Вот только сможет ли её полюбить кто-то? Да! Вот же она – любовь в своём чистом, неопороченном виде. Она лежит у её ног. Бескомпромиссная, всеобъемлющая жертва.

Взгляд Буреи снова обрёл смысл и уверенность. Она спокойно улеглась рядом с предметом своего обожания, лизнула его шкуру, пробуя на вкус смертный пот и запах своего очередного «возлюбленного» и стала изящно вгрызаться в пах жеребца острыми стилетами зубов, разрывая тонкий бархат кожи, скрывающий от её глаз красно-мраморное вожделение. От нетерпения, терзавшего её, Бурея вскочила и за несколько секунд содрала со спины Геммы вороную шкуру, и нежно урча, марая усы в крови, стала томно поглощать то, что она так любила и без чего жить просто не могла…

А ведь всё могло быть иначе, или не могло?

Могло!!!

Песнь вторая.

(Континуум)

(Звучит музыка «Thank God For The Suffering» Cradle of Filth).

Жеребец проводил долгим взглядом, уходящий за линию горизонта, табун, а потом, посмел дерзко взглянуть в сторону зарослей. Сердце его обмерло и оборвалось. Там сливаясь с листвой кустов и деревьев, спокойно сидело существо настолько потустороннее, насколько может быть вообще всё невероятное. Бурея смотрела на него неотрывно глазами, которым бы позавидовала сама Госпожа Смерть. В доли секунд Гемма рассмотрел в них все загубленные души и прочитал свой приговор. Но почему эта тварь не спешит нападать? Неужели в её планы не входит быстрая смерть Геммы? Жеребец невольно попятился и захрапел. Тигрица встала и, игриво пугая коня, пошла на него. Нервы того не выдержали. В едином рывке он сорвался прочь от ужаса, но куда бежать? Впереди терновые заросли, а дорога в степь отрезана хищником. Гемма отчаянно заржал и, развернувшись, как ветер полетел прямо на хищницу. Бурея прыгнула, сопровождая нападение убийственным рыком. Кривые стилеты когтей блеснули возле плеча жеребца в дюйме, заставляя Гемму повернуть обратно в ловушку.

Это была игра! Тигрица не желала убивать, но и отпускать свою жертву не желала тоже. Она гоняла его по замкнутому кругу ещё и ещё, изводя его силы на нет. Она наслаждалась, впитывая звериным существом, мгновения существования флюидов пространства, построенного Геммой, представлявшее сложный коктейль, в котором бурлили неприятие юностью смерти и страха предков, через смерть прошедших. Пока, наконец, весь в мыле, дрожащий и измученный тот не остановился, перестав метаться. Он стоял, не шевелясь, и его трясло от бессилия пережитого им, зашкаливающего стресса. Загнанные бока с натужным стоном выдыхали ставший острым, как нож воздух. И тогда Бурея осторожно подошла к нему вплотную.  Мгновения превратились в вечность для них обоих. Тигрица приблизилась к жеребцу и коснулась носом горячих ноздрей коня, игриво тронула его лоснящееся от пота плечо лапой, словно прося его продолжить такое сладостное для неё зрелище. По коже Геммы прошла тончайшая дрожь, он издал звук, похожий на стон и вздох одновременно, словно давая понять чудовищу, что продолжения игры не будет. Но не тут-то было.

Бурея сладко сощурилась и села совсем рядом, напротив коня, а потом легла в траву. Странно, но сейчас Гемма больше не боялся её. Ослабевшие ноги его подкосились, и он рухнул рядом с хищницей. Тигрица невозмутимо вылизывала мокрые от росы лапы, и словно теряясь в продолжении своего тела, стала целовать Гемму в плечо и в шею, и во вспыльчивый храп, в опьяневшие очи. Конь прикрыл глаза, острые уши его рассеянно опустились. Никогда в жизни Гемма не испытывал такой ласки и никогда в жизни больше не испытает её… В эти сладостные для него мгновения, невдомёк было Гемме думать, о том, кто именно полюбил его, он был настолько сбит с толку, что перестал отличать реальность от недействительности, погрузившись в сон наяву…

*****

Бурея встала. Лик её хранил умиротворение царственного спокойствия. Она поцеловала Гемму в закрытые глаза, и рыкнула тихо и ласково, прощаясь с ним навсегда. Оказывается, чтобы почувствовать единение с самим Геммой не обязательно убивать его. Мир изменился! Жизнь и смерть отлично поладили друг с другом, без ущерба для хрупкой красоты…

«На звёздном поле два зверя дружат. Чёрный пегас запретной поэзии и хранитель его, сбежавший от Артемиды танцор меча – белый тигр – навеки влюблённый в красоту. Две половины одного целого, они полностью отражаются в сердцах друг друга, порождая в Шаманской вселенной истинное золото, свёрнутое в кольцо двухвостого полоза Таурум».

1.Амазономахия. (Утраченное царство.)

Посвящается Cradle of Filth.

Возьми любого из нас! Я гарантирую тебе, что для каждого жизнь – это набор банальных инструкций, именуемых замкнутым кругом. Как часто мы не замечаем то, что действительно так важно для нас. А потом сетуем, что бога нет. Но он есть! Просто мы настолько опущены на дно бытия, что в лучшем случае стали просто людьми, а в худшем – бесами. Куда уж нам убогим духом, до такого действа, как общение с богом. Ведь с богами могут общаться только боги.

– Мир состоит из попрошаек – говорит Господь, вздыхая тяжко. – А ведь должны вершить требу себе. А и воздам тогда им, по делам их…

А.Riamon

– Сколько вы хотите за бойца?

– Эта тварь стоит большие деньги! Предупреждаю! Её будет трудно приручить к смене хозяина. Но я гарантирую, что дерётся она, как дикая кошка!

– Так сколько вы хотите за неё?

– N-цать тыс. евро будет достаточно для предварительной оплаты и n-цать тыс., если она устроит Вас. И только исходя из моего личного расположения к Вам, лорд Гершенкрафт, я делаю Вам такую скидку и услугу. Ведь вы покупаете кота в мешке.

– Точнее кошку, Игорь!

– Да, это верно!

*****

Порыв ветра разметал обрывки бумаги и пустые пивные банки. Крыса, замешкавшаяся в мусорном баке, тонко и неприятно взвизгнула, почуяв приближение людей. Её голый хвост больше похожий на супер-переносную антенну, взвился на прощанье над кучей помоев, оставив долгоиграющий синий след в зрительной памяти мужчины.

– Мюррей, какого чёрта мы притащились сюда? – недовольно задал вопрос он своему спутнику.

– Как это какого, Эвка? У тебя сегодня что?… Правильно! День Варенья! Я приготовил для тебя потрясный подарок! – пьяно ответил ему Мюррей.

– Ты так щедр, Мюррей! Решил подарить мне эту помойку? – съязвил Эвка.

– Сюда, господа! Это сюда! Местечко внешне так себе, но это привилегия всех тайных сборищ. Тем более, сегодня оно существует, это место, а завтра здесь не останется даже намёка.

– Во-о! Ты слышал?

– Какое ещё тайное сборище?

– Калиостро, чё там у нас за тайное сборище?

– Вы всё скоро узнаете сами!

– Терпение, брат мой, скоро ты всё узнаешь сам!… – попытался подмигнуть пьяным глазом Мюррей и Эвка сдался, вернее, затаился в предчувствии чего-то особенно неприятного.

*****

Как писало «Hit Music Recension» первое появление на сцене Эвки Рунарийца и его группы «Запретные темы» вызвало возмущение даже у тех, кому до этого времени были как-то побоку все стили и направления в тяжёлой музыке, не говоря уже о заядлых металлистах. За издевательство над металлом (так называемый «цыплячий писк») они просто забросали его полиэтиленовыми бутылками из-под воды и банками с пивом. Но стоя на сцене в смрадных потёках, Эвка улыбался во всю ширь своего рта, скаля зубы, которым бы позавидовали все жеребцы на свете. А потом просто блеванул на толпу, расстегнул ширинку и слил на своих обидчиков. И поливая сверху сцены беснующийся народ заорал так, без микрофона, на сербском.

– Вы ещё будете стоять в очереди, чтобы отсосать у меня!

Так состоялся его первый и последний рекламный трюк. Зато не состоявшийся до конца после этого трюка сборный концерт, организованный благотворительной организацией по борьбе со СПИДом, закончился жуткой потасовкой, в которой публика чуть не порвала исполнителя и группу заодно, сметя на своём пути загородку и охрану, поломав аппаратуру и разнеся сцену в пух и прах! И только резвость музыкантов спасла их от гибели. Был жуткий скандал. Эвкин выкидон дал повод для бурного осуждения по всем каналам телевидения. Где его даже показывали, правда, тщательно «запиканного». Его непристойная слава в мгновение ока растеклась по Европе, Америке, и проникла даже в патриархальную Россию. Муниципалитет города Sh… выставил Эвану Чабеку гигантский штраф в суде и навсегда запретил ему всякую деятельность в черте города. После этого случая группа лишились последнего капитала и её сразу же покинули Эдди Краш и Альберт Варрава. Их уход Эвка констатировал философски.

– Это хорошие музыканты, но у них слабый дух и мне с ними не по пути.

С такого крутого скандала началась его творческая карьера. И это был нонсенс, так как у всех с такого скандала карьера заканчивалась на корню. Но только не у Эвана. Тогда никто и предположить не мог, что в свет вышел первый и последний король Металл Ступора (так назвал Эвка направление, которое он создал) – непревзойдённый Эвка Рунариец и его беспардонная группа «Запретные темы».

Похождения группы стали обрастать легендами и мифами сразу же. Эвка вёл себя совершенно непредсказуемо для зрителей. Пропав из поля зрения прессы почти на год, а потом, как ни в чём не бывало объявил на весь свет о концерте в городе I… На его первый самостоятельный концерт народ валил пачками. Наслышанные о непристойном поведении Рунарийца, заявились все, кто желал отомстить и оторваться в побоище и глумлении над музыкантами. В магазинчиках города I… за сутки были сметены из закромов все просроченные яйца и помидоры. Но Эвка, как всегда, просто грубо обломал намерения «фанов», с первой же песни, поставив всех в тупик. Голос его больше не был похож на цыплячий писк. Нет, он вытворял связками звуки, которые просто невозможно было спеть без хитроумных электронных приспособ. Народ снова был потрясён до основания, в зале поднялся гул прений. Пользуется ли Эвка услугами фонограммы? Готовя боеприпасы, народ дружно потребовал, привести ему доказательства мошенничества Эвки, грубо оборвав его песню на полуслове. И Эвка пропел всё с начала и до конца, без микрофона и музыки. Когда он закончил, народ снова испытал шок. Вначале зал погрузился в полную тишину, которую нарушали звуки то тут, то там бьющейся об пол яичной скорлупы, а потом зал зааплодировал и засвистел, завизжал от восторга.

Песни его, доселе ни на что не похожие, мгновенно стали хитами, а музыка просто сводила с ума своей непредсказуемостью. Но что самое главное! Публика не была просто зрителем, а принимала самое живое участие в его выступлениях, как необходимая часть шаманского обряда. Никто не знал, что ожидает его на концерте Эвки Рунарийца и его группы Запретные темы, но коллективный кайф от экстаза, схожий с принятием хорошей наркоты, был гарантирован всем, кто удостоился принять участие в этом действе.

Дух Эвки Рунарийца был несокрушим. Он не знал страха и уныния. Ведь он завоевывал мир! Его успех мог бы прочувствовать только один человек. Но, увы! Этот человек давно сгинул в небытии истории. Имя его – Гитлер! Никто не в силах был ответить на вопрос. Откуда у этого паршивого серба такая самоуверенность и интуиция, граничащая с ведовством. Тем более, что свою тайну Эвка не спешил раскрывать.

– Признайтесь, Эван. Вы владеете психотронным оружием? – спрашивала его в шутку Опра Уитни в онлайновской программе «Гении и злодеи».

– Это запретная тема! – отвечал он и смеялся в камеру, многозначительно показывая указательный палец.

Больше всего Эван не любил рекламу и назойливых репортёров. Он, как-то высказался по этому поводу, что он является товаром, который не нуждается в раскрутке средствами массовой информации, что для него особо ценным было и остаётся встреча с толпой лицом к лицу. Он относился к папарацци как к назойливым комарам, сразу же, без предупреждения нападал на них, разбивая носы и камеры с фотоаппаратами, если они теряли осторожность и приближались к нему на расстояние «прыжка». Он так нагло и заявил на первом же суде, что его львиная натура будет терпеть гиен только до тех пор, пока они держатся на уважительном расстоянии от него. Он чрезвычайно редко давал интервью запланировано. И редкому репортёру удавалось выловить его в каком-нибудь закутке паба, где он просто пил пиво, и склонить на разговор.

– Мне откровенно наплевать на все ваши интервью. «Золото» не нуждается в рекламе! Я даю их только для потомков. А если точно, то возможно в далёком будущем в свет явится очередной ублюдок, который сможет переплюнуть меня. Ха! Ему же надо знать, кого он хочет урыть?

– Вы столь прямолинейны в ответах.

– Вам что-то не нравиться в моих ответах?

–Если откровенно, то ваш тон…

– Если вам не нравится мой тон, то вы не въезжаете в кайф моей жизни, а если не въезжаете, чего я тут с дебилами делаю?

– А вы не боитесь, Эван, что я могу подать на вас в суд за личное оскорбление.

– Чего? Козёл смердящий! Я никого не трогаю. Я просто пью пиво в пабе. А вот что ты тут делаешь? Какого хрена тебе от меня надо? – кровожадно улыбается Эван.

– Я питаю жуткую надежду, что получу ответ на интересующий всех вопрос. В чём заключается секрет вашего успеха? – едва сдерживаясь, чтобы не ответить грубостью на грубость настаивает журналист на своём плане интервью.

– А ты хитрован! Думаешь, я вот так просто возьму и выложу тебе секрет? Хотя, думай сам. Секрета нет! Просто я любимец богов… – дерзко ломает этот план Эван. – Пошёл прочь! Ты мешаешь мне своими глупыми вопросами пить пиво и думать о смысле жизни.

Редкое интервью не оканчивалось потасовкой между Эвкой и жаднолюгами, как он ласково называл их в лицо. И ему откровенно нравилось выводить их из себя.

– Эх! Пол царства за коня! – обычно говорил он, растирая ушибы и синяки. – Кипит кровь в венах, это здорово! Нет ничего лучше хорошей драчки, для встряски вдохновения.

*****

Вот всё, что было заведомо известно журналистам и репортёрам об истории этой загадочной личности. И то, не из первых рук, а с подачи лорда Мюррея Гершенкрафта, который в отличии от Эвана очень любил популярность и блистание в средствах массовой информации.

Раннее детство Эвана Чабека прошло недалеко от Боботова-Куна. Когда в Югославии началась война отец Эвана, Ежи Чабек покинул страну и переехал в Англию. Он мог позволить себе подобное путешествие вместе с многодетной семьёй. Ежи Чабек был хорошим кузнецом, и не простым кузнецом, а оружейником. Он мог одинаково подковать коня и сварить булат для коллекционного оружия. Вот почему лорд Гершенкрафт с удовольствием приютил у себя столь нужного и незаменимого в хозяйстве человека. Гершенкрафт разводил арабских чистокровных лошадей линии Сиглави. Да и сам лорд отличался особой кровью. Самая редкая четвёртая группа отрицательная, унаследованная от прабабки из далёкого мифического Непала. Такая же группа была и у его сына, Мюррея и кто бы мог подумать, что такая же кровь течёт в жилах Эвки. Даже его родители не догадывались об этом. Эвка же давно знал о себе всё, что, по его мнению, следует знать. И это знание пригодилось ему, когда Мюррея чуть не убил жеребец при объездке. Эвка поделился своей плебейской кровью с самим лордом и автоматически стал его кровным братом.

Мюррей в отличие от своих родных не гнушался обществом юного серба. И, в конце концов, это именно Мюррей Гершенкрафт I спонсировал авантюрную затею Эвки стать звездой тяжеловесной музыки. И, признаться, это было первый раз, когда Мюррей не прогадал.

*****

Мюррей скучал. Все его выходки происходили от сплина. Судьба столкнула его с Эвкой нос к носу. И юный серб заинтересовал наследного лорда своей кипучей жизнедеятельностью. Молодого беспутного аристократа потрясло то обстоятельство, что у Эвки никогда не было проблем. Он оставался бесчувственным к ударам судьбы и даже более… плевать он хотел на свою боль, а уж тем более на боль других! И при таком мировоззрении он отличался очень страстной, чувствительной натурой, был необъяснимо поэтичен в своей мечтательности и любил необычную музыку. Горячий и живой Эван одним своим появлением разрушал хандру Мюррея. Вместе эти два типа были готовы осуществить всуе любую авантюру. Они отлично дополняли друг друга: огненно-ураганный спонтан (подразумевается слово фонтан) Эвка и заядлый интриган Мюррей.

*****

Такой тип, как Эвка Чабек воспитывался в определённых жёстких условиях, но не воспитание главное. Гены сыграли в формировании натуры певца первую роль.

Ежи Чабек негласно спрашивал себя, как такое могло случиться, что в его семье выродился такой паршивец? Пятеро детей: три сына и две дочки и шестой, самый младший и самый непутёвый, отличающийся ото всех по всем параметрам.

Эван, в отличии от своих братьев и сестёр кареглазых и светло русых, имеющих княжеские фигуры и спокойный, рассудительный характер, унаследовал невесть от кого тёмно-каштановые, почти чёрные волосы и пронзительно серые глаза и, что поразительно, леворукость. Вдобавок ко всему он рос мелким, но стремительным и вспыльчивым до безобразия и имел склонность к непотребству. За последнее его пристрастие Эвке довольно часто перепадало от родителя. Если в доме пропали деньги или на задних дворах конюшен нашли обугленный труп хозяйской кошки; если любимый мопс старой ключницы с визгом залетал в комнату, орошая кровью из отрезанного хвоста дорогой ковёр, или племенной жеребец из хозяйской конюшни, несколько раз подряд, не смотря на бдительность конюхов странным образом менял масть с белой на грязно чёрную – это значило, что виновником всего этого и многого другого безобразия был неугомонный Эвка. И Ежи, даже не разбираясь, кто прав, а кто нет, брал кнут и порол пацана. Хотя порка всегда была чисто символическая, так как, Эвка не был привязан и всегда имел возможность поиграть с разъярённым отцом в догонялки, творя по пути столько шума, что все пострадавшие справедливо полагали, будто никчёмное хулиганьё наконец-то наказано.

По-настоящему Ежи Чабек избил сына только два раза. В первый раз он поймал его за самоудовлетворением прямо посреди конюшни. Ежку возмутило не то, что Эвка занимается онанизмом (что вполне естественно в его возрасте), а то, что пацан совсем потерял совесть и даже не пытается сохранить своё деяние в тайне. Кузнец поймал его за шиворот, и лупил хворостиной по голой заднице, пока Эвка не вывалился из рубахи. И потом до ночи скрывался на задах конюшен.

Второй раз наказать Эвку потребовал главный конюх Альберт Штайн. Он пришёл в дом Чабеков утром, во время завтрака и сообщил, что Эвка спит с его дочкой Моникой. У Ежки челюсть отпала. Если честно, он не знал, что делать ему: гневаться или гордиться сыном, ведь Эвке в то время было всего тринадцать, а Монике семнадцать. И это, при том, что его старшие братья до сих пор слыли девственниками.

Виновник преступления сидел за столом низко опустив темноволосую голову и озорно посверкивал исподлобья непокорными серыми глазищами. Кузнец резко сорвался с места. Одновременно с ним со своего места соскочил и Эван, но Ежи успел поймать его за шиворот, вытащил из-за стола и бросил к ногам к Альберту.

– Вот он! – рявкнул он. – В полном вашем распоряжении, Штайн! Что прикажете делать с ним?

– Выпороть! – холодно ответил немец. – А когда оклемается, ко мне на конюшню! Будет полгода бесплатно навоз чистить!

Ежи, не слова не говоря больше, отвёл сына к коновязи, где Штайн самолично отсчитал тринадцать ударов кнутом по многострадальной Эвкиной жопе, навсегда запечатлев на ней возраст потери Эвкиной девственности. Вот тогда-то впервые и прорезался знаменитый голос короля металла, поразившего Штайна настолько, что дисциплина немца дрогнула от сверхзвукового удара по ушам. Тогда же произошло многое, что навсегда изменило жизнь Эвана Чабека.

*****

Эвка очнулся поздней ночью после наказания. Кровать и сорочка – всё было мокрым от липкого пота. Невыносимо хотелось пить. Он повернул голову. Возле кровати, в кресле мирно спала Юлия. Эвка считал её почти святой и поэтому относился к сестре с подозрением. Стараясь не шуметь, щурясь от боли, он прошуршал в сени, где как знал, стояло заветное ведро с ключевой водой. Жадно напившись из ковша, пацан почувствовал зов природы и, бесшумно ступая босыми ногами по деревянному полу, вышел на улицу. Там он бескомпромиссно помочился в охотничьи сапоги отца, внимательно следя за тем, чтобы струйка изливающейся из него жидкости попадала внутрь обуви. Совершив акт мелкой мести отцу, Эвка оправился. Он уже подходил к крыльцу, когда услышал, как скрипнула дверь в сенях. Пацан замер на мгновение, а потом с завидной живостью для своих ран спрятался за углом дома.

Его мать Ирма вышла из дому, неся в руках бутыль с домашним вином и поднос с нехитрой закусью, и направилась прямиком в кузню. Кузня – святилище дисциплины, где запрещалось не то что пить спиртное, а даже произносить бранные слова! Челюсть у Эвки отвисла сама собой. Любопытство взыграло в нём и он, подождав, когда мать скроется за дверью, поспешил следом и, кое-как взобравшись на поленницу, буквально прилип носом к маленькому закопченному стеклу окошка.

*****

Ежи перестал стучать молотом, сел, молча взял из рук матери наполненный вином стакан, выпил его залпом и закусил. Посмотрев на Ирму, он вдруг резко притянул её за талию и усадил к себе на колени.

– Ты извини, что не сдержался и наорал на тебя. – прошептал он, ища губами её губы.

Сердце Эвки оборвалось. Ему никогда не доводилось видеть свою мать и отца в такой момент. Босые ноги соскользнули и поленница рухнула. Эвка зашипел от боли, потому что шлёпнулся прямо на подранную задницу.

– Это что там за шум? – услышал он голос отца, и очень резво вскочил на ноги, и скрылся за углом кузни, где на заборчике сидела кошка Пенелопа.

Пенелопа стоила изумрудные глазки соседскому коту, мордастому Черчиллю. Черчилль же уже давно имел виды на неё. Страсть изводила его, и он всячески выказывал своё желание невозмутимой кошке. Короче, Черчилль приложил немало усилий на то, чтобы расколоть неприступную красавицу, и как раз в тот момент, когда Пенелопа уже почти согласилась… раздался ужасный шум упавшей поленницы. Страсть Черчилля как-то сразу сама собой испарилась в мгновение ока. Коты бросились в разные стороны. Черчилль нырнул в терновый куст, а Пенелопа повисла на заборе, где и нашёл её Эвка. Бесцеремонно швырнул он кошку на развалившуюся поленницу, откуда та с воплем бросилась под ноги Ежке. Пенелопа всегда катастрофически боялась Эвана. Она не раз была тайным свидетелем его ужасных проделок и знала, что в руках того, коту в лучшем случае не поздоровиться.

– Тьфу ты, мать керогаза! – выругался кузнец.

– Что там, Ежи?

– Да ничего! Коты совсем совесть потеряли! Нашу Пенелопу загоняли и поленницу развалили, чтоб им неладно было. Говорил же нечего кошку держать.

– Кошка-то мышкастая всю жизнь, а кот морду наест, и ничего кроме своего хозяйства знать больше не хочет! – хохотнула Ирма.

– Ты на что это намекаешь?

– Да я про котов, дурень, про котов только! – рассмеялась та. Дверь в кузню закрылась. Оттуда ещё долго слышался приглушённый смех и странная возня.

Эвка основательно перевёл дух. И тихонько прокравшись к окошку, сообразил импровизированную подставку и снова заглянул внутрь. Он испытал невольное облегчение, от того, что не застал отца и мать в неподобающем виде. К тому времени пока он восстанавливал наблюдательный пост, всё уже было закончено.

– И всё-таки, Ирма, в кого он такой уродился? – настырно спросил Ежи жену в сто первый раз за время существования Эвана.

– Не начинай, прошу тебя. – отрезала она.

– В нашем роду никогда не было таких, да и в твоём тоже. Сдаётся мне, что ты сцепилась с кем-то. Ну, признайся же.

Ирма тяжело вздохнула, толи от греха на совести, толи от надоедливости мужа. – С чего ты взял, Ежи, что я могла с кем-то сцепиться?

Тот пожал плечами. – Но вот же он!

– Кто?

– Факт! Эвка – хочешь я себе палец отрублю? Не моей он крови и всё тут! Те пятеро мои, а этот не мой! От кого ты пригрела его?

– Поздно уже, я спать пойду. – игнорировала подозрения мужа Ирма. И, взяв поднос с посудой, поспешила к выходу.

– Ирма! – окрикнул её Ежи.

– Чего тебе?

Ежи Чабек сорвался с места и быстро подошёл к жене.

– Поставь поднос и вино. Я ещё не поговорил с тобой. – и он насильно развернул жену к верстаку, где отнял посуду у женщины и усадив её на стул, молча налил ей вина полный стакан.

– Пей! – приказал он. Та удивлённо посмотрела на него долгим взглядом.

– Ежи, я же не пью совсем, ты же знаешь. – робко начала она.

Ответный взгляд мужа был очень серьёзным и бескомпромиссным. Женщина вдруг поняла, что если сейчас откажется, то он зальёт ей пойло насильно. Поэтому она выпила стакан сама. Ежи тут же налил второй, а затем и третий. После которого его жена заметно охмелела.

*****

– А ты прав, Ежи! То не твой сын! – пьяно рассмеялась женщина.

– А чей же, Ирмочка? – подобострастно спросил тот, вставая перед ней на колени.

– А зачем тебе? С его настоящим отцом я виделась только один раз. Уж больно он понравился мне. Такой хорошенький, сам тёмненький, а кожа беленькая чистенькая, фигурка такая ладненькая, невеликая, но ладненькая… Не знаю, Ежи, что на меня нашло. Только ты в тот вечер ушёл с друзьями в пивную, а я пошла к нему. Или не к нему. Видно так бог захотел. Я его на реке встретила там всё и произошло. И надо же такому случиться, что я забеременела. Хотела пойти в клинику и аборт сделать. Тайно, чтобы ты не догадался, а тут известие, что он умер. Попал в автокатастрофу… тут во мне всё и перевернулось. А, будь что будет, подумала, нельзя убивать дитя от умершего, и родила. Копия его получилась. Копия во всём: и характер тот же, и внешность, и леворукость, и голос тот же. – из глаз Ирмы вовсю потекли слёзы.

– Да чей же он, Ирма!

Женщина недоуменно, пьяно уставилась на вопрошающего, и вдруг, выпалила. – Рунариец, может, помнишь такого? Заезжий певец ярмарочный. А пел-то как! Все девки по нему на селе с ума посходили. А он никого не захотел, только меня, оказывается, подкарауливал.

– Румын. Да, помню. Красив был чёрт. И ты у меня редкая красавица. – подтвердил Ежи порвав затянувшуюся минуту молчания. – Даже пятеро детей не испортили тебя. – и вдруг взмолился. – Ты прости меня, за то, что оставил тебя одну, когда нельзя было оставлять. Но видно так действительно сам бог распорядился. У Эвана Рунарийца жизнь короткая была. Врагов много успел завести, они его и погубили. Но чертёнка он всё-таки выродить успел, на беду мне, чтоб досаждал постоянно. Ну да ладно, дело прошлое. Его уже не исправишь. – он тяжело вздохнул. – Это хорошо, что ты всё-таки всё рассказала мне. Теперь у меня душа болеть перестала. А я тебе так скажу. Независимо от того, кто отец его, я его отец и всё тут. На моих глазах, на этих вот руках он вырос. И хоть и бесёнок он, да никогда отныне не скажу, что чужой мне.

Эвка испытал шок от новости, и странное чувство благодарности отцу за услышанные слова. Он больше не стал подглядывать. Тихонько соскользнув от окошка, мальчик поплёлся домой. По пути, он остановился возле сапог отца, и криво ухмыльнувшись, вылил из них содержимое.

– Ты где был? – спросила его проснувшаяся Юлия.

– Пить ходил.

– Вот странный, вода же под носом стоит. – зевнула та, вставая с кресла и отправляясь к себе в комнату спать.

****

Эвка удивил всех. Он покорно принял незавидную и тяжёлую долю уборщика по конюшням. И что поразительнее всего, исполнял своё наказание очень добросовестно. Отец поначалу косился на сына, предчувствуя подвох, но всё было тихо. Рано утром на рассвете, неисправимый соня поднимался без пинка, и шел на исправительные работы, иной раз, даже не позавтракав. И судьба отблагодарила Эвана. В конюшни, для объездки привели из табунов молодого жеребчика. Эвка никогда не видал подобной красоты. Жеребчик чем-то напоминал ему себя. Он был таким же горячим и злым, он так же не поддавался приручению, и так же как и Эван, вызывал у всех недовольство, и так же как Эван, имел бешенный внутренний потенциал. Но этот конь отличался от всех ещё одной редкой достопримечательностью для арабских лошадей. Он был голубоглазым и абсолютно вороным, и причем, когда его отмыли и отчистили до шёлкового блеска, он обнажил непереносимую для человеческого глаза красоту. У этого жеребца было незавидное имя по паспорту, но Эвке на паспорт было плевать и он нарёк его Геммой, что по его мнению переводилось, как живая Драгоценность. Гемма не принимал к себе никого. Он презрительно косился на конюхов, когда те чистили его, предусмотрительно затянув в корды, и бесился от щекотки. Плевать он хотел на нормальную объездку. Каждый день начинался с того, что Гемму начинали приручать к человеку заново. А потом просто не выдержали и стали ломать коня, устроив импровизированное родео и даже бились на деньги, кто усидит на Гемме и ухайдакает зверюгу в пену. Но он с лёгкостью сбрасывал со спины одного объездчика за другим. Слава о неукротимом жеребце быстро облетела округу. Специалисты по объездке сменялись один за другим и все терпели неудачу. И тогда к Гемме подошёл Мюррей. Честолюбивый сын лорда Гершенкрафта слыл отличным наездником. У него не было никаких сомнений, что он подчинит себе этого скакуна. И это у Мюррея почти получилось. Вернее так думал Мюррей, но не конь.

*****

Эвка стоял вместе со всеми, облокотившись на перекладину загона. Он был единственный, кто от всего сердца переживал не за наездника, а за коня. (Мало кто знал о его ночных похождениях в конюшню. И о том, как привалясь на охапку сена возле денника Геммы, Эвка начинал писать корявым почерком странные стихи на обрывках упаковочной бумаги. Мало кто мог представить, что чёрная зверюга, заинтересовалась юношей до такой степени, что высовывала голову из яслей и начинала теребить и покусывать его за волосы и одежду. Со стороны эта сцена выглядела запредельно потусторонней. Эвка, лежащий на охапке сена и тёмная змеевидная тень головы и шеи коня, постоянно высовывающаяся к нему из тьмы денника.) Эвка морщился, видя, как Гемма терпит неудачу за неудачей. И тут это случилось! Мюррей не упал с коня, он выдержал все уловки жеребца и удержался в седле. Подобная процедура далась Гемме очень нелегко. Весь в мыле с раздувающимися распоротыми шпорами боками и окровавленной пеной во рту, Гемма остановился посередине загона, опустив отяжелевшую голову. Колени его мелко дрожали. Весь его вид говорил, что дух его укращён. И зрители стали поздравлять всадника. Мюррей поднял руку и немного отвлёкся, и в этот момент Гемма резко сорвался в бешенном прыжке вперёд и внезапно рухнул на передние ноги, почти кувыркнувшись через голову, и Мюррей грохнулся с коня, выставив руки вперёд. Жеребец быстро поднялся, перепрыгнул через него, развернулся и стал бить поверженного всадника передними ногами и топтаться по нему, и рвать зубами. Конюхи сразу же бросились в загон. Гемма задал дёру от них. Юркнул в открытые ворота загона и, зло храпя, пронёсся мимо Эвки на свободу, в луга. И мальчик побежал за ним.

*****

Он недолго бродил, ища своего любимца. Найти Гемму помог мальчишке незнакомец.

– Бежишь за подарком? – окликнул его тот.

Эвка остановился, с интересом разглядывая странного человека. Обычный бродяга, почерневший от грязи и пыли.

– А вы кто? Чего делаете здесь? Это же частное владение.

– Неважно кто я. А конь вон там. – чужак указал рукой направление. – Знаешь, пацан, а вы похожи. Если бы я не знал, что ты человек, я бы подумал, что ты конь. – обронил странную фразу он и хихикнул неуместно. Эвка кинул на него удивлённый взгляд и полетел дальше. Но пробежав шагов десять, обернулся. Чужак исчез, как будто и не было никого. В другое время Эвка струхнул бы, но сейчас ему было не до того и он, сплюнув на траву, побежал дальше.

Конь стоял возле дерева на холме в полукилометре от конюшен. Гемма, бирюзовыми грустными глазищами смотрел куда-то вдаль. Острые уши чутко шевелились, ноздри нервно раздувались. Эван подошёл к нему не испытывая страха и желания закабалить его, и животное допустило к себе этого маленького юношу.

– Гемма. – прошептал он вдохновенно, когда коснулся горячих ноздрей жеребца и вынимая удила из разорванного рта. Жеребец издал тихий жалобный звук.

– Они все дураки! – продолжал шептать Эван, ласково гладя коня по мокрой взмыленной шее. – Я знаю, ты самое прекрасное и совершенное создание. Разве можно равнять тебя под одну планку с другими лошадьми? – и, внезапно ткнувшись лбом в щёку жеребца, признался. – Я люблю тебя!

Неизвестно, что именно подействовало на неукротимого Гемму: жуткий стресс, ласка Эвки, его признание в любви или то, что он был ему знаком, только он почему-то стал послушным и тыкался в плечо пацана широким, бугристым лбом, и тоненько тихо ржал, словно пытаясь рассказать ему о горечи и страхе, которые мучили его.

Эвка привёл его в конюшню, сам расседлал и вытер, замазал раны мазью.

– Зря стараешься, Эвка. Конь, хоть и породистый, но бросовый. Тем более сейчас, когда он покалечил хозяйского сына. Сэр Томас приказал отвезти его на скотобойню.

– Он не посмеет! – резко высказался тот.

– Почему же?

– Потому что этот конь бесценен.

– Мальчик, его бесценность в данном случае, это ещё один повод для расставания. О характере этой твари знают все, и никто не купит его даже задаром. Разве что в виде колбасы…

– Почему вы так плохо думаете о нём?

– Да потому, что арабские лошади линии Сиглави, помимо стати, манеры движения, масти и прочих породных характеристик должны. Я повторяю! Должны отличаться ДОБРОНРАВИЕМ! А это не Сиглави. Это – дьявол. И самое место ему на ноже дергача.

Эвка порывисто обнял Гемму за морду и стал гладить того по ноздрям, смотря, как и конь, на Штайна исподлобья.

– Послушай меня, Штайн! Не вздумай сдать коня на скотобойню, пока Гершенкрафт не вернётся. Ты меня знаешь! – глухо произнёс Эвка угрозу.

– Тысяча чертей! – выругался тот. – У вас обоих такие рожи…

– Какие? – угрожающе буркнул Эвка.

– Одинаковые. – бросил Штайн через плечо, разворачиваясь и выходя из конюшни. Эвка неотрывно провожал того взглядом. Но вдруг Штайн, словно что-то вспомнив, остановился.

– Кстати, Эван, какая у тебя группа крови?

– Четвёртая отрицательная. – без запинки ответил тот. Штайн подпрыгнул на месте.

– Так чего же ты тут делаешь?

– А что, я должен прыгать как вы?

– Беги в замок! Живо! По всему поместью искали 4-ю (-)-ю. Ни у кого нет! Старый хозяин во Франции, а Мюррей умирает от потери крови! Эта тварь покалечила его ноги, и почти откусила ему руку. Раны просто ужасные. Живо, я сказал!

Эвка сорвался с места и во всю прыть помчался к замку.

*****

Скорая стояла во дворе, безмолвно сверкая синими и красными огнями.

– У меня четвёртая отрицательная, запыхавшись, доложил Эвка пробегавшему санитару. И с этого момента всё вокруг него закрутилось. Мальчика сунули в скорую вместе с полуживым Мюрреем, быстро привезли в клинику и также быстро положили на стол для переливания.

– Как вы себя чувствуете? – холодно поинтересовалась сестра.

– Не знаю. – ответил Эвка.

– Чувствуете головокружение, слабость, сонливость.

– Нет. – уверенно ответил тот. Сестра кивнула доктору.

– Очень сильный экземпляр. Можно ещё немного и достаточно. – последние слова доктора Эвка уже слышал как во сне. А спустя несколько секунд он полностью потерял сознание.

*****

– Почему вы не сказали, что чувствуете себя неважно? – поинтересовался доктор, когда Эвку откачали.

– Я подумал, а как это, когда умираешь от потери крови? Мне просто было интересно.

– Ему интересно! А каково нам? Да и тебе самому не было страшно?

– Нет, я же был здесь и знал, что вы не дадите мне умереть по-настоящему.

– О, боже, на своём веку я повидал многое, но чтобы кто-то экспериментировал со смертью добровольно!?… Да будет вам известно, что подобное не проходит даром. Организм, перенесший стресс, обязательно накажет своего обидчика.

– Меня опять накажут, не привыкать! – равнодушно буркнул Эвка.

Впоследствии, слова доктора оказались пророческими. Эвка независимо от осознания стал бояться потери артериальной крови до обморока, на всю жизнь приобретя гемофобию в подарок. Едва его взору открывался живой и весёлый фонтанчик, пульсирующей алой струйкой вытекающий из артерии, как Эван бледнел, а потом зеленел, в его голове начинал протяжным писком и шелестом трещать неведомый транзистор, тошнота подкатывала к горлу и, наконец, если он продолжал наблюдение, то неизменно отключался.

*****

Вечером в палату к нему вошел старый лорд. Сэр Томас был очень бледен и измучен, но держался прямо. Он подошёл к Эвке и, подождав, пока суета в палате прекратиться, обратился к мальчику.

– Примите мою благодарность юноша, за спасение сына. Чего бы вы хотели сейчас?

И Эвка, не раздумывая, сразу ответил. – Гемму.

Гершенкрафт, не понимая, уставился на него.

– Гемму. Пожалуйста, не сдавайте его на бойню. – Эвка в возбуждении поднялся с кровати.

Лорд нахмурился. – Насколько я понял вас, Гемма – это тот конь, что чуть не убил моего сына? Да, гер Штайн рассказывал мне о вашей привязанности к нему.

Эвка утвердительно кивнул. Гершенкрафт тяжело вздохнул, размышляя несколько секунд.

– Я слышал о таких лошадях, Эван. Это не просто кони. Это те кони, которые сами выбирают себе… не хозяина… нет… совсем не хозяина. Такие лошади очень редко рождаются. И менее всего я думал, что в моих немногочисленных табунах появится один из потомков коней царя Диамеда. Хотя их кровь, как раз из тех мест. Ты же знаешь этот миф о чудовищных лошадях-людоедах?

– Нет.

– Какой-то там по счёту подвиг Геракла, но это не столь важно. Знаешь, раньше таких лошадей предавали инквизиции, где их допрашивали с пристрастием также, как людей. Хотя, ещё раньше, во времена язычества их берегли и поклонялись им, как божеству. Считалось, что эти кони вели свой род от божественных скакунов. Они были мощным оберёгом. И, что причинив вред «нароку», ты лишишь тем самым защиты для всего скота от нечисти, которая расправится с ним весьма жестоко. Выест органы у всего стада коров и лошадей, выпьет их кровь и натворит прочих мерзостей.– произнёс он весьма рассеянно и утвердительно кивнул. – Хорошо. Я не буду брать столь тяжёлый грех на душу. Я не пущу его под нож. И даже больше. Этот конь теперь ваш, юноша. Я даже не возражаю против того, что он останется в конюшне и будет числиться на довольствии, до тех пор, пока вы не сможете забрать его. Но ухаживать и воспитывать этого коня будете только вы.