Алексей Вязовский
Я – Распутин. Время победителей

Серия «Фантастический боевик. Новая эра»

Выпуск 81

© Алексей Вязовский, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Глава 1

Легко сказать – похитить царевича Алексея… А как? Дворец охраняется серьезно. И полиция с Герарди, и ЕИВ конвой из казаков. На въезде КПП с пулеметом, патрули с винтовками, гвардия в пяти минутах скачки на лошадях. Все освещено, везде глаза и уши прислуги, которая докладывает новому-старому начальнику дворцовой полиции.

Плюс моральная сторона дела. Боевики никакого пиетета перед царской семьей не сохранили – насмотрелись уже в столицах разного. Имели шанс сравнить свою сельскую жизнь с крестьянами Европы. Как говорится, небо и земля. Я же сомневался – от такого стресса с больным царевичем что угодно может случиться. Пойдет кровь носом, и остановить не сможем. Или еще что… И тут был большой задел для размышлений насчет «слезинки» ребенка.

Впрочем, колебался недолго.

– Ищите место, где можно будет спрятать Алексея.

– Да что его искать? – зевнул шурин. – Дом Ник Ника, где он с полюбовницей миловался, пустой стоит. Я там недавно мимо проходил.

Боевики заулыбались, вспоминая наш визит с фотографом в гнездышко развратников.

– Тогда давайте думать, как проникнуть в Царское чело… – я почесал в затылке. – Только перед этим вот что. Ты, Коля, говорил, что окрутил какую-то телеграфистку на почте?

– Что есть, то есть. – Распопов довольно заулыбался. – Машка – девка-огонь. В рот мне смотрит, замуж хочет…

– Знает она, кто ты?

– Я шо, дурной? Нет, Емельяном представился. Питерским каретных дел мастером.

– Сможет она для нас телеграммы тайком отослать? Анонимно?

– Какие? Кому?..

– Надо бы вздернуть наших аристократов слегка. Чтобы им было сейчас не до меня. Нужно время на подготовку…

– Как же их можно «вздернуть» какими-то телеграммами? – удивился Аронов.

– Есть способ! – заулыбался я, вспоминая проделку Конан Дойла с лондонскими банкирами в десятом году. – Найдете адреса Герарди, великих князей, окромя «инженера», начальника жандармерии, главных их гвардейцев. Пусть твоя Анна пошлет им телеграммы без подписи: «Все вскрылось, срочно бегите!»

Боевики сначала хлопали глазами. Потом засмеялись. Идея такого «спама» захватила их.

Я же все думал про похищение. Надо подманить Алексея на прогулке в парке Царского Села. Отвлечь как-то бонну и… А если будет на прогулке Деревянко? Он же мигом нас опознает!

Так, давайте с другого бока. Помнится, читал я рассказ Честертона или кого-то из англичан, как ловкий вор обобрал клуб в Лондоне – он просто надел фрак, и джентльмены принимали его за слугу, а слуги – за джентльмена, ибо и те, и другие тоже носили фраки… Вот и нам нужен такой фрак-невидимка. Кого вокруг дворца много? Да конвойцев же! Две, а то и три сотни! Никто и внимания не обратит, если не лицом к лицу столкнутся! Ну так тут смотреть надо – форма у казаков яркая, приметная, издалека видная, вполне можно заранее разойтись.

Еще там постоянно ходят молочницы с царскосельской мызы и соседних ферм, по преимуществу финки. Отличная пара вырисовывается – казак и молочница, они же свинарка и пастух. Царевича можно необычной игрушкой увлечь. Сделать, раскрасить поярче – не проблема. Отвести в сторонку… а как дальше? На телегу с молочными флягами! Самый неприметный транспорт в Царском. Можно даже настоящую угнать – дать по башке и отыграть свое, гори оно огнем! Только надо очень внимательно отследить по времени, где какие караулы меняются, где и когда эти самые телеги ездят… Черт, а вот это будет непросто, там долго не просидишь. Комнату снять? Так непременно в полицию стукнут, придут проверять. На работу устроиться? Так работать надо, времени наблюдать не будет. Опять же опознают… Надо думать! Но уже ясно, что нужна Елена.

Отбил эсерке срочную телеграмму, и спустя двое суток она уже была в Питере.

В столице началась оттепель, застучала капель. В Юсуповском дворце битком – кроме эсерки я вызвал глав всех крупных ячеек «небесников» и представителей стрелковых клубов. Первых на партийную «учебу» – попросил пару известных кадетов, а также Вернадского с Булгаковым прочитать лекции про конституционную монархию, всеобщую избирательную систему… Заодно капитан под шумок устроил аудит финансовых документов. Некоторых лидеров хорошенько так допрашивали, было даже одно «персональное» дело о мошенничестве. Нижегородскому главе светила настоящая уголовка за недостачу. Умник пустил партийную кассу в предприятие друга-купца. Тот прогорел, сбежал в Париж – иди теперь его ищи-свищи…

Стрелки тоже были позваны не просто так. И у них состоялась своеобразная «лекция», ее читал специально приглашенный из Сестрорецка Владимир Григорьевич Федоров. Как оказалось, этим летом он вчерне закончил работы над автоматической винтовкой и у него уже даже был рабочий прототип. Помогал ему не кто-нибудь, а сам Дегтярев. Который служит слесарем опытной мастерской при Офицерской стрелковой школе Сестрорецкого оружейного полигона. Спайка двух гениев.

У прототипа были проблемы с осечками и задержками, но в целом стало ясно – автоматическому оружию быть. И пора начинать работы над автоматом Федорова с магазином на двадцать пять патронов.

Приглашение от стрелковой ассоциации Владимир Григорьевич принял с удовольствием. Власть не баловала оружейника вниманием, почти все свои изобретения он, по сути, делал за свой счет, так сказать, на общественных началах. И когда после лекции и демонстрации автоматической винтовки я выписал ему чек на сто тысяч рублей – удивлению и даже растерянности не было предела. Федоров долго отнекивался, отказывался брать деньги, пришлось убеждать всем миром. Под общественным давлением чек он все-таки взял, тут же пообещав передать на испытания в клубы еще несколько создаваемых винтовок. Большой военной ценности они не имели, для пехоты нужнее полноценный ручной пулемет. Но мне было важно, чтобы Федоров почувствовал общественную поддержку, ускорился с опытными образцами. Чтобы они в армию попали не в двенадцатом году, а на пару лет раньше. Пока там оформят государственный заказ, пока обкатают в частях… Самое главное – ручной пулемет сильно ударит по сознанию армейцев. Они, наконец, поймут, какой огромный запас патронов потребует будущая война.

* * *

– Ты сошел с ума! – Елена выглядела настоящей гранд-дамой. Большая шляпа с полями, манто, меховая муфта из соболя. В пустом зале, где только что закончилась лекция, эсерка вертела в руках винтовку Федорова. Умело откидывала затвор, щелкала предохранителем… Прямо русская амазонка.

На входе стояли хмурые боевики, разворачивали подальше всех желающих войти внутрь.

– У тебя есть другой план? – коротко, не желая вызвать бурю, ответил я.

– Ты! Хочешь! Похитить! Ребенка!

«На время позаимствовать», – чуть не схохмил я, но вовремя себя оборвал.

– Дадим ему снотворное. Алексей не пострадает. Даю тебе слово!

– Ты чудовище!

– Год назад ты была готова не просто похищать – убивать людей. По политическим основаниям.

– И я со стыдом вспоминаю этот период своей жизни! К тому же это были царские чиновники, взрослые мужчины!

– И у них есть жены, дети…

– Это все плохо кончится! Даже если Николай отречется… Он потом передумает.

– Не дадим. Поезд уже уедет. Лена… – я взял эсерку за руки, посмотрел ей в глаза. – Я тебе помог. Теперь твоя очередь, помоги не мне – Родине!

Прозвучало пафосно, но похоже подействовало.

– Это низко так упрекать прошлым! – девушка заколебалась.

– Елена Александровна… – я тяжело вздохнул, перекрестился. – Видит Бог! Я перебрал все другие способы, пытался найти выход. Его нет. Стране нужна Конституция, а Думе – выборное, ответственное правительство. Только так мы сможем подготовиться к будущей войне. Если Николай останется главой государства, этого государства через десять лет не будет на карте. Заодно история слизнет десятки миллионов русских. И сколько там будет детей – одному Богу известно! Да и Никсе с детьми также не уцелеть…

Этот спич произвел впечатление. Елена испытующе на меня посмотрела, коротко спросила:

– Что от меня нужно?

– Вот это уже деловой разговор. План таков…

* * *

Тихая паника волнами гуляла по Александровскому дворцу, накрывая крылья, выплескиваясь на курдоньер, отдельно стоящую кухню и расходясь дальше по Царскому Селу всполошенной прислугой, усиленными караулами и патрулями гвардейцев, нервными криками городовых, мчащимися санями и авто с полицейскими, военными, гражданскими…

В крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Екатерины Великой я вышел из автомобиля, страшно ругаясь на дурацкую конструкцию без теплой кабины, и почти сразу натолкнулся на взмыленного Герарди. Явился, не запылился! Жалко, недолго действовал мой «спам» – услать бы этого проныру годика так на два, на три… На Сахалин!

– Добрый день, Борис Андр… – только и успел я сказать, как он, едва ли не спихнув меня с дороги, умчался к ожидавшему его экипажу, запрыгнул в него и был таков в вихре снега из-под полозьев.

«А крепко их тут пробрало», – подумал я, проходя анфиладой в восточное крыло, где были покои царской семьи. Еще бы, такого скопления полиции тут, наверное, никогда не было и никогда не будет, вон, даже Филиппов тут.

Главный сыскарь Питера лишь на минуту выглянул из кабинета, передал бумаги флигель-адъютанту и махнул рукой ожидавшему у стены Деревянко. Тот с отчаянием обреченного закрыл за собой дверь – надо полагать, сейчас его будут допрашивать. А потом и остальных лакеев, мамок-нянек и вообще тружеников дворцового хозяйства, стоявших в очереди на совершение процессуальных действий, как написали бы в протоколе. Допрос, даже в качестве свидетеля – не сильно приятная штука, а уж для тех, кто косвенно или прямо отвечал за пропавшего цесаревича…

Да, у нас все получилось – ну так не зря столько готовились. Четыре толковые бабенки, «сосватанные» мне Манькой Шепелявой, трудились на местных фермах, обеспечивая молоком, маслом и сметаной дворцы и казармы Царского Села. Ну заодно и примечая, что, где и когда происходит.

Аронову по кусочкам надергали форму конвойца – заказывать напрямую было слишком стремно, а «своему» портному я доверил только окончательную подгонку. И не потому, что не доверял, извините за каламбур, а просто там в форме такая куча тонкостей, что человеку со стороны, хоть бы и умеющему шить, ни в жисть не понять. Вон, был у нас возле университета клуб реконструкторов, на наполеоновскую эпоху бухали, так они о плетении этишкетов чуть ли не до драк спорили. Так и тут – малость в этих «выпушках, погончиках, петличках» ошибешься и все, опытный взгляд мгновенно разоблачит. А так-то портняжка был мой с потрохами – еще бы, я ему открыл путь к славе и процветанию, пол-Петербурга вслед за мной обшивались. Ну, может, не половина, а четверть, но тоже неплохо.

Семью свою я тоже не стал в Питер перевозить, снял им дом в Царском Селе. Митька мотался по всему городу, Варька тоже не отставала. Жаль, конечно, что их из дворца выперли, идеальная же позиция была, но хоть так…

Вышло все почти идеально – Аронов отвлек няньку болтовней, Лена в костюме молочницы подманила царевича леденцом-петушком. И мало-помалу увела за собой. Немного хлороформа, царевич спит. Алексея положили на молочную тележку, прикрыли соломой, заставили флягами и увезли.

А я тем временем сидел в Юсуповском дворце и трясся, поскольку поставил на карту всё. И сорвись мой блеф – все дела пойдут насмарку, а я в лучшем случае в каторгу. И то не факт – могут и придушить, не доводя до суда.

Первым позвонил Дрюня и парой кодовых фраз сообщил, что все прошло удачно. Потом, правда, оказалось, что боевая группа чуть не засыпалась, когда дорогу тележке преградил шедший в казармы эскадрон желтых кирасир и проснувшийся было Алексей помахал им ручкой. Хорошо хоть Лена догадалась перед этим закутать ребенка большим клетчатым платком крест-накрест, и цесаревича приняли за сына работницы с фермы…

Второй же звонок был уже из Царского Села, звонил, как ни странно, барон Фредерикс и голосом с визгливыми интонациями, совершенно необычными для него, потребовал моего срочного приезда. Вот я и приехал.

Государь был плох. Мешки под глазами, руки ходуном, постарел разом на десяток лет. Еще хуже с царицей – та ожидаемо впала в истерику и безутешно рыдала. Когда я появился в гостиной – даром что не бросилась мне на грудь, причитая, что зря позволила отселить Парашку с детьми. Умоляла простить и вымолить сына.

Меня же колотило ничуть не меньше – ничего ведь еще не кончено, все может сорваться в любой момент.

Совместный молебен немного всех успокоил, заплаканных княжон увели спать, когда примчался бледный Герарди и прямо в руки передал Николаю конверт.

В нем было письмо, составленное из букв, вырезанных из газет.

«Завтра в полдень подписать публично, в присутствии репортеров и послов, Конституцию кадетов и передать всю власть избранной Думе. Ребенок будет передан обратно через три дня в полдень на одном из вокзалов. В противном случае… Время пошло».

Царь поначалу просто не поверил.

– Нет, нет, этого не может быть! – и бросил лист, на который я с таким трудом ночью наклеивал буквы, прямо на пол.

Потом начал кричать. Лицо самодержца так покраснело, что я испугался – вот хватит его удар и власть передавать будет просто некому. Но нет, Николай выдержал первый приступ. Суета слуг, обморок Аликс, которая подобрала письмо…

Вот кому реально поплохело – начальнику штаба Отдельного корпуса жандармов Саввичу. Схватился за грудь, еле успели подхватить под руки.

– Никто! Слышите, никто… – помазанник ткнул в конверт, – не должен узнать об этом. Всех слуг, нянек изолировать. Казаков запереть в казарме…

– Какой позор! – рядом тихо вздохнул Фредерикс, вытирая пот со лба платком.

Следом разъяренный царь наорал на полицейских за то, что они до сих пор не смогли найти никаких зацепок.

– Может, привезти собак из питомника в Петергофе? – потерянно пролепетал Герарди.

– Если вы сами ни на что не способны, везите хоть собак, хоть кошек! Найдите Алексея! Сегодня же!

Полицейские гурьбой покинули кабинет, от греха подальше. Остались только мы с Фредериксом да император, который неожиданно придвинул стул к окну, сел и прислонился к стеклу лбом.

– Если бы они попросили выкуп… Но Конституция! Нет, России без самодержавия не выстоять…

– Ваше величество… – начал было барон, но Николай только махнул рукой.

– Подите прочь!

Министр ушел, а я вот – нет. Сел рядом, положил руку на плечо царя. Было ли мне его жалко? Было. Но Россию было жальче.

– Подпиши, бумага стерпит…

– Ты еще тут?

– Где же мне быть?

– Я окружен предателями… – Николай закрыл лицо руками. – Все бесполезно.

– Манифест от семнадцатого, – продолжал нашептывать. – Считай, та же Конституция. Ну будет еще одна бумажка, большое дело. Как вернут Алексея и, ежели похочешь, порвешь ее и всех делов. Жизнь сына важнее!

Царь отнял руки от лица, посмотрел на меня долгим взглядом.

– Великие князья не позволят подписать… да и маман.

Как же ему тяжело даются решения. До последнего всегда тянет.

– Ежели сына по частям начнут присылать? Тогда что?..

Николай побледнел, в глазах показались слезы. В кабинет зашла Аликс. Царица зачем-то переоделась во все черное, будто уже кого-то хоронить надо. В глазах у нее плескалось безумие. Сейчас она устроит Никсе… Надо валить.

– Пойду молится, чтобы Господь ниспослал мне видение о цесаревиче.

Николай и Аликс подняли на меня глаза. Видок у меня, надо думать, был еще тот – нечесанные с утра патлы, круги под глазами.

– Прикажите в часовню никого не пускать.

Меня довели до двери с красивыми резными крестами, пропустили внутрь и затворили. Теплый свечной дух и запах ладана подсказал мне, что делать – я взял несколько свечей из ящичка, зажег их от лампадки перед иконой и поставил перед алтарем, а сам лег крестом на пол.

И заснул – организм от этой нервотрепки как выключился.

Сколько спал, не знаю, но свечи прогорели до конца и в темноте светились только огоньки лампад.

В коридоре мне навстречу поднялся Старков – молодой парень-лакей, знакомый мне с первого визита во дворец.

– Веди, Прохор. Было мне видение.

Новость пожаром пролетела по всему дворцу, и по дороге я слышал, как шепчутся две горничные:

– Батюшка Григорий Ефимович всю ночь в молениях провел.

– Спаси Бог, спаси Бог…

Николай и Аликс сидели на диване, обнявшись, и дремали, склонив головы друг к другу, – наверное, так и не легли.

– Жив царевич, было мне видение, – сказал я, присев перед ними и взяв обоих за руки. – То правильно, что Конституцию подпишешь, – спасешь сына.

– Где Алексей?! – спросила царица.

– То мне неведомо, но где-то рядом, чувствую с ним связь.

* * *

Думу от Манифеста о даровании Конституции разорвало, как того хомячка от капли никотина. Тут, понимаешь, один парламент за другим разгоняют, на депутатов кричат, а Николай вдруг лично приезжает в Таврический дворец и в присутствии репортеров, сенаторов, послов подписывает Манифест.

В последний момент все чуть не сорвалось по второму кругу. Владимир Александрович буквально бросился в ноги царю, отговаривая его и хватая за руки. Великий князь чуть ли не плакал, умоляя Николая повременить и дать время полиции. Царь нашел меня взглядом, я лишь покачал головой.

Под вспышки фотоаппаратов мы прошли в зал заседаний, помазанник подписал Манифест, отдал его Головину.

Надо было видеть лица депутатов. История о похищении царевича так и не вышла за пределы Царского Села – никто ничего не понимал. Началась давка на балконе, где находились репортеры и публика, потом она перекинулась в зал – все хотели посмотреть, а что именно подписал Николай.

Надо было срочно публиковать и Манифест, и Конституцию. Но у нас был первый документ и только черновик второго.

Октябристы бушевали, Пуришкевич орал с трибуны, Шульгин и Балашов мутили в кулуарах, но явно согласованной позиции не имели. Все были в страшной растерянности. Слишком крутые перемены… и никто к ним не был готов.

Заседать исключительно нашим с кадетами блоком я посчитал неправильным. Все-таки у октябристов полторы сотни голосов, да и начинать такое дело ссорой со Столыпиным не стоит. Последний, кстати, сам заявился на собрание, сел справа у стола. Как министр внутренних дел он, естественно, знал о событиях в Царском, но помалкивал.

– Заседание Сеньорен-Конвента Думы объявляю открытым… – откашлялся Головин, посмотрел вопросительно на меня.

На столах у всех лежал проект Конституции кадетов, отдельно поправки от «небесников», которые составил Варженевский с приглашенными юристами. Разумеется, следуя моим ценным указаниям.

– Выборы должны проходить по цензовому принципу! – начал с самого важного Шульгин.

– Полностью согласен, Василий Витальевич! – в ответную атаку пошел я. – Ценз предлагаю двойной – либо имущественный, либо образовательный.

– Это как?..

– Недвижимое имущество на определенную сумму и окончание гимназии либо приравненных заведений, реальных училищ, например. Если проходит хотя бы по одному цензу – то может голосовать.

Парламентарии задумались – октябристам импонировал имущественный ценз, кадетам – образовательный. Столыпина устраивали оба варианта.

– И как часто вы предлагаете проводить выборы?

– В думу – раз в пять лет, как в рейхстаг.

– А в Государственный совет?

– Своих представителей губернии могут избирать когда угодно. Тоже на пять лет. И государь также может назначать в любое время.

– Назначать?

– Именно. А еще судей Верховного и Конституционного суда, причем этих – пожизненно. Еще государю необходимо право вето на утвержденный Думой состав правительства.

Николая никак нельзя было оставлять без рычагов, а то эти говоруны могут без надзора вразнос пойти. Потому мы предложили совместить посты главы государства и верховного главнокомандующего.

Думцы заволновались, но после короткой дискуссии согласились, что это приемлемо. Судя по всему, их уже начинало раздувать от чувства собственного величия – еще бы, первый настоящий парламент в России, ответственное правительство! Ничего, я эту свору еще взнуздаю, узнаете, что такое настоящая работа. А то ишь, в реале сидели, по пять-семь лет важнейшие законы не могли принять!

Пока депутаты шумели, Столыпин кивнул мне на выход. Пора было договариваться о реальной власти.

Глава 2

– Мне все это очень и очень подозрительно! – премьер посмотрел на меня долгим взглядом.

Сели в кабинете, Анечка принесла на подносе чай. И этим сбила Столыпина с мысли. Я ввел для сотрудников секретариата униформу – черные юбки, белые блузки, никаких сложных причесок у женщин. Волосы закалывать в пучок или хвост – офисный минимализм. Но и в таком виде Танеева выглядела прекрасно. Девушка стала носить очки на цепочке – прямо учительница в старшем классе, мечта пубертата.

– Вы? Анна Александровна… Как же так? Здесь? Секретарем?.. – премьер увидел чай на подносе.

– Всякая работа почетна! – Танеева сказала, как отрезала. И подала мне срочный номер «Слова», который мы втайне готовили, чтобы обойти конкурентов. Гигантский тираж, огромные, аршинные буквы в заголовке. «Конституция! Слава царю!»

Столыпин впился глазами в передовицу, я подвинул газету ему поближе.

– Ничего подозрительного тут нет, – я ловко перевел разговор, показывая глазами Танеевой, чтобы она оставила нас. – Имел беседу с редактором «Слова». Каюсь, проговорился о вчерашних разговорах про Конституцию в Царском Селе. Вот они и подготовились.

Я хитро посмотрел на Столыпина.

– Сегодня же вечером хотим у Зимнего торжественный митинг собрать. Ты не против, Петр Аркадьевич?

Напор и напор. Не дать ему вернуться к подозрениям.

– Зачем митинг?..

А чтобы царь ненароком не передумал.

– Разумеется, в поддержку Манифеста. Сколько народ чаял свободы, и вот она, бери, не хочу! Я бы и завтра митинг собрал, а також всю неделю славил царя на площадях.

– Стало быть, судьба Алексея тебя не волнует?

– Молюсь за него каждый день! Было мне видение – все будет ладно, вернут малого в целости.

Разговор опять повернул в ненужную сторону.

– Дозволяешь митинги?

Столыпин поперхнулся чаем. Вот так за здорово живешь брать на себя ответственность?

– По премьерству твоему все решим прямо тута, – я решил зайти с козырей. – Как только соберется Дума, назначим заново главой нового правительства. Все голоса на то у нас есть…

Столыпин задумался. Он явно меня в чем-то подозревал. Но и куш перед ним светил приличный. Стать сразу первым избранным премьером страны, главой ответственного правительства. Не нужно прогибаться перед великими князьями, слушать часами жалобы Аликс и угождать царю – бери и делай. Прямо просвещенная Европа. Большой соблазн.

– Фрейлины тебе чай подают, министры на поклон ездят, теперь уже и премьеров, значит, назначаешь?

А вот на эту провокацию мы не поведемся!

– Не я, народ! А за Танееву мне выговаривать – стыдно. Вон, девок без любви в деревнях выдают, так сколько их потом вешается или топится… Давно на похоронах не был?

Повздыхали. Столыпин, похоже, неплохо знал о ситуации с фрейлиной и в этой истории еще не успел дойти до конфликта с ней.

– Какие условия? – премьер допил чай, достал из портфеля бумагу, макнул перо в чернильницу. Записывать готовится.

– Деловой подход, – покивал я. – Мыслю так. Надо бы разделить премьерство и пост министра внутренних дел.

– Согласен. Сам уже с трудом справляюсь. Кого хочешь на МВД?..

– Зубатова! – вздохнул я. Сейчас начнется жар. Добавил: – Охранное отделение с жандармерией надо бы слить – одним делом заняты. Назвать, скажем, Службой государственной безопасности. А хошь – комитетом, как французишки называют.

Я посмеялся про себя. Сколько уже бабочек в этой истории перетоптано – не сосчитать.

– Отделения жандармерии в войсках отдать Смершу.

Вот тут наконец до Петра Аркадьевича дошло, и он заспорил. Поскольку не хотел создавать второе силовое ведомство – конкурента МВД. Пришлось нажать на него, рассказать о прогнившей охранке. Рачковский – экс-глава зарубежного отделения – был много лет завербован французами и работал на Второе бюро. Замешан в убийстве Плеве, якшался с Азефом, который, собственно, и укокошил бывшего министра внутренних дел. Рачковский сейчас хоть и в отставке, но его люди работают во всех отделениях, зачитываются «Протоколами сионских мудрецов» от бывшего шефа. Тут требуются чистки. Проще это делать во время реорганизации. Да и вообще правильно разделить полицию и спецслужбы. А то, когда они все варятся в одном котле… Не к добру это.

Дискутировали долго, Танеева успела принести легкие закуски с новой порцией чая. Наконец, согласовали все позиции, мне пришлось сдать Столыпину должность начальника Комитета. Кто им будет – не знал ни я, ни сам премьер. Отказался также и от идеи товарища премьера. Столыпин совсем не хотел себе зама, который может его подсидеть.

Пока мы торговались, депутаты согласовали финальный вариант Конституции. Многое отстоять не получилось. Ни избирательного права для женщин, ни всеобщих равных выборов… Еле отбил единоличное назначение губернаторов Столыпиным. Тема Синода и обер-прокурора тоже подвисла, решили вынести ее на голосование Думы отдельным вопросом. Хотелось, конечно, пораньше пустить православную церковь в свободное плавание, дать архиепископам-митрополитам столь чаемого им патриарха, но сейчас важнее было не опрокинуть лодку, которую и так штормило.

Голосовали за Конституцию несколько раз. Сначала взбрыкивали октябристы, потом с очередными правками прибежал Головин – у кадетов подгорело с Финляндией.

– Ее статус определим позже, – отрезал я. – Скорее всего отменим все привилегии и сделаем княжество просто губернией. Но сначала туда надо будет ввести дополнительные войска. К бабке не ходи – начнутся волнения. И по Польше також придется что-то решать.

Опять споры, кулуарные интриги… Только сейчас октябристы и Ко поняли, какую власть получает не просто Дума, а главы комитетов. Опять пошла торговля. Конституцию мы могли принять простым большинством, но я хотел двумя третями. А желательно единогласно. Понятно, что националы будут против, левые скорее «за» – перед ними открывалась возможность взять всю следующую Думу. Образованных среди эсеров и трудовиков – пруд пруди. Оставалось убедить октябристов. Делать было нечего, пообещал переголосовать комитеты. От «обещал» ведь никто не обнищал, правильно?

Наконец, рано утром, двадцатого декабря 1907 года, в пять тридцать, подавляющим большинством мы, сонные и уставшие, приняли Конституцию. Четыреста два голоса за, сорок один против. Каждого заставил лично подписаться на огромном листе-приложении. Те, кто против, тоже. Страна должна знать своих героев!

Собрав все документы, я помчался в редакцию «Слова». Там тоже не ложились спать – ждали. Точнее попытался помчаться. Дорогу из приемной мне преградила Елена.

– Ты?! – я обалдело уставился на эсерку, которая была одета под мещанку. Простенькое, серое платье, замызганный полушубок. На голове – цветной платок.

– Я! Специально приехала посмотреть, правда ли?

– Что правда?.. – я затащил Елену внутрь, захлопнул дверь. – С кем Алексей?

– Мальчик с Распоповым, учится играть в чижика… – девушка достала из кармана часики, посмотрела на них. – Точнее, учился. Сейчас спит.

– Ты должна быть с цесаревичем! – прошипел я ей в лицо. – Ты что творишь?!

– Это что ты творишь?? – прошипела в ответ эсерка. – Взял себе Танееву в любовницы и думаешь, я не узнаю?! Где она?

Елена пробежалась по приемной, зашла в кабинет.

– Окстись! Шесть утра! Анна устроилась ко мне секретарем. Я ей обещал помочь, когда жил во дворце…

Какой дурдом! Страна входит в эпохальный период, я везу публиковать важнейший после «Русской правды» документ в истории России, а тут Елена с ревнивыми бреднями.

– А это? Это что? – девушка кидает на стол номер «Кабацкого листка», низкопробной желтой газеты. В ней целая статья посвящена персонально мне. И Танеевой. Ее называют госпожа Т. Журналист прямо намекает, что старец соблазнил и увел прямо из-под венца фрейлину двора. Скандал!

А ведь я даже не прикоснулся к Анечке. Хотя та и намекала. Во дворце зашла в мои покои полураздетой, спрашивала, не надо ли чем помочь. Но я работал над правками к Конституции – мне было не до утех. А теперь обидно. Так хотя бы за дело полоскали.

– Ложь! От начала до конца, – отмел я подозрения Елены. – Ничего промеж нас с Танеевой не было! Богом клянусь!

Я перекрестился. После чего взял икону из красного угла, поцеловал.

– Ну, раз так… – эсерка в удивлении покачала головой.

– Елена Александровна! – я умоляюще сложил руки. – Езжай обратно! Завтра вам возвращать Алексея. Кстати, мальчик сможет вас опознать?

– Нет. Как ты и велел, мы надевали на лица шелковые маски. И ему тоже – вроде как игра.

– Тогда срочно езжай назад. Как только все будет готово, дай знать.

По пустым утренним улицам я почти мгновенно домчался до редакции «Слова», текст Конституции тут же начали заверстывать.

– Эпохально! Я прямо поверить не могу… – Перцов прыгал от счастья и даже позвал Адира сфотографировать сначала меня, а потом себя с листами Основного закона. – Мы считай вошли в историю! Да что вошли… Вбежали!

Ага… Как бы нас за такое из истории не вынесли. Вперед ногами.

– …никто не ожидал. Месяца не прошло, как его императорское величество вновь наотрез отказался от Конституции – и тут вдруг такие перемены. – Перцов продолжал фонтанировать эмоциями. – Григорий Ефимович, вы не знаете, что случилось?

Киднепинг будущего русского царя. Я очень надеялся, что благодаря моим усилиям Ипатьевского дома в этой истории не случится, и мы с Алексеем и княжнами отделались малой кровью.

– Царь внял чаяниям народа. И моим молитвам… – я тяжело вздохнул. – Но уверенности, что до конца – нет. Павел Петрович, вели подверстать внизу передовицы объявление.

– Какое?

– Сегодня с обеда и все следующие дни на Дворцовой площади мы будем славить царя.

– Дельно! Сейчас же распоряжусь.

Перцов убежал, а я перекусил в трактире и поехал… в Зимний. Взошло яркое солнце, день обещал быть ясным. Опять начала стучать капель – декабрь выдался непривычно теплым, не питерским. На улицы, со вчерашними газетами в руках, высыпали толпы людей. Они яростно о чем-то спорили, кто-то уже шел быстрым шагом в центр. Ничего… Сейчас мы по вам вдарим экстренным выпуском «Слова» – Перцов велел нанять максимальное количество уличных мальчишек-газетчиков – и вот тут посмотрим, чья возьмет. Ни секунды не сомневался, что Николай попробует все откатить обратно.

В Зимнем я скинул шубу служителю, быстрым шагом пошел в рабочее крыло. Дворец напоминал растревоженный улей, чиновники бегали по этажам с бумагами, лица у них были ошалевшие. Кое-кто из знакомых лиц пристроился мне в фарватер, усилились перешептывания за спиной.

– Где кабинет главного цензора, Блюма? – я схватил первого попавшегося чинушу, рявкнул прямо в лицо. Пора показать этой братии, кто в доме хозяин. Столыпин запросто пришел на заседание Сеньор-Конвента Думы, ну и я тоже стесняться не буду. Меня провели к Блюму – круглому одышливому толстячку в пенсне.

– Указ о «Дополнении временных правил о повременных изданиях» вам уже не указ?! – грозно начал я, даже не закрывая дверь кабинета. Сзади прибавилось чиновников, народ вытягивая шеи, внимательно слушал.

– А что, собственно, происходит?! – толстяк нервно подскочил из-за стола.

– А вот что происходит… – я сунул ему в руки номер «Кабацкого листка». – Поносят сволочи, порочат светлое имя госпожи Т.

– Хотите знать, кто это? – я повернулся к чиновникам.

Судя по их глазам, они хотели знать. Кое-кто даже очень-очень.

– Это Анна Танеева. Фрейлина государыни. Светлая, благочестивая девушка! Меня оклеветали, ладно, привык. Но ее!

Блюм прилично так взбледнул, засуетился:

– Собственно, мы в главном управлении по делам печати нынче такими вопросами не ведаем. Вам надо в Осведомительное бюро.

– Умолкни! – опять рявкнул я. – Развели тут бюрократию. Ну ничего… Мы с Петром Аркадьевичем вычистим ваши авгиевы конюшни!

С цензурой в стране и правда надо было что-то делать. МВД насоздавало дублирующих структур: Главное управление печати в теории контролировало всю прессу, могло закрывать газеты, но вот за достоверностью сведений, поступающих в газету, следило другое ведомство – Осведомительное бюро Главного управления цензуры. Лебедь, рак и щука.

– Сей же час все решим!

Упоминание Столыпина подействовало, Блюм засуетился, стал вынимать какие-то папки из стеллажа.

– Нужно заявленьице подписать, сразу дам делу ход…

– Принесешь в кабинет Петра Аркадьевича… – я уже выходил в коридор, расталкивая чиновников. – Чего столпились? Работы нет? Зажрались вы тут, братцы. Ну ничего, нынче новые времена наступили. Теперь придется вам поработать как след.

Нагнав страху на бюрократов, я пошел в кабинет Столыпина. И сразу попал с корабля на бал – премьер проводил заседание кабинета министров. В усеченном составе.

Секретарь попытался встать горой на моем пути, но я его взял под мышки, переставил прочь. Сзади опять раздался дружный «ох».

– Не помешаю, Петр Аркадьевич? – я снял черные очки, посмотрел на Столыпина. Тот тяжело вздохнул, кивнул в сторону свободного стула.

Присутствовали основные «игроки»: военный министр Редигер, мой протеже Янжул, черная лошадка, малознакомый мне министр иностранных дел Александр Извольский, грустный, с заплаканными глазами, граф Фредерикс. Этот мне вяло кивнул, отвернулся. Янжул, рядом с которым я сел, пожал руку. Приветственно улыбнулся Редигер.

Попал я в самый разгар того, как Столыпин устраивал выволочку главе жандармов Саввичу. Тот был – краше в гроб кладут. Похоже, его выдернули прямо из больницы, не считаясь с состоянием. Саввич вяло оправдывался:

– Мы опросили уже больше сотни человек. Все дороги и морские пути перекрыты. Повсеместно организованы заставы. Привлечена армия.

– Удалось ли соблюсти секретность? – напирал Столыпин. – Его величество особо отметил, что все должно храниться в тайне!

– Нижним чинам дали установку, что украдены особо ценные документы. Их должны вывезти на ребенке. Ну и описание царевича.

– Начинайте повальные обыски! – стукнул рукой по столу премьер. – Переверните Царское Село, если надо – соседние поселки и деревни.

– Это больше двадцати тысяч домохозяйств! – ужаснулся Саввич. – Нужна как минимум пехотная дивизия.

– У меня лишних войск нет! – развел руками Редигер. – Все, что были, уже и так привлечены на патрулирование. Можно попросить флотских…

Столыпин начал названивать морскому министру, которого не было на совещании, присутствующие стали шушукаться.

– Однако ж, господа! – первым повысил голос Извольский. – Что же теперь делать? Вот вы, Григорий Ефимович, что думаете?

Молодец. Перевел стрелки. Да еще с подначкой так, ухмылкой.

– Молил я Господа всю ночь опосля похищения, и дал он мне знак: вернется наследник здравым, а посему надо думать, как жить теперича своим умом. Конституция дадена… – я пожал плечами, взял со стола копию, что выслал фельдкурьером в Зимний ночью. – По вашему составу мы сегодня проголосуем, волноваться не надо. Все, кто на своих местах, там и останутся. Но на комитеты прошу прийти, выказать уважение депутатам. Пущай вам позадают вопросы, а вы поотвечаете.

Министрам это не понравилось. Какой-то сибирский мужик, пусть и с дворянством, будет им вопросы задавать.

– И на какой же комитет должен прийти я? – скривился Извольский.

– Как какой? Иностранных дел. Там, кстати, покамест я в председателях состою… – моя плотоядная улыбка не пришлась по вкусу министру. – Поговорим, обсудим…

Столыпин откашлялся громко и демонстративно:

– Господа, пока официально не опубликована Конституция, говорить о нашем ответственном правлении пока рано…

– Как не опубликована? – развел руками я, достал из портфеля сигнальный номер «Слова». Специально сидел, ждал. Даже подремать успел чуток. – Вот, держите.

Газета пошла по рукам, министры начали переглядываться.

– А теперь гляньте наружу…

Я первый встал, подошел к окну. На Дворцовой площади собирался народ. Бегали городовые, вокруг Александрийского столпа кружила стая голубей.

– И что же это значит? – Янжул встал рядом, близоруко прищурился.

– Как что? Будем славить царя. Митинг, резолюция. Все как полагается. Думаю, так еще взять у народа наказ для правительства и Думы. Как считаешь, Петр Аркадьевич?

Столыпину это все активно не нравилось, он сморщился. Да, вот так… «Рыбка плывет, обратно не отдает». Поди, устрой, второе Кровавое воскресенье! Нет уж, теперь все по-новому будет.

– Господа, совещание окончено. – Премьер встал, тоже взглянул в окно. – Александр Петрович, – это уже Извольскому, – будьте любезны на днях появиться в Таврическом. Да, да, вы первый. Проявим уважение Думе. Она теперь…

Тут Столыпин запнулся, не зная, какое подобрать слово. Я помог:

– Она теперь верховная власть. Ну и вы, господа, конечно, тоже.

Всей гурьбой мы вышли из кабинета, министры тут же начали закуривать. Я подписал заявление трясущегося Блюма и тут же попридержал за локоток уходящего Редигера:

– Александр Федорович, на пару слов.

Увлек министра в коридор, подальше от посторонних ушей. Встали в уголке, я в волнении хрустнул пальцами. Теперь все и решится.

– Может возникнуть ситуация… Нехорошая. Когда злые люди будут отговаривать его императорское величество… от даденного слова.

– Вы про Манифест?..

– Именно… – я тяжело вздохнул. – Народ взбудоражен новыми свободами. Не хотелось бы второго Кровавого воскресенья.

– К тому есть основания? – военный министр напрягся.

– Идут сообщения…

– И что же делать? – Редигер растерялся.

– Громко и недвусмысленно объявить, что армия – вне политики. Петербургский гарнизон останется в казармах.

– У жандармерии есть свои части!

– Есть, – покивал я, – но их мало для разгона такой толпы. Которая пока настроена мирно. Слышите? Поют «Боже, царя храни!».

Редигер задумался. Решалась не только его судьба, но судьба всей страны.

– Я поеду к Лауницу, буду у него… – министр кивнул сам себе. – Будет что… Удержу от поспешных действий. Но гвардия мне не подчиняется. Так что…

– Петра Николаевича еще не успели снять, – усмехнулся я. – Повидаюсь с ним. Думаю, и гвардия будет верна приказу великого князя, останется в казармах.

Как хорошо, что власти не успели сделать полицейскую стражу. Эти бы не колебались…

В полдень, когда я вернулся из Зимнего в Таврический дворец и даже успел еще пару часиков вздремнуть тревожным сном, из Царского Села пришла телеграмма: «Пополнение в колонии готово к отправке». Я потер руки! Все идет по плану! Тут же отправил Дрюню, в пенсне и при усах, в мундире жандармского поручика, на телеграф в Питере отбить депешу дворцовому коменданту: «Известная вам персона гостит рядом, в доме дяди. Буквы вырезаны из газет».

Я же упал в кресло у окна и прикрыл глаза, перед которыми, как живая, встала картина Царского Села. Готов поклясться, что там бушует тот еще вихрь!

Наверняка поначалу пошлют эскадрон-другой кирасир в Гатчину, где живет дядя царевича великий князь Михаил. Потом кто-нибудь сообразит, что есть и другой дядя – не цесаревича, а царя. Кинутся на дачу Ник Ника, окружат ее, найдут Алексея…

Поскачут посыльные в Александровский дворец, в Гатчину, пока там не наломали дров, из дворца помчится повозка с императорской четой и весь конвой… Еще через полчаса во всех церквах прикажут бить в колокола, а меня настоятельно затребуют в Царское Село.

И начнется последний акт этого марлезонского балета.

Глава 3

Перед отъездом в Царское Село я успел собрать всю верхушку «небесников». Распределил, кто и когда выступает на митинге, велел согнать в первые ряды всех партийцев, иоаннитов и стоять до последнего. Организовать горячее питание из всех окрестных кабаков. Хотя бы для основных участников. Оных разделить на десятки, свести в сотни.

Вытряс всю партийную кассу ЦК – на еду, на дрова…

– Что же, и ночью стоять? – удивился капитан.

– Хотя бы пару тысяч организуйте. Знаю, будет холодно. Грейтесь у костров. Составьте смены.

– Гармонистов надо – под общественные гуляния все оформить, – сообразил Булгаков.

– Да хоть цыган. Денег я вам дал, держите народ. Все решится в ближайшие дни. И вот что… Пошлите за моей семьей в Царское. Пусть нарядятся в крестьянскую одежду – выйдут со мной все на сцену.

Мне важно было показать народу, что я плоть от плоти его. Выражаю дух и букву общественных запросов. Меня должны увидеть с семьей и на уровне инстинктов понять – «этот наш, этот не предаст!».

– Так нет сцены-то! – простодушно удивился Стольников.

– Так сделайте. И поскорее!

– Прямо на Дворцовой площади?

– Долго ли срубить плотникам? От городовых препятствий не будет. Столыпин выжидает: ждет, чья возьмет.

– А почему чья-то должна взять?..

Вернадский вообще не понимал, о чем речь. Царь уже даровал Конституцию. А тут я организую по сути бессрочный митинг. Вроде и в поддержку, но с кострами по ночам.

– Потому что прямо сейчас Николаю все его родственники, часть министров, все эти гвардейские князья да графья нашептывают отменить Манифест.

Я был уверен в своем заявлении. Власть просто так не отдают. Аристократия теряет очень многое. От кормушки их будут отодвигать почище, чем во времена отмены крепостного права.

Я это понял, когда «буквально на минутку» в кабинет после совещания заскочил глава фракции эсдеков – Чхеидзе. Николай Семёнович, после того как Мартов сбежал к Ленину в Швейцарию, оставался, пожалуй, единственным рукопожатным левым. Пытался лавировать между всеми силами – и со своими не рассориться и в Думу пройти. Хоть и маленькой фракцией, зато горлопанистой и активной.

– Позвольте, Григорий Ефимович, поздравить с небывалой победой! Колоссальный прогресс для России! Если потребна какая помощь…

Чернявый, с грузинскими корнями Чхеидзе прямо светился. Вот рупь за сто даю, он уже настрочил телеграммы всей сбежавшей левой верхушке – от эсеров до большевиков, всем этим черновым, лениным, да и своему патрону Мартову тоже. Ура, мы ломим – гнутся шведы. Пакуйте чемоданы – Родина ждет.

– Спасибо, обойдусь! – я мрачно смотрел на депутата от Тифлисской губернии. Вот моя следующая головная боль. Эти имеют огромную поддержку, на честных выборах могут запросто победить, просто на волне эйфории. Возьмут большинство и врубят Страну Советов. А там гражданская война, оккупация, торговая блокада, голод и разруха. Знаем, плавали…

– Срочно закон о реквизиции! – размахивал сигаретой Чхеидзе. – Кабинетные земли в общественный фонд, бюджетные ассигнования на царя и великих князей пускаем на образование, реформы…

– У меня тут не курят, Николай Семёнович, – осадил я шустрого эсдека. – И никаких реквизиций мы проводить не будем!

– Извините, взволнован, – туша сигарету, произнес депутат. – Но вот насчет реквизиций вы не правы, взгляните на вот эти выкладки.

Чхеидзе подал мне пачку документов. В основном это были расчеты царских богатств. Причем довольно точные. Каждый император имел свой капитал, который формировался с его рождения. Сначала эта сумма составляла двадцать тысяч рублей в год, а после совершеннолетия – сто. К моменту коронации Николай имел на счету больше миллиона рублей. Плюс еще двадцать миллионов рублей, которые в качестве наследства были оставлены сыну Александром III. Они хранятся большей частью в виде ценных бумаг в Bank of England, частично в немецких банках.

Я поднял ошарашенный взгляд на Чхеидзе. Да… глубоко копают союзнички. Ведь не сами левые получили все эти цифры. Углубившись в бумаги, я узнал, что только личное «жалованье» Николая составляет двести пятьдесят тысяч рублей в год. На конец прошлого года состояние царя превысило тридцать миллионов!

Эх… я мечтательно зажмурился. Волго-Донской канал – десять с половиной миллионов золотых рублей. Железная дорога в Финляндию, дабы привязать их к нашему зерну и легко перекидывать войска – еще два миллиона. Романов-на-Мурмане – полтора миллиона. С дорогой все шесть. Янжул прислал в канцелярию расчеты Министерства финансов – цифры впечатляли.

Время поджимало, но я не мог оторваться от документов. Ежегодно из общих доходов империи на двор и траты самодержца выделялось двадцать миллионов рублей! В месяц царская семья расходовала более полутора миллиона… Гигантские деньги. Почти два миллиона в год тратилось на поддержку российского искусства и благотворительность. В основном на содержание театров. Ну да… балерины – наше всё.

– Вот-вот! – покивал Чхеидзе, заметив мою мимику. – Этих денег с лихвой хватит, чтобы решить проблему голода в губерниях, удвоить количество школ… Утроить! Мы готовы помочь с реквизициями. У нас есть товарищи, которые…

– Спасибо, не надо, – оборвал я лидера эсдеков. – Вы за последние три года так напомогали, что Россия до сих пор кровью харкает. Мало вам эксов было, еще реквизиций захотели! Так вот, их не будет!

Задумался, добавил:

– По крайней мере сейчас.

Чхеидзе нахмурился, захотел сказать что-то резкое, но сдержался. Я решил ему подсластить пилюлю.

– Максимум, что могу предложить – это Закон о всеобщей амнистии. Но под обязательный публичный и письменный отказ от революционной деятельности. И только в отношении граждан, не причастных к терактам.

Лицо Николая Семёновича просветлело.

– Да, да… это было бы весьма кстати. Жест примирения новой власти с нашими левыми.

– Каждого из ваших теоретиков, – я назидательно поднял палец вверх, – должны взять на поруки трое из почтенных граждан. Так же, как я взял Варженевского и Щекина.

– Это весьма необычно…

– Зато действенно. Я за них отвечаю, наставляю. И посмотрите результат! Щекин – глава огромного делового объединения. Банк, с полдюжины заводов… А Варженевский! Законы для Думы пишет. А год назад чем занимались? Первый раздавал ваши революционные брошюрки-листовочки. Второй чемоданчик с бомбами хранил… Я вас уверяю, Варженевскому так и вовсе виселица грозила. Щекина поди выслали бы в какой-нибудь Турухтанск… – Я посмотрел на часы – мне уже пора было лететь в Царское Село. – Там бы его отполировали до революционного блеска ваши друзья-товарищи ссыльные – пара терактов и тоже добро пожаловать на эшафот.

Чхеидзе хотел что-то возразить, но я постучал ногтем по брегету:

Пора, мой друг, пора! Покоя сердца просит —
Летят за днями дни, и каждый час уносит…

– Пишите законопроект об амнистии… – тут мне пришла в голову идея, я усмехнулся. – Кроме публичного обязательства не фрондировать, пропишите ускоренную процедуру помилования. За сто тысяч рублей в бюджет. Поди подпольные кассы эсдеков да эсеров с большевиками не оскудеют?

Надо было видеть лицо Чхеидзе!

* * *

Пока ехал в Царское Село на финальную битву добра с нейтралитетом, просмотрел выкладки по бюджету Российский империи. С ним и вправду надо было разбираться. На первый взгляд все выглядело неплохо. Доходы с расходами сводятся с положительным сальдо – профицит по прошлому году составил целых сто сорок миллионов рублей. Весь бюджет – почти семь миллиардов. Это при том, что в Англии и Франции чуть больше десяти миллиардов.

Но были три существенные проблемы. Во-первых, высокая долговая нагрузка. Русско-японская война дорого далась государственным финансам. Пришлось много занимать – а теперь необходимо много отдавать. Госдолг почти девять миллиардов! Одной только Франции платим в год по триста с лишним миллионов рублей процентов. Тут единственным выходом я видел – перезанять у Германии много и надолго, а после начала Первой мировой помахать ручкой «кому должен – всем прощаю». План с секретным названием «хитрое рефинансирование».

Вторая проблема – винная монополия. Народ спаивают и спаивают активно. Водка и прочий алкоголь приносят бюджету девятьсот миллионов рублей из общей суммы доходов в три с половиной миллиарда. То есть почти четверть того, что заработало государство. Собственно, это был тот вопрос, на котором сломали голову несколько министров финансов. Тут выход я видел один – постепенно ограничивать продажу алкоголя, вводя подоходный налог. Перефразируя известный афоризм – не бывает публичного представительства без налогов. Хотите своих депутатов в полновластной Думе? Платите. В 1916 году власть и так введет подоходный налог, но из-за войны его банально не успеют собрать. А потом сухой закон, обрушение бюджета, новые займы у союзников. Нет, с налогом придется ускориться. Я написал записку Янжулу о том, чтобы вопрос рассмотрели срочно и заодно побыстрее решали с акцизом на табак. Его продажа тоже будет быстро увеличиваться.

Третья беда России – сильная зависимость от экспорта зерна. Урожайный год – дела идут в гору. Все пляшут, поют песни… Неурожай? Сосут лапу, голод по губерниям, народ ест лебеду. Ближайшие пару лет эта проблема стране не грозила. Но потом… Надо ускорить строительство складов государственного резерва, регулярно выделять средства на закупку зерна. Иметь в бюджете статью на непредвиденные нужды, чтобы и балансировать выпадающие доходы от неурожайных лет. И срочно развивать экспорт других товаров. А это значит развивать всю экономику.

* * *

Караулы вокруг Александровского дворца так и не сняли – на каждом углу торчали солдаты Гвардейской стрелковой бригады. Хотя зачем они здесь и сейчас – наверное, не смогли бы ответить и самые высокопоставленные командиры. Так, изображают безопасность и бдительность.

А громадная толпа придворных, генералов и чиновников всех мастей, забившая под завязку залы сразу за парадным входом во дворец, изображала верноподданничество и всеобщую радость по случаю избавления. Интересно, а как они все узнали о произошедшем, если все было велено держать в тайне? Нет, надо срочно российский истеблишмент вздрючить на предмет сохранения секретов, причем вздрючить жестоко. Нужно какое-то показательное дело. Пусть Корнилов займется.

Сейчас кое-кого, конечно, и без меня вздрючат, но вовсе не за секретность и неумение держать язык за зубами. Словно в подтверждение моих мыслей, двери в царское крыло выплюнули пожеванного Герарди, вытиравшего лоб платком, отчего пришел в беспорядок его зачес. Подполковник выглядел затравленным и даже настолько скукожился, что его высокий рост перестал бросаться глаза. А отчаянные взгляды не вызывали в собравшихся никакого отклика. Обычный закон бюрократической стаи: подтолкни падающего и займи его место, ну или как там он у них формулируется. А Герарди был именно что упавшим со своих высот под тяжестью повешенных на него обвинений. Причем уже второй раз. Сановная толпа расступалась перед ним, будто не желала прикоснуться к прокаженному.

– Добрый день, Борис Андреевич, – придержал я его за локоток в коридоре, – вы в прошлый раз очень спешили, может, сегодня у вас найдется минутка?

Он затравленно взглянул на меня, но я старательно избегал издевательского тона. В самом деле, специалист ведь неплохой, а нам контрразведку комплектовать надо. Сейчас покровители от него откажутся, человек в полном раздрае, тут самое время подобрать, обогреть… Или подогреть, обобрать, уж как получится.

– Да, найдется, – с некоторой даже надеждой ответил полицейский. – Уж извините за прошлый раз, сами понимаете…

Договорить ему не дали – появился Прохор Старков:

– Григорий Ефимович, вас требуют.

Я кивнул:

– Иду. Борис Андреевич, приезжайте ко мне в Юсуповский завтра, поговорим.

Алексея держала на руках Аликс и отпускать не собиралась. Своего рода тихая истерика – вцепилась в обретенного сына и даром что не подвывала. Царь обретался рядом, придерживая жену. Единственный, кто был спокоен – это сам Алексей. Он сосредоточенно облизывал леденец на палочке и пока что не реагировал на воздыхания родителей. Но если так и оставить, то наведет ему Аликс истерику, как пить дать наведет.

Я размашисто перекрестился и грянул:

– Слава Богу! Внял нашим молитвам!

Аликс повернулась с желанием прикрикнуть на нарушителя спокойствия, но увидела меня и только тихо заплакала.

– Матушка, да что же ты? Все хорошо, дай сыну отдохнуть, да и сама тоже отдохни, лица на тебе нет!

Мало-помалу я успокоил императорскую чету и даже забрал Алексея себе на руки.

– А я в чижика играть умею! – похвастался ребенок.

Вот же пластичная психика у ребенка. Через годик и забудет обо всем – даже удивляться будет, если напомнят. Да не было такого…

– Ай, молодец! Вот лето придет, мы с тобой в чижика наиграемся! И в пристенок, и в бабки, и в городки с бирюльками!

Няньки цесаревича, стоявшие по стенке, изобразили неприятие этой идеи, вытянув лица сверх всякой возможности.

– Что кривитесь? Нужные игры, руку и глазомер развивают. Государь Александр Третий, небось, не брезговал в городки играть!

Крыть было нечем. По мановению царя я передал наследника двум боннам с охранником и вышел вслед за императором в кабинет.

Николай осунулся, под глазами стали заметны мешки, в бороде заблестела седина. Н-да… сорока лет еще нет мужику…

– Ну что, рад? Этого хотел? Умаления самодержавия, коим Россия держалась? – наехало на меня его величество.

Я только вздохнул. Ладно, попробуем иначе.

– Ты, государь, сейчас убиваешься, как купец, деньги вложивший в фабрику.

– Что за чушь?

– Ну как же. Вот был, скажем, миллионщик, решил он новую фабрику построить, вложил полмиллиона и сидит, плачет – ай-ай-ай, капитал умалился, был миллион, осталась половина! – я изобразил плаксивого купца, отчего царь хоть и криво, но усмехнулся.

– Ну так у него фабрика будет, зря плачет!

– Вот именно, государь. И твое «умаление» – это такое же вложение в Россию, как и купеческие полмиллиона в фабрику.

– Не знаю, – Николай достал портсигар, вынул из него папиросу, обмял, но продолжал держать в руке. – На меня родственники и Синод давят, требуют отменить Конституцию.

– Даденное назад забрать? Боюсь, лишь большой кровью получится, мало нам горя было. Нельзя так с людьми… Вона скока их на площадях стоит нынче.

Это подействовало. Николай покивал, как будто соглашаясь. Поди уже доложили про Дворцовую площадь. Только я успел порадоваться, как Николай продолжил в ту же дуду:

– А вымогать Конституцию можно было? Тебе-то что, вон, в Думе на первых местах засел, с Конституцией только сильнее будешь!

– Так и ты, государь, сильнее будешь, если того пожелаешь!

Николай недоуменно уставился на меня, так и забыв прикурить. Пришлось объяснять.

– Конституция, в первую очередь, это разделение ответственности. Царь отвечает за все победы, а Дума и выборное правительство – за все поражения. Никто не посмеет тыкать пальцем в царя, как это было после Цусимы и Кровавого воскресенья. Царь – верховный арбитр. А что «народ у нас не дорос», так то и хорошо, Дума оттого у нас слабенькая, без традиций, крутить-вертеть такой особых умений не надо. И взять те же Европы, брата Георга и брата Вильгельма – куда как много власти имеют, и это при конституциях, парламентах-рейхстагах, свободной прессе и так далее! А народ русский, чай, не глупей немцев. И родственники сообразят, что в новых условиях им куда лучше, и церковники, что добиться патриарха теперь можно проще простого – внести законопроект в Думу и все. И что я считаю необходимым увеличить цивильный лист до пятидесяти миллионов.

Вот-вот. Не грабить царя надо, а добавить ему денег. Кнут и пряник.

Цифра впечатление произвела. А я дополнил, что если раньше в год строили, скажем, тысячу школ, то «прогрессивная общественность» все равно шельмовала царя – а почему не две тысячи? А теперь, когда Николай отойдет немножко в сторону, каждая построенная им школа или больница будет только в плюс, а за нехватку ругать будут Думу.

– И много ли мне школ строить надо? – ернически спросил император, наконец-то зажегший спичку и затянувшийся табачным дымом.

– Не знаю, государь. Да и не в школах лишь дело. Вот, к примеру, авиация…

– Знаю, знаю, – замахал он рукой с зажатой папиросой, – все твои мечтания!

– То не мечтания, – строго ответил я, – ведомо мне, что из сего баловства важнейшая ветвь вырастет, воздушный военный флот! И что России таковым обладать необходимо!

Он только ладонью махнул.

– Мало ли у нас дел, на которые вечно денег не хватает? Вот, положим, те же школы. Можно ведь не их строить, а учительские семинарии. Ты одну семинарию построишь, а Дума, чтобы учителей пристроить, будет вынуждена создать десяток-другой школ…

– Скажи, Григорий, а тебе лично что в этом нужно? – царь строго посмотрел на меня.

«Ну, гражданин Распутин, держись!» Я снял очки и ответил прямым взглядом:

– Не для себя стараюсь, мне за державу обидно! Коли думаешь иначе – прикажи вывести меня в парк да пристрелить. Или вон… – я кинул на стену, где висело оружие, – шашкой заруби.

– Ну полно, полно, не обижайся. Я думаю, в честь избавления Алексея надо нам на богомолье съездить. Ты тоже давай с нами.

Я поклонился. Кажется, момент истины позади.

– Обязательно, государь! А насчет Конституции – пусть пока поиграются. Если уж сильно в лужу сядут, тогда и отменить можно будет…

Царь пристально посмотрел на меня, но промолчал.

* * *

До Юсуповского дворца добрался в разобранном состоянии, сильно сказалось напряжение от разговора и последовавшей трехчасовой молитвы с царским семейством.

Позвонил Перцову, дал указание малость сменить тон в нашей рекламной кампании, упирать на то, что Конституцию мог даровать только такой сильный и справедливый государь, как Николай.

Анечка оставила подборку газет – все российские, за исключением совсем уж черносотенных, ликуют, да и монархисты не то чтобы резко против. Хотя положение у них идиотское: они же за самодержавие? Ну так самодержавный царь самодержавно от оного отказался. Вы против? То есть вы против самодержавия? Бу-га-га-га!

«Цивилизованные страны» всячески приветствовали. Выше всех в воздух чепчики бросали французы, а англичане и немцы реагировали посдержанней. Австрияки, падлы, хоть и поздравили, но сквозь зубы. Дескать, посмотрим, как русские варвары приживутся в семье конституционных монархий. Но приветственные телеграммы все братья по классу прислали – Вильгельм, Георг, Франц-Иосиф, Виктор-Эммануил и всякие прочие шведы, голландцы и португальцы с испанцами.

Разогнал соратников – Лена, как ни ворчала, отправилась обратно в Сызрань. Убедить смог только тем, что там нужны заботливые руки и хозяйский женский глаз. Дрюню загнал в Финляндию отлеживаться, боевиков услал в Покровское семьи повидать. И почувствовал себя голым. Кто у меня остался? Стольников да Мефодий. Но зато Конституция! Какой козырь у левых выбил, а? Стребовал себе мадеры, да и напился на радостях. Хрен с тем, что завтра весь город судачить будет, должны же быть у старца недостатки?

Мысль эту я додумал утром, когда говорил с Герарди. Дав команду распустить митинг на Дворцовой, я заперся с Борисом Андреевичем в кабинете.

Золотых гор не обещал, но дал понять, что будет новая служба и что в ней очень нужны будут опытные люди, пока же надо некоторое время не высовываться, пока острота событий не сойдет на нет. Герарди ушел, а я решил, что одного Евстолия уже не хватает, надо нормальную службу безопасности разворачивать – вон Дума, проходной же двор! Силовой блок у меня уже есть, дело за оперативным и аналитическим. Кого бы придумать на место начальника личной спецслужбы?

Глава 4

Чертог сиял, гремели хоры. А куда деваться – заселился во дворец, так будь любезен давать если не балы, то хотя бы приемы. Тем более по случаю Рождества. И принятия Конституции.

«Сегодня у нас пол-Петербурга» – расхожая фразочка эстрадных конферансье вполне точно описывала происходящее. Верхушки всех думских фракций, все «небесники», Кованько с авиаторами, ученые, включая Менделеева, инженеры, лучшие ученики колоний и педагоги с дядьками… Вот прям «Елка в Кремле». Даже две – днем для подростков и вечером для взрослых.

В приглашении попросил Танееву четко написать, что подарков не надо, лучший подарок – пожертвовать на колонии. Но все равно несли – «Ну как же без подарка, такой день!» Пришлось выделить комнатку, чтобы все складывать, а голову ломать, куда это все деть, придется потом.

Были, конечно, и толковые вещи. В первую очередь книги, в том числе религиозные. Так, Юсуповы подарили одно из первых русских Евангелий в переводе от Российского библейского общества. Аж 1819 года. Раритет каких поискать. Менделеев притащил «Размышления о причине теплоты и холода» Ломоносова с дарственной надписью автора. Благодарил Михайло Васильевич не кого-нибудь, а саму Екатерину Великую. Историк во мне немедленно ожил, растрогал меня до слез, я долго благодарил Дмитрия Ивановича и даже расцеловался с ним, борода в бороду. Ну и тот спел мне дифирамбы про меценатство: работы по синтетическому каучуку, что я спонсировал, дали первые результаты.

– Получены образцы на основе этилового спирта, бутадиена с последующей анионной полимеризацией жидкого бутадиена в присутствии натрия! – торжественно сообщил Менделеев.

– Дмитрий Иванович, дорогой, я в этой вашей научной физике ничего не понимаю. Вы простыми словами скажите – пора думать о создании завода или нет?

Менделеев прямо воспарил, но в запросах своих остался реалистом:

– Опытного завода или крупной лаборатории, Григорий Ефимович! Рано пока на большое производство замахиваться.

Кроме тех, кого я числил «под крылом», набежало изрядно левой публики – бьюсь об заклад, почуяли возникновение нового центра силы в российской политике и поспешили выразить свою извечную благорасположенность к демократии и конституционному устройству. Вчера они, конечно, об этой своей расположенности и сами еще не знали.

В первую очередь это были разного рода купцы и финансисты. Разумеется, Лазарь Соломонович Поляков. С ним после известных событий у нас сложились отношения, которые можно описать словом «вооруженный нейтралитет». Его банки государство поддержало, но финансисту было объявлено, что больше на махинации глаза закрываться не будут – за любую попытку насхемотозить денег кара последует незамедлительно, Сахалин еще заселять и заселять. В качестве жеста примирения я договорился о включении Лазаря Соломоновича в Комиссию по совершенствованию банковского законодательства, которую возглавлял мой протеже Янжул. Поляков на практике увидел, что государство закрывает основные дыры, через которые так легко получалось воровать деньги, и притих.

Банкир, к моему удивлению, подарил «Ярмарку» Кустодиева. Картина сразу вызвала неподдельный интерес – к ней началось паломничество гостей. Кустодиев сейчас, считай, придворный живописец, в большой моде. Впору ставить лейб на визитные карточки.

А вот «Мальчик с трубкой» и «Молодая девушка с цветочной корзиной» Пикассо, что подарили Рябушинский и Морозов-младший, понимания не вызвали. Розовый период мастера с трудом заходил публике. Пришлось пообещать разделить коллекцию по залам и направлениям. Коллекцию! По всему выходило, что я уже начал обрастать собственным музеем. Не пора ли обратить внимание финансовых тузов на скульптуры? Ведь не последний прием даю.

Все трое воротил в частных разговорах требовали одного. Свободы вероисповедания! И старообрядцы, и евреи хотели открывать молельные дома, церкви без разрешения полиции, свободно отмечать священные праздники, проводить собрания верующих, одним словом, вести полноценную религиозную жизнь.

Это еще сильнее грозило столкнуть меня с замшелым православием в лице Антония и Феофана. Отношения накалялись, в проповедях в столице питерские священники все чаще стали упоминать лжестарцев, которые находятся в состоянии «духовной прелести». То есть соблазнены дьяволом. Без имен, но с конкретным таким, жирным намеком. Тревожный звоночек. Хотя дело о моем «хлыстовстве» затихло само собой, а насчет дарования Конституции церковь и вовсе отмолчалась – конфликт шел по нарастающей.

И с этим надо было что-то делать.

Отбоярившись мутными обещаниями решить вопрос с вероисповеданием, я пошел встречать следующих гостей.

Засвидетельствовать свое почтение прибыл престарелый граф Сольский. Трагическая в чем-то фигура – при Лорис-Меликове был сторонником введения народного представительства, при Александре III его задвинули «за шкаф», на канцелярскую должность. Все равно остался конституционалистом, только сильно умеренным, и вот под конец жизни – нате, сибирский мужик пробил то, о чем он только осторожно намекал. Принял я дедушку со всей вежливостью, не преминул сказать, что наши достижения – только благодаря тому, что мы стоим на плечах титанов. Польстил, в общем. Но визит знаковый – среди высшей бюрократии, как ни странно, Конституцию желали многие. Для себя, конечно, но тем не менее.

Естественно, прибыли и послы – поддержать Думу на новом для нее пути. Если английский и французский посланники держались скромно, изучали меня и окружение, то Фридрих Пурталес просто сиял. Как же… Неформальным лидером парламента стал, считай, германский протеже, с которым уже разные гешефты крутились-вертелись. «Уничтоженные» публичным скандалом черногорки, нейтралитет России в боснийском вопросе, поставки заводов… Глядя на довольное лицо немецкого посла, я прямо-таки чуял, что зайдет вопрос и о выходе из Антанты. В которую мы еще толком-то и вступить не успели – всего три года прошло, как оформился блок Англии, Франции и России в противовес Германии, Австро-Венгрии, Италии. А немцы уже работают над его развалом. Нет уж, все это было не в наших интересах, о чем я завуалированно Пурталесу и сообщил. Дескать, «сами мы не местные», только-только взобрались на Олимп, надо сначала оглядеться. А то падать далеко и больно.

Осторожничал я потому, что ссориться с немцами мне было совсем не с руки – от Сименса и Цейса продолжало поступать оборудование для радиотелеграфного и оптического заводов. Но и предавать союзников тоже не хотелось – те же англичане поставляли всю начинку для предприятия по производству бензиновых моторов. Стоит только заикнуться о выходе из Антанты – мигом перекроют кислород. И никакие Ротшильды не помогут. А ведь мне с них получать еще установки для химического завода! Так что лавировать, лавировать и еще раз лавировать.

Единственное, от чего не удалось отбояриться – от обещания первый официальный визит в качестве главы парламентского большинства совершить в Берлин.

* * *

Разочарованный и обиженный на жизнь Никса, даже не дождавшись меня, с семьей отбыл на богомолье. Рождественские праздники для знати подзатихли, да и что в них нового? Список официальных мероприятий тоже небогат – прием у Столыпина, в Думе у Головина, да у меня в Юсуповском дворце.

Стоит ли удивляться, что гостей все прибывало и прибывало? Образовалась целая пробка из экипажей, некоторые из посетителей были… ну со странностями. Мой «городовой» Евстолий аж с тремя помощниками справлялся все хуже и хуже, наконец дело дошло до форменного скандала.

Самое начало его я пропустил: свалил от праздничной суматохи и многочисленных желающих «засвидетельствовать лично» в кабинет с Зубатовым. Праздник праздником, а работа работой, тем более в МВД перестановки и новые веяния, нужно держать руку на пульсе.

Пульс выглядел как объемистый портфель, из которого Зубатов извлек толстую папку с документами.

– Счета, недвижимость, заложенные драгоценности…

– Великий князь Алексей Александрович… – я полистал бумаги, тяжело вздохнул.

– Он самый. А еще яхта, недвижимость, записанная на его любовниц.

– Сергей Васильевич, – я поднял глаза на министра, – зачем вам это?

– Вы же не просто так двинули меня наверх… – Зубатов ткнул пальцем в потолок. – Вам нужен результат. А какой сейчас лучший результат? Прижать к ногтю аристократов. За генерал-адмирала никто не вступится, а дело будет громкое и показательное.

– Его любит Никса.

– Пускай любит и дальше, – как-то легкомысленно махнул рукой новодельный министр. – Французы все одно его не выдадут, даже если мы проведем заочный суд. Чего наше законодательство, кстати, пока еще не позволяет. А с царем вы отношения уже не наладите. Так чего теперь терять?

– Я обещал, что не будет реквизиций.

– А их и не будет! Даю слово. Мы арестуем по уголовному делу недвижимость и драгоценности любовниц великого князя, он тут же прибежит к вам договариваться. Не сам, конечно. А через доверенных лиц. Отдаст не все, но многое. Добровольно. Пожертвованиями.

Деньги бы нам не помешали… Сколько можно содрать с Алексея Александровича? Я еще полистал документы. На зарубежных счетах было около десяти миллионов. Даже если отдаст половину… Считай, железная дорога в Финляндию у меня есть. Плюс реконструкция крепостей в Польше. Овчинка стоила выделки.

– Ладно, возбуждайтесь.

Термин из будущего развеселил Зубатова, разговор пошел легче. Я узнал, как идет реформа МВД, удалось ли назначить на посты в министерстве своих людей из охранки.

– Первым делом переподчините себе полицмейстеров в губерниях. Если надо кого снять из строптивых – не медлите.

Мы еще пообсуждали новую структуру МВД, я посоветовал, ссылаясь на опыт немцев и англичан, организовать при всех розыскных отделениях кинологические службы, а также создать кабинеты по изучению и систематизации отпечатков пальцев преступников. Дактилоскопия уже пришла в Россию, но пока ей занимались лишь пара энтузиастов.

– Я бы и своих денег дал на сие дело – жду от этого большой пользы.

Но тут шум из общих залов, все нараставший и нараставший, стал уже совсем нестерпимым, завизжала женщина, начались крики.

Мы, не сговариваясь, кинулись к дверям, распахнули их и через приемную выбежали в зал.

Твою бога душу мать!

Гвардейский (а других в Питере, почитай, и не водилось) офицер саблей крест-накрест рубил «Молодую девушку» Пикассо! Я уж было подумал, что это чокнутый поклонник классицизма, но понял, что еще немало гвардейских офицеров сдерживают толпу гостей и даже выталкивают ее из зала. Черт, откуда они тут вообще взялись?!

Я провел глазами по взбаламученному залу и понял причину – немного в стороне от центра событий стоял, криво усмехаясь, великий князь Владимир Александрович, окруженный десятком офицеров. Он заметил меня и уставился – зло и презрительно.

Однако! Крепко я накрутил хвосты всей этой сволочи, что великий князь лично приперся скандалить и дебоширить. Ну да ладно, хотите обострения – будет вам обострение.

Я дернул за плечо рубщика картин, и, когда он, пьяно покачнувшись, повернулся ко мне, пробил ему прямой в рожу. Мы люди простые, гвардейским политесам необученные – он нелепо взмахнул руками, выронил свое пыряло и рухнул на пол, заливая мундир кровью из расквашенного носа.

Ко мне рванулись трое ближайших офицеров, и в образовавшуюся брешь немедля хлынула толпа. Первого я встретил на противоходе и точно так же впечатал ему кулак в лицо, второй было замахнулся, но его свалил удар здоровенного «небесника», третьего принял крестьянский депутат. Против народной стихии аристократия оказалась предсказуемо слаба, а у мужиков в глазах заиграло вырвавшееся на волю «Можно! Можно бить бар!».

Стенку мы сформировали почти инстинктивно, и в нее, влипая слева и справа, становилось все больше и больше народу, даже октябрист Гучков не удержался! Впрочем, он бретер и задира известный.

Офицеры от так очевидно выраженного народного волеизъявления попятились – не надо было обладать сверхъестественным чутьем, чтобы понять, что сейчас их будут бить, может быть даже ногами. И никакие сабли не спасут, клапан уже сорвало.

Ситуацию спас Зубатов, решительно вклинившись между сбившимися вокруг великого князя офицерами – аристократами и спортсменами – и русской кулачной стенкой, готовой посчитаться за вековые унижения.

– Господа, я предлагаю вам немедленно покинуть здание. В противном случае я, как министр внутренних дел, буду вынужден всех арестовать.

– Да как вы смее… – начал было Владимир Александрович.

– И в последующем разбирательстве буду свидетельствовать, – твердо и четко выговорил Сергей, – что вы начали дебош и спровоцировали драку.

Непрошеных гостей без малого не вытолкали взашей. Двоих, с разбитыми носами, вели товарищи, под смешки, кто-то ернически пропел вслед:

Офицерик молодой,
Ручки беленьки,
Ты катись-ка колбасой,
Пока целенький.

Под это дело я чуть не выдал на автомате:

…На фига нам император?
Создадим другую власть.
До свиданья, узурпатор!
Кто тут временные? Слазь!..

Но сдержался. Не сдержались остальные – проводили дорогих гостей свистом и хохотом. Для комплекта нужны еще «издевательства иностранных разведок», но на это у нас послы есть.

– Мы еще посчитаемся! – уже в дверях погрозил мне кулаком дядя царя.

Чисто «Ну, погоди!», ей-богу. Оброненная ценителем искусств сабля, которую в суматохе просто забыли, покинула дворец последней – я нарочито выкинул ее на набережную вслед гвардейцам.

Еще полчаса мы обсуждали случившееся, поднимали тосты, но адреналин, а с ним и азарт победы схлынули, за ними схлынули и почти все гости, мало ли что. Вот же сволочь гвардейская, изгадили праздник и даже от драки увильнули!

– Григорий Ефимович, – обеспокоенно подошел ко мне Зубатов, – Вам нужно срочно озаботиться безопасностью здания. Бог весть что могут учудить оскорбленные гвардейцы.

– Я, с вашего позволения, готов остаться, оружие у меня есть, – решительно влез Гучков.

Я поблагодарил его и прикинул – народу у меня хватает, депутаты да «небесники» теперь горы свернут, среди них немало стрелков, но это необученная сила, надо чем-то возможную атаку купировать…

– Сергей Васильевич, пулеметы из участков, насколько я знаю, с прошлого года еще не забрали?

Зубатов побледнел.

– Не слишком ли? Вы же не собираетесь расстреливать гвардейских офицеров?

Не хочется, но… не помешало бы. Меньше будет дураков, которые в 1914-м поведут солдат на убой, в полный рост под шрапнелью, бравируя собственной храбростью и похлопывая себя стеком по сапогам.

– Пугнуть, только пугнуть. Думаю, звук пулеметной очереди сразу горячие головы остудит.

Зубатов несколько секунд подумал, а потом решительно кивнул. Видимо, окончательно встал на мою сторону против всей этой прогнившей верхушки. Да, совсем непонятно – чего это в России так свою аристократию не любят? Может, съели чего?

Два пулемета привезли на санях через полчаса. Приставленных к ним унтеров я немедленно припахал для обучения меня, Гучкова и еще десятка желающих. Самым трудным было сбить полицейских с наезженной программы и объяснить, что нам нужно крайне быстро узнать азы – как заправлять и подавать ленту, как взводить, что делать при задержке и так далее. А внутреннее устройство, сборку-разборку мы как-нибудь потом изучим.

К ночи определились со схемой охраны дома, сильно помогли присланные Зубатовым полицейские, а также трансваальский опыт Гучкова. Выставили часовых, определили места для «максимок» в окнах, порядок смены и… завалились спать, не железные, чай.

Напоследок только поржали над новостями из города: по нему усиленно растекался слух, что старец Гришка великого князя Владимира Александровича с лестницы спустил пинком под зад. Второй раз на задницу страдает, болезный. Причем народ передавал этот слух со смешками, одобрением и даже сожалениями, что не был при сей баталии хотя бы мичманом. Народная любовь к великим князьям она такая, ага.

Утром я проснулся с гудящей, как бидон, головой – и вовсе не от выпитого, как можно было бы подумать. Я дежурил второй очередью, так что ложиться до нее я посчитал бесполезным и сел писать статью для Перцова – «Слово» должно было выйти с заголовками «Великий князь под следствием!» и статьей про художества генерал-адмирала. Так что поспал всего часа три, как меня разбудили с офигительной новостью – гвардейцы строятся на Дворцовой площади. Я сначала и не поверил. Прямо фантасмагория какая-то. Милорадович скачет на лошади к восставшим, в него стреляет Каховский…

– И много их там? – мрачно спросил я у вестника.

– Видимо-невидимо, батюшка! – закланялся запыхавшийся мужичок из иоаннитов.

Видать, прямо от Зимнего бежал.

– Видимо-невидимо это сколько?

– Много, батюшка!

Твою мать, при моей больной голове еще и такие загадки. Выручил Евстолий:

– Надо в Зимний позвонить, им же из окон видно.

«Видимо-невидимо» оказалось цифрой в пределах двухсот человек, даже роты не набрали. Но сам демарш и наличие прямо перед правительственным зданием профессиональных военных с оружием уже немало. Пока все укладывается в понятие «мирная, но вооруженная демонстрация», но шажок влево или вправо – и вот вам военный мятеж.

В голове стрельнуло, и я, разозленный сверх меры, решил – терять нечего, и так вляпался по самые уши. Хотите повысить ставки? Да на здоровье, а коли меня пристрелят, так хоть в историю войду, как пробивший Конституцию. Только хрен я дам меня пристрелить, скорее, сам…

А это мысль. Нет, это даже идея!

И минут через пятнадцать мой автомобиль уже вез меня, прилипшего, как банный лист, Гучкова и полицейского унтера в сторону Эрмитажа. Сзади между нами, рылом наружу, торчал «максим», укрытый первым попавшимся покрывалом.

Стороны прибыли на площадь одновременно – я проехал по набережной Мойки до Певческого моста и оказался между Главным штабом и штабом гвардии, а минутой раньше по Миллионной прикатил Владимир Александрович. Он вышел из авто в распахнутой шинели на красной подкладке – весь такой модный – и встал со своими гвардейцами в строй.

Я заложил два пальца в рот и свистнул так, что соседи покачнулись. Над площадью взвились и захлопали крыльями птицы, гвардейские головы повернулись в мою сторону. Что примечательно – солдат там не было, сплошь офицерье. Белая кость, голубая кровь. Сбоку, в окнах Зимнего дворца, замелькали головы чиновников, среди которых вроде бы мелькнула лысина Столыпина. Ну и отлично. Устроим для него показательное выступление.

– Что, господа хорошие, никак, в новые декабристы наметились? – прокричал я. – Так вспомните, чем они закончили.

Штыки качнулись было в мою сторону, но выдрессированная гвардейская сволочь без команды старшего не сдвинулась с места.

А старший, разглядев, с кем имеет дело, матерно выругался, скомандовал повернуть фронт и взять винтовки на руку. Это что же, они на меня в штыковую собрались? Ладно, будет вам штурм Зимнего дворца.

По моему взмаху шофер поставил автомобиль задом к площади, гвардейцы заржали – видно, решили, что удираю, но заткнулись, стоило мне сорвать покрывало с пулемета.

– Как прицел выставлен?

– На две головы выше, – подрагивающим голосом ответил унтер.

– Вали отсюда, ты ни при чем, тут моя война.

Взялся за гашетку и врезал очередью над головами. Пули прошли мимо Александровской колонны, мимо Исакия и Адмиралтейства, над Конногвардейским бульваром, в сторону Новой Голландии… Гвардейцы аж присели, Владимир Александрович рот открыл – мир рухнул!!! Мужик, быдло, выскочка стреляет в великого князя из пулемета!

Собравшиеся было зеваки сыпанули прочь, а я чуть-чуть крутанул вертикальную наводку и еще раз провел стволом туда-сюда. Посыпались гильзы, вокруг кисло запахло порохом, несколько гвардейцев не выдержали, упали на булыжник, остальные замерли в полуприседе. Опытные, суки, знают, что до меня добегут от силы человек пять.

– Это было последнее предупреждение! Кто хочет жить – оружие на землю! – и демонстративно взялся за винт вертикальной наводки. Гучков с ошалевшими глазами приподнял ленту, готовясь дальше подавать ее в приемник.

Рожу при этом я держал самую зверскую, что при бородище и очках было не так уж и трудно. Да и пулеметные очереди пониманию способствуют, коли уж не побоялся великого князя пугать, так обратной дороги нет, врежет такой и не задумается.

Потекли томительные секунды, воздух на площади аж звенел от напряжения, а потом раздались сразу два громких звука – упала на брусчатку винтовка и хлопнул револьверный выстрел. Один сдался, один застрелился.

И пошло-поехало – самоубилось, как потом выяснили, всего пятнадцать человек, остальные сложили оружие. Ну да ладно, будем считать, что гвардия за Кровавое воскресенье ответила.

От дворцового сада выезжали драгуны и автомобиль Редигера, по Большой Морской бежали солдаты в серых шинелях под командой великого князя Петра Николаевича. Ну да, прямо-таки восстание декабристов, хорошо хоть без пушек обошлось. Я устало плюхнулся на сиденье и подмигнул смотревшим на все выпученными глазами полицейскому унтеру и Гучкову:

– Ну что, робяты, сделали мы с вами революцию?

Глава 5

Движуха на площади не затихала еще долго – Редигер лично выставлял оцепление, из здания Главного штаба появился Корнилов, Петр Николаевич же удерживал своего сиятельного родственника, который, разглядев самоубийц, все рвался в рукопашную со мной. Его лицо покраснело, усы вздыбились. Он что-то несвязно орал.

Лавр Георгиевич действовал решительней и толковей всех – он тут же направил своих смершевцев реквизировать окрестные кареты и авто, назначил экипажи автозаками и принялся паковать в них гвардейцев.

Когда мятежников оставалось человек двадцать, из Зимнего вышел бледный Столыпин. Первым делом он попытался успокоить Владимира Александровича, но без толку. Вокруг оцепления снова начала собираться толпа горожан, пару раз хлопнул магний репортерских камер.

– Да, – Гучков витиевато выругался, подрагивающими руками прикурил у полицейского унтера и затянулся, – революцию. Младороссов, ити их мать.

– Кого?..

– Были младоитальянцы, младосербы, младотурки. А мы вот, выходит, младороссы, – с каждой затяжкой Гучков возвращал себе спокойствие. – Мне тут еще вот какая мысль в голову пришла. Это ж мы одним авто с пулеметом роту остановили, а что если таких авто будет пять-шесть штук на полк? Я, когда в Трансваале воевал, слышал про такие повозки, «галопирующий лафет» или что-то в этом духе… Жаль только, автомобилей у нас мало.

– Ну так и ставить на повозки, как вы говорите, – поддержал я будущего-бывшего военного министра, не все же мне прогрессорствовать, – повозок у нас много. А на автомобили, помимо пулеметов, вешать броню, будут эдакие вездеходные бронепоезда.

Гучков, задумчиво глядя вдаль, докурил, накинул на пулемет покрывало, старательно подоткнул его со всех сторон и снова повернулся ко мне:

– А ведь интересно может получиться!

Еще как интересно. Ладно, про гусеницы пока промолчу, нельзя столько всего и сразу.

Тем временем репортеры подбирались к нашему экипажу все ближе и ближе, и я попросил Корнилова:

– Лавр Георгиевич, будьте так любезны, распорядитесь отодвинуть обывателей и убрать газетчиков.

Оцепление сдвинулось и понемногу выдавило толпу за пределы Дворцовой площади. На опустевшем пространстве сразу стал виден каждый человек, и на меня обратил внимание Столыпин. В руках он держал серебряную фляжку с чем-то явно горячительным:

– Боже мой… Боже мой… Что ты натворил, Григорий!

– Я?..

Столыпин приложился к фляжке и замер. Я почти силой вынул ее из рук премьера – ну да, отличный шустовский коньяк.

– Александр Иванович, – я протянул фляжку Гучкову, – не желаете?

«Октябрист» не желал. Он не мог оторвать взгляда от трупов, уже накрытых шинелями, но всю площадь не накроешь, и красный снег притягивал взгляды. Подошли Редигер и приехавший Зубатов. Мы стояли молча на морозе, передавали друг другу фляжку. Даже Гучков в итоге сдался, присоединился к нам.

– Мыслю так… – начал я. Кому-то же надо? – Владимира Александровича, во избежание, надо изолировать.

– С семьей, но под охраной, домашний арест, – включился Зубатов.

– Гвардейцев, кто был на площади – всех в Петропавловку, – предложил военный министр.

– Гвардию вообще после сегодняшнего раскассировать надо, – утер усы после глотка сам командующий гвардией. – Замешанных по дальним гарнизонам россыпью, полки на западную границу, на Кавказ и Туркестан.

– А кого в Питере оставить? – вскинулся Редигер.

– Линейные части, – мрачно ответил Петр Николаевич. – Гвардии веры нет, как ни печально это признавать.

– Надо для газетчиков сообщение сделать, – ввернул я, – дескать, попытка мятежа, но без имен и подробностей. Судить предлагаю закрытым военным судом и адью, медведей гонять, кого бурых, а кого и белых. Також без деталей для публики. Согласны?

Собравшиеся облегченно закивали. Даже Столыпин, который, оказывается, думал о медийном эффекте:

– Газеты до особого распоряжения под цензуру, во все издательства направить чиновников из Осведомительного бюро и Главного управления печати. Пусть вычитывают тираж каждого номера под личную ответственность.

– Слухи все одно пойдут, – осторожно произнес Зубатов.

– Пущай, – отмахнулся я, – против слухов надо всем заодно говорить одно и то же. Будем рассусоливать – растащат на клочки, так что надо прямо сейчас сесть и написать, чего говорить будем. Ну и прочие меры расписать тоже.

– Думаю, – нахмурился Петр Николаевич, – надо объявить город на особом положении, хотя бы на неделю, а лучше – до смены полков гарнизона. И установить комендантский час.

Военный министр, Корнилов скосили глаза на Столыпина. Дескать, выполнять или как? Повисло тяжелое молчание. Премьер тем временем уставился в снег, откручивая и закручивая обратно крышку фляжки.

Где-то вдалеке, за оцеплением завыл женский голос. Ну вот и родственники самоубийц пожаловали.

– Петр Аркадьевич, – тихо произнес я. – Пути назад нет. Ежели сейчас дать слабину, стопчут не только меня, но и вас.

– Так и есть, – глухо произнес Столыпин. – Мы нынче в одной лодке.

И уже министру с командующим гвардией и Корниловым:

– Распорядитесь. Это единственный выход. И прошу всех ко мне в кабинет, составим план действий. Я беру на себя цензоров, потом сразу к его величеству, в Царское Село… И уберите, наконец, тела! Эх!

Премьер кинул фляжку в снег, со всей силы вдарил по ней каблуком. Тут же все пришло в движение, побежали чиновники, адъютанты…

Я осторожно поднял фляжку с брусчатки. Отряхнул от снега. Историческая вещь, отдам ювелиру, починит.

* * *

Вой и крик в обществе все равно поднялся. Экстренные выпуски зацензурить не успели, и они, после утренней статьи в «Слове» про художества генерал-адмирала, вышли с аршинными заголовками: «Новые декабристы», «Мятеж на Дворцовой», «Забыв долг и присягу». Проехались и по Владимиру Александровичу, кое-кто вообще эпитетов не жалел. И Россия вздрогнула – в один день двух великих князей макнули, да как! Можно! Кончились неприкасаемые!

В Думе протестовали монархисты во главе с Бобринским и Марковым. Захватывали трибуну, скандировали, ловили хайп, как будут говорить в будущем. Дошло даже до рукоприкладства – возле президиума Марков полез с кулаками на Стольникова. Но не на того напал, это интеллигентные кадеты таких выходок побаивались, а Никодим Николаич просто и без затей засадил Маркову в торец, даже разнимать не потребовалось – унесли скандалиста и все. Но своих принципов он держался до конца – вызов на дуэль все-таки прислал. Вот мне еще этого не хватало! Стольникову я просто запретил принимать вызов, а Маркову через Зубатова пригрозил арестом, коли будет продолжать в таком же духе.

Раскассировать гвардию без шума тоже не получилось. Вся эта знать, родственнички съехались в Царское Село, устроили пробку возле казарм. Началось трехдневное противостояние. Войска напирали, по одной растаскивали кареты, выдергивали гвардейцев из казарм. Аристократы отбивались, чуть ли не баррикады делали. У тех и у других после моей демонстрации хватило ума не применять оружие, но перетягивание каната стоило всем много нервов. Но надо отметить, солдатики действовали веселей и напористей – можно! А уж когда Петр Николаевич распорядился в блокированные казармы не доставлять питание и уголь… Зимой в России, знаете ли, бывает прохладно.

Самодержец, несмотря на кажущуюся апатию, в стороне не остался, плеснул бензинчику в огонь. Попытался выпустить манифест в поддержку Владимира Александровича с гвардейцами, с осуждением правительства и Думы. Мне персонально там был посвящен целый абзац. Лжестарец, обманщик, обильно цитат из Библии и святых отцов – «небезопасно льву пасти овец, небезбедно тому, кто и сам страстен, начальствовать над другими страстными». И все в таком же духе. Счастье, что мы цензуру успели ввести и заблокировали публикацию. Цензоры, конечно, малость охренели от такого подхода – а что, так можно было? Цензурить высочайший манифест? Можно, теперь все можно.

Чтобы малость успокоить волнения, забабахал в «Слове» редакционную статью «Чем опасна гвардия для монарха?», где помянул все дворцовые перевороты, тех же декабристов и прочие кунштюки парадных войск. И что истинная гвардия – не та, что вальсирует на паркете, а та, что готова в любой момент отразить любого врага. Тоже бомба вышла недурная – я ведь на гвардию навесил убийство Иоанна Антоновича, Петра III и Павла I. Эпизоды малоприятные, и потому их в истории Романовых предпочитали замалчивать. Те, Кому Надо об этом, конечно, знали, но вот открытое упоминание в газете…

Ну и как вывод – потребовал «оградить обожаемого монарха от гвардейского произвола». Последствия это возымело самые неожиданные: на мою сторону встали часть казаков конвоя ЕИВ. Видать, у них там тоже все непросто, и даже среди тех, кто связан с царем личной унией (а казаки всегда считали, что служат лично царю, а не государству) и несет самую почетную службу, прошло размежевание.

С десяток терцев и кубанцев привел в Таврический дворец знакомый мне Петр Северцев и бухнул прямо с порога:

– Принимай на службу, Григорий Ефимович! Нет больше мочи служить в Царском.

– Что же так? – я в удивлении откинулся в кресле.

– Поносит государь нас за Алексея. Каждый день – дескать, из наших кто покрал царевича… – вахмистр перекрестился. – Богом клянусь, не мы это.

– Значит, не доверяет, – я побарабанил пальцами по столу. Все складывалось очень удачно!

– Так и есть, – казак повесил голову, сзади загомонили сослуживцы. – Как жить теперича, не знаем. То ли по домам, то ли…

А у них-то срок не выслужен, вернутся – запозорят в станицах, как это, казак сам на льготу вышел?

Положение хуже дезертирского. Значит, им нужно где-то дослужить, а мне – куда-то их пристроить… А почему бы и не в Думу? Охраняли единоличного главу государства. теперь пусть охраняют коллективного.

– Мне в Думе нужна своя, особая думская стража. Драчунов растаскивать, охранять покои. Возьметесь? Жалованьем не обижу! Жить пока при мне, в Юсуповском дворце. Там есть помещения, сделаем казармы… Когда все наладится, сделаем постоянные казармы в Таврическом.

Лица казаков просветлели.

– Любо!

– Хотим!

– Бери нас обрат на службу, Григорий Ефимович.

– Не подведем!

– Вот и ладно! – я встал, пожал руку Северцеву. – Головой пока назначаю тебя, Петр. Но ежели похочете казачьим обычаем выбрать на круге другого – так тому и быть.

Это тоже понравилось казакам. Хоть какая-то видимость прежних вольностей. Избрали в итоге все того же Северцева.

* * *

Как не хотел я проводить реквизиции, а пришлось. Во-первых, Зимний дворец. Его статус потребовалось прописать в отдельном законе. Теперь там официально располагалось правительство, поднимался флаг страны, исполнялся гимн в случае приема глав иностранных государств. На этом, как ни странно, настоял Столыпин.

– Как к этому отнесется его императорское величество? – осторожно спросил я, прочитав текст законопроекта.

Столыпин вроде был еще вхож в Царское Село, у кого же еще спрашивать? Премьер только расстроенно махнул рукой.

Как выяснилось, разрыв с помазанником случился не только у меня, но и у Петра Аркадьевича. Николай все ждал, когда Столыпин выступит на его стороне, но сначала декабрьские события, потом недовосстание гвардейцев, которых уже успели в обществе окрестить «январистами», в ходе которого премьер поддержал меня, убедили – помощи не будет. Николай окончательно замкнулся, перестал приглашать в Царское всех, кто имел хоть какое-то отношение к Зимнему или Таврическому дворцу. Царская семья перешла в режим «затворники».

Вот тут поневоле порадуешься, что император не унаследовал характер отца или прадеда. Те бы нас в бараний рог скрутили, не говоря уж о Петре Алексеевиче, этот бы все питерские фонари увешал, а потом бы еще сплясал на поминках в немецком кабаке…

– Кстати, вот, держи… – Столыпин покопался в портфеле, поставил на стол цельный изумруд, в который были вмурованы часы. – Поздравляю с именинами!

Я удивился. 7 февраля день ангела у Григориев? Долго благодарил довольного премьера, а сам думал, что надо повидать семью. Как Столыпин ушел, попытался быстро смыться из Таврического, но увы. Однопартийцы, депутаты уже знали об именинах, потянулись вереницей. Задарили подарками, приветственными открытками, иконами. Только к вечеру я смог выбраться к семье в Царское. Тут меня тоже ждали. Дети бросились на руки, жена накрыла на стол. К моему удивлению, Прасковья Федоровна озаботилась элитным алкоголем – на столе стояла бутылка «Вдовы Клико»! И откуда только деньги? Тут я засмеялся вслух. Ясно откуда. Я же и даю.

– Собирайся! – после застолья у меня состоялся разговор с Дмитрием. – Будешь жить при мне, работать курьером в Думе.

Сын запрыгал от счастья, а на меня уставилось шесть пар вопросительных глаз. Жена с дочками тоже хотели в столицу.

– По вам опосля решу… – отмахнулся я. – Живите пока здеся – на всем готовом.

* * *

Вторые мои реквизиции коснулись генерал-адмирала. Даже не мои – Зубатова. Тот сдержал свое слово, докатил бочку на царского дядю. И сразу выяснилось, что у Алексея Александровича полно недоброжелателей в Морском комитете – компромат нам начали тоже отгружать бочками. Я тут же переправлял его в «Слово», которое стало чуть ли не рупором борьбы с аристократией. Общественность встрепенулась, крови потребовали даже октябристы. Видимо, им тоже Александровичи перешли дорогу.

Нельзя сказать, что высшая аристократия вот так взяла и сдалась. Начать с того, что бойкот Николая плохо сказался на работе государственного аппарата. Царь отказывался назначать конституционных судей, членов нового Сената и вообще игнорировал всю нашу деятельность, вставляя палки в колеса где только можно. Вот кто бы мог себе представить ситуацию, что итальянской забастовкой и саботажем будет заниматься глава государства? Воистину, Россия – страна чудес.

Банкиры тоже отчебучили. По звонкам околокняжеских прихлебателей, начали прятать капиталы генерал-адмирала. Что-то мы быстро находили и арестовывали, что-то, увы, успешно утекало за границу и терялось во мраке. «Запад нам поможет» – это из другой оперы, а тут деньги, живые деньги! Французский посланник, Морис Бомпар, даже говорить отказался на эту тему – зато долго пытался меня воспитывать насчет восстания «январистов». Дескать, надо проявить милость, не судить, а отпустить гвардейцев, тем более Дума собирается принять амнистию, вот и повод…

– Господин Бомпар, а как поступили депутаты Генеральных штатов с французским королем и аристократами? – я снял черные очки, вперился взглядом в тощего, больше похожего своими усиками и бородкой на графа Дракулу посла.

– Созыв Национального конвента был неизбежен, как и низложение Людовика, – пожал плечами Бомпар. – Но подобные аналогии мне не кажутся уместными. Впрочем…

Моя шпилька подействовала, а после взыграли республиканские чувства, дело сдвинулось. Вопрос с судом над гвардейцами был признан нашим внутренним делом – вслед за французами социально близких сдали и немцы с англичанами. Европейские газеты, конечно, потоптались по нам – дескать, посмотрите, что у них без царя творится. При этом Николай никуда не делся – сидел в Александровском дворце, строил козни. Но уже так вяло, без огонька. Подействовали намеки на то, что у правительства и Думы много возможностей – не пустить вдовствующую императрицу из Дании, уменьшить цивильный лист и вообще вспомнить про роль царя во время Ходынки или Кровавого воскресенья. Так и передали Николаю через Юсуповых, которые хотели нас примирить, аж из штанов выпрыгивали, – «у каждой ошибки есть имя и фамилия».

* * *

Всю Масленицу гвардейские полки снимались с насиженных десятилетиями мест и готовились отбыть на границы империи. Ну, не только все, а замешанные в выступлении. Гвардейский экипаж и стрелки остались на месте, равно как и лейб-казаки. И все равно суматоха была знатная – часть офицеров сидит под следствием, часть от греха подальше подала в отставку. Редигер сердито мне выговаривал, что такая спешка ни к чему, что можно спокойно, за полгода провести ротацию…

– А вы, Александр Федорович, представьте, что война началась, войска уже завтра нужны на фронте. Если уж сейчас, в мирное время, такой бардак, то что тогда будет?

Вот и объявили происходящее «учениями службы военных перевозок». И ничего, вполне за полтора месяца управились. Правда, кое-кого из военных чиновников выперли в отставку с волчьим билетом, а десяток-другой вообще под суд загремел, очень уж много интересного вскрылось – как раз Смерш на кроликах потренировался.

В Питере же шли обычные масленичные гуляния, только с благодарственными молебнами, салютами и политической активностью. Больше всего радовались свежеприбывшие полки – еще бы, выдернули из тмутараканей, где они порой ютились в самых скверных условиях, и поселили в гвардейские казармы! Но всем командирам и офицерам, собранным в Главном штабе, Палицын прямо сказал: через год два полка, показавшие худшие результаты в боевой подготовке, уедут обратно. Тренируйтесь.

Суды над гвардейцами прошли быстро, а чего тянуть, если вся доказуха очевидна? Вышли с оружием, известны поименно. Опять же, Смерш учился тактике допросов, вскрывал связи – и в этом новой службе помогали инструкторы Зубатова. Двоих лишили прав и состояния, десяток разжаловали, и всех разослали по дальним гарнизонам. Там нет ресторанов и оперы? Вот и отлично, пусть заведут и поднимут культуру на глухих окраинах.

Наезд на Алексея и Владимира Александровичей и суды над аристократами дали еще один неожиданный результат – поднялся вал судебных исков к графьям и князьям. Где землицу неправильно размежевали, где финансовые интересы нарушены, где имущество неправильно к рукам прилипло. То есть все это копилось, копилось и, когда прозвучал сигнал «Можно!», выплеснулось. Своего рода отложенный спрос.

Заехавшая по случаю Зинаида Николаевна жаловалась – их семья под эту волну тоже попала. Одно дело с неприкасаемым Сумароковым-Эльстоном тягаться, и совсем другое – с гражданином Юсуповым.

– Так я бы на вашем месте только порадовался, голубушка Зинаида Николаевна!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.